загрузка...
Перескочить к меню

Конан "Классическая сага" (fb2)

- Конан "Классическая сага" (а.с. Конан. Классическая сага) 8.73 Мб, 2652с. (скачать fb2) - Роберт Ирвин Говард - Лайон Спрэг де Камп - Бьёрн Ниберг - Лин Спрэг Картер

Настройки текста:



О сборнике

Создателем саги о Конане является Роберт Говард, написавший в 30-е годы около двадцати рассказов и повестей, а также один роман о варваре-кимерийце. Однако популярность циклу принесли последователи Говарда — Лайон Спрэг де Камп и Лин Картер, которые дописали в конце 60-х несколько ранних произведений Говарда, выстроили единую хронологию цикла и дополнили её своими собственными произведениями. Именно этот цикл и считается «классической сагой».


Часть рассказов и романов де Кампа и Картера написана позднее, но также относятся к основной линии саги, поэтому включены в этот сборник. Отсутствующий здесь роман де Кампа и Картера «Conan the Barbarian» — является новеллизацией фильма и к циклу не относится.


Порядок произведений — по внутренней хронологии цикла.

01. Роберт Говард. «ГИБОРИЙСКАЯ ЭРА»

Это описание истории той эпохи, в которой предстоит жить и бороться Конану из Киммерии...

* * *

Об эпохе, названной немедийскими летописцами Допотопной Эрой, мы знаем слишком мало; пожалуй, можно говорить лишь о её последнем периоде, да и то эти сведения окутаны туманом легенд.

Самые ранние исторические свидетельства рассказывают об упадке допотопной цивилизации. Наиболее влиятельными в этот период были монархи Комелии, Валюзии, Верулии, Грондара, Туле и Коммории. Народы этих государств говорили на одном языке, что свидетельствует об их общем происхождении.

Существовали тогда и иные держава в сходной степени развития, населённые другими народами, скорее всего, более древними.

Варварами же этой эпохи были пикты, жившие на островах, расположенных в Западном океане далеко от материка, атланты, населявшие небольшой континент между островами пиктов и Главным, или Туранским, материком, а также лемурийцы, заселявшие архипелаг больших островов в Южном полушарии.

И существовали также бескрайние просторы неизведанных земель. Цивилизованные государства, при всей их обширности, занимали весьма скромную часть земной суши.

Самым западным царством Туранского континента была Валюзия, самым восточным королевство Грондар. Жители Грондара были менее цивилизованы, чем их сородичи в других государствах. К востоку от Грондара простиралась бесконечная пустыня, безлюдная и дикая.

Там, где земля была более щедрой, в джунглях и отрогах гор, жили примитивные первобытные племена. Далеко на юге существовала таинственная цивилизация, не имеющая ничего общего с туранской — скорее всего, дочеловеческая. Восточные побережья континента населяла другая раса, также не туранская по происхождению. Время от времени с ней вступали в контакты лемурийцы; раса эта происходила, по-видимому, с загадочной, вечно покрытой туманом земли, лежащей к югу от островов Лемурии.

Туранская культура клонилась к упадку. Армии Турана состояли по большей части из варваров-наемников. Полководцами, политиками, а не редко и правителями туранских государств были пикты, атланты и лемурийцы.

В междоусобицах и стычках, о войнах между Валюзией Комморией, о том, наконец, как атланты покорили часть старого материка и основали там державу — легенд обо всем этом для потомков осталось куда больше, чем достоверных исторических свидетельств.

А потом Катастрофа опустошила землю. Ушли на дно Лемурия и Атлантия; острова же пиктов, напротив, поднялись и стали горными вершинами нового материка. Исчезли в волнах целые регионы Турана, затонули и некоторые области в глубине континента — на их месте образовались огромные внутренние моря и озера. Повсюду заклокотали вулканы и чудовищные землетрясения обратили богатые города в груды развалин. Целые народы исчезли с лица земли.

Варварским племенам повезло больше, чем цивилизованным людям. Острова пиктов погибли, но большая колония пиктов, поселенная на южном границе Валюзии для защиты рубежей, не пострадала. Пощадил катаклизм и континентальную державу атлантов: тысячи их соплеменников прибывали туда на кораблях, покинув погружающуюся в океан отчизну. Многие лемурийцы спаслись на малопотревоженном катастрофой восточном побережье Туранского континента. Там Они попали под иго загадочного древнего народа. Их история на многие тысячелетия стала историей жестокого угнетения и рабского труда.

Изменившиеся природные условия в западной части континента привели к расцвету причудливых форм животных и растений. Густые джунгли покрывали равнины, бурные реки, в своем стремлении к морю, пробили глубокие ущелья, до небес поднялись горные массивы, а развалины расположенных в цветущих долинах древних городов очутились на дне озер.

Со всех сторон стекались к континентальной державе атлантов стаи зверей и первобытных людей, обезьян и человекообразных, спасавшихся из затонувших областей. В постоянной борьбе за существование атланты сумели, однако, сохранить остатки своей варварской культуры. Лишенные металла и металлических руд, они, подобно предкам, вернулись к обработке камня и преуспели в этом, но столкнулись с сильным народом пиктов. Пикты также занялись выделкой кремниевых орудий, но их военное искусство развивалось быстрее, чем у атлантов. Пикты были расой многочисленной, хоть и примитивной — не осталось от них ни рисунков, ни резьбы по кости — только горы отличного каменного оружия.

Сшиблись в схватке эти державы каменного века и, после ряда кровопролитных войн, пикты отбросили атлантов на уровень убогого варварства, но и сами остановились в развитии.

Спустя пять сотен лет после Катастрофы королевства варваров исчезли с лица земли. От них остались вышесказанные племена — дикие и непрестанно враждующие. И числом, и организацией пикты превосходили атлантов, распавшихся на роды, слабо соединенные племенными связями.

Таков был Запад в эту эпоху.

На Дальнем же Востоке лемурийцы, отрезанные от остального мира гигантскими горными хребтами и цепями великих озер, продолжают влачить рабское существование под пятой древних аборигенов.

Отдаленные области Юга покрыты мглой тайн. Катастрофа их не коснулась, но ещё не скоро эта земля сыграет свою роль в истории человечества.

Среди невысоких холмов Юго-Запада сумели выжить остатки народа невалюзийского происхождения; люди эти называют себя «земри».

Тут и там разбросаны по свету племена обезьяноподобных дикарей. Они и знать не знают о рассвете и гибели великих цивилизаций. Но далеко на Севере уже приближается понемногу к барьеру, разделяющему зверя и человека, иная первобытная раса.

Во время Катастрофы небольшая группа дикарей, по уровню не далеко ушедших от неандертальцев, в поисках спасения бежала на Север. Там они нашли заснеженную страну, населенную лишь воинственными обезьянами — сильными, обросшими белой шерстью зверями, вполне приспособившимися к здешнему климату. Пришельцы вступили в борьбу с ними и вытеснили обезьян за Полярный Круг — на верную, как им думалось, погибель. Но обезьяны и там приспособились и выжили.

После того, как войны пиктов и атлантов уничтожили то, что могло стать зачатков новой цивилизации, следующая, так называемая Малая Катастрофа ещё больше преобразила материк. Великие озера слились в одно континентальное море, отделившее Восток от Запада. Землетрясения, наводнения и извержение вулканов довершили гибель варваров — гибель, которую они сами уготовили себе во взаимных войнах.

Через тысячу лет после Малой Катастрофы Запад представлял собой дикую страну джунглей, озер и бурных рек. На Юго-Западе между лесистых холмов бродят кочевые племена человекообразных, не знающих ни речи, ни огня, ни орудий — это потомки атлантов, погрузившиеся в бездну дикости, из которой с таким трудом выбрались их предки. Там же на Юго-Западе, живут рассеянные племена выродившихся пещерных людей, говорящих на убогом языке. Они по-прежнему зовут себя пиктами, но сейчас это слово означает просто «человек» — чтобы отделить себя от зверей. Только это имя связывает пиктов с древней историей их племени. Ни выродившиеся пикты, ни обезьяноподобные атланты не вступают в контакты с другими народами.

На Дальнем Востоке лемурийцы, доведенные почти до животного состояния почти рабским трудом, подняли восстание, перебили своих угнетателей и ведут первобытный образ жизни среди развалин загадочной цивилизации. Остатки их поработителей, спасшихся от возмездия, двинулись на Запад, напали на необычное древнее королевство и установили там свою власть. Культура победителей под влиянием культуры побежденных подверглась переменам. Так возникло государство, именуемое «Стигия». Известно также, что исконных жителей этой страны осталось немного и завоеватели относились к ним с почтением.

О диких племенам, разбросанных по свету, ведомо лишь, что они все больше приближаются к людям. Но это и все.

Зато возрастает могущество народов Севера. Они называют себя гиборийцами или гиборами. Богом их считается Бори — некий великий вождь, который, согласно легендам, правил ими ещё до короля, приведшего их на Север в дни Катастрофы — в дни, что остались только в преданиях и сказках.

Гиборийцы распространились по северным областям и неторопливо двигаются к югу. До сих пор они не сталкивались с другими народами и воюют лишь между собой. Спустя полторы тысячи лет, проведенных в снежной стране, эта светловолосые высокие люди, вспыльчивые и воинственные. Уже на этой стадии развития их культуру отличает своеобразная природная поэтика и умение хорошо рисовать. Живут они главным образом охотой, но южные племена уже сотни лет занимаются скотоводством.

Только один случай нарушил полную отъединенность гиборийцев от других народов — когда вернулся с Дальнего Севера странник и принес известие, что ледяные пустыни вовсе не безлюдны — их населяют многочисленные племена человекообразных, происходящих, по его словам, от тех самых обезьян, которых прогнали предки гиборийцев. Странник утверждал, что следует послать за Полярный Круг вооружённые отряды и перебить этих бестий, пока они не превратились в настоящих людей. Над ним посмеялись. Только небольшая группа молодых воинов в поисках приключений двинулась за ним на север и пропала: ни один не вернулся. Гиборийцы же по мере увеличения своей численности, продвигались на юг.

Следующее столетие было эпохой путешествий и завоеваний. По исторической карте мира текут реки племён, постоянно изменяя её.

Поглядим на эту карту пятьсот лет спустя.

Отряды русоволосых гиборийцев продвинулись к югу и западу, покорив или уничтожив множество малых неизвестных народов. Потомки первых волн переселенцев, смешиваясь с побежденными, приобрели иной расовый облик. На них напирают племена чистопородных гиборийцев, гоня перед собой все народы, словно щетка мусор — в результате этого племена ещё больше перемешиваются между собой.

До сих пор победители не столкнулись с более древними расами.

Тем временем на Юго-Западе потомки народа земри, усиленные свежей кровью некоего таинственного племени, стараются хотя бы отчасти возродить свою древнюю культуру.

На Западе начинают свое долгое и трудное восхождение обезьяноподобные атланты. Цикл развития для них замкнулся, давно уже забыли они, что их предки были людьми и движутся сейчас без путеводной звёзды — памяти о прошлом.

Живущие к югу от них пикты остаются дикарями. Нарушая все законы эволюции, они не развиваются и не деградируют.

Еще дальше на юг дремлет таинственное, древнее уже государство Стигия. На её восточных рубежах живут кочевники-номады, уже тогда известные как Сыны Шем, или шемиты.

Под самым боком у пиктов в цветущей долине Зинг под защитой высоких гор безымянное примитивное племя, родственное шемитам, сумело наладить развитое сельское хозяйство.

К мощному натиску гиборийцев прибавился ещё один фактор: одно из племён овладело искусством возводить каменные постройки и вскоре миру предстала первая гиборийская держава — дикое варварское королевство Гиперборея, взявшее свое начало от неуклюжей каменной крепости для защиты от межплеменных розней. Люди этого племени быстро отказались от шатров из конских шкур и переселились в нескладные, но крепкие каменные дома. Обезопасившись таким образом, они стали немалой силой в тогдашнем мире.

Немного было в истории переломных моментов, равных по значению созданию этого сильного и воинственного государства, жители которого внезапно отказались от кочевой жизни и возвели дома из неотесанных глыб, окружив их циклопическими стенами.

И совершил это народ, только что вышедший из каменного века, по чистой случайности открыв основные принципы строительного искусства.

Рождение королевства Гипербореи подтолкнуло многие гиборийские племена. Одни были побеждены в бою, другие просто отказались от оседлости своих собратьев — и все они двинулись по дальним дорогам, протянувшимся через полмира. И уже тогда выдвинувшиеся на юг племена гиборийцев стали все сильнее ощущать удары светловолосых дикарей, недалеко ушедших по сравнению с человекообразными.

Рассказ о следующем тысячелетии — это сага о рождении мощи гиборийцев, воинственные племена которых подчинили себе весь Запад. Именно тогда начинают возникать первые примитивные королевства. Русоволосые захватчики столкнулись с пиктами и вытеснили их на бесплодные западные земли. Осевшие на северо-западе потомки атлантов медленно превращаются из обезьян в первобытных людей и не видели ещё ни одного гиборийца.

На Дальнем Востоке лемурийцы развивают свою собственную странную цивилизацию. Гиборийцы основывают на юге королевство Котт, граничащее с пастушеской страной, именуемой Земля Шем. Полудикое местное население постепенно отказывается от варварских обычаев — отчасти благодаря контактам с гиборийцами, отчасти под влиянием Стигии, которая в течение столетий донимала пастушеские племена грабительскими набегами.

Светловолосый народ дикарей с Дальнего Севера так укрепился числом и силой, что северные гиборийские племена бросились на юг, сметая поселения своих сородичей. Одна из северных орд покорила древнюю Гиперборею, но название державы осталось неизменным.

На юго-востоке от Гипербореи из королевства Земри возникает государство по имени Замора. На юго-западе пикты вторгаются в плодородную долину Зинг, покоряют её жителей и оседают там. Таким образом возникает смешанная раса. Ее, в свою очередь, подчиняет гиборийское племя, и, соединившись в единое целое, они дают начало королевству Зингара.

Пять веков спустя границы государств уже четко определены. В западной части мира преобладают гиборийские державы — Аквилония, Немедия, Бритуния, Гиперборея, Котт, Офир, Аргос, Коринтия и Пограничное Королевство. К востоку от них лежит Замора, на юго-востоке — Зингара. Их народы не родня между собой — схожи они только смуглой кожей да причудливыми обычаями.

Далеко на юге притаилась Стигия, ещё не тронутая иноземными захватчиками, но уже в других пределах, ибо шемитские народы сбросили стигийское ярмо, предпочли ему менее тягостную зависимость от королевства Котт. Смуглолицые угнетатели отброшены за великую реку, именуемую Стикс, а также Нилус или Нил.

Река эта течет на север из неведомых юных земель, потом поворачивает почти под прямым углом и несет свои воды на запад через щедрые пастбища Земли Шем, чтобы впасть в великий Океан.

Самое западное гиборийское государство — лежащая к северу от Аквилонии Киммерия. Дикие его обитатели не отказались от кочевой жизни. Это потомки атлантов. Благодаря связям с гиборийской культурой они развиваются куда быстрей своих извечных врагов — пиктов, населяющих джунгли на западе Аквилонии.

Спустя следующие пятьсот лет гиборийская цивилизация развита уже настолько, что контакты с ней диких племён дают им возможность вырваться из бездны варварства. Самым могущественным государством становится Аквилония, а другие стараются сравняться с ней в богатстве и силе.

Гиборийская раса сильно изменилась из-за притока чужой крови. Наибольшей близостью к общим северным предкам могут похвалиться только обитатели Гандерланда — северной аквилонской провинции. Но чужая кровь не ослабила гиборийцев — они все ещё решающая сила на Западе, хотя в степях растут и множатся новые племена и народы.

На Севере потомки арктической расы — русоволосые голубоглазые варвары

— вытеснили племена гиборийцев, им Противостоит только древняя Гиперборея. Родина этого северного племени зовется Нордхейм, обитатели её делятся на рыжих ванов из Ванахейма и белобрысых асов из Асгарда.

Тут на карте истории снова появляются лемурийцы — на этот раз под именем гирканцев. В течение веков продвигались они на запад, чтобы осесть на южном побережье огромного континентального моря Вилайет и заложить там королевство Туран. Между морем и восточными границами местных княжеств лежит дикая степь, а к югу и северу — пустыня. Разбросанные в степи пастушеские племена — иного, не гирканского происхождения. О северной их ветви неизвестно ничего, южная же произошла от местных шемитов с небольшой примесью гиборийской крови.

В конце этого периода другие кланы гирканцев, продвигаясь на запад, заселяют северное побережье и сталкиваются с пришедшими на восток передовыми отрядами гиборийцев.

Теперь посмотрим на людей этого века.

Господствующие в мире гиборийцы, как уже говорилось, не сплошь светловолосы и сероглазы. У жителей королевства Котт мы обнаружим ярко выраженные шемитские и даже стигийские черты, как и у обитателей Аргоса, где ещё сохранилась и зингаранская кровь. Восточные бритунцы породнились со смуглыми жителями Заморы, а южные аквилонцы со стройными зингаранцами до такой степени, что чёрные волосы и карие глаза преобладают в Поинтане, самой южной провинции. Древнее королевство Гиперборея лежит на самом краю цивилизованного мира, нов жилах и его подданных течет много чужой крови из-за рабынь, которых привозят из Гиркании, Асгарда и Заморы.

Чистую гиборийскую кровь можно все ещё найти в Гандерланде — не в обычаях тамошнего народа держать рабов.

Сохранили свою породу и варвары. Киммерийцы сильные и рослые, черноволосые, с голубыми или серыми глазами. Схожи с ними люди из Нордхейма, но кожа у них белая, глаза голубые а волосы рыжие либо золотистые. Пикты не изменились — низкорослые, крепкие, очень смуглые, черноглазые и темноволосые.

Темнокожие гирканцы — народ худощавый и рослый, хотя все чаще встречаются среди них люди широкоплечие и раскосые — это следствие похода в земли мудрецов, живущих в горах к востоку от моря Витайет.

Шемиты чаще всего, высоки, пропорционально сложены, черты их лиц просты и благородны — таков правящий класс, низшие же касты — сплошная смесь стигийцев с шемитами и даже гиборийцами.

К юге от Стигии лежат обширные государства чернокожих — амазонов, кушитов и атлайан, а также населяемая разными народами империя Зембанте.

Между Аквилонией и лесами пиктов расположено Боссонское пограничье. Его жители ведут свой род от местного племени, покоренного гиборийцами. Эти люди среднего роста и сложения, глаза у них серые или карие. Живут крестьянским трудом за крепкими стенами, подчиняются аквилонским королям. Их земля защищает королевство от пиктов и киммерийцев. Боссонцы чрезвычайно стойки в бою. За столетия войн с варварами они так научились держать оборону, что прорвать их строй прямой атакой невозможно. Таков был мир, в который пришёл Конан.

02. Лайон Спрэг де Камп, Лин Картер. «ЛЕГИОНЫ СМЕРТИ»

Юный Конан бродит с разбойничьей шайкой между Асгардом и Гипербореей. Им приходится столкнуться с владычицей Халоги колдуньей Вамматар, прозванной Черной Смертью

1. Охота

Олень оторвал голову от ледяного ручья и настороженно втянул в себя морозный воздух. С его морды, словно брызги расплавленного хрусталя, сбегали капли воды. Застывшее невысоко над землей солнце сверкало на ветвистых, покрытых легким инеем рогах.

Ни звук, ни запах, побеспокоившие зверя, не повторились. Олень снова склонился над журчащим ручьем и фыркнул, подняв фонтанчик ледяных брызг.

Оба пологих берега ручья были покрыты свежим, только что выпавшим снегом. Густой кустарник почти вплотную подходил к воде, местами покрытой тонким, ещё совсем прозрачным льдом. Ни единого звука, кроме еле уловимого шептания подтаивающего на солнце снега, не доносилось из тёмного леса.

Из этого молчаливого, почти мертвого леса вылетело пущенное чьей-то сильной и верной рукой копье, застигнувшее врасплох успокоившегося зверя. Олень успел сделать несколько прыжков в сторону от ручья, но его ноги подкосились, и он рухнул на снег, заливая все вокруг себя кровью. Еще несколько раз все его тело напряглось, словно в последнем рывке, а затем все мышцы расслабились, глаза животного закатились, и олень затих.

Сбоку из-за деревьев выскользнули, осторожно оглядываясь вокруг, два человека. Один - старший по возрасту и, несомненно, по положению - был настоящим широкоплечим, сильным великаном с тяжелыми, длинными руками. Из-под расстегнутого мехового плаща виднелись мощные мышцы груди и плеч. Под плащом этот человек носил лишь шерстяные штаны, заправленные в сапоги. Широкий ремень из сыромятной кожи с золотой пряжкой перепоясывал его, а капюшон из волчьего меха почти закрывал лицо.

Шагнув вперёд, человек откинул с лица капюшон, из-под которого показались золотистые кудри, чуть тронутые сединой. Короткая, неровно подстриженная борода закрывала широкие скулы и тяжёлый подбородок. Цвет волос, светлая кожа, большие голубые глаза - все это свидетельствовало о том, что их обладатель принадлежит к племени асиров.

Стоявший рядом юноша во многом не был похож на него. Еще почти подросток, ростом он лишь чуть-чуть уступал северянину-великану, но был ещё не столько крепок, сколько строен и жилист. По плечам юноши рассыпалась копна чёрных как смоль волос, а из-под густых тёмных бровей сверкали ярко-голубые глаза - такого же цвета, как и у его спутника. Но если глаза старшего были полны радости охотника, удачно подкараулившего дичь, то в глазах юноши сверкал огонь неудовлетворившего жажду крови хищника. Молодой человек не носил бороды, но сейчас его подбородок был покрыт темной жесткой щетиной.

Бородатого звали Ниал. Он был ярлом - вождем асиров и главарем банды, наводившей ужас на пограничье Асгарда и Гипербореи. Его юного спутника звали Конаном.

Он был родом из той горной страны, где вечные снега и ледники покрывали горные вершины, страны Киммерии, лежавшей южнее этих мест.

Не скрывая удовольствия от удачного завершения охоты, оба воина перешли вброд ручей и направились к месту, где на залитом кровью снегу лежала их жертва.

Олень весил едва ли не больше, чем они оба, поэтому нести его целиком было бы затруднительно, да и ненужно. Старший из охотников наклонился над поверженным красавцем, привычным, уверенным ударом ножа вспорол ему брюхо и начал освежевывать тушу. Сняв шкуру, он разрубил оленя на части, отбросив в сторону внутренности, голову и крупные кости.

- Выкопай яму, парень, да поглубже, - приказал старший младшему.

Сорвавшись с места, юноша выхватил из-за спины боевой топор на длинном топорище и в два счета вырыл в ещё не замерзшей земле яму, достаточную, чтобы спрятать в ней все отходы. Пока Ниал промывал кровоточащие куски в ручье, Конан сгреб в яму не только остатки туши, но и весь забрызганный кровью снег. Затем принес в плаще с другого берега чистого снега, присыпал им яму, стараясь по возможности скрыть от глаза случайного прохожего следы охоты.

Ниал положил мясо на свежеободранную шкуру и связал её за концы, превратив её таким образом в импровизированный мешок. Пока вождь отчищал от крови свое копье, Конан срубил подходящую сосенку, приготовив жердь примерно в рост человека. Продев её в горловину мешка, воины взвалили ношу себе на плечи и направились к лесу.

В этих местах, на самой границе с Гипербореей, леса были густыми и тянулись далеко-далеко за горизонт. С вершины каждой гряды, по которой проходили охотники, открывался вид на бескрайний океан зеленой хвои, покрытой шапками только что выпавшего снега. Время от времени с разных сторон доносился вой волков, а в воздухе беззвучными тенями проносились огромные белые совы.

Двоим хорошо вооруженным охотникам не были страшны обитатели этих лесов. Однако, когда наперерез им прошествовал сквозь чащу огромный медведь, они почтительно остановились, уступая ему дорогу. Словно два привидения, шли они по лесу, не создавая ни малейшего шума и почти не оставляя следов. Ни один сухой сучок не хрустнул под их сапогами, пока они приближались к своему отряду, остановившемуся на дневной отдых у подножия скалистого кряжа.

Лагерь был замаскирован так удачно, что путники сначала услышали приглушенный шум голосов, а уж затем заметили скрытый среди камней костер. Голоса же не смолкли лишь потому, что часовые вовремя подали знак, что к лагерю приближаются свои. Пожилой асир, чьи кудри и борода уже давно превратились из золотых в серебряные, встал и молча поприветствовал пришедших. Один глаз он потерял в каком-то давнем бою, и теперь прикрывал страшный шрам кожаной повязкой. Это был Горм, певец и поэт асиров. За его плечами виднелась арфа в футляре из оленьей кожи.

- Есть новости от Эгиля? - первым нарушил молчание вернувшийся с охоты вождь, опуская на землю жердь с мешком.

- Нет, Ниал, - мрачно ответил одноглазый старик. - Не нравится мне это.

Он беспокойно поёжился, словно зверь, почуявший опасность.

Ниал обменялся взглядом с Конаном, но тот не проронил ни слова. Два дня назад передовой отряд под покровом ночи вышел на разведку подступов к замку Халога, находившемуся недалеко, за ближайшим хребтом, к юго-востоку.

Тридцать воинов - проверенных, опытных бойцов - отправились на разведку подступов и оборонительной системы крепости гиперборейцев. Конан, мнения которого никто не спрашивал, заявил, что было бы неразумно разделять силы отряда, находясь так близко от логова врага.

Ниал, недослушав, приказал ему заткнуться. Правда, позднее он смягчился и в качестве извинения за свою грубость взял парня с собой на охоту.

Посланцы Эгиля должны были вернуться уже много часов назад. То, что они до сих пор не появились, очень беспокоило Ниала. Где-то в глубине души он уже ругал себя за то, что не послушался совета киммерийца.

Причина раздражительности Ниала и того, с какой срочностью он повел своих людей к границам Гипербореи, была в следующем: пол-луны назад гиперборейские гроботорговцы - с красной эмблемой Халоги на их чёрных одеждах - похитили и увезли с собой его единственную дочь Ранн.

Вождь с трудом подавил пробежавшую по его телу дрожь. Колдуны Гипербореи славились своими достижениями в чёрной магии, а жестокую хозяйку замка Халога и вовсе звали Черной Смертью.

Собрав в кулак всю волю, Ниал спокойно приказал Горму:

- Скажи повару, пусть приготовит мясо. Только на углях, мы не можем рисковать, разжигая дымный костер.

И пусть все едят побыстрее. Как только стемнеет - выходим.

2. Кошмар на крепостной стене

Всю ночь отряд асиров шел по заснеженным холмам, словно стая волков. Сначала их путь освещали звёзды, затем от земли поднялась морозная мгла, северный туман, плотно скрывший от путников небо. Даже вышедшая луна едва-едва пробивалась нечетким пятном сквозь густую пелену.

Несмотря на то что эту болотистую, поросшую лесом землю укутывал непроницаемый туман, воины Асгарда старались использовать любые холмы, густые буреломы, валуны и скалы для прикрытия. Халога - сильная крепость, и часовые наверняка стоят уже на дальних подступах к ней. Как бы ни хотелось Ниалу побыстрее освободить дочь, он понимал, что единственная надежда на успех - это внезапное нападение.

К тому времени, когда асиры добрались до замка, туман рассеялся, но и луна уже зашла. Крепость Халога стояла на небольшом холме в центре круглой, похожей на котел долины. Высоко в небо вздымались стены замка.

Мощная каменная кладка обрамляла тяжелые крепкие ворота. Несколько окон виднелось на верхних этажах башен, а ниже - лишь узкие бойницы для стрелков из лука разрывали монолитную отвесную поверхность стен.

"Тяжело же будет штурмовать такую крепость", - подумал Ниал. И куда же подевались его разведчики? Опытные следопыты отряда оказались бессильны: выпавший снег скрыл все следы.

- Может, посмотреть стены вблизи? - спросил Ниала один из воинов беглый раб родом из Ванахейма, если судить по характерной рыжей бороде.

- Нет. Проклятье! Скоро рассвет, - прохрипел вождь. - Нужно дождаться темноты или молиться, чтобы эти белобрысые дьяволы настолько потеряли осторожность, что рискнули бы опустить мост и поднять решетку на воротах. Передай остальным: пусть спят. Только сначала набросайте на шубы снега, чтобы нас днем не заметили. Отделение Трора Железной Руки дежурит первым.

Ниал лег и закутался в меховой плащ. Он долго не мог уснуть, а когда всё же заснул, его забытье, полное предчувствий опасности, было беспокойным и тяжелым.

А Конан и вовсе забыл про сон. Юношу продолжало мучить полученное от Ниала оскорбление. Дело было не в тоне, а в том, что мнения киммерийца даже не выслушали до конца. В Асгарде он был чужаком. Вынужденный покинуть родную Киммерию, он с трудом заработал хоть какой-то авторитет среди этих опытных златокудрых воинов. Они оценили его способность переносить все тяготы и лишения разбойничьей жизни без единой жалобы, а самые задиристые уже ощутили на себе тяжесть его кулаков. Несмотря на молодость, дрался Конан, как загнанная в угол крыса. Стоило большого труда оторвать парня от уже поверженного соперника. Но, как все молодые воины, Конан мечтал заслужить похвалу старших, проявив настоящий героизм, совершив настоящий подвиг...

Конан внимательно рассматривал стены и окна замка.

Нет, слишком высоко. Рожденный в горной стране, Конан прекрасно лазал по скалам. Но на любой скале всегда найдешь неровности, позволяющие хотя бы зацепиться пальцами рук и ног. Камни, составлявшие стены Халоги, были отполированы, словно стекло, и пригнаны друг к другу так точно, что по ним не могло вскарабкаться ни одно живое существо крупнее насекомого.

Другое дело - бойницы. Их нижний ряд находился на высоте всего в три человеческих роста, чтобы дать лучникам удобный угол для стрельбы по приближавшимся к стенам врагам. Несомненно, бойницы слишком узки для любого из взрослых, широкоплечих, могучих асиров. Но столь ли безнадежно узки они для куда более худого и гибкого Конана.

На рассвете выяснилось, что в отряде не хватает одного бойца киммерийского изгнанника Конана. "Кишка тонка у парня оказалась, сбежал", - мимоходом подумал Ниал Ему и без того было над чем поразмыслить.

Вождь асиров только что обнаружил своих разведчиков.

В первых лучах солнца они были хорошо видны: на крепостной стене, привязанные к специальным перекладинам, висели все тридцать воинов. Они были ещё живы.

Хриплый от боли и гнева голос Ниала изрыгал проклятия; ногти вонзались в ладони - сжав кулаки, Ниал, содрогаясь от ужаса, всё же не мог отвести взгляд от страшной картины.

На стене, лениво улыбаясь алыми губами, стояла вечно молодая королева Халоги, Вамматар Жестокая, - её длинные светлые волосы развевались по ветру, чувственные изгибы тела проступали сквозь белоснежное одеяние. Двое сопровождавших её были настоящими гипербореями - с блеклыми, невыразительными глазами и гривами бесцветных волос.

Сгорая от бессильного гнева, кусая руки и сдавливая в себе стоны, асиры наблюдали, как одного за другим их соплеменников предавали мучительной смерти при помощи страшных, безжалостных крюков и кривых ножей. Те, кто ещё вчера были мужественными воинами, стонали и выли, извиваясь в последних судорогах. Долгие часы пришлось им мучиться, дожидаясь смерти как избавления.

Ниал постарел на много лет за это страшное утро. Самое страшное - то, что он ничего не мог изменить. Командир не может бросить легковооруженный отряд на каменные стены. Будь у него большая, хорошо оснащенная армия, готовая месяцами продолжать осаду, - он разрушил бы эти стены таранами и катапультами, подкопал бы под них туннели, подогнал бы осадные башни и сам, перекинув мостик, первым бросился бы в рукопашную на территории противника. Можно было бы запастись терпением и уморить защитников замка голодом. Не имея такого превосходства, можно было бы рискнуть, на худой конец воспользовавшись приставными лестницами и организовав хорошее прикрытие из отряда лучников и метателей дротиков.

Но даже в таком случае самым важным делом была внезапность.

А вот именно внезапность, единственное преимущество Ниала, была безвозвратно потеряна. Как удалось гипербореям захватить в плен всех воинов Эгиля - загадка.

Но сам факт пленения продемонстрировал гарнизону Халоги, что асиры где-то поблизости. Скорее всего, чёрные колдуны предупредили своих о приближении неприятеля. Мрачные легенды об их могуществе получили сегодня кровавое подтверждение. Теперь в Халоге знали, что асиры неподалеку, и готовились отразить любое нападение. Ничто, никакие боги Асгарда не могли помочь отряду Ниала.

Вдруг из одного из окон на стене потянулась струйка чёрного, густого дыма, вскоре сменившаяся плотным, смоляным столбом чада. Палачи с криками исчезли в глубине замка, взмахнув, словно вороны крыльями, своими чёрными плащами. Ленивая кошачья улыбка слетела с губ повелительницы Халоги. В глубине души у Ниала, вождя асиров, затеплился слабый огонек надежды.

3. Призрак мести

Подняться по стене оказалось не легче, но и не труднее, чем предполагал Конан. С пятнадцатой или шестнадцатой попытки ему удалось накинуть петлю на резной, в виде головы дракона, водосток. На крепкой веревке аркана через равные промежутки были завязаны узлы - поэтому взбираться по ней было проще простого.

Вскарабкавшись до уровня бойницы, Конан дотянулся до стены и ухватился одной рукой за камень, другой продолжая удерживать веревку. Затем, изогнувшись в воздухе, киммериец сумел просунуть ноги в отверстие в стене. Медленно-медленно он перенес вес тела и оказался по пояс в толще стены. При этом Конан продолжал удерживать веревку левой рукой, сообразив, что она ещё может здорово ему пригодиться, особенно в случае срочной необходимости спасаться бегством из этого страшного места.

В глубине бойница оказалась уже, чем с внешней стороны стены. Это было сделано для того, чтобы лучник имел более широкий угол ведения стрельбы. Пыхтя и извиваясь, Конан продвигался вперёд ногами сквозь узкий лаз. В какой-то момент задравшаяся на груди шерстяная рубаха застопорила движение. Конана прошиб пот. Вот ведь смеху-то будет, когда его найдут застрявшим по пояс в бойнице. Эти колдуны наверняка навеки замуруют чужака в этой стене. А если даже его и не обнаружат - то через некоторое время, полумертвый от голода и жажды, он станет лакомым куском для воронов днем и сов ночью.

Спасительная мысль молнией пронеслась в его голове.

Несколько раз глубоко вздохнув, Конан сделал резкий выдох и, уменьшив таким образом ширину грудной клетки, проскользнул внутрь, затем перевалился через край бойницы и наконец коснулся ногами пола из грубых толстых досок. Помогая себе руками, он разжал кулак и чуть не потерял веревку, змеей скользнувшую вниз. Лишь в последний момент киммерийцу удалось схватить её.

Наконец Конан смог оглядеться. Он находился в маленькой круглой комнате - помещении для лучника. В её центре стоял большой пень, по форме похожий на стул со спинкой, - "рабочее место" стрелка, к нему-то Конан и примотал веревку: тяжёлый кусок дерева послужит отличным якорем при спуске. Потянувшись, киммериец поморщился от боли. Ему показалось, что как минимум несколько солидных кусков его кожи осталось на камнях бойницы.

Напротив окна в каменной кладке внутренней стены был оставлен дверной проем. Вынув из ножен свой длинный кинжал, Конан шагнул вперёд. Деревянная винтовая лестница вела куда-то вверх и вниз, но, несмотря на то что в стенах кое-где торчали чадящие факелы, тьма была - хоть глаз выколи.

Прижимаясь к стене, все время прислушиваясь, Конан шаг за шагом пробирался к центральной темнице, где, по его предположениям, должны были содержаться важные пленники. Снаружи уже должно было рассвести, но сюда, внутрь замка, сквозь узкие окна и бойницы свет почти не проникал. По душераздирающим стонам, пробивающимися даже сквозь толстые стены, Конан мог смутно догадываться о том, чем были заняты палачи на стене замка.

В одном из коридоров, освещенном намного лучше, Конан наткнулся на двух стражников, охранявших запертую клетку. Никогда раньше не доводилось ему видеть гипербореев, и сейчас, взглянув на них, Конан вздрогнул.

Они казались дьяволами из какого-то чёрного ада.

Длинные худые лица, бледная кожа, бездумные янтарные глаза, бесцветные волосы. С ног до головы они были одеты в черное. Лишь алая эмблема Халоги горела на костлявой груди. Конану показалось, что эти алые пятна - все, что осталось у них вместо вырванных сердец. Похоже, легенды не врут, утверждая, что эти люди - не более чем оживленные демонами мертвецы.

Но оказалось, сердца у них всё же были, а из раны течет теплая алая кровь. Кроме того, их можно убить, как убедился Конан, налетев на стражников из-за поворота коридора. Первый из них не успел даже пошевелиться, когда нож киммерийца вонзился ему в грудь.

Второй стражник, на миг застыв в удивлении, встряхнулся и потянулся за мечом. Но клинок Конана, сверкнув в воздухе, словно жало серебряной змеи, рассек гиперборейцу горло, оставив на тонких бледных губах стражника непонимающую улыбку.

Конан, не мешкая, снял с погибших оружие и подтащил трупы к свободной камере, где закидал валявшейся на полу соломой. Затем он вернулся к охранявшейся ими клеткетемнице.

Высокая девушка с мол очно-белой кожей, длинными волосами цвета спелой пшеницы и ясными голубыми глазами гордо стояла посреди камеры, ожидая своей участи.

При виде короткого боя она задышала чаще от волнения, но в её глазах не появилось ни тени страха.

- Кто ты? - спросила она.

- Конан, киммериец. Я из отряда твоего отца. Если ты, конечно, дочь Ниала.

Девушка гордо вскинула подбородок:

- Да, я - Ранн, дочь Ниала.

- Ну и хорошо, - буркнул он, вставляя в замок ключ, снятый с пояса одного из стражников. - Я, вообще-то, за тобой пришёл.

- Один? - недоверчиво спросила она.

Конан кивнул. Подав девушке руку, он вывел её в коридор. Здесь он вручил ей один из мечей-трофеев. Сам, сжимая в руке новое оружие, он повел Ранн по уже знакомым ему коридорам и переходам.

Киммериец двигался неслышно, словно дикий кот, в любую секунду готовый к отчаянному прыжку. В его глазах отражалось танцующее пламя факелов, довершая облик не человека, а какого-то создания дикой природы.

Конан понимал, что его самого и его спутницу могут обнаружить в любой момент. Не всё же обитатели замка сейчас любуются работой палачей на стенах. В глубине души Конан даже призвал на помощь Крома - бесстрастного бога своей родной Киммерии, прося его дать им возможность незамеченными добраться до знакомой бойницы.

Те же мысли одолевали и Ранн, столь же беззвучно, как и её провожатый, пробиравшуюся вслед за ним по коридорам в неверном свете факелов.

Пока что им никто не встретился, но Конан понимал, что везение не может продолжаться бесконечно. Хорошо, если они наткнутся на двух-трех гипербореев. Скорее всего, им удастся прорваться. Конан знал, что женщины Асгарда не были изнеженными куклами, а, наоборот, отлично владели мечом и при необходимости вставали в строй плечом к плечу со своими мужьями, сражаясь храбро как тигрицы.

Но что, если им навстречу попадутся шесть, а то и десять воинов Халоги? Как бы юн Конан ни был, он твердо знал, что ни один смертный не может противостоять одновременным ударам со всех сторон. Даже если удастся отбиться спина к спине с Ранн - все равно замок будет поднят по тревоге.

Нужно было отвлечь внимание гарнизона. Но как? Неожиданно смоляной факел навел киммерийца на спасительную мысль. Смола горит медленно и коптит при этом, но, с другой стороны, пламя на ней держится долго, и погасить его нелегко. Конечно, стены замка сложены из камня, но полы и перекрытия - деревянные. По лицу Конана пробежала недобрая усмешка.

Нужно было найти склад факелов. Конан стал открывать все попадавшиеся ему по пути незапертые двери. Первая комната оказалась пуста. Во второй стояли две незастеленные кровати. Третья была завалена сломанным оружием и доспехами, требующими ремонта.

Следующая дверь была чуть приоткрыта. Заглянув в щелку, Конана отшатнулся. Там в свете свечи он разглядел кровать и лежащего на ней человека. На маленьком столике рядом с ним стояли пиалы и кубки - видимо, с лекарствами для больного. Так подумал Конан, увидев покрытое испариной лицо спящего.

Тихо прикрыв дверь, Конан двинулся дальше. Вдруг из-за поворота коридора до его слуха донесся звук шагов и голоса. Словно кошка метнулся киммериец к следующей двери и втащил за собой в тёмную комнату девушку.

- Тес! - прошептал он, прижав палец к губам.

Сжав в руках мечи и затаив дыхания, Конан и Ранн слушали, как шаги и гортанные голоса гипербореев сначала приблизились, поравнявшись с их комнатой, а затем затихли вдали.

Только тогда Конан с облегчением вздохнул. Приоткрыв дверь, он увидел лишь пустой коридор. Тогда киммериец распахнул дверь пошире и, увидев содержимое комнаты, довольно потер руки. В одном углу лежала кипа приготовленных факелов, в центре помещения стоял бочонок со смолой, а противоположная сторона комнаты была забита соломой, используемой для постели узников тюрьмы замка.

Для Конана оказалось делом одной минуты разбросать по всему полу солому и опрокинуть бочонок. Черная смола растеклась во все стороны. Выдернув из держателя в стене один из факелов, киммериец швырнул его в середину комнаты. Солома вспыхнула, зажигая вслед и смолу. Густой, едкий дым потянулся по коридору.

В саже с головы до ног, Конан выскочил в коридор и, схватив Ранн за руку, потащил её вперёд за собой по закручивающимся ступеням к уже знакомому выходу. Киммериец очень рассчитывал, что пожар привлечет внимание всех обитателей замка настолько, что он и его спутница успеют пролезть в узкую бойницу, спуститься вниз по веревке и добежать до спасительного леса.

4. Погоня ведьмы

Ярл Ниал со слезами на глазах обнимал дочь, прижимая её к своей широкой груди. Но при этом он не забыл благодарно посмотреть в глаза Конану и дружески хлопнуть его по плечу (такой хлопок мог бы сбить с ног любого, но не киммерийца).

Направляясь вместе со всем отрядом к границам Асгарда, Конан вкратце описал свои приключения. Прекрасным подтверждением его словам служила чёрная туча, поднимавшаяся в предвечернее небо за спинами асиров. Время от времени до них доносился громоподобный треск проваливающихся бревен перекрытий. Конечно не все, но наверняка многие белокурые дьяволы сгинут навеки в огне этого страшного пожара.

Несомненно, оставшиеся в живых гипербореи бросятся в погоню. Поэтому Ниал потребовал немедленно возвращаться. Только далеко в глубине территорий Асгарда асиры смогут почувствовать себя в безопасности. Решив не медлить с отходом, асиры решили пожертвовать скрытностью ради того, чтобы как можно скорее оказаться подальше от объятого пламенем замка Халога.

С гребня стены вслед им смотрела красивая, невзирая на возраст, королева Вамматар. Ее глаза горели ненавистью, а на губах застыла злая ухмылка.

По мере того как солнце клонилось к горизонту, от ещё не покрытых льдом болот потянулись клубы тумана, наполняя тревогой и дрожью сердца людей.

Время от времени то один, то другой асир прикладывал к земле ухо, но гула приближающихся лошадей не было слышно. Чуть приободренные, воины Асгарда, не снижая скорости, продвигались вперёд сквозь густой туман. Но прежде чем на день спустилось покрывало морозного неба, Конан остановился и пристально посмотрел назад.

- Нас преследуют! - крикнул он.

Асиры остановились и тоже стали вглядываться в гаснущий горизонт. Некоторое время все молчали и уже собрались идти дальше, подшучивая над киммерийцем, как вдруг один из воинов, известный своим орлиным зрением, воскликнул:

- Он прав! Это не всадники, это пешее войско!

- Вперед! ~ прорычал вождь асиров. - Сегодня мы не будем устраивать ночной лагерь. В этом тумане противнику ничего не стоит подобраться к нам вплотную, сколько часовых мы бы ни выставили.

Отряд двинулся дальше. Дневной свет сменился сумерками, сумерки ночной тьмой. Когда же туманную равнину осветило серебряным светом ночное светило, у всех асиров волосы встали дыбом: темная полоска на горизонте превратилась в уже близкую массу отряда преследователей.

Ниал - железный человек - продолжал идти, держа на руках обессилевшую дочь. Эту ношу он не доверил бы никому на свете. Конан и остальные воины шли следом, стараясь не замедлять шаг. А их преследователи, казалось, вовсе не знали усталости. Отряд из Халоги не только не сбавлял скорости, но, наоборот, все быстрее и быстрее нагонял беглецов.

Изрыгая проклятия, Ниал подбадривал своих воинов. Но вот и сам вождь асиров понял: скоро придется остановиться и, собравшись с силами, вступить в бой.

Каждый раз с гребня очередного невысокого холма они оглядывались и видели, как приближается отряд преследователей, превосходящий их по численности как минимум вдвое. Что-то странное было в воинах-преследователях. Но что? Ни Ниал, ни Горм, ни Конан не могли этого определить.

По мере того как погоня приближалась, беглецам удалось рассмотреть, что не все преследователи были гипербореями - более высокими и стройными, чем асиры. В темноте вырисовывались могучие плечи, а так же украшенные рогами шлемы воинов Асгарда и Ванахейма. Ниал вздрогнул, в первый раз ощутив ледяное дыхание отчаяния.

Нет, как-то странно они шли, эти преследователи...

Впереди показался очередной холм. Его склоны вздымались к вершине круче, чем у других возвышенностей на этой равнине. "Что ж, - решил для себя вождь асиров, - лучшей позиции здесь не найдешь, да и убегать дальше нет смысла". Ниал развернулся и закричал во все горло:

- Все на тот холм! Живее! Там занимаем оборону!

Глаза асиров, резво взбиравшихся по склону, засверкали извечным огнём, сверкающим в глазах любого воина перед сражением.

Трор Железная Рука и другие командиры пустили по рядам кожаные фляги с вином и водой, хотя и того и другого оставалось немного. Воины переводили дыхание, отдыхали, подтягивали тетиву луков. Длинные легкие щиты из прутьев и кожи были сняты с заплечных ремней и установлены сплошной стеной вокруг вершины холма.

Одноглазый Горм достал арфу и затянул сильным голосом древнюю воинскую песню.

Клинки наши пламенем были В кипящих недрах земных, Их тёмные воды калили В глубинах рек ледяных.

На дне синеструйных потоков Белеют кости врагов, Напоминая потомкам О подвигах наших отцов.

Передышка была недолгой. Из тумана у подножия холма вынырнули одна за другой шеренги зловещих фигур, плечо к плечу шагнувших вверх по склону. Они двигались как-то не так... словно спящие или словно куклы на веревочках. Град копий и стрел не замедлил их неумолимого приближения к стене из щитов. Вот уже асиры занесли над головами мечи, топоры и боевые молоты, готовясь вступить в бой.

Из горла Ниала вырвался древний боевой клич асиров.

Но не успел он дозвучать до конца, как что-то оборвалось в груди ярла вождя племени. Человек, вышедший ему навстречу, готовый к бою противник, оказался не кем иным, как Эгилем. Тем самым Эгилем, лучшим разведчиком и заместителем Ниала, погибшим сегодня в муках на крепостной стене. Бледная луна осветила знакомое лицо, и Ниал на миг опустил оружие.

5. "Человек не умирает дважды!"

Лицо противника Ниала, без сомнения, было лицом его старого приятеля. Всё, даже шрам на скуле, полученный в бою против ваниров пять лет назад, всё в точности совпадало с лицом Эгиля. Но мертвые голубые глаза, пустые, как ночное небо без звезд, не узнали своего друга, командира и вождя.

Понимая, что отступать некуда, Ниал размахнулся и полоснул мечом по груди Эгиля так, чтобы не убить, а лишь ранить его. С изумлением вождь асиров обнаружил, уго из раны на груди его противника не идёт кровь, а сам Эгиль продолжает идти вперёд, не обращая внимания на нее.

За спиной погибшего утром соплеменника показалась фигура полусгоревшего гиперборея, его обгоревшее лицо застыло в маске ужаса и боли. Без сомнения, это один из обитателей Халоги, погибший в сегодняшнем пожаре.

- Прости, брат, - прошептал вождь асиров и изо всех сил рубанул мечом по телу Эгиля. Разделенное на две части тело покатилось вниз по склону. Но его место тут же занял оскаленный полу обгоревший гиперборей.

Командир и вождь асиров сражался грамотно, умело, но безо всякой надежды. Если твой противник может победить саму смерть, оживив мёртвых, как можно надеяться на победу в схватке с ним.

Вдоль строя тут и там раздавались удивленные хриплые возгласы. Это воины-асиры сбились со своими товарищами, погибшими тем же утром на крепостной стене. Но не только это поражало людей из отряда Ниала. Помимо обожженных гипербореев и своих соплеменников, они натыкались на тела давно умерших людей, из которых при ударе мечом или топором вылезали длинные белые черви. Все они без оружия в руках навалились на строй асиров. В воздухе повис отвратительный трупный запах.

Песня Горма сбилась с ритма и оборвалась. Старый бард прохрипел:

- Да помогут нам боги! На что ещё мы можем надеяться, скрещивая мечи с самой смертью! Человека нельзя убить дважды!

Строй асиров начал редеть. Один за другим храбрые воины погибали, разорванные на куски ледяными руками нападающих. Да, все они были безоружны, лишь крючковатые пальцы и оскаленные зубы тянулись к жертвам. Но этих оживших мертвецов было много. Слишком много.

Киммериец стоял во второй шеренге. Когда перед ним рухнул на землю с перегрызенным горлом и изуродованным лицом опытный воин, Конан издал душераздирающий клич и закрыл образовавшуюся брешь в строю. Одним ударом трофейного меча он снес голову полуразложившемуся гиперборею, только что вонзившему ногти в грудь асира. Череп с почти истлевшей кожей покатился вниз по склону.

В этот момент сердце Конана замерло в груди: обезглавленный полуразложившийся труп продолжал тянуть к нему свои костлявые руки. Стряхнув оцепенение, киммериец ткнул мечом под торчащие из-под гниющей кожи ребра. Труп покачнулся, отшатнулся назад, но затем снова пошел на киммерийца, скрипя по снегу костями ступней.

Перехватив меч обеими руками, Конан вложил всю свою молодую силу в следующий удар. Наконец-то! Рассеченное надвое по диагонали - от правого плеча до левого бедра - тело больше не поднималось с земли. На мгновение перед Конаном не оказалось противника. Тяжело дыша, киммериец вытер пот со лба и огляделся.

Ниал погиб, разнеся на куски не менее дюжины своих противников. Одноглазый старик Горм с дьявольским мастерством орудовал своим боевым топором. Но исход битвы был уже предрешен.

- Всех не убивать! - пронесся над полем боя ледяной голос. - Кого можете, берите в плен.

Вглядываясь в темноту, Конан пытался найти хозяина этого страшного голоса. Вдруг его взгляд наткнулся на королеву Вамматар, сидевшую верхом на черном жеребце.

Конан понял, что это её команды слушают и выполняют с нечеловеческим усердием ожившие мертвецы.

Неожиданно в поле зрения киммерийца попала ещё одна женская фигура. Ранн! Видевшая, как погиб её отец, как рухнул, не выдержав натиска, Горм, она сжала в руках поднятый с земли меч и приготовилась умереть, сражаясь.

Слезы текли по её щекам, но в самих глазах не было страха.

Вдруг в голове Конана, словно подарок Крома, промелькнула мысль. Сражение проиграно. Те, кто останется в живых, попадут в рабство к гипербореям. Это так же очевидно, как то, что за ночью последует день. Но всё же есть шанс спасти хоть кого-то, дать надежду хотя бы одному человеку.

Конан подскочил к Ранн и, подхватив её, перекинул через плечо. Затем, прорубая себе путь мечом и пинками, он потащил её туда, где у подножия холма ждала окончания боя одетая в белое королева.

В темноте Вамматар, поглощенная зрелищем боя, не заметила приближающегося Конана. Ее интуиция молчала до того мгновения, когда железные пальцы киммерийца не сомкнулись на её руке. Один рывок - и королева полетела прочь из сёдла, в болотную жижу в нескольких шагах от своего скакуна. В этот же миг Конан легко забросил протестующую Ранн в освободившееся седло.

Прежде чем он успел запрыгнуть на круп коня, у него на руках повисли сразу два мертвеца, повиновавшиеся отчаянным воплям-приказам королевы, доносившимся из болота.

Последним усилием киммериец сумел поднять меч и сильно уколоть острием чёрного скакуна.

- Скачи, девочка, скачи! - закричал Конан. - Домой, в Асгард!

Конь, напуганный боем, не выдержал ещё и укола в бок. Он всхрапнул и понесся по снежной равнине прочь от битвы живых с мертвыми. Прижимаясь заплаканной щекой к шее животного, Ранн с развевающимися на ветру волосами с каждым мгновением уносилась дальше и дальше от опасности.

Когда жеребец, огибая холм, повернулся боком к полю боя, Ранн успела заметить, как над храбрым юношей, дважды спасшим ей жизнь, сомкнулись костлявые руки оживших мертвецов. Королева Вамматар, выбравшись из болота, стояла в лунном свете, все так же улыбаясь своей дьявольской улыбкой. В следующий миг склон холма и клубы тумана скрыли от плачущей девушки картину бойни.

По заснеженной равнине, с трудом передвигая нога, брели два десятка выживших воинов-асиров. Их руки были связаны за спиной ремнями из сыромятной кожи.

Пленных окружили и конвоировали оживленные мертвецы - те, кто не был разрублен на части в жестоком сражении. Во главе колонны шли два человека: Конан и королева Вамматар.

С каждым шагом королева, чье лицо было искажено яростью, хлестала Конана хлыстом. Множество красных полос перекрещивались на его лице и теле. Но киммериец шел, распрямив плечи и высоко подняв голову. Не только боль пронзала все его тело. Не менее страшно было вспоминать о том, что ещё ни один беглый раб не возвращался из этой проклятой страны. Конану ничего не стоило убить сброшенную с коня злодейку королеву, но законы его страны запрещали воину поднимать оружие против женщины Юноша не смог переступить те правила, которые впитал ещё с молоком матери.

Когда небо на востоке чуть просветлело, Ранн, дочь Ниала, добралась до границы Асгарда. У нее на сердце было очень тяжело, но вдруг в памяти всплыли последние строки древней воинской песни, спетые старым Гормом в ночном бою.

Прольется кровь на камни, И грудь пронзит клинок, Но мести вскинут знамя Все те, кто выжить смог.

Вперед, северяне!

Пусть пытка вспыхнет болью, Ударит рабства плеть - Сердец свободных волю Врагу не одолеть.

Вперед, северяне!

Слова песни храбрых воинов распрямили её спину, высушили слёзы, заставили вспомнить о том, чья она дочь.

Расправив плечи, распустив по плечам длинные золотые волосы, Ранн в первых лучах восходящего солнца властно взялась за поводья и направила жеребца к дому.

03. Лайон Спрэг де Камп, Лин Картер. «Поединок в гробнице» (=Тварь в склепе)

Величайшим героем Гиборейской эпохи был не гибореец, а варвар, Конан Киммериец, с именем которого связаны целые циклы легенд. С раннего времени древних цивилизаций Гибореи и Атланты существуют только несколько фрагментарных, полулегендарных рассказов. В одном из циклов - Немедийских хрониках - описана большая часть того, что известно о пути Конана. Часть хроник, касающаяся Конана, начинается так:

Знай, о принц, что между годами, когда океаны поглотили Атлантиду с её сверкающими городами и годами подъема Сынов Ариаса, была эпоха, о которой и не мечтали. В то время сияющие королевства - Немедия, Офир, Бритуния, Гиперборея, Замора, с их черноволосыми женщинами и башнями, в которых, как привидения, появлялись боги-пауки, - лежали, широко раскинув свои владения по миру, подобно голубым мантильям под звездами. Зингара с её рыцарством, Кос с могилами, которые охраняли тени, Гиркания, чьи всадники были одеты в сталь, шелк и золото. Но самым гордым королевством мира была Аквилония, господствовавшая на дремлющем западе. Сюда и пришёл киммериец Конан, черноволосый, с угрюмым взглядом, мечом в руке, вор, грабитель, убийца, наделенный невыразимой печалью и даром буйного веселья, пришёл попрать украшенные драгоценностями троны Земли ногами, обутыми в сандалии.

В жилах Конана текла кровь древней Атлантиды, поглощенной морями тысячи лет назад. Он родился в клане, который претендовал на земли на северо-западе Киммерии. Его дед жил в южном племени и бежал от своего народа, спасаясь от кровной вражды, и после долгих странствий нашёл убежище у народов Севера. Сам Конан был рожден на поле брани во время сражения между его племенем и ордой всадников-ванов.

Нет записей, повествующих о том, когда юный Конан в первый раз столкнулся с цивилизацией, но его знали как бойца вокруг Костров Совета ещё до того, как он увидел свою пятнадцатую зиму. В тот год киммерийские племена забыли о кровной вражде и соединили свои силы для отражения нападения гундерцев, которые пересекли границы Аквилонии, построили пограничный пост в Венариуме и начали колонизацию южных пограничных областей Киммерии. Конан был одним из воющей кровожадной орды, которая бурей пронеслась с мечом и факелом и вернула аквилонцев за их границы.

После грабежа Венариума, едва перешагнув порог юности, Конан был ростом около шести футов и весил 180 фунтов. У него была настороженность и повадки человека, рожденного и прожившего в лесу много лет, железная выносливость горца, геркулесово телосложение отца-кузнеца и большая практика в обращении с ножом, топором и мечом.

После грабежа аквилонского аванпоста Конан на время вернулся к своему племени. Беспокойный, подгоняемый своей юностью, традициями и своим временем, он провел несколько месяцев с бандой асов в бесплодной вылазке против ванов и гиперборейцев. Последняя кампания закончилась для шестнадцатилетнего Конана цепями. Однако он недолго оставался пленником...

1. Красные глаза

Второй день среди лесов по его следам шли волки, и вот они снова приближались. Оглянувшись через плечо, парень увидел их тени: лохматые, неуклюжие серые смутные очертания, снующие между чёрными стволами деревьев, с глазами, горящими как красные угли в сгущающемся мраке. На этот раз, он знал это, он не сможет победить их так, как до этого.

Он не мог далеко видеть, потому что вокруг него вставали, как молчаливые солдаты какой-то заколдованной армии стволы миллионов чёрных елей. Во мраке падал снег, белые клочья устилали северные склоны холмов, но журчание тысяч ручейков тающего снега и льда служили предзнаменованием прихода весны. Это был тёмный молчаливый мрачный мир даже в разгаре лета и сейчас по мере того, как тусклый свет исчезал с наступлением сумерек, мир казался ещё более жутким, чем обычно.

Юнец побежал по густо заросшему склону, как он уже бежал в течение двух дней с тех пор, когда он проложил себе путь на свободу из гиперборейского загона для рабов. Несмотря на то, что он был чистокровным киммерийцем, он был одним из банды всадников-асов, тревожившей границы гиперборейцев. Тощие воины с соломенными волосами той мрачной земли заманили в ловушку и разбили наголову отряд всадников, и Конану в первый раз в своей жизни пришлось отведать горечь от цепей и плети, что было нормальным для большинства рабов.

Однако, он долго не оставался в рабстве. Работая по ночам, когда остальные спали, он подпиливал одно звено своей цепи, пока он не стало настолько слабым, чтобы можно было его перекусить. Затем, во время ужасного ливня он резко дёрнул и разорвал её. Раскручивая четырехфутовую тяжелую цепь, он убил своего надсмотрщика и солдата, который вскочил, пытаясь преградить ему дорогу и исчез в потоках ливня. Дождь, который спрятал его от взглядов также помешал собакам погони, посланной за ним, взять его след.

Уже свободный, юноша понял, что между ним и его родной Киммерией простирается половина неприятельского королевства. Поэтому он бежал на юг в дикую гористую местность, которая отделяла северные пограничные области Гипербореи от плодородных равнин Британии и Туранских степей. Там, где-то на юге, как он слышал, лежало сказочное королевство Замора, Замора с его черноволосыми женщинами и башнями, полных тайн паучьих богов. Там высились известные города: столица Шадизар, называемая Городом Зла, воровской город Аренжун и Йезуд, город паучьего бога.

Годом раньше Конан впервые почувствовал вкус цивилизации, когда одним из воинов кровожадной киммерийской орды, которая ворвалась в Венариум, он принял участие в грабеже аквилонского аванпоста. Этот вкус разжег его аппетит. У него не было ясного стремления или программы действия, ничего, кроме смутных мечтаний об отчаянных приключениях на богатых землях Юга. Видения сверкающего золота и драгоценных камней, еда и питье без ограничений и горячие объятия прекрасных женщин благородного рождения как награда за доблесть, проносились в его наивном молодом мозгу. На Юге, где, как он думал, его рост и сила как-нибудь смогут принести ему славу среди городских слабаков. Итак он держал путь на юг - искать свою судьбу, владея лишь потертой изодранной туникой и длинной цепью.

И вот волки почуяли его запах. Обычно энергичный, деятельный человек не очень боится волков. Но это был конец зимы, волки, изголодавшиеся после неудачного сезона, были готовы на любой отчаянный шаг.

В первый раз, когда они догнали его, Конан орудовал своей цепью с такой яростью, что один серый остался выть и корчиться от боли на снегу с переломанной спиной, а второй - с раздробленной головой. Алая кровь обрызгала тающий снег. Голодная стая улизнула от парня со свирепыми глазами и ужасной цепью, свистящей как вихрь. Волки вернулись пировать над своими убитыми собратьями, а молодой киммериец побежал дальше на юг. Но вскоре они снова показались на его пути.

Вчера на заходе солнца, они догнали его на льду замерзшей реки возле границ Британии. Он сражался с ними на скользком льду, размахивая окровавленной цепью пока один облысевший волк не сжал железные звенья цепи своими зловещими челюстями, вырывая цепь из онемевших рук. В этот момент подтаявший лед треснул, - то ли от ярости схватки, то ли от веса стаи. Конан задыхался, с трудом переводя дыхание, в ледяном потоке. Несколько волков упали вместе с ним, и кроме воспоминаний о волках атакующих, он получил краткое впечатление о волке, наполовину погруженном в воду, бешено царапающем передними лапами край льдины, но скольким из них удалось выкарабкаться, а скольких унес под лед быстрый поток, Конан не узнает никогда.

Стуча зубами, он выполз на лед на другой стороне, оставив завывающую стаю позади. Всю ночь и весь день он бежал на юг через холмы, поросшие деревьями, полуголые, полузамерзшие. И сейчас волки настигли его снова.

Холодный горный воздух горел в его напряженных легких, каждый вдох был как порыв ветра из какой-то адовой печи. Ничего не чувствующие ноги, словно налитые свинцом, двигались, как у автомата. С каждым шагом его сандалии погружались в напитанную водой землю и вырывались оттуда с чавкающими звуками.

Он знал, что с голыми руками у него мало шансов выстоять против дюжины лохматых убийц. Поэтому он бежал, не останавливаясь. Его киммерийская кровь не позволяло ему сдаться даже перед лицом явной смерти.

Опять повалил снег. Большие влажные хлопья падали со слабым, но слышным свистом и покрывали влажную чёрную землю и возвышающиеся ели мириадами белых пятен. Там и тут огромные валуны высовывались из земли, покрытой ковром игл, местность становилась все более гористой и скалистой. И здесь, подумал Конан, должен быть его единственный шанс выжить. Он может стать спиной к скале и драться с волками, как только они будут подходить к нему. Это был слабый шанс, он прекрасно знал быстроту их худых жилистых стофунтовых тел, но лучше не было ничего.

По мере того, как склон становился круче, лес редел. Конан побежал вприпрыжку к гигантской массивной скале, которая выступала вперёд как вход в похороненный замок. Как только он это сделал, волки выскочили из-за границы толстых деревьев и помчались за ним, завывая как алые демоны Ада, когда они тащат и бросают осужденную душу.

2. Дверь в скале

Через белое пятно кружащегося вихрем снега парень увидел зияющую черноту между двумя мощными кусками скалы и бросился туда. Волки бежали по пятам, ему казалось, он слышит их горячее, зловонное дыхание на своих обнаженных ногах, когда он бросился в чёрную расселину, зияющую перед ним. Он втиснулся в проем как раз тогда, когда ближайший волк прыгнул на него. Волчьи челюсти щелкнули в воздухе, Конан был спасен.

Но надолго ли?

Пригибаясь, Конан двигался в темноте, ощупывая шершавый каменный пол и ожидая появления ещё какого-нибудь неясного объекта для сражения из воющей стаи. Он слышал, как они мягко переступают по свежему снегу снаружи, как их когти царапают по камню. Как и он, они тяжело дышали. Они жалобно скулили в жажде крови. Но ни один не появился в проеме - смутном сером разрезе на фоне черноты. И это было странно.

Конан понял, что он находится в узкой комнате вырубленной в скале, абсолютно чёрной кроме неясного света сумерек, пробивающегося через ущелье. На полу пещеры были в беспорядке рассыпаны занесенные ветром, птицами или животными сухие листья, иглы ели, ветки, несколько разбросанных костей, голыши и осколки скалы. В этом хламе не было ничего, что могло бы послужить оружием.

Встав в полный рост, - шесть футов и несколько дюймов - парень начал ощупывать стену вытянутой вперёд рукой. Вскоре он нашёл ещё одну дверь. По мере того, как он продвигался ощупью дальше, его ищущие пальцы нащупали на камне отметки от долота, складывающиеся в знаки неизвестного письма. Неизвестного по крайней мере необученному юноше из варваров северных земель, который не умел ни читать, ни писать и считал эти умения цивилизованного человека проявлением женоподобности.

Ему пришлось согнуться вдвое, чтобы пробраться во внутреннюю дверь, но за ней он смог снова распрямиться. Он остановился, настороженно прислушиваясь. Хотя тишина была абсолютной, какое-то чувство предупреждало его, что в этой комнате он не один. Он ничего не видел, не слышал, не чувствовал никакого запаха, но было чувство присутствия, не похожее ни на что другое.

Его чувствительный натренированный в лесу слух, слышащий эхо, подсказывал ему, что внутренняя комната намного больше, чем внешняя. Место пахло древней пылью и летучими мышами. Его шаркающие по полу ноги обнаружили какие-то предметы, разбросанные на полу. Он не мог видеть, что это за предметы, но они не казались лесной подстилкой, укрывшей ковром примыкающую комнату. Это были вещи, сделанные человеком.

Быстрыми шагами он прошел вдоль стены и остановился над одни таким предметом в темноте. Он почувствовал, как под его весом эта вещь с треском раскололась. Сучок поломанного дерева оцарапал его кожу, добавив ещё один порез к тем, которые остались от иголок елей и когтей волков. Ругаясь, он в темноте нащупал вещь, которую сломал. Это оказался стул, дерево, из которого он был сделан, сгнило, и поэтому он легко поломался под весом юноши.

Он продолжил более внимательно свои исследования. Еще ощупывающие руки наткнулись на другой, больший предмет, который он определил как колесницу. Колеса были разрушены, спицы сгнили, так что сама колесница лежала на полу среди кусков спиц и обода.

Ищущие руки Конана наткнулись на что-то холодное и металлическое. Осязание подсказало ему, что это, вероятно, проржавевшая железная арматура колесницы. Эта находка подала ему хорошую мысль. Развернувшись, он нащупал дорогу обратно ко входу в комнату, который он мог еле различить в сгустившийся темноте. С пола соседней комнаты он собрал горсть пыли, сухого мусора и несколько осколков камня. Вернувшись во внутреннюю комнату, он сложил мусор в кучу и ударил камнем о железо. После нескольких неудачных попыток, он нашёл камень, который при ударе о железо давал яркий сноп искр.

Скоро у него был маленький, дымящий и шипящий огонек, в который он подбрасывал сломанные перекладины стула и куски колес колесницы. Теперь он мог расслабиться, отдохнуть от ужасного бега через страну и согреть окоченевшее тело. Свет живого огня отпугнет волков, которые все ещё бродили возле входа, не пожелавшие преследовать его в темноте пещеры, но и желающие терять свою добычу.

От огня шло тепло, жёлтый свет танцевал на стенах из грубого камня. Конан осмотрелся. Комната была квадратной и даже большей, чем она ему показалась с первого впечатления. Высокий потолок терялся в густых тенях и был покрыт паутиной. Еще несколько стульев были расставлены у стены вместе с развалившимися ящиками, так что было видно их содержимое. Это была одежда и оружие. Огромная каменная комната пахла смертью - древние вещи были давно похоронены.

И вдруг волосы на голове Конана стали дыбом, и парня начала бить крупная дрожь. В дальнем углу комнаты на большом каменном стуле сидела огромная фигура обнаженного человека с обнаженным мечом, лежащим на коленях. Пустые глазницы лица-черепа смотрели на Конана сквозь мерцающий свет костра.

Как только Конан увидел обнаженного гиганта, он понял, что тот мертв, мертв долгие столетия. Кожа на трупе была коричневой и высохшей. Мясо на его гигантском торсе ссохлось, и потрескалось до такой степени, что висело лохмотьями на неприкрытых ребрах.

Это открытие, однако, не смирило дрожь ужаса у юноши. Бесстрашный в битвах, уставший за свои годы от сражений, способный встретиться в битве на равных с любым человеком или животным, парень не боялся ни боли, ни смертельного врага. Но он был варваром с северных холмов Киммерии. Как и все варвары он ощущал сверхъестественный страх перед могилами и темнотой, со всеми её страхами и демонами и монстрами Старой Ночи и Хаоса, которыми населена темнота за пределами круга их костра для всех примитивных народов. Конану легче было бы снова встретить голодных волков, чем оставаться здесь, рядом с мертвецом, смотрящим на него со своего каменного трона, в то время, как колеблющиеся огоньки костра создавали видимость жизни на высохшем лице-черепе и двигали тени в высохших глазницах, как будто бы там были тёмные горящие глаза.

3. Мертвец на троне

Хотя кровь застыла у него в жилах и волосы на макушке стояли торчком, парень яростно затряс головой. Проклиная кошмары, он зашагал на негнущихся ногах через склеп, чтобы ближе рассмотреть давно умершего. Троном служил квадратный зеркально отполированный черный камень, грубо вырезанный наподобие стула на помосте высотой в фут. Обнаженный человек или умер на нем, или был посажен уже после смерти. Вся одежда, которая была на нем, рассыпалась на кусочки. Бронзовые пуговицы и обрывки кожи его амуниции лежали у него под ногами. Ожерелье из необработанных золотых самородков висело у него на шее, неограненные драгоценные камни мерцали с золотых колец, надетых на его когтистые руки, все ещё сжимающие оружие. Бронзовый шлем, покрытый зеленой, восковой патиной, красовался на голове над высохшим коричневым лицом.

С натянутыми как струна нервами Конан заставил себя вглядеться в эти съеденные временем черты лица. Глаза ввалились, оставив две чёрные ямы. Кожа на высохших губах была содрана, выставляя напоказ желтые клыки, оскаленные в безрадостной усмешке.

Кто он был, этот мертвец? Воин древних времён, какой-нибудь великий главарь, которого боялись при жизни и усадили на трон после смерти? Никто не может ответить на эти вопросы. Сотни народов бродили и правили этими гористыми землями с тех пор, как Атлантида погрузилась в изумрудные волны Западного океана восемь тысяч лет назад. Судя по шлему, мертвец мог быть главой ванов или асов, или примитивным королем какого-нибудь забытого Гиборейского племени, давно исчезнувшего в тени времени и похороненного под пылью веков.

Взгляд Конана упал на огромный меч, лежащий на костлявый бедрах трупа. Это было страшное оружие: широкий меч с клинком более ярда в длину. Он был сделан из голубоватой стали, не меди или бронзы, как можно было ожидать от его явной древности. Должно быть, это было одно из первых железных оружий, сделанных руками человека. Легенды соотечественников Конана вспоминали дни, когда люди рубили и кололи красноватой бронзой, и производство железа не было известно. Много битв выдел этот меч в своем смутном прошлом, его широкое лезвие, хотя ещё острое, было во многих местах в зазубринах. Звеня, оно встречало другие клинки меча или топора в ударе наотмашь или парируя удары. В пятнах от времени и крапинках ржавчины это все ещё было оружие, которого стоит бояться.

Юноша почувствовал, как колотиться его сердце. Кровь рожденного для войны бурлила в нем. О, Крон, что за меч! С таким клинком он не только сможет защитить себя от голодных волков, визжащих и ждущих его снаружи. Когда он дотронулся нетерпеливой рукой до рукоятки меча, он не заметил предостерегающий блеск, появившийся в пустых глазницах лица-черепа древнего воина.

Конан взял клинок. Он оказался тяжелым как свинец - меч древних времён. Возможно, какие-то легендарные короли-герои древности носили его - например, полубог Кулл из Атлантиды, король Валузии, правивший в те века, когда Атлантида ещё не погрузилась в беспокойное море.

Юноша взмахнул мечом, чувствуя, как его мускулы наливаются силой и сердце начинает биться быстрее от гордости обладания. О, боги, что за меч! С таким клинком никакой подарок судьбы не будет слишком богатым для воина, который стремиться к нему! С таким мечом, как этот, даже полуобнаженный юный варвар из глухой дикой Киммерии может прорубить свой путь в этом мире, перейти вброд реки крови и занять место среди величайших правителей Земли.

Он стоял спиной к трону, рубил воздух клинком, ощущая закаленную веками рукоять в своей твердой руке. Острый меч свистел в дымном воздухе, и мерцающий свет огня отражался лучами искр от поверхности лезвия на грубые каменные стены, разбрасывая по комнате маленькие золотые метеоры. С таким могучим факелом в его руках, он может встретить лицом к лицу не только голодных волков, - целый мир воинов!

Юноша распрямил грудь и выкрикнул боевой клич своего народа. Эхо громом прошло по комнате, потревожив древние тени и старую пыль. Конан не задумался о том, что такой вызов в таком месте может пробудить вещи посерьезней теней и пыли, вещи, которые по всем правилам должны спать беспробудно все будущие века.

Он остановился, замерший на полушаге, потому что со стороны трона раздался звук - неописуемый сухой треск. Обернувшись, он глянул... и почувствовал, что сердце его замерло. Волосы поднялись у него на голове и кровь застыла в его жилах. Все его суеверные страхи и детские ночные ужасы поднялись с воем, заполнили его разум тенями безумия и ужаса. Потому что мертвец был жив.

4. Когда мертвец поднялся

Медленно, толчками кадавр поднялся со своего величественного каменного кресла и пристально посмотрел на него чёрными пустыми глазницами, где сейчас, казалось, сверкают холодные злобные живые глаза. Как, с помощью какой первобытной магии, жизнь вдруг затеплилась в высохшей мумии давно умершего короля, молодой Конан не знал. Челюсти вдруг зашевелились и захлопнулись в ужасной пантомиме речи. Но единственный звук, который слышал Конан, был скрип, как будто ссохшиеся мускулы и сухожилия сухо терлись друг об друга. Для Конана эта молчаливая имитация речи была намного страшнее, чем тот факт, что мертвец ожил и начал двигаться.

Скрипя, мумия сошла с помоста, на которой стоял древний трон, и повернула свой череп в сторону Конана. Как только безглазый взгляд остановился на мече в руке Конана, в пустых глазницах сверкнули мрачные колдовские огни. Неуклюже подкрадываясь, мумия приближалась к Конану, как тень безымянного ужаса из кошмара сумасшедшего. Она раздвинула свои костлявые когтистые руки, чтоб выхватить меч из молодых сильных рук Конана.

Оцепеневший от суеверного ужаса, Конан пятился шаг за шагом. Огонь костра рисовал на стене за мумией кошмарную тень. Тень рябила на грубом камне стены. Кроме треска костра, в котором разваливались на куски остатки древней обстановки, шороха и скрипа высохший мышц кадавра, которые сопровождали каждый его неуверенный шаг по комнате, и тяжёлого дыхания юноши - ему не хватало воздуха в хватке ужаса, кроме этих звуков, в склепе стояла тишина.

Мертвец прижал Конан к стене и рывком выбросил вперёд коричневую клешню. Реакция парня была автоматической: инстинктивно он взмахнул мечом. Лезвие просвистело в воздухе и ударило по вытянутой руке, которая хрустнула как поломанный сучок. Хватая пустой воздух, отрубленная рука с сухим стуком упала на пол, из раны не вытекло ни капли крови.

Ужасная рана, которая бы остановила любого живого воина, даже не замедлила движений трупа. Он просто отдернул обрубок и протянул другую руку.

Конан отскочил от стены, широко размахивая клинком. Один взмах задел бок мумии. Ребра лопнули как ветки под ударом, и кадавр с грохотом упал. Конан стоял, тяжело дыша в центре комнаты, сжимая видавшую виды рукоять меча потной ладонью. Широко раскрытыми глазами он увидел, как медленно, с хрустом мумия снова поднимается на ноги и, механически волоча ноги, двигается вперёд к нему, протягивая оставшуюся руку.

5. Дуэль с мертвецом

Они медленно кружили по комнате. Конан живо уворачивался но шаг за шагом отступал перед непрестанным напором мертвеца, который придвигался все ближе и ближе.

Конан пропустил удар мумии, который та нанесла, рванувшись за взмахнувшим мечом, и, не успел Конан ещё прийти в себя, она уже была почти над ним. Ее когтистая рука рванулась к нему, поймав полу туники, сорвав полусгнившую материю с тела, оставляя его только в сандалиях и набедренной повязке.

Конан отскочил назад и взмахнул мечом, целясь в голову мумии. Мумия быстро наклонила голову, уходя от удара, и снова Конану пришлось вырываться из её хватки. Наконец он нанес сокрушительный удар по голове, снеся верхушку шлема. От следующего удара сам шлем с лязгом отлетел в угол. И ещё удар в сухой коричневый череп. Клинок на мгновенье прилип, и в это мгновенье юноша, чья кожа уже была исцарапана чёрными ногтями мумии, бешено дернув, высвободил свое оружие.

Снова меч попал в ребра мумии, застрял на мгновенье в позвоночнике, и снова Конан рывком высвободил его. Казалось, ничто не может остановить мумию. Мертвая, она уже не может быть повреждена. Волоча ноги и пошатываясь, она шла на него, неутомимо и уверенно, хотя в её теле были такие раны, которые заставили бы дюжину воинов стонать в грязи.

Как можно убить то, что уже мертво? Этот вопрос отдавался эхом в мозгу Конана. Он возвращался снова и снова, и Конан думал, что скоро сойдёт с ума от этого бесконечного повторения. Его грудь тяжело вздымалась, сердце стучало так, что казалось оно скоро выскочит. Удары и уколы, - казалось ничто не не может даже замедлить мертвеца, который с шарканьем шел на него.

Его удары стали гораздо искуснее. Поняв, что если мертвец не сможет двигаться, то он не сможет и преследовать его, Конан, он направил жуткий удар по коленям мумии. Кости треснули, и мумия рухнула, извиваясь на пыльном резном полу. Но в её высохшей груди горела неестественная жизнь. Она, шатаясь, поднялась на ноги, и, накренясь, двинулась за юношей, таща за собой покалеченную ногу.

Снова Конан нанес удар, и нижней части лица мумии как не бывало: челюсть с грохотом отлетела в тень. Но кадавр не останавливался. Низ его лица было просто кучей торчащих белых костей, над которыми горели два огня из пустых глазниц, но он тащился за своим врагом в безустанной механической погоне. Конану начало казаться, что лучше бы ему было остался снаружи, с волками, чем найти приют в этом проклятом склепе, где то, что должно было умереть тысячи лет назад, все ещё подкрадывается, чтоб убить.

Вдруг что-то схватило его за лодыжку. Потеряв равновесие, он во весь рост растянулся на грубом каменном полу, бешено пытаясь освободиться от мёртвой хватки. Он глянул вниз и почувствовал, как застыла его кровь, когда он увидел, что отрубленная рука трупа сжимает его ногу. Когти костлявой руки впивались в его тело.

Над ним замаячила страшные очертания кошмара ужаса и безумия. Искалеченное, искромсанное лицо трупа злобно смотрело на него сверху, а одна его лапа тянулась к его горлу.

Конан среагировал инстинктивно. Со всей силы двумя ногами он двинул в сморщенный живот мертвеца, наклонившегося над ним. Взлетев в воздух, мертвец с грохотом свалился за ним, как раз в огонь.

Конан схватил отрубленную руку, которая все ещё сжимала его ногу. Он рванул её, отодрал от ноги и швырнул в огонь, туда, куда полетела вся мумия. Он сжал свой меч и развернулся к огню. Но битва была окончена.

Высушенная чередой бесчисленный столетий, мумия горела в огне как сухое дерево. Неестественная жизнь в ней ещё была, потому что она пыталась выпрямиться, в то время как языки пламени лизали её высохшее тело, перескакивая с одной части тела на другую и превращая её в живой факел. Она почти выкарабкалась из огня, когда её покалеченная нога отлетела, и мумия превратилась в массу ревущего огня. Одна пылающая рука вывалилась из огня, судорожно дергаясь. Из углей выкатился череп. Через минуту мумия была полностью уничтожена, и от нее остались только несколько горящих углей и почерневшие кости.

6. Меч Конана

Конан перевел дыхание с глубоким вздохом, потом вздохнул ещё раз. Напряжение спадало, оставляя слабость во всех членах тела. Он отер холодный пот страха с лица и пригладил рукой взъерошенные волосы. Мумия мертвого воина наконец-то была действительно мертва, и великолепный меч был теперь его, Конана. Он сжал его снова, ощущая его вес и мощь.

На мгновение он задумался о том, не провести ли ему ночь в этой могиле. Он смертельно устал. Снаружи его ждали волки и холод, и даже его врожденное чувство ориентации дикаря не могло помочь ему в выборе направления в беззвездную ночь на этой странной земле.

Но внезапно его охватило волнение. Наполненная дымом комната была зловонной не только от пыли веков, но и от горящей давно мёртвой человеческой плоти, - странный запах, ноздри Конана никогда ещё не чувствовали ничего подобного, вызывал отвращение. Пустой трон, казалось, злобно глядит на него. Чувство присутствия ещё кого-то, которое Конан ощутил когда впервые вошел в комнату, крепко держало его. По его спине поползли мурашки, когда он подумал о том, чтобы лечь спать в этой комнате.

И теперь с новым мечом, он был полон уверенности. Его грудь распрямилась, и его меч описал несколько свистящих кругов в воздухе.

Мгновением позже, одетый в старый меховой плащ и держащий факел в одной руке и меч в другой, он выскользнул из пещеры. Не было никакого признака, говорящего о присутствии волков. Один взгляд наверх, и стало ясно, что небо очистилось. Конан изучил звёзды, сверкавшие между клочьями облаков, и снова направился на юг.

04. Роберт Говард. «БАШНЯ СЛОНА»

…Легенды утверждают, что самый великий воин Гиборейской эры — по словам немедийского летописца, «ногами, обутыми в грубые сандалии, попирал украшенные самоцветами престолы королей» — появился на свет на поле боя, и этим была определена его дальнейшая судьба. Это было вполне вероятно, ибо киммерийские женщины владели оружием не хуже мужчин, и не исключено, что мать Конана, носившая его под сердцем, устремилась в бой, отражая нападение ванов — извечных врагов киммерийцев.

Так или иначе, доподлинно известно, что все его детство было связано с войнами, почти беспрерывно бушевавшими между киммерийскими кланами. Унаследовав от отца — известного кузнеца — богатырскую стать, он участвовал в битвах с того момента, когда впервые смог удержать в руках меч. Ему ещё не было пятнадцати лет, когда объединившиеся племена киммерийцев штурмовали и сожгли пограничный город Венариум, возведенный аквилонцами на временно захваченной ими киммерийской территории. Конан был одним из первых ворвавшихся тогда в крепость. С тех пор его имя все чаще вспоминали у костров соплеменников и на советах старейшин. Однако, через некоторое время после штурма Венариума, Конан попал в плен к гиперборейцам, бежал, а потом, вместо того, чтобы вернуться на родину предков, отправился странствовать на юг. На его пути оказался Аренжун — известный Город Воров, где и началась его карьера профессионального вора и грабителя…

* * *

Тусклый свет факелов с трудом пробивался в узкие улочки квартала Мауль, где до утра пили и веселились воры и разбойники, собравшиеся здесь со всего города. Тут они могли отвести душу — порядочные горожане обходили квартал стороной, а ночная стража, щедро подкупленная кровавыми деньгами, не вмешивалась в тёмные дела. Из угрюмых закоулков то и дело доносились женский смех, шум пьяной драки или звон клинков. Из открытых окон и дверей бесчисленных притонов тянуло кислым запахом дешевого вина и потных тел, слышался грохот кулаков и кружек по крепко сколоченным деревянным столам. В одном из таких притонов под низким бревенчатым потолком пировали проходимцы всех мастей: мелкие воришки, ловкие похитители женщин, опытные карманные воры, хвастливые забияки со своими девками. Большинство их было местного происхождения смуглыми, черноглазыми заморийцами с острыми кинжалами за поясами и вероломными душами. Хватало и чужестранцев, пришедших в Аренжун из далёких, полулегендарных стран.

Среди них был могучий молчаливый великан, изгнанник-гипербореец с широкой саблей у пояса — в Мауле оружие носили в открытую. Был здесь и шемит-фальшивомонетчик с крючковатым носом и курчавой чёрной бородой. На коленях светловолосого гундерца-наемника и бродяги, дезертировавшего из какой-то разбитой армии, сидела бритунская проститутка. Толстый веселый головорез, пользовавшийся огромным успехом у окружающих своими сальными шутками был профессиональным похитителем женщин, приехавшим в Замору из дикого Котха, чтобы продемонстрировать здесь свое искусство. К несчастью он не знал, что в этой стране грудные дети разбирались в таких вещах лучше чем он, обучавшийся своему ремеслу всю жизнь. Вот он, устав описывать прелести очередной девушки, намеченной для похищения, приложился жирными губами к огромной кружке пенящегося пива. Сделав глоток и смахнув пену с губ, толстяк заговорил снова:

— Клянусь Белом, богом всех воров и разбойников, Я покажу им, как надо красть женщин. Еще до рассвета я увезу её к границам Заморы, а там меня уже давно ждет караван. Король Офира обещал мне триста серебряных слитков за молодую ядреную бритунку благородных кровей. Сколько я скитался, переодетый в нищего по пограничным городам, выискивая подходящую девушку! И наконец нашёл настоящую красавицу!

Он сладострастно причмокнул губами.

— Мне известно немало людей в Шеме, которые не сменяли бы её даже на тайну Башни Слон, — закончил котхиец, возвращаясь к своему пиву.

Кто-то потянул его за рукав, и толстяк повернул голову, грозно нахмурив брови. Рядом стоял высокий, атлетически сложенный юноша. Незнакомец выделялся среди местной публики как матерый волк в стае дворняжек. Дешевая туника скорее подчеркивала, чем скрывала его могучие мускулы, тесно обтягивая широкие плечи и мощный торс. С загорелого до черноты лица сквозь упавшую на лоб чёрную прядь волос проницательно смотрели голубые глаза. У пояса юноши висел длинный меч в потертых ножнах. Котхиец невольно отшатнулся — до сих пор ему не приходилось встречать людей такого типа.

— Ты говорил о Башне Слона, — произнес чужак с сильным, твёрдым акцентом. — Я много слышал о ней. Что за тайна кроется в этой башне?

В поведении юноши не чувствовалось ничего угрожающего, а выпитое пиво и поддержка слушателей добавили котхийцу смелости — его прямо распирало желание выговориться, убежденность в собственной значимости росла в нем с каждой минутой.

— Тайна Башни Слона? — переспросил он. — Да ведь любой ребенок знает, что в этой башне живет маг Яра, владеющий огромным драгоценным камнем, — его ещё называют Сердцем Слона, и в этом колдовском камне заключены его сила и могущество.

Варвар на секунду задумался.

— Я видел эту башню, — сказал он наконец. — Она стоит в саду, сад окружен высокой стеной. Стражи там, вроде, нет, а перелезть через стену нетрудно. Так почему же до сих пор никто не стащил этот камень?

Котхиец разинул рот, пораженный простодушием собеседника и захохотал издевательским смехом, к которому присоединились все присутствующие.

— Да вы только послушайте, — проревел сквозь смех толстяк. — Он хочет украсть алмаз Яры! Послушай, парень, — обратился он к пришельцу, — ты, судя по всему, из какого-то варварского племени Севера…

— Я киммериец, — холодно ответил юноша. И ответ, и тон, которым были произнесены эти слова, мало о чем сказали котхийцу, уроженцу далекого южного королевства на границе с Шемом.

— Ну так раскрой уши и внимательно слушай, приятель, — сказал он, тыча кружкой в грудь нахмурившегося северянина. — Если бы простой смертный мог украсть камень, поверь мне — его давно бы уже украли. Ты говоришь перелезть через стену. Перелезть можно, да только боюсь, когда ты перелезешь, то сразу попросишься обратно. Верно, в саду нет стражи, вернее

— люди там не сторожат, но в самой Башне, в караульном помещении, расположенном в нижней её части, людей хватает. И даже если отобьешься от зверей, которых на ночь выпускают в сад, придется с боем прорываться в верхнюю часть башни, ибо алмаз спрятан где-то там.

— Но если уж попал в сад, — настаивал киммериец, — то почему бы не попробовать попасть в башню сверху?

У котхийца от такой наглости отвисла челюсть.

— Нет, вы только послушайте! — воскликнул он насмешливо. — Вы посмотрите на этого орла, который собирается вспорхнуть на башню высотой в девяносто локтей. Или, может быть, ты — муха и вскарабкаешься по отполированной стене?

Сконфуженный киммериец гневно оглянулся, когда гуляки, внимательно следившие за разговором, одобрительно захохотали в ответ на последнее замечание. Он не видел ничего смешного, и до него, ещё не совсем освоившегося с манерами цивилизованных людей, не доходило, что смеялись именно над ним. Кстати, цивилизованные люди, как правило, позволяют себе вольности, заведомо больше, чем дикари только потому, что для них уже не существует опасности заплатить за неосторожное слово раскроенным черепом. Смутившийся юноша, скорее всего, тихо отошел бы в сторону, но котхиец уже вошел во вкус.

— Так как? — крикнул он. — Расскажи-ка нам, глупцам, которые воровали ещё тогда, когда тебя на свете не было, как бы ты украл алмаз?

— Смельчак всегда найдёт способ, — коротко ответил рассерженный киммериец.

Котхиец воспринял это как личное оскорбление. Он побагровел от гнева.

— Что? — заорал он. — Ты ещё смеешь обвинять нас в трусости? А ну марш отсюда, чтобы мои глаза тебя здесь не видели!

Выкрикнув эти слова, он резко толкнул киммерийца.

— Ах, ты так! — скрежетнул зубами варвар и отвесил обидчику изрядную оплеуху, повалившую того на стол. Из кружек полилось на пол пиво, а взбешенный котхиец схватился за меч.

— Ах ты, собака, — заревел он. — Да я из тебя сейчас сердце вырву!

Засверкала сталь, зеваки бросились к выходу. Кто-то из них, убегая, сбросил на пол единственную свечу и все вокруг погрузилось во мрак. Слышался только топот ног, треск ломающихся столов и лавок, проклятия сталкивающихся людей. Пронзительный крик, завершившийся хрипом агонии, словно ножом обрезал галдеж. Когда наконец снова зажгли свет, оказалось, что большинство гуляк успело выскочить наружу через выбитые окна и двери, а те, кто остались, попрятались под столами и за винными бочками. Лишь толстый котхиец тихо лежал в середине зала. Он был мертв — меч киммерийца нашёл его и во мраке.

Мерцающий свет и пьяный гомон остались далеко позади. Киммериец сбросил порванную тунику, оставшись лишь в полотняной набедренной повязке и ременных сандалиях. Он двигался бесшумно, словно огромный кот, и под его бронзовой от загара кожей играли стальные мускулы. Квартал, где он шел, был кварталом храмов и святилищ неисчислимых богов Заморы. В слабом лунном свете белели огромные мраморные колонны, тускло поблескивало золото куполов и серебро высоких аркад. Юноша знал, что религия Заморы, как и многое другое у этого народа, была чрезвычайно запутанной, сложной и утратившей большую часть своей сути в неясных определениях и предписаниях. Как-то раз он несколько часов слушал ученую дискуссию теологов и философов, уйдя оттуда с головной болью и глубоким убеждением, что у них у всех головы не в порядке.

Его собственная религия была простой и легкой для понимания — Кром, вождь богов, живет на вершине огромной горы, насылая оттуда на людей смерть и несчастья. Молиться ему бессмысленно, потому что он злой, дикий и мрачный и терпеть не может слабых и плаксивых людей. Однако, при рождении человека он наделяет его храбростью, волей и ненавистью к врагам, а большего, по искреннему убеждению киммерийца, и нельзя требовать ни от какого бога.

Варвар тихо ступал по мостовой. Стражи нигде не было видно — даже наиболее дерзкие воры никогда не забредали в квартал храмов, где таинственная бесшумная смерть молниеносно карала святотатца, осмелившегося посягнуть на святыни. Вот наконец, и Башня Слона. Юноша на секунду задумался, откуда взялось это странное название. Он никогда не видел слона, но смутно представлял себе некое огромное животное с хвостами спереди и сзади. Так во всяком случае рассказывал о слонах бродяга-шемит, клявшийся, что видел тысячи таких зверей в Гиркании. В Заморе же слонов не было. Стройная, строгой цилиндрической формы, гладкая колонна башни стрелой взмывала ввысь на девяносто локтей, упираясь в усеянное звездами небо, поблескивая усыпанной тысячами драгоценных камней верхушкой. У её подножия на нескольких террасах раскинулся огромный сад, в котором во множестве росли плодовые деревья и экзотические кустарники. Сад окружала высокая стена, вторая, не менее высокая, отделяла Башню от сада.

Остановившись в густом кустарнике перед внешней стеной, киммериец поднял голову и посмотрел наверх. Высоко, но подпрыгнув, он достанет до её края. Подтянуться на руках и перепрыгнуть через стену не составит труда, он не сомневался, что так же легко преодолеет и вторую, внутреннюю, стену. И всё же он колебался, неведомая опасность, скрывающаяся в саду, смущала его. Он много слышал о тайнах западных королевств — Бритунии, Немедии и Аквилонии, но южане казались ему ещё более загадочными и странными. Заморийцы были исключительно древним народом, и судя по тому, что он о них слышал, до сих пор поклонялись Злу.

Он подумал о Яре-жреце, живущем в этой усыпанной драгоценностями башне, и по его спине пробежали мурашки, когда он вспомнил то, что слышал как-то в таверне от пьяного царедворца. Тот рассказал, как один из принцев, враждебно относившийся к Яре, преградил было тому дорогу. Маг рассмеялся ему в лицо, а затем протянув руку с камнем, излучавшим холодный свет, из которого ударило ослепительное пламя, охватившее несчастного. Принц пронзительно закричал и упал, превратившись в маленький черный комочек, который в свою очередь превратился в паука, бегавшего по комнате до тех пор, пока Яра не раздавил его каблуком. Маг постоянно жил в своей таинственной Башне, и если покидал её, то лишь для того, чтобы навлечь злые чары на того или иного из своих врагов. Король Заморы боялся его хуже смерти и не в силах переносить этот ужас в трезвом виде, беспрерывно пил. Яра был очень стар — люди говорили, что он живет в Заморе уже многие сотни лет, и добавляли, что благодаря своему волшебному камню, называемому Сердцем Слона, будет жить вечно. Об этом камне никто ничего толком не знал, а название свое он получил по имени Башни, в которой хранился.

Внезапно какой-то новый звук долетел до ушей Конана, прервав его размышления и варвар прижался ухом к стене. По саду кто-то шел: отчетливо слышался топот и звяканье стали. Значит, в саду все-таки есть охрана! Киммериец напряженно вслушивался, пытаясь снова уловить звук шагов стражника, но безуспешно. За стеной царила глубокая тишина. В конце концов любопытство пересилило страх. Юноша подпрыгнул, ухватился за край стены, и легким движением бросил тело вверх. Распластавшись на широкой стене, он осторожно осмотрел то, что открылось его глазам. У стены ни единого кустика, хотя вдали маячат несколько аккуратно подстриженных крон. В полумраке зеленеет густая трава, где-то рядом шумит фонтан.

Киммериец спрыгнул вниз и вытащил меч, чутко оглядываясь по сторонам, готовый в любую минуту дать отпор врагу. Скользя вдоль стены и стараясь держаться в тени, он подобрался к деревьям, и чуть было не упал, зацепившись ногой за что-то лежащее в кустах. Быстро оглядевшись по сторонам и не заметив ничего подозрительного, он наклонился и внимательно осмотрел неожиданное препятствие. Даже в этом слабом свете нетрудно было узнать серебристые доспехи и гребенчатый шлем воина заморской королевской гвардии, неподвижно лежавшего на земле. Щит и копье валялись рядом. Конан бегло осмотрел труп, убедившись, что гвардеец был задушен и снова огляделся по сторонам. Было ясно, что только что он слышал шаги именно этого стражника. Несколько минут назад к его горлу протянулись чьи-то руки и бесшумно отправили на тот свет дюжего гвардейца.

Несмотря на густой мрак, киммериец, напрягая зрение, всё же заметил, как шевельнулась листва в зарослях. Крепко сжав рукоять меча, он метнулся в ту сторону. Хотя при этом он производил не больше шума, чем охотящаяся пантера, противник не дал застать себя врасплох. Конан успел заметить тень, притаившуюся у стены и с облегчением перевел дыхание — она принадлежала человеку. Незнакомец испуганно вскрикнул, мгновенно повернулся и метнулся к киммерийцу, намереваясь вцепиться ему в горло, но тут же застыл, увидев сверкающее в матовом лунном свете лезвие меча, направленное в его грудь.

Мгновение они стояли неподвижно, напряженно вглядываясь друг в друга.

— Ты не из стражи, — шепнул незнакомец. — Ты такой же вор, как и я.

— Так кто же ты такой? — недоверчиво спросил киммериец.

— Я — Таурус из Немедии.

Конан опустил меч.

— Я слышал о тебе. Тебя называют королем воров.

В ответ послышался тихий смех. Таурус был примерно того же роста и телосложения, что и юный варвар, но отличался от него излишней полнотой, которая впрочем не мешала ему двигаться легко и бесшумно. На плече немедийца висел моток тонкой, но крепкой верёвки, с завязанными на равных расстояниях узлами. Его блестящие глаза в упор смотрели на Конана.

— А ты кто такой?

— Конан-киммериец, — ответил тот. — Я хочу украсть алмаз Яры — тот, что называют Сердцем Слона.

Большое брюхо вора затряслось от едва сдерживаемого смеха, но Конан не почувствовал в этом издевки.

— Клянусь Белом, богом воров, я думал, что только у меня хватит смелости взяться за это дело. И эти заморийцы называют себя ворами, фи! Конан, мне нравится твоя наглость. До сих пор я всегда действовал в одиночку, но сейчас, если ты не против, я предлагаю добыть этот алмаз вместе.

— Так ты тоже пришёл сюда за алмазом Яры?

— А за чем же ещё? Я несколько месяцев готовился к этому, ты же, я вижу, действуешь по наитию, не так ли?

— Это ты убил стражника?

— Я, конечно. В тот самый момент, когда я лез через стену, он проходил по саду. Хотя я сразу спрятался в кустах, он успел что-то заметить. Когда он подошел поближе, спотыкаясь на каждом шагу, я подкрался сзади, схватил его за шею и задушил. Он, как и большинство людей, совершенно не ориентировался в темноте. У настоящего вора глаза должны быть кошачьими.

— Ты допустил одну ошибку, — сказал Конан, — надо было оттащить тело подальше в кусты.

— Не волнуйся. До полуночи смены караула не будет. Если сейчас кто-то выйдет его искать и наткнется на тело, то побежит докладывать Яре, а мы успеем убежать. Если же они не найдут сразу, то начнут прочесывать сад и тогда нам не поздоровиться.

— Ты прав, — согласился киммериец.

— То-то же. Но мы только тратим время на эту дурацкую болтовню. Теперь слушай меня внимательно. Во внутреннем дворике караульных нет. То есть там нет людей, но вход сторожат создания более опасные, чем люди. Это из-за них я не решался идти на дело, пока, наконец, не нашёл способа их перехитрить.

— А гвардейцы, которые сидят внизу, в Башне?

— Старик Яра живет наверху. Надеюсь, мы сумеем туда попасть. Не спрашивай пока, как — есть один способ. Ворвемся туда, придушим колдуна — он и не пикнет. Придется рискнуть — может быть, превратимся в пауков или жаб, а может, добудем сказочные богатства и власть. Думаю, ставка стоит того, чтобы рискнуть.

— Пожалуй, ты опять прав, — сказал Конан, снимая сандалии.

— Тогда идем.

Таурус повернулся, подпрыгнул и, ухватившись за край стены, с удивительной для человека его сложения ловкостью, забрался наверх. Казалось, он мягко скользнул по стене. Конан последовал за ним.

— Света нигде не видно, — пробурчал киммериец, устраиваясь поудобнее на плоской верхушке стены.

Нижняя часть Башни ничем не отличалась от верхней — идеально гладкий цилиндр, лишенный малейших отверстий.

— Там есть и окна, и двери, но они прекрасно замаскированы, — ответил Таурус, — сейчас они все закрыты. Стражники дышат воздухом, который поступает в башню через верх.

Сад во внутреннем дворике походил на притаившийся в полумраке пруд, тени низких развесистых крон угрюмо ползали под звездным небом. Обострившиеся чувства предупреждали варвара о близкой опасности. Он чувствовал на себе обжигающий взгляд чьих-то невидимых глаз, а слабый запах, долетавший до ноздрей, вздыбил волосы на его голове, словно шерсть на затылке у пса, учуявшего извечного врага.

— За мной! — шепнул Таурус. — Не отставай, если тебе дорога жизнь.

Вытащив из-за пояса что-то вроде медной трубки, немедиец тихо спрыгнул в траву во дворик. Конан последовал за ним, держа меч наготове и тут же шагнул вперёд, но Таурус остановил его. Король воров вглядывался в темневшие рядом с ним заросли, его большое тело выражало напряженное ожидание. Ветки кустов вдруг шелохнулись, хотя не было ни малейшего ветерка, во мраке зажглись два огромных угля, за ними виднелись ещё несколько пар багровых огоньков.

— Львы! — прошептал киммериец.

— Да. Днем их держат в подвале. Вот почему во дворике нет стражи.

Конан поспешно пересчитал огоньки.

— Вижу пятерых, хотя здесь могут быть не все… Сейчас набросятся…

— Молчи! — прошипел Таурус и осторожно ступил вперёд, подняв трубку.

Из зарослей донеслось тихое рычание и огоньки немного приблизились. Конану казалось, что он уже видит огромные разинутые пасти и длинные хвосты с кисточками на концах, хлещущие по поджарым бокам. Напряжение росло — киммериец поудобнее перехватил рукоять меча, готовясь к нападению чудовищ. И тут Таурус поднес трубку к губам и сильно дунул. Из трубки вырвалась длинная струя желтого порошка, сразу же превратившаяся в густое желто-зеленое облачко, накрывшее кусты и горевшие в них глаза хищников.

— Что это за дым? — неуверенно спросил Конан.

— Это смерть, — прошептал немедиец. — Если ветер подует в нашу сторону, то придется спасаться за стеной. На наше счастье, ветра пока нет и облако садится на кусты. Подождем, пока не осядет окончательно. Даже один-единственный вдох смертелен.

Еще несколько секунд в воздухе висели клочки желтоватого тумана, затем опали и они. Таурус жестом указал Конану, что пора идти. Когда они подкрались к кустам, Конан хмыкнул, увидев трупы пятерых мёртвых львов, лежащие на траве. В воздухе стоял тяжёлый сладковатый запах.

— Подохли, не издав ни звука, — прошептал изумленный варвар. — Таурус, что это за порошок?

— Это пыльца чёрного лотоса, который цветет только в глухих джунглях Кхитая. Эти цветы убивают всякого, кто к ним приблизится.

Конан нагнулся над мертвыми хищниками, проверяя, действительно ли они мертвы, и потряс головой — для него, северного варвара, все это казалось колдовскими чарами.

— Почему бы тебе таким же образом не расправиться со стражей?

— У меня больше нет порошка. Уже одно то, как я его добыл, могло бы прославить мое имя среди воров всего мира. Я выкрал его из каравана, направлявшегося в Стигию, вытащил его из расшитого золотом мешочка, который охранялся огромным удавом… Но пойдём же, во имя Бела! Тратить время на болтовню безрассудно!

Когда они оказались у подножия блестящей Башни, Таурус снял с плеча моток верёвки с завязанными по всей её длине узлами и крепким стальным крюком на конце. Конан понял замысел немедийца и больше ни о чем его не спрашивал. Таурус перехватил конец верёвки чуть пониже крюка и несколько раз крутанул им над головой, примериваясь. Конан прильнул ухом к стене Башни, прислушиваясь, но ничего не услышал. Судя по всему, для стражников, сидевших в Башне, появление в саду непрошеных гостей прошло незамеченным, но Конан ощущал в душе странное беспокойство — возможно, из-за стойкого запаха львиных тел, перекрывавшего все остальные запахи.

Таурус взмахнул мускулистой рукой, крюк взлетел вперёд и вверх, скрывшись за краем Башни, усыпанным драгоценностями. Сначала осторожно, а затем изо всех сил подергав веревку, немедиец убедился в том, что крюк надежно застрял наверху.

— Везет же нам, с первого раза удалось, — пробормотал он. — Я…

Только первобытный инстинкт, заставивший варвара внезапно оглянуться, спас их от внезапной беззвучной смерти — за его спиной присела, готовясь к прыжку, огромная кошка. Ни один из, так называемых, цивилизованных людей, не смог бы отреагировать даже наполовину так быстро, как киммериец. Меч его сверкнул молнией и опустился, человек и зверь, сплетясь в клубок, рухнули наземь.

Когда немедиец, тихо ругаясь сквозь зубы, наклонился над ними, его напарник шевельнулся, пытаясь выбраться из-под огромного тела. Приглядевшись, потрясенный Таурус увидел, что череп огромного льва разрублен чуть ли не пополам, и поспешил на помощь киммерийцу. Конан, шатаясь, поднялся на ноги, все ещё сжимая в руке окровавленный меч.

— Ты ранен, дружище? — выдавил Таурус, ошеломленный захватывающей дух сменой событий.

— Нет, клянусь Кромом, нет, — ответил варвар. — Но смерть была рядом. Странно, что эта проклятая бестия не издала ни звука.

— В этом саду хватает странностей, — сказал Таурус. — Львы нападают молча — и не только львы. Идем! Ты убил его очень тихо, но гвардейцы вполне могли что-то услышать, если, конечно, не спят вповалку пьяные. Этот лев бродил где-то на отшибе и избежал смерти от порошка, но я уверен, что он был последним. Нам надо забраться на Башню по веревке — надеюсь, ты сумеешь сделать это?

— Лишь бы верёвка выдержала, — сказал киммериец, вытирая меч о траву.

— Она выдержит троих, таких как ты, — успокоил его Таурус. — Ее сплели из волос мёртвых женщин и вымочили в соке ужасного дерева упас для придания ей прочности. Я пойду первым, а ты следуй за мной.

Немедиец взялся за веревку, пропустил её под колено и начал подниматься. Несмотря на его толщину, он взбирался по веревке легко, словно обезьяна. Конан не отставал от него ни на пядь. Веревка крутилась и раскачивалась, но ворам это не мешало — обоим приходилось лазить по веревке в гораздо более трудных условиях. Высоко над ними поблескивал алмазами край Башни, слегка выдающийся над стеной, так что верёвка висела свободно, что облегчало подъем.

Они поднимались все выше и выше. Внизу разворачивалась панорама ночного города, а звёзды над головой тускнели по мере того, как они приближались к сверкающей кромке башни. Наконец Таурус протянул руку, схватился за край и вскарабкался наверх, протиснувшись между зубцами. Конан на секунду остановился, завороженный блеском мерцающих драгоценных камней: алмазов, рубинов, сапфиров и изумрудов, торчавших из гладкого серебра стены. Издалека этот блеск казался однородным, но вблизи камни переливались неисчислимыми оттенками, притягивая жадный взгляд киммерийца.

— Это же невероятное богатство, Таурус, — шепнул он, но немедиец нетерпеливо поторопил его:

— Идем! Все это будет нашим, если мы добудем Сердце!

Конан перелез через сверкающую кромку. Плоская крыша Башни Слона располагалась на несколько локтей ниже инкрустированного выступа, она была покрыта какой-то темно-голубой субстанцией и выложена золотом так, что в целом походила на сапфир, обсыпанный блестящим золотым песком. На противоположном конце крыши стояло невысокое прямоугольное строение. Его стены были возведены из того же материала, что и стены Башни, только драгоценностей в них было поменьше. В одной из стен он заметил золотую дверь с резной чешуйчатой поверхностью, инкрустированную все теми же холодно блестящими кристаллами.

Конан бросил взгляд на раскинувшееся внизу пульсирующее море света и посмотрел на Тауруса. Немедиец вытаскивал веревку. Он показал киммерийцу, где зацепился крюк — лишь краешком закаленного жала под одним из алмазов.

— Опять нам повезло, — прошептал он. — Крюк чудом не вырвался под тяжестью наших тел. Идем, сейчас начнутся настоящие испытания. Мы в логове чудовища и понятия не имеем, где оно скрывается.

По-кошачьи бесшумно они подошли к золотой двери. Таурус легко и осторожно толкнул её. Дверь услужливо распахнулась и компаньоны, готовые к любым неожиданностям, заглянули внутрь. Конан, смотревший через плечо товарища, увидел комнату со стенами, выложенными от пола до потолка большими ярко светящимися камнями. Других источников света заметно не было.

— А ну-ка, дружище, — прошипел Таурус, — вернись к краю Башни и посмотри вокруг. Если увидишь, что стражники крутятся по саду или ещё что-нибудь подозрительное, дашь мне знать. Я подожду тебя в этой комнате.

Конан не увидел в этом особого смысла и в нем зародилось неясное подозрение, но всё же он послушался товарища. Немедиец скользнул за дверь и закрыл её за собой. Конан несколько минут напряженно изучал сад, лежавший у подножия Башни, и, не заметив ничего подозрительного, вернулся назад. Когда он подходил к двери, из-за нее послышался сдавленный крик. Конан прыгнул вперёд, в тот же момент дверь распахнулась и на пороге, в ореоле холодного света появился Таурус. Он пошатнулся, открыл рот, но оттуда вырвался лишь хриплый стон. Немедиец, судорожно цепляясь за дверную раму, сделал ещё один шаг и упал навзничь, схватившись рукой за горло. Дверь за ним сама собой закрылась. За эти короткие секунды Конан не успел заметить в комнате ничего особенного, разве что какая-то тень скользнула по блестящему полу, если только это ему не почудилось.

Киммериец нагнулся над компаньоном. Таурус лежал с выпученными пустыми глазами, в которых читалось огромное удивление, руками он сжимал горло. На губах его появилась пена, в горле забулькало и немедиец испустил дух на руках изумленного варвара. Конан настороженно посмотрел на золотые двери. В этой пустой комнате со стенами, инкрустированными мигающими камнями, смерть настигла короля воров внезапно и беззвучно, словно лев, напавший на них у подножия Башни. Конан чувствовал, что Таурус погиб, так и не увидев виновника своей страшной смерти.

Киммериец осторожно провел рукой по полуголому телу компаньона, отыскивая рану. Он нащупал её высоко между лопатками, почти у основания шеи — три маленькие ссадины, словно кто-то провел по телу когтями. Края ран почернели, от них несло гнилью.

«Отравленные стрелы? — подумал Конан. — Но куда же они тогда подевались?»

Он осторожно подошел к резной двери, пинком отворил её и заглянул. Комната, освещенная холодным пульсирующим блеском многих тысяч драгоценных камней, зияла пустотой. Краем глаза он заметил на своде, в самом его центре, странный орнамент — черный восьмиугольник с выступающими из него четырьмя камнями, пылавшими мрачным алым пламенем, резко отличавшимся от того мягкого света, что излучался стенами и потолком. На противоположной от входа стене была ещё одна дверь — похожая на первую, но без излишних украшений. Не оттуда ли ударила смерть, и не туда ли она скрылась, разделавшись с жертвой?

Конан вошел в комнату, закрыв за собой дверь. Его босые ноги бесшумно ступали по гладкому полу. В комнате не было ни столов, ни лавок, лишь четыре софы, накрытые расшитыми золотом покрывалами и разукрашенными странными вьющимися узорами, стояли у стен, да рядом с ними возвышались несколько сундуков, обитых серебром. На некоторых из них висели солидной величины замки, Крышки других были откинуты, являя глазам изумленного варвара груды великолепных алмазов. Конан вполголоса выругался — в эту ночь он увидел сокровищ больше, чем ему когда-либо снилось в самых смелых снах.

Он как раз добрался до середины комнаты и медленно шел дальше, чутко вслушиваясь в тишину, когда смерть ударила снова. И только инстинкт, заставивший его увернуться от мелькнувшей по полу тени, спас Конана от верной гибели. Над его головой пролетело черное волосатое чудовище, щелкнув покрытыми пеной челюстями и на голое плечо капнуло что-то обжигавшее, подобно каплям жидкого огня. Отскочив в сторону, он увидел как монстр упал на пол, перевернулся и с невероятной скоростью перебирая голенастыми ногами побежал к нему. Гигантский черный паук мчался к Конану, роняя капли яда с отвратительных мощных челюстей, зловеще мигая четырьмя горящими глазищами, в глубине которых таился острый нечеловеческий ум.

«Так вот кто спрыгнул на шею немедийца, отправив его на тот свет. Какими же мы были глупцами, не подумав о том, что Башню может охранять нечто более грозное, чем стража», — подумал Конан.

Варвар высоко подпрыгнул и чудовище с разбега проскочило под ним, развернулось и ударило снова. На этот раз киммериец прыгнул в сторону и с размаху ударил мечем. Тяжелое лезвие отрубило одну из толстых волосатых ног, и снова Конан с трудом избежал укуса ядовитых челюстей. Монстр пробежал по стене и притаился под потолком, злобно поглядывая на человека багровыми глазами. И вдруг прыгнул, разматывая за собой нить серой паутины. Конан разгадал план врага и со всех ног рванулся к двери, но паук оказался быстрее. Липкая нить протянулась поперек входа, преграждая путь. Конан не решился ударить по ней мечом, опасаясь, что лезвие прилипнет к ней, и пока он будет его освобождать, чудовище сможет вонзить в него свои клыки.

Начался яростный поединок — ум и ловкость человека против хитрости и неутомимости чудовища. Паук уже не нападал на Конана, а только быстро бегал по стенам и потолку, стараясь опутать врага липкой паутиной. Паутина была толщиной с добрую веревку, и Конан знал, что если попадется в нее, то всей его силы окажется недостаточно, чтобы вырваться и отразить атаку монстра.

Поединок происходил в абсолютной тишине, прерываемой лишь звуками дыхания человека и шуршания по полу его босых ног, да сухим щелканьем челюстей ужасного стража комнаты. Серые шнуры паутины лежали кольцами на полу, свисали со стен и потолка, длинными гирляндами опадали на сундуки с сокровищами. Быстрые глаза и стальные мускулы пока спасали Конана, но липкие петли окружали его уже так тесно, что он чувствовал их близость всем своим нагим телом. Он понимал, что не сможет увертываться так до бесконечности, рано или поздно липкая верёвка обовьется вокруг его ног словно удав, и он, подобно беспомощной мухе, окажется в руках паука.

Волосатое чудовище мчалось по полу, за ним тянулся серый шнур. Конан прыгнул вверх, на софу, но чудовище, предугадывая его замысел, резко повернулось и побежало по стене, толстая паутина, как живая, охватила щиколотки киммерийца. Он упал навзничь, отчаянно извиваясь, пытаясь освободиться из затягивающейся петли. Черный паук устремился вниз, чтобы покончить с противником. Доведенный до бешенства варвар схватил один из сундуков с сокровищами и изо всех сил швырнул его в паука. Необычный снаряд с жутким хрустом врезался в середину отвратительного тела. Брызнула кровь и зеленая слизь. Раздавленное чудовище свалилось на пол вместе с разбитым вдребезги сундуком. Ужасная бестия лежала на груде драгоценных камней, и её багровые глаза медленно гасли.

Конан огляделся по сторонам, и нигде не обнаружив нового противника, попытался снять с себя паутину. Клейкая нить прилипала к пальцам, но в конце концов ему удалось избавиться от нее. Он поднял меч, который обронил при падении, и осторожно ступая, чтобы не задеть лежащую на полу паутину, подошел к двери в глубине комнаты. Юноша не знал, что ждет его за ней, но возбужденный победой над гигантским пауком, решил, что если уж он преодолел столько преград, то нужно довести дело до конца. Кроме того, что-то ему подсказывало, что алмаз, за которым он сюда пришёл, нет смысла искать в куче небрежно рассыпанных сокровищ на полу, залитой мерцающим светом комнаты. Конан сорвал серую паутину, преграждавшую путь к двери, и убедился, что и эта дверь, как и предыдущая, не заперта на замок. Он вспомнил о стражниках. Они, по-видимому, все ещё не подозревали о том, что он проник в Башню. Стражники сидели где-то внизу и, кроме того, если верить тому, что рассказывали о Башне, странные звуки, доносившиеся сверху, их не удивляли. Он подумал о Яре и эта мысль лишила его изрядной доли самоуверенности, с которой он начал было открывать дверь. Однако, за дверью, оказалась лишь вереница серебряных ступеней, тускло освещённых падавшим неизвестно откуда светом.

Ступени вели куда-то вниз. Конан спускался по лестнице, держа меч наготове и напряженно прислушиваясь, но до его ушей не долетало ни единого звука. Наконец, он добрался до двери из слоновой кости, украшенной сердоликами. Киммериец остановился перед нею и снова прислушался, но до его ушей не донеслось ни малейшего звука. Лишь тонкие струйки дыма выбивались из-под двери, дразня ноздри киммерийца незнакомым, экзотическим запахом. Крутая лестница спускалась дальше вниз, скрываясь во мраке. Конаном овладело странное чувство: ему показалось, что он — единственное живое существо в этой башне, населенной лишь духами да призраками.

Двухстворчатая дверь бесшумно отворилась от легкого толчка, и варвар осторожно ступил на сверкающий порог, готовый подобно волку, в любую секунду отбить атаку, или убежать, если противник окажется намного сильнее. Глазам его открылась большая комната с позолоченным куполообразным сводом. Стены её были выложены зеленым нефритом, а пол из слоновой кости покрывали толстые ковры. Из подвешенной на золотом треножнике кадильницы курился пахнущий дымок, за ней на мраморном постаменте возвышался некий странный идол. Конан удивленно осмотрел его со всех сторон: тело этого непонятного существа напоминало человеческое, хотя кожа имела зеленоватый оттенок, но непропорционально большая голова совершенно не была похожа на человеческую, такая могла присниться лишь в страшном сне. Киммерийцу бросились в глаза широкие вислые уши и гибкий хобот, по обеим сторонам которого торчали большие белые бивни с золотыми шариками на концах. Глаза уродца были закрыты — казалось, он спал.

«Так вот почему логово Яры называют Башней Слона! — подумал Конан. Действительно, голова идола напоминала голову описанного бродягой-шемитом животного. — Так вот, каков бог Яры! Но если это так, то где же ещё быть Сердцу Слона, как не в этой статуе?» — Конан, не отрывая глаза от идола, шагнул вперёд. И вдруг он увидел, как веки на глазах уродца шевельнулись. Киммериец замер. — «Это не статуя — это живое существо! Я в ловушке!» — мелькнуло в его голове.

Хобот чудовища настороженно поднялся вверх, но взгляд его открывшихся глаз остался пустым. Варвар понял, что монстр слеп, и это открытие вернуло ему способность к действиям — он стал медленно отступать к двери. Но чудовище уже услышало его, оно дернуло хоботом и что-то пробубнило глухим монотонным голосом. Охваченный ужасом киммериец понял, что горло этого невероятного существа не было приспособлено для человеческой речи.

— Кто ты? Ты опять пришёл пытать меня, Яра? Неужели этому никогда не будет конца? Когда же ты, наконец, перестанешь меня мучить?

Из глаз слепца потекли слёзы, и Конан, внимательно приглядевшись к телу, покоившемуся на мраморном ложе, заметил на нем следы жестоких пыток. Жалкий вид исхудалого тела, некогда, вероятно, столь же сильного и ловкого, как и его собственное, пробудил в нем сострадание, хотя это чувство было совершенно не свойственно его натуре. Он не имел понятия о том, кем был этот слепой уродец, но его отчаяние нашло живой отклик в суровом сердце киммерийца. Он понимал, что видит жертву ужасной трагедии, и ему стало стыдно, словно вина всего человечества обрушилась на его плечи.

— Я не Яра, — сказал он тихо. — Я всего лишь вор и не причиню тебе зла.

— Подойди ближе… Хочу до тебя дотронуться, — прогудело существо, и юноша доверчиво подошел, совершенно забыв об обнаженном мече в своей бессильно опущенной руке.

Хобот вытянулся и осторожно погладил лицо и плечи варвара, его прикосновение было легким и мягким, похожим на касание детской руки.

— Ты не из этого подлого племени, — выдохнуло существо. — У твоего лица чистые черты сына степей. Я знаю твой народ, знаю давно, ещё с тех пор, когда он носил иное имя, а в небо вонзались остроконечные башни исчезнувших навсегда цивилизаций. У тебя на руках кровь…

— Паука из комнаты наверху и льва из сада, — неохотно произнес Конан.

— Сегодня ночью ты также убил человека, — настаивало существо, — и на крыше Башни тоже… Я чувствую смерть…

— Ты прав, — пробормотал Конан. — Там лежит труп короля воров, убитого пауком.

— Да! Да! — дрожащий монотонный голос звучал завораживающе. — Кровь в таверне и кровь на крыше — я знаю, я чувствую это. Третья жертва сотворит колдовство, о котором и не снилось Яре! О да, клянусь зелеными богами Ягг, это будет великое колдовство, колдовство освобождения!

Слезы снова потекли из невидящих глаз, а измученное тело содрогнулось, с трудом повинуясь эмоциям, бурлящим в его уме. Конан ошеломленно смотрел. Слепец немного успокоился и продолжал:

— Послушай, человек! — сказал он. — Я кажусь тебе отвратительным чудовищем, не так ли? Нет, не отвечай, — я знаю это. Но я, если бы смог тебя увидеть, подумал бы о тебе то же самое. Кроме Земли существует огромное множество иных миров и жизнь развивается на них в самых разных формах. Я не бог и не демон, я сотворен из плоти и крови как и ты, хотя тело мое немного отличается от твоего и сложен я несколько иначе. Я очень стар, о сын степей!

Давно, много тысяч лет назад я прилетел на Землю с далёкой зеленой планеты Ягг, кружащей в вечности на краю этой галактики. Восстав против жестоких правителей Ягг, мы проиграли и были вынуждены спасаться бегством. Пронзая пространство, мы быстрее света перенеслись на наших могучих крыльях на вашу планету. Дорога назад оказалась отрезанной, ибо мы лишились здесь своих крыльев и навсегда распрощались с материнской планетой. Мы долго сражались с ужасными хищными формами жизни, господствовавшими тогда на Земле, и победили — нас оставили в покое в том уголке джунглей Востока, где мы поселились. Мы наблюдали за тем, как обезьяна постепенно превращалась в человека, как росли и обретали могущество великие города Валузии, Камелии, Киммерии. Мы видели, как шатались троны этих королевств под напором атлантов, пиктов и лемурийцев. Мы были здесь тогда, когда океан всколыхнулся и затопил их, погубив старую цивилизацию. Уцелевшие пикты и атланты основали империю, распавшуюся позднее в кровавых междоусобицах. Шли века, пикты погрузились в бездну дикарства, а атланты деградировали до уровня обезьян. Из ледяных северных стран потянулись на юг новые человеческие расы, основавшие новую цивилизацию, заложив королевства Котх, Немедию, Аквилонию. Мы видели все это.

Мы наблюдали за тем, как твой народ объединялся под новым именем на землях, принадлежавших ранее Атлантиде, как потомки тех лемурийцев, что пережили катаклизм, основали на западе свое королевство — Гирканию. Мы видели также, как потомки древней, ещё доатлантской расы снова обрели могущество и воздвигли свое королевство — Замору. Сотни лет мы наблюдали за людьми, не вмешиваясь в их дела и умирая один за другим, ибо и мы, пришельцы, смертны, хотя живем так же долго, как звёзды. В конце концов я остался в одиночестве среди руин святилища, затерянного в джунглях Кхитая, грезя об ушедших временах, чтимый подобно богу древней расой желтокожих. Вот тогда-то и появился Яра, поднаторевший в искусстве чёрной магии, передававшейся с незапамятных времён от отцов к детям в их роду. Вначале он сидел у моих ног и внимал моим рассказам. Однако то чистое знание, которое я передавал ему, не удовлетворяло его, он жаждал мрачных тайн чёрной магии, чтобы стать могущественней всех земных королей и досыта потешить свою непомерную гордыню. Я не выдал ему ни одного из тех секретов тайных наук, что помимо воли усвоил за эти долгие годы. Но его жажда власти оказалась сильнее, чем я мог предположить. Коварный трюк, почерпнутый им в склепах Стигии, помог ему вырвать из моих уст тайну, которую я не собирался открывать, и он пленил меня, используя магическую силу. О боги Ягг, какими горькими стали с тех пор мои дни! Он увез меня из джунглей, где серые обезьяны танцевали под звуки пищалок желтокожих жрецов, а на полуразрушенных алтарях, воздвигнутых в мою честь, громоздились подношения из овощей и фруктов. Так, из бога любимого мной народа я превратился в раба злого демона.

Из слепых глаз вновь покатились слёзы.

— Он заключил меня в эту Башню, построенную мною же по его приказу за одну ночь. Он огнём и железом, а также ужасными пытками, сути которых даже не сможешь понять, сломил мою волю. Испытывая столь жестокие муки, я давно бы уже с радостью расстался с жизнью, если бы только мог. Но он держит меня здесь — изнуренного, ослепленного, сломленного, чтобы я исполнял его желания. И я триста лет повиновался ему, отягощая свою бессмертную душу неслыханными преступлениями и обращая во зло все свои знания, но другого выбора у меня не было. Однако, ему не удалось вырвать из меня все тайны, и теперь я научу тебя Магии Крови и Алмаза. Я чувствую, что мой конец близок. Ты — рука судьбы. Прошу тебя, возьми алмаз с того алтаря.

Конан повернулся и направился к алтарю из золота и слоновой кости. На алтаре лежал огромный продолговатый камень. Увидев этот прозрачный пурпурный кристалл, киммериец понял, что перед ним то самое знаменитое Сердце Слона.

— Сотворим же колдовство, которого Земля не видела и не увидит больше миллионы лет. Я заклинаю моей кровью, моим телом, рожденным на зеленой груди Ягг, планеты, сонно плывущей в безбрежных пространствах великого Космоса… Подними меч, мой друг, И вырежи им из моей груди сердце. Затем сожми его так, чтобы кровь брызнула на красный камень. Спустись вниз по лестнице и войди в эбеновую комнату, где лежит Яра, погруженный в мрачные сны, навеянные чёрным лотосом. Окликни его по имени и он очнется. Положи тогда перед ним этот алмаз и скажи: «Ягг-коша посылает тебе последний дар и последние чары». И тут же уходи из Башни. Не сомневайся — дорога будет свободной. Ягги живут по-иному, и умирают иначе, чем люди. Помоги мне выбраться из проклятой темницы искалеченного слепого тела, и я снова стану Яггахом из Ягга, с великолепными крыльями, готовыми к полету и ногами, способными прыгать и танцевать, с зоркими, замечающими все вокруг глазами и могучими руками!

Конан нерешительно подошел к существу, называвшему себя Ягг-коша, или Яггахом, и тот, чувствуя его неуверенность, показал ему место, куда следует ударить мечом. Конан стиснул зубы и глубоко вонзил меч в зеленое тело. Кровь хлынула на руку юноши. Ягг-коша содрогнулся в конвульсиях и затих. Убедившись, в том что жизнь покинула тело пришельца, Конан приступил к печальной работе, и вскоре в его руке оказалось то, что служило сердцем этому удивительному существу, хотя ничем не напоминало соответствующий орган человека. Оно ещё пульсировало, когда варвар сжал его двумя руками, держа над сверкающим алмазом. Упругая струя зеленой крови ударила в камень. К удивлению Конана она не скатилась по граням, а полностью впиталась кристаллом, словно губкой.

Бережно зажав алмаз в ладони, Конан повернулся и пошел к выходу. Он не оглядывался, ибо ему казалось, что тело на мраморном ложе претерпевает некую метаморфозу, видеть которую людям не следует. Он закрыл за собой сердоликовую дверь и направился вниз по серебряной лестнице. Ему и в голову не пришла мысль о том, что ничего не мешает ему нарушить обещание, данное Яггаху. Остановившись перед дверью из красного дерева, на которой щерился в жуткой улыбке голый человеческий череп, киммериец осторожно толкнул её и заглянул за порог. В комнате с эбеновыми стенами на черном бархатном ложе, окутанном облаком желтоватой пыльцы лотоса, покоилось худощавое тело Яры — великого мага и волшебника. Маг лежал, вглядываясь широко открытыми глазами вдаль, в некую бездонную пропасть, недоступную людскому пониманию.

— Яра! — громко произнес Конан, подобно судье, изрекающему смертный приговор. — Проснись!

Глаза волшебника сразу же приобрели осмысленное выражение, стали холодными и свирепыми, похожими на ястребиные. Маг запахнул плотнее свои бархатные одежды и встал, нависая всем своим длинным телом над киммерийцем.

— Собака! — прошипел он, подобно разъяренной змее. — Что тебе здесь надо?

Конан положил алмаз на огромный эбеновый стол.

— Тот, кто послал тебе этот камень, велел сказать: «Ягг-коша шлет тебе последний дар и последние чары».

Яра отшатнулся, и его лицо стало пепельным. Алмаз помутнел, в его глубине зажегся огонек, который постепенно залил пульсирующим светом весь кристалл, по граням его проплывали странные разноцветные волны. Яра, словно его тащила вперёд какая-то неведомая магическая сила, наклонился над столом, и сжав алмаз руками, впился в него немигающим взором.

Наблюдавший за ним Конан подумал, что его обманывает собственное зрение. Яра, казавшийся прежде великаном, теперь с трудом достал бы головой до груди юноши, если бы встал рядом. Конан моргнул несколько раз и впервые за эту ночь стал сомневаться в собственном рассудке. До него вдруг дошло, что маг съеживается у него на глазах, с каждым мгновением уменьшаясь в размерах. Киммериец уже ничему не удивлялся, он осознавал, что наблюдает действие сверхъестественных сил, недоступных его пониманию.

Маг стремительно уменьшался, теперь он уже лежал на столе, словно младенец, все ещё сжимая в руках алмаз. Яра наконец понял, что его ожидает, вскочил на ноги и отбросил в сторону зловещий камень. Несмотря на это, он всё же продолжал уменьшаться, и вскоре превратился в миниатюрного гномика, мечущегося по столу, размахивая руками в бессильной злобе и вереща голосом, напоминавшим комариный писк. Сердце Слона возвышалось над ним, подобно горе. Потрясенный Конан увидел, что волшебник прикрывает руками глаза, как бы стараясь уберечься от нестерпимого блеска, и шатается из стороны в сторону, точно пьяный. Казалось, некая невидимая сила притягивала Яру к алмазу. Трижды он пытался превозмочь его силу и убежать на другой конец стола, но лишь оббежал камень по дуге, приближаясь к нему все ближе и ближе, затем взвизгнул от ужаса, выбросил руки вперёд и со всех ног помчался на алмаз.

Наклонившись над столом, Конан увидел Яру, с трудом карабкавшегося по гладкой грани кристалла; вот он добрался до вершины и распростер руки, призывая на помощь таинственные силы, ведомые ему одному, но, словно втянутый водоворотом, исчез в недрах камня, поглощенный волной переливающихся цветов и оттенков. Алмаз снова посветлел, стал прозрачным, и Конан увидел мага в самом его центре. Киммериец не отрывал глаз от камня, и ему казалось, что все, что он там видит, происходит невероятно далеко отсюда, в ином измерении.

Внутри кристалла появилась зеленая фигурка с головой слона и великолепными крыльями за плечами. Яра убегал от нее, сломя голову, а мститель мчался за ним по пятам. Вдруг огромный алмаз лопнул как мыльный пузырь и разлетелся на тысячи разноцветных искр. Крышка стола из чёрного дерева опустела так же, как мраморное ложе, на котором покоилось когда-то тело удивительного существа родом из космоса, по имени Ягг-коша, или Яггах.

Киммериец выбежал из комнаты и кубарем скатился вниз по лестнице. Потрясенному до глубины души варвару и в голову не пришло, что следовало бы бежать тем же путем, что он проник в башню. Крутая лестница привела его в просторное помещение в цоколе Башни. На мгновение он остановился. Это была караульная. Пламя факелов отражалось в полированных кирасах гвардейцев, поблескивали инкрустированные рукояти мечей. Часть стражников сидела за столом, склонив на грудь головы в гребнистых шлемах, другие неподвижно лежали на полу из ляпис-лазури среди беспорядочно разбросанных кружек и опрокинутых бурдюков с вином. Он знал, что все они мертвы. Яггах обещал, и сдержал свое слово — стража уснула навеки, когда на нее пала тень огромных зелёных крыльев. Конан недолго размышлял над тем, какие чары помогли ему выбраться из Башни, — за серебристой дверью, открытой настежь, уже занимался рассвет.

Киммериец углубился в гущу сада, а когда утренний ветерок донес до его ноздрей бодрящий запах сырой земли, встряхнулся, как бы отметая остатки кошмарного сна и зашагал быстрее. Что же это было? Была ли Башня действительно заколдована, или все это ему только приснилось? Оглянувшись в очередной раз, он увидел, что стройное здание, четко обрисовавшееся на фоне предрассветного пурпурного неба клонится к земле, а его усыпанная драгоценными камнями верхушка расплывается в лучах восходящего над горизонтом солнца. Послышался оглушительный треск, и Башня Слона рассыпалась в прах.

05. Роберт Говард, Лайон Спрэг де Камп. «В ЗАЛЕ МЕРТВЕЦОВ»

Вдоволь насытившись Городом Воров, Конан путешествовал на запад в столицу Заморы, Злой Шадизар. Там, он надеялся, заработки будут побогаче. Некоторое время, действительно, он был более удачлив в воровстве, чем он был в Аренжуне, хотя женщины Шадизара быстро освободили его от добытых средств, но взамен научили его искусству любви. Слухи о сокровищах привели его почти к самым развалинам древней Ларши, как раз впереди отряда солдат, посланных арестовать его.

* * *

Ущелье было темным, хотя садящееся солнце оставило полосу оранжевого, желтого и зелёного вдоль западного горизонта. Перед этими цветными полосами острый глаз мог ещё различить чёрные силуэты храмов и шпилей Злого Шадизара, — столицы Заморы, города черноволосых женщин и башен паучьих мистерий.

По мере того как таяли сумерки, над головой появились первые звёзды. Как бы отвечая на их сигнал, замигал свет в отдалённых храмах и остроконечных верхушках домов. Пока свет звезд был ещё скудным и бледным, свет в окнах Шадизара был оттенка знойного янтаря с намеком на дела, вызывающие отвращение.

Ущелье было тихим, так что можно было услышать стрекот ночных насекомых. Вскоре, однако, тишина была потревожена звуками движущихся людей. В ущелье входил отряд заморийских солдат: пять человек в широких стальных шлемах и коротких кожаных куртках, усыпанных бронзовыми пуговицами. Впереди шел офицер в полированной бронзовой кирасе и шлеме, украшенном гребешком конских волос. Их ноги в бронзовых наголенниках рассекали высокую буйную траву, которая покрывала дно ущелья. Упряжь скрипела, оружие позвякивало. Трое из них несли луки, остальные двое — пики, короткие мечи висели на боку и щиты висели за спинами. Офицер был вооружен длинным мечом и кинжалом.

Один из солдат пробормотал:

— Если мы этого Конана поймаем живьем, что мы с ним будем делать?

— Отошлем его к Йезуду, скормить паучьему богу, это я тебе гарантирую, — сказал другой. — Вопрос в другом: останемся ли мы в живых, чтобы получить ту награду, которую нам обещали?

— Я его не боюсь, а ты что, боишься? — сказал третий.

— Я? — фыркнул второй говоривший. — Я не боюсь ничего, включая саму смерть. Вопрос в том, чью смерть? Этот вор не цивилизованный человек, а дикий варвар с силой десятерых. И я пошел к судье…

— Утешительно знать, что твои наследники получат награду, — сказал ещё один. — Я желал бы подумать об этом.

— О, — сказал первый говоривший, — они найдут массу причин обмануть нас с нашей наградой, даже если мы поймаем этого негодяя.

— Сам префект обещал, — сказал ещё один. — Богатые купцы и дворяне, которых грабил Конан, организовали фонд. Я видел эти деньги: мешок с золотом был настолько тяжел, что человек едва мог его поднять. После того, как все это было обнародовано, они просто не осмелились взять свои слова обратно.

— Я все-таки надеюсь, что мы его не поймаем, — сказал второй говоривший. — Возможно, мы заплатим за это нашими головами, — говоривший повысил голос. — Капитан Нестор! А что там насчет наших голов…

— Попридержите языки, вы все! — огрызнулся офицер. — Вас слышно даже в Аренжуне. Если Конан находится за милю от нас, он уже предупрежден о нашем приближении. Прекратите болтовню и попытайтесь двигаться без лязга.

Офицер был широкоплечим мужчиной среднего роста и крепкого телосложения. При дневном свете можно было увидеть, что у него серые глаза и волосы тронутые сединой. Он был родом из Гундера, самой северной провинции Аквилонии, которая располагалась на пятнадцать сотен миль западнее. Его задание — доставить Конана живым или мертвым волновало его. Префект предупредил его, что в случае неудачи его ждет строгое наказание, возможно, это может стоить ему головы. Сам король распорядился о том, что преступник должен быть пойман, а у короля Заморы был короткий разговор с теми, кто не выполнял его поручения. Дозорный обнаружил Конана, появившегося возле ущелья ещё днем, и командир Нестора поспешно отправил его с теми солдатами, которых смог найти в бараках.

У Нестора не было никакого доверия к тем солдатам, которые ехали позади него. Он считал их хвастунами, которые могут побежать, завидев опасность и оставив его одного лицом к лицу с варваром. И хотя гундерец был храбрым человеком, он не обманывался, оценивая свои шансы, встреть он свирепого молодого гиганта-дикаря. Его броня была бы ему слабой защитой.

По мере того, как жар западной стороны неба спадал, стены ущелья становились уже, круче и все больше нависали над отрядом. За спиной Нестора снова послышалось бормотание:

— Мне это совсем не нравится. Ущелье ведет нас к руинам Проклятой Ларши, где в засадах прячутся привидения древности, пожирающие проходящих мимо. А городе, говорят, есть Зал Мертвецов…

— Заткнитесь! — прорычал Нестор, поворачивая голову. — Если…

В это мгновение офицер споткнулся о спрятанный шнур, натянутый поперек дороги и спрятанный в траве. Раздался треск от столба, выскочившего из своего гнезда, и шнур обвис.

С ужасным грохотом с левого склона вниз обрушилась груда скал и грязи. Как только Нестор вскочил на ноги, камень, величиной с человеческую голову, ударил его по кирасе и опять свалил на землю. Другой стукнул по шлему, а камни помельче градом сыпались и жалили его руки и ноги. За ним слышался многократно повторенные крики и стук камней о металл. Затем наступила тишина.

Нестор, пошатываясь, поднялся на ноги, кашляя, выплюнул пыль из легких и повернулся узнать, что же случилось. В нескольких шагах за ним упавшая скала перегородила ущелье от стены до стены. Приблизившись, он заметил под камнями человеческую руку. Он крикнул, но ответа не было. Он дотронулся до руки, торчащей из-под камней, но она была безжизненна. Каток, запущенный оборванным шнуром, раздавил всех его гвардейцев.

Нестор ощупал себя, чтобы узнать, насколько поврежден он сам. Оказалось, что кости все целы, хотя его кираса была во вмятинах, а на теле было несколько синяков. Горя от гнева, он нашёл свой шлем и продолжил путь один. Неудачи в поимке вора уже было достаточно, но если он ещё признается в том, что он потерял весь свой отряд, его ждет, он предвидел это, медленная и мучительная смерть. Единственным его шансом было — добыть Конана, или, по крайней мере, его голову.


С мечом в руке Нестор хромал по бесконечным извилинам ущелья. Свет на небе, прямо над ним, исходил от поднимающейся ущербной луны. Он напрягал глаза, ожидая нападения варвара из каждого изгиба лощины.

Ущелье становилось менее глубоким, а его стены — менее крутыми. Справа и слева в стены ущелья врезались овраги, а дно было неровным и было усеяно обломками скал, что заставляло Нестора карабкаться по камням. Наконец ущелье и вовсе сошло на нет. Взобравшись на небольшой откос, гундерец оказался на краю приподнятого плато, окруженного дальними горами. На расстоянии полёта стрелы впереди, белые в лунном свете, поднимались стены Ларши. Массивные ворота были как раз перед ним. Время выщербило стены, а за ними были видны наполовину разрушенные крыши и башни.

Нестор остановился. Говорили, Ларша чрезвычайно стара. По легендам она возродилась, когда предки заморцев — земри — организовали островок полуцивилизации в океане варварства.

Истории о смерти, которая пряталась в этих руинах, часто рассказывали на базарах Шадизара. Насколько Нестор мог вспомнить, ни один из тех, кто вторгался в эти руины в поисках сокровищ, по слухам существующие здесь, никогда больше не возвращался. Никто не знал, какая именно подстерегает здесь опасность, потому что не было ни одного выжившего, кто бы смог об этом рассказать.

Лет десять назад король Тиридатес послал отряд своих самых смелых солдат при свете дня в город, а сам остался ждать под стенами. Были слышны крики и шум сражения, а после — ничего. Войско, ожидавшее под стенами, разбежалось, Тиридатес волей-неволей бежал с ними. Это была последняя попытка раскрыть тайну Ларши грубой силой.

Хотя Нестор и имел обычную для всех наемников жажду незаслуженного богатства, он не бросился безрассудно вперёд. Годы службы в различных королевствах между Заморой и его родиной научили его осторожности. И пока он стоял, взвешивая опасности выбора, он увидел нечто такое, что заставило его застыть. Прямо под стеной он увидел фигуру человека, крадущуюся к воротам. И хотя человек был слишком далеко, чтобы можно было разобрать лицо в лунном свете, ошибки быть не могло. Этот мягкая, похожая на шаги пантеры, поступь. Конан!

Чувствуя поднимающееся бешенство, Нестор двинулся вперёд. Он двигался быстро, придерживая ножны, чтоб они не звякали. Но как тихо он ни двигался, острый слух варвара предупредил его. Конан развернулся и его меч со свистом вылетел из ножен. Затем, увидев, что к нему приближается только один недруг, киммериец опустил меч.

По мере того, как Нестор приближался, он различал детали. Конан был более шести футов роста, его потертая туника не могла скрыть его могучее телосложение. С плеча на ремне свисала кожаная сумка. Черты лица были ещё юными, но жесткими, лицо обрамляла грива густых чёрных волос.

Не было произнесено ни слова. Нестор остановился перевести дыхание и сбросить плащ, и в это мгновение Конан бросился на него.

Два меча сверкнули как молнии в лунном свете, звон и лязг клинков разбили могильную тишину. Нестор был более искушенным бойцом, но огромная ослепительная скорость его противника сводила на нет его преимущества. Атака Конана была стихийной и неотразимой как ураган. Парируя удары, Нестор пятился шаг за шагом. Теснимый противником, в ожидании следующей атаки, он замедлял темп, явно утомленный. Но, казалось, киммериец не знает, что такое усталость.

Сделав выпад, Нестор разрезал тунику у Конана на груди, но даже не дотронулся до кожи. Ослепительным ответным ударом клинок Конана пробил защитную пластину на груди Нестора, оставив борозду в бронзе.

Нестор шагнул назад от очередной яростной атаки, и вдруг камень выскочил из-под его ноги. Конан направил ужасный удар в шею гундерца. Если бы он достиг цели, голова Нестора слетела бы с плеч, но так как он споткнулся, удар пришелся на его шлем. Клинок, громко лязгнул о металл, и тяжёлый удар швырнул Нестора на землю.

Тяжело дыша, Конан ступил вперёд, держа меч наготове. Его преследователь лежал неподвижно, и только кровь струилась из-под его расколотого шлема. Юношеская самонадеянность и уверенность в силе своих ударов убедили Конана в том, что он убил своего противника. Вложив свой меч в ножны, он снова повернулся к городу древних.


Киммериец подошел к воротам. Они состояли из двух массивных створок, высотой в два человеческих роста, сделанных из балок толщиной в фут, и покрытых сверху листами бронзы. Конан, ворча, налег на створки, но безрезультатно. Он достал меч и ударил по бронзе рукоятью. Увидев, как ворота провисли, Конан понял, что дерево сгнило, но слой бронза слишком толст, чтобы разрубить его, не попортив лезвие. Кроме того, был путь проще.

В тридцати шагах севернее ворот стена осыпалась так, что её нижняя точка была меньше чем на двадцать футов над землей. В то же время у подножия стены возвышалась груда обломков высотой в шесть-восемь футов.

Конан подошел к этому месту, отошел на несколько шагов и побежал. Он вскочил на откос из обломков, подпрыгнул и схватился за поломанный край стены. Кряхтение, напряжение, карабканье, — и он на стене. Царапины и синяки не в счет. Он посмотрел вниз на город.

За стеной расстилалось расчищенное пространство, где столетиями растения накатывались волнами войны на мостовую. Плиты мостовой потрескались и торчали краями вверх. Между ними пробивали себе дорогу трава, сорняки и несколько деревьев, больше похожих на кустарник.

За расчищенным местом лежали руины одного из беднейших районов. Лачуги из грязного кирпича попадали и превратились в явные могильные холмики грязи. За ними Конан различил белые в лунном свете лучше сохранившиеся здания: замки, дворцы и дома дворян и богатых купцов. Как во многих древних руинах, над опустевшим городом висела аура зла.

Насторожив уши, Конан вглядывался влево и вправо. Ничего не двигалось. Единственным звуком был стрекот сверчков.

Конан тоже слышал сказки о гибели, которая обитает в Ларше. Хотя сверхъестественное будило панический атавистический страх в душе варвара, он укреплял себя мыслью о том, что сверхъестественное принимает материальные формы, и оно может быть ранено или убито обычным оружием, совсем как земной человек или чудовище. Эти мысли не остановили его от попытки найти сокровище, кто бы его не охранял — человек, животное или демон.

Как говорили предания, сказочное сокровище Ларши находилось в королевском дворце. Сжимая меч в ножнах левой рукой, молодой вор спрыгнул с внутренней стороны поломанной стены. Мгновение спустя он уже двигался по извилистым улицам к центру города. Он производил не больше шума, чем тень.

Руины окружали его со всех сторон. Там и тут фасады домов, обвалившиеся на улицу, заставляли его обходить или карабкаться через груды поломанных кирпичей и мраморных плит. Насмешливая луна стояла высоко в небе, омывая развалины жутким светом. Справа от киммерийца высился замок, частично завалившийся, кроме портика, поддерживаемого массивными мраморными колоннами, ещё неповрежденными. По краю крыши шел ряд химер — изваяний чудовищ давно ушедших дней, полудемонов, полуживотных.

Конан старался припомнить обрывки легенд, которые он слышал в пивных Маула, касающиеся разрушения Ларши. Там было что-то о проклятии, посланном разгневанным божеством много веков тому назад в наказание за деяния такие безнравственные и ужасные, что они делали преступления и пороки Шадизара почти добродетелями.

Он все ещё двигался к центру города, но начал замечать что-то странное. Его сандалии начали прилипать в разрушенной мостовой так, как будто она была залита теплой смолой. Подошвы издавали чавкающие звуки, когда он отрывал ноги от земли. Он остановился и попробовал землю. Она была покрыта слоем бесцветного липкого вещества, сейчас почти высохшего.

Положив руку на рукоятку меча, Конан огляделся в лунном свете. До его ушей не доносился ни один звук. Он попробовал двинуться. Снова его сандалии отрывались от мостовой в чмоканьем. Он остановился, поворачивая голову. Он мог поклясться, что такое же чавканье доносилось до него из другого места. На мгновение он подумал, что это может быть эхо его собственных шагов. Но он уже прошел полуразрушенный замок, и сейчас вокруг него не было никаких стен, которые могли бы отражать звуки.

Он снова двинулся и остановился. И снова услышал чавкающие звуки, но на этот раз они прекратились, когда он замер. Да, конечно, они становились громче. Его острых слух определил, что они приближаются как раз перед ним. Пока он ничего не видел на улице, источник звука, должно быть, был или на другой стороне улицы или в одном из разрушенных домов.

Звук возрос до неописуемого скользящего, булькающего свиста. Даже стальные нервы Конана дрожали от напряжения ожидания появления неизвестного источника звука.

Наконец из-за угла выползла гигантская скользкая масса, отвратительно серая в лунном свете. Она выскользнула на улицу перед ним, издавая чмокающие звуки, вызванные её странным способом передвижения. На передней её части росла пара выростов, похожих на трубы по меньшей мере десяти футов в длину, а сзади — пара покороче. Длинные трубки изогнулись над дорогой, и теперь увидел, что на их концах торчали глаза.

Создание было, фактически, слизняком, как безвредный садовый слизняк, который оставляет за собой след слизи в своих ночных похождениях. Однако, этот слизняк был пятидесяти футов в длину, а в толщину таким же, как Конан в высоту. Кроме того, он двигался с такой скоростью, с какой человек может бежать. Перед собой он распространял ужасное зловоние.

Парализованный удивлением, Конан вглядывался в огромную тушу резиновой плоти, несущуюся на него. Слизняк издавал такие звуки, как будто плевался человек, но во много раз громче.

Наконец придя в себя, Конан отпрыгнул в сторону. Как только он сделал это, струя жидкости пролетела в ночном воздухе и попала как раз на то место, где он стоял. Крошечная капелька попала на его плечо и обожгла как горящий уголь.

Конан повернулся и побежал по тому же пути, по которому он пришёл сюда. Его длинные ноги сверкали в лунном свете. И снова он должен был перепрыгивать через груды битого кирпича. Его уши подсказывали ему, что слизняк совсем близко. Возможно, он уже настигает. Конан не осмеливался повернуться и посмотреть, чтобы не споткнуться о какой-нибудь кусок мрамора и не растянуться. Тогда монстр появится над ним раньше, чем он успеет снова встать на ноги.

Снова послышались звуки плевков. Конан бешено прыгнул в одну сторону, снова за ним пронеслась струя жидкости. Даже если он будет бежать впереди слизняка всю дорогу к городской стене, следующий плевок, вероятно, достигнет своей цели.

Конан свернул за угол, чтобы таким образом поставить препятствие между собой и слизняком. Он помчался узкой извилистой улицей, затем завернул ещё за один угол. Он потерялся в путанице улиц, он понял это, но главное было прятаться за углами, чтобы не оставлять между собой и своим преследователем чистого пространства. Чавкающие звуки и вонь указывали на то, что тот идёт по следу. Раз, когда Конан остановился перевести дыхание, он оглянулся назад и увидел, как слизняк выплывает из-за угла, из-за которого он только что выскочил.

Он бежал, виляя то в одну сторону, то в другую, в лабиринте улиц древнего города. Если он не сможет оторваться от слизняка, то возможно он просто надоест ему. Конан знал, что человек может продолжать бежать на длинные дистанции дольше, чем почти любое животное. Но слизняк казался неутомимым.

В зданиях, мимо которых он пробегал, что-то показалось ему знакомым. Он заметил, что приближается к полуразрушенному храму, который он проходил как раз перед тем, как увидел слизняка. Один быстрый взгляд, и он понял, что сможет достичь верхних этажей здания.

С груды булыжника Конан перескочил на верхушку поломанной стены. Перепрыгивая с камня на камень, он пробежал по зазубренному профилю стены до неповрежденной части, обращенной на улицу. Он оказался на крыше, как раз за рядом мраморных химер. Осторожно ступая, чтобы не обвалить полуразрушенную кровлю и огибая дыры, в которые можно было свалиться во внутренние покои, он приблизился к ним.

С улицы до него донеслись звуки и запах слизняка. Понимая, что оно потеряло след и не зная, куда свернуть дальше, создание остановилось перед входом в храм. Очень осторожно, — он не был уверен, что слизняк не видит его в лунном свете, — Конан выглянул из-за одной из статуй на улицу.

Там лежала огромная серая масса, на которой влажно поблескивала луна. Стебельки глаз вращались в одну и в другую стороны, выискивая добычу. Под ними трубки покороче двигались вперёд и назад над самой землей, как бы вынюхивая след киммерийца.

Конан понял, что слизняк скоро нападет на его след. У него не было сомнений в том, что слизняк сможет проскользнуть на верх здания так же легко, как он сам сюда взобрался.

Он положил руку на химеру — кошмарное создание с человеческим телом, крыльями летучей мыши и головой рептилии, — и толкнул её. Статуя чуть сдвинулась с легким треском.

На этот звук трубки слизняка поднялись наверх к крыше храма. Его голова закрутилась, а все тело вытянулось в одну изогнутую линию. Голова приблизилась к фронтону храма и принялась скользить вдоль одной из гигантских колонн, как раз под тем местом, где Конан стиснул оскаленный зубы.

Меч, подумал Конан, вряд ли будет полезным против такого страшилища. Как и все низшие формы жизни, оно сможет выжить, даже имея такие раны, которые могли бы уничтожить любое высшее существо.

Вверх вдоль колонны поднималась голова слизняка, его глаза на стебельках вращались вперёд и назад. Если она будет двигаться с той же скоростью, то скоро голова чудища достигнет края кровли, в то время, как тело останется внизу на улице.

Конан понял, что ему надо делать. Он бросился к химере. С невероятным усилием он опрокинул её через край крыши. Вместо грохота, с которым такая груда мрамора могла бы рухнуть на мостовую, раздался такой звук, как будто она упала в вязкую мокрую массу. Затем послышался глухой стук: это передняя часть слизняка упала на землю.

Когда Конан рискнул выглянуть из-за парапета, он увидел, что статуя погрузилась в тело слизняка. Огромная серая масса корчилась и извивалась как червяк на крючке рыбака. Удар хвоста заставил задрожать весь фронтон храма, где-то внутри с грохотом обвалились несколько камней. Конан подумал, выдержит ли все сооружение, или обвалится, похоронив его под обломками.

— Тебя слишком много! — прорычал киммериец.

Он прошел вдоль ряда химер, пока не нашёл ещё одну, которая шаталась и была над телом слизняка. И эта свалилась, как в раздавленную массу. Третья пролетела мимо и грохнулась на мостовую. Когда он приподнял четвертую, меньшую статую он приподнял, его мускулы затрещали от напряжения. Он швырнул её в корчащуюся голову.

Когда конвульсии животного начали медленно затихать, Конан для уверенности сбросил ещё две химеры. Дождавшись, когда тело слизняка перестало корчиться, он спрыгнул на улицу. Осторожно он приблизился к громадной зловонной туше, держа меч наготове. Наконец, собрав все свое мужество, он вонзил меч в колышущуюся плоть. На влажной серой коже показалась чёрная жидкость и с журчанием потекла на землю. Хотя отдельные части чудовища ещё подавали какие-то признаки жизни, слизняк был мертв.


Конан все ещё бешено рубил серую массу, как вдруг раздался голос, который заставил его обернуться.

— На этот раз ты от меня не уйдешь!

Это был Нестор с мечом в руке с окровавленной повязкой на голове. Гундерец остановился, увидев слизняка.

— Митра! Что это?

— Это привидение Ларши, — сказал Конан на заморийском с акцентом варвара. — Оно гналось за мной полгорода, пока я не убил его.

И так как Нестор недоверчиво смотрел, Конан продолжил:

— Почему ты здесь? Сколько раз мне тебя надо убить, чтобы ты наконец умер?

— Ты сейчас увидишь, какой я мертвый, — скрежетнул зубами Нестор, выхватывая меч.

— Что случилось с твоими солдатами?

— Они погибли под камнями, которые ты приготовил для нас. Они мертвы, как скоро будешь и…

— Посмотри, глупец, — сказал Конан. — Зачем тратить силы на удары мечей, когда здесь больше богатства, чем мы вдвоем сможем унести, если легенды не врут. Ты умеешь драться, почему бы тебе не присоединиться ко мне в поисках сокровищ Ларши?

— Я должен выполнить свой долг и отмстить за своих людей! Защищайся, пёс, варвар!

— Клянусь Кромом, я буду драться, если ты так хочешь, — зарычал Конан, выхватывая меч. — Но подумай! Если ты вернешься в Шадизар, они распнут тебя за то, что ты потерял свой отряд, даже если ты захватишь с собой мою голову, хоть я не думаю, что так случится. Но если хотя бы десятая часть историй — правда, твоя доля добычи будет больше, чем ты бы заработал наемником за сотню лет!

Нестор опустил клинок и сделал шаг назад. Он молча стоял, глубоко задумавшись. Конан добавил:

— Между прочим, ты никогда не сделаешь настоящих бойцов из этих заморийских трусов.

Гундерец вздохнул и вложил меч в ножны.

— Ты прав, будь ты проклят! До тех пока это рискованное предприятие не закончится, мы будем сражаться спина к спине, а потом добычу поделим поровну. Идет?

Он протянул руку.

— Договорились! — сказал Конан, тоже вкладывая меч в ножны и пожимая руку Нестора. — Если нам придется разделиться, давай встретимся у фонтана Нинуса.


Королевский дворец Ларши стоял в центре города, посреди широкой площади. Это сооружение не рассыпалось со временем и по одной простой причине. Оно было вырезано из цельной скалы или каменного холма, который когда-то нарушил плоскость равнины, на которой стояла Ларша. Конструкция здания была так продумана до мелочей, что только при внимательном изучении становилось ясно, что это не обычное здание, составленное из отдельных частей. Линии, выгравированные на чёрной базальтовой поверхности, имитировали соединения между строительными блоками.

Осторожно ступая, Конан и Нестор вглядывались в тёмные внутренние покои.

— Нам понадобится свет, — сказал Нестор. — Я не хочу столкнуться ещё с одним слизняком в темноте.

— Я не чувствую запах ещё одного слизняка, — сказал Конан, — но сокровище должно иметь других охранников.

Он повернулся и срубил молодую сосну, пробившуюся сквозь мостовую. Затем он срезал с нее ветки и разрубил их на мелкие части. Нарезав кучку стружек, он с помощью кремня и стали поджег её. Потом он расщепил концы двух поленьев и зажег их. Смолистое дерево загорелось сразу и сильно. Он отдал один из факелов Нестору, и каждый из них засунул половину оставшихся за пояс. Затем, держа мечи наготове, они снова приблизились к дворцу.

Внутри сводчатого коридора мерцающее жёлтое пламя факелов отражалось от полированных стен из чёрного камня, но под ногами лежал толстый слой пыли. Несколько летучий мышей, висевших на кусках каменной резьбы над головой, со злобным писком сорвались со своих мест и прошелестели в темноту.

Они прошли между статуями ужасного вида, поставленными в ниши. По сторонам открывались тёмные залы. Они прошли тронный зал. Сам трон, вырезанный из того же чёрного камня, что и остальное здание, все ещё стоял. Остальные стулья и диваны, сделанные из дерева, рассыпались в пыль, оставив на полу разбросанные в беспорядке гвозди, металлический орнамент и полудрагоценные камни.

— Должно быть, он стоял не занятым тысячи лет, — прошептал Нестор.

Они прошли несколько палат, которые, наверное, были личными апартаментами короля, но из-за отсутствие бренной обстановки ничего нельзя было сказать точно. Наконец они оказались перед дверью. Конан поднес к ней факел.

Это была крепкая дверь, вставленная в каменной арке и составленная из двух массивных створок, скрепленных вместе двумя скобами из позеленевшей меди. Конан ткнул в дверь мечом. Лезвие легко вошло, вниз посыпались пыльные куски, бледные в свете факелов.

— Она прогнила, — прорычал Нестор, ударяя ногой в дверь. Его ботинок вошел в дерево так же легко, как перед этим меч Конана. Медная арматура повалилась на пол с глухим лязгом.

В одно мгновение они расколотили прогнившие створки в облако пыли. Они нагнулись, вставив свои факелы в открывшийся проем. Свет, отражаясь от серебра, золота и драгоценных камней, мигал им.

Нестор рванулся в проем, но выскочил так внезапно, что стукнул Конана.

— Там внутри люди! — зашипел он.

— Посмотрим, — Конан просунул голову в проем, посмотрел влево, вправо. — Они мертвы. Пошли!

Войдя, они всматривались в темноту, пока факелы не догорели и им не пришлось зажигать новые. Вокруг в комнате семь гигантских воинов, каждый по меньшей мере семи футов роста, развалились на стульях. Их головы были откинуты на спинки стульев, а рты были раскрыты. Их одежды были одеяниями давно прошедших лет: медные шлемы и медные кольчуги позеленели от времени. Из кожа была коричневой и выглядела восковой, как у мумий, а седые бороды свисали до пояса. Медные пики и алебарды были прислонены к стене за ними или лежали на полу.

В центре комнаты высился алтарь из чёрного базальта, как и весь дворец. Возле алтаря на полу лежали ящики с сокровищами. Дерево ящиков сгнило, ящики раскрылись, и сверкающая куча драгоценностей вывалилась на пол.

Конан подошел ближе к одному из неподвижных воинов и дотронулся до его ноги концом меча. Тело оставалось неподвижным. Он пробормотал:

— Древние, должно быть сделали из них мумий. Мне говорили, что так делают с мертвыми жрецы в Стигии.

Нестор напряженно смотрел на семь неподвижных фигур. Казалось, мигающее пламя факелов не в силах отогнать густую темноту к стенам и потолку комнаты.

Глыба чёрного камня посреди комнаты доставала до пояса. На плоской полированной крышке, инкрустированной тонкими полосками слоновой кости, был вырезан рисунок из пересекающихся кругов и треугольников. Все вместе составляло семиконечную звезду. Место между линиями было покрыто какими-то символами, которые Конан не смог узнать. Он мог читать по-заморийски и красиво писать, поверхностно знал гирканский и коринфский, но эти знаки были ему незнакомы.

В любом случае его больше заинтересовало то, что находилось на крышке алтаря. В каждом углу звёзды, мигая в красноватом свете факелов, лежало по огромному зеленому камню, большему, чем куриное яйцо. В центре рисунка стояла зеленая статуэтка змеи с поднятой головой, вырезанная из нефрита.

Конан поднес факел ближе к сверкающим камням.

— Я хочу это, — проворчал он. — Ты можешь брать все остальное.

— Ну нет, — отозвался Нестор. — Они ценнее, чем все сокровища в этой комнате вместе взятые. Я их возьму!

В комнате повисло напряжение, и свободные руки мужчин потянулись к рукояткам мечей. Мгновение они стояли пристально глядя друг на друга. Потом Нестор сказал:

— Давай поделим их, как мы и договаривались.

— Ты не разделишь семь на два, — сказал Конан. — Давай бросим монету. Тот, кто выиграет, забирает семь камней, второй забирает все остальное. Так тебе подходит?

Конан взял монету из кучи, где когда-то стояли ящики. Хотя он приобрел достаточно познаний в монетах, совершенствуясь как вор, эта была совершенно ему незнакома. На одной стороне было лицо, но чье — человека, демона или совы, он не смог бы сказать. Другая сторона была покрыта знаками, похожими на те, что были на алтаре.

Конан показал монету Нестору. Два охотника за сокровищами одобрительно хмыкнули. Конан подбросил монету в воздух, поймал её и шлепнул её на левую ладонь. Он протянул ладонь, не показывая монету, Нестору.

— Голова, — сказал гундерец.

Конан открыл ладонь. Нестор посмотрел и прорычал:

— Пусть проклятие Иштар падет на эту вещь! Ты выиграл. Подержи мой факел.

Конан, настороже в ожидании любого предательского движения, взял факел. Но Нестор только лишь развязал завязки плаща и расстелил его на пыльном полу. Он принялся собирать пригоршнями золото и драгоценные камни из куч на полу и ссыпать на плащ.

— Не нагрузи себя так тяжело, что не сможешь бежать, — сказал Конан.

— Мы ещё из этого всего не выпутались, а обратная дорога в Шадизар далека.

— Я справлюсь, — ответил Нестор.

Он собрал вместе углы плаща, перекинул импровизированный мешок через плечо и протянул руку за факелом.

Конан вернул ему факел и шагнул к алтарю. Один за другим он брал огромные зеленые драгоценные камни и бросал их в кожаную сумку, которая висела у него за плечами.

Когда все семь камней были сняты с алтаря, Конан остановился, глядя на нефритовую змейку.

— За нее дадут хорошие деньги, — сказал он, схватил статуэтку и бросил её туда же в сумку.

— Почему ты не возьмешь золота и драгоценностей из тех, что остались?

— спросил Нестор. — Я все равно больше не унесу.

— Ты забрал лучшие, — ответил Конан. — Кроме того, мне больше ничего не нужно. Парень, да за это я смогу купить королевство! Ну, по крайней мере, графство наверняка, и столько вина, сколько смогу выпить, и женщин…

Звук заставил их обернуться. Дикими глазами они уставились на то, что происходило. Вдоль стен семь мумифицированных воинов оживали. Их головы поднялись, рты закрылись и воздух со свистом наполнил их древние высохшие легкие. Их суставы скрипели, как ржавые дверные петли, когда они взяли в руки свои пики и алебарды и поднялись на ноги.

— Бежим! — возопил Нестор, бросив свой факел в ближайшего гиганта и выхватив меч.

Факел ударил гиганта в грудь, упал на пол и погас. У Конана были свободны обе руки, и он выхватил меч, не выпуская из рук факела. Его свет слабо мерцал на зелени древнего медного оружия. Гиганты окружали воров.

Конан отразил удар алебарды и отбросил от себя пику. Между ним и выходом Нестор дрался с гигантом, который вознамерился преградить им путь к бегству. Гундерец парировал удар и нанес свирепый удар с размаха в бедро врага. Лезвие вошло в тело мумии, но ненамного, словно он рубил прочное дерево. Гигант покачнулся, и Нестор бросился на другого. Острие пики скользнуло по его кирасе.

Гиганты двигались медленно. Если бы не это, охотники за сокровищами пали бы под первыми же их ударами. Разворачиваясь, прыгая, уклоняясь в сторону, Конан избегал ударов, от которых он бы растянулся без чувств на пыльном полу. Снова и снова его меч рубил сухую деревянную плоть нападающих. Удары, которые бы снесли голову с плеч живого человека, всего лишь заставляли покачнуться этих существ из прошлого. Конан опустил меч на руку одного из гигантов, увеча её, и заставил мумию выронить пику.

Он увернулся от удара другой пики и вложил всю свою силу в низкий рубящий удар по щиколотке гиганта. Лезвие разрубило ногу до середины, и гигант повалился на пол.

— За мной! — взревел Конан, перепрыгивая через упавшее тело.

Он и Нестор выбежали в дверь и ринулись прочь через залы и комнаты. На мгновение Конан испугался, что они заблудились, но тут он увидел отблеск света впереди. Они выбежали из главного входа дворца. Позади них раздавался топот и лязг оружия стражей. Небо над ними уже побледнело, и звёзды исчезали с приходом рассвета.

— Беги к стене, — тяжело дыша, бросил Нестор. — Мы обгоним их.

Когда они добрались противоположной стороны площади, Конан оглянулся.

— Взгляни! — крикнул он.

Один за другим гиганты появлялись из дворца. И один за другим, как только на них падал свет раннего утра, они оседали на мостовую и обращались в прах. От них оставались лежать мертвыми грудами только медные шлемы, чешуйчатые кирасы и прочие их принадлежности.


— Ну, вот и все, — сказал Нестор. — Но как нам попасть обратно в Шадизар, чтобы нас не арестовали? День настанет гораздо раньше, чем мы доберемся туда.

Конан ухмыльнулся.

— Есть путь в город, известный только нам, ворам. Рядом с северо-восточным углом стены растет небольшая роща деревьев. Если пошарить среди кустов, которые заслоняют стену, там находится отверстие, что-то вроде стока для ливневых вод. Оно когда-то было забрано железной решеткой, но её давно съела ржавчина. Если ты не слишком толстый, то можешь пробраться сквозь это отверстие. Окажешься на пустыре, куда люди выбрасывают хлам из разрушенных домов.

— Хорошо, — сказал Нестор. — Я…

Его слова были прерваны сильным грохотом. Земля задрожала и затряслась. Нестор упал, киммериец зашатался, но устоял на ногах.

— Берегись! — воскликнул Конан.

Нестор начал подниматься на ноги. Конан схватил его за руку и потащил обратно, в центр площади. В этот момент стена ближайшего дома рухнула на площадь. Она разлетелась на куски в том самом месте, где они только что стояли. Но грохот страшного удара потонул в чудовищном шуме землетрясения.

— Давай выбираться отсюда! — крикнул Нестор.

Находя дорогу при помощи луны, которая теперь висела низко на западе, они зигзагами бежали по улицам. По обе стороны от них стены и колонны кренились, рушились и разбивались вдребезги. Шум оглушал. Пыль вздымалась клубами, заставляя беглецов кашлять.

Конан резко остановился и отпрыгнул назад, чтобы не оказаться раздавленным фасадом рушащегося храма. Он покачнулся, когда новая дрожь сотрясла землю у него под ногами. Он перебирался через груды развалин, из которых одни были древними, другие только что разрушились. Он совершал безумные прыжки, уходя из-под удара падающих колонн. Его ударяли куски камня и кирпичи; один острый осколок раскроил ему подбородок. Еще один отскочил от его колени, заставив Конана высказать проклятие именами богов всех стран, где он бывал.

Наконец он добрался до городской стены. Это больше не была стена, землетрясение превратило её в невысокую насыпь каменных обломков.

Хромая, кашляя и тяжело дыша, Конан перебрался через насыпь и обернулся взглянуть назад. Нестора с ним не было. Не исключено, подумал он, что гундерец остался лежать под какой-нибудь упавшей стеной. Конан прислушался, но не услышал криков о помощи.

Грохот содрогающейся земли и рушащихся зданий прекратился. Свет низкой луны озарял обширное облако пыли, которое скрывало город. Затем повеял рассветный ветерок и медленно прогнал облако прочь.

Сидя на гребне каменной насыпи, которая обозначала место прежней стены, Конан устремил взгляд туда, где недавно была Ларша. Город выглядел совершенно иначе, чем когда варвар вошел в него. Не осталось ни одного целого здания. Даже монолитный дворец из чёрного базальта, где они с Нестором нашли свои сокровища, обрушился и превратился в груду разбитых блоков. Конан отказался от мысли когда-нибудь в будущем снова попасть во дворец и забрать остаток сокровища. Чтобы добраться до драгоценностей, нужна была целая армия рабочих убрать обломки.

Вся древняя Ларша превратилась в развалины. Так далеко, насколько он мог видеть в утреннем свете, ничто в городе не двигалось. Единственным звуком было запоздалое падение случайного камня.

Конан ощупал свою кожаную сумку, чтобы удостовериться, что добыча при нем, и обратил лицо на запад, к Шадизару. Позади него восходящее солнце бросило копье света в его широкую спину.


Поздним вечером Конан с важным видом появился в своей излюбленной таверне, таверне Абулета в Мауле. В пропахшей дымом комнате с низким потолком воняло потом и кислым вином. За столами теснились воры и убийцы — пили вино и эль, играли в кости, спорили, пели, ссорились и шумели. Здесь считался скучным такой вечер, когда никому не разбивали голову в драке.

На противоположной стороне комнаты Конан увидел свою нынешнюю подружку, пьющую в одиночестве за маленьким столиком. Это была Семирамида, черноволосая, крепко сложенная женщина на несколько лет старше киммерийца.

— Хей, привет, Семирамида! — взревел Конан, проталкиваясь через зал.

— У меня есть кое-что показать тебе. Абулет! Кувшин твоего лучшего кирийского вина! Я сегодня с удачей!

Будь Конан постарше, осторожность удержала бы его от открытого объявления своего успеха, не говоря уж о том, чтобы показывать добычу в таком месте. А так он направился к столику Семирамиды и вывернул на стол кожаную сумку, в которой лежали семь огромных зелёных драгоценных камней.

Драгоценности высыпались из сумки, застучали по залитой вином столешнице — и мгновенно превратились в красивый зелёный порошок, который засверкал в свете свечей.

Конан уронил сумку и остался стоять с разинутым ртом, тогда как ближайшие посетители разразились громовым хохотом.

— Кром и Маннанан! — наконец выдохнул киммериец. — На этот раз, похоже, я сам себя перехитрил. — Затем он вспомнил о нефритовой змейке, которая все ещё находилась в сумке. — Ну что ж, у меня все равно есть ещё кое-что, чего хватит заплатить за несколько добрых попоек.

Движимая любопытством, Семирамида взяла со стола сумку, но тут же бросила её с криком.

— Оно… оно живое! — вскричала она.

— Что… — начал было Конан, но его прервали возгласы около дверей.

— Вот он, ребята! Держите его!

Толстый судья появился в таверне, сопровождаемый отрядом ночной стражи, вооруженной алебардами. Остальные посетители замолчали, деревянно глядя в пространство, как будто знать не знали ни Конана, ни прочих головорезов из числа гостей Абулета.

Судья протолкался к столу Конана. Выхватив меч, киммериец прислонился спиной к стене. Его синие глаза опасно сверкали, а зубы блестели в свете свечей.

— Возьмите меня, если сможете, собаки! — презрительно фыркнул он. — Я не сделал ничего противоречащего вашим дурацким законам! — Краем губ он тем временем пробормотал Семирамиде: — Возьми сумку и выбирайся отсюда. Если они меня схватят, это твое.

— Я… я боюсь этого! — захныкала женщина.

— Хо-хо! — издевательски произнес судья, подходя ближе. — Ничего? Совсем ничего, если, конечно, не считать наглого ограбления наших самых уважаемых граждан! Против тебя достаточно свидетелей, чтобы отрубить тебе голову сто раз подряд. А затем ты перебил солдат Нестора и уговорил его присоединиться к тебе в набеге на руины Ларши, верно? Мы нашли этого негодяя сегодня вечером, пьяного и хваставшегося своими подвигами. Ему удалось бежать от нас; но тебе не удастся!

Стражники образовали полукольцо вокруг Конана, приставив острия пик к его груди. В этот момент судья заметил сумку на столе.

— Что это, твоя последняя добыча? Посмотрим…

Толстяк запустил руку в сумку. Какое-то время он шарил там. Затем его глаза расширились, с его губ сорвался ужасный вопль. Он выдернул руку из сумки. Змея цвета зелёного нефрита, живая, извивающаяся, обернулась петлей вокруг его запястья и вонзила клыки ему в ладонь.

Раздались крики ужаса и удивления. Один стражник отпрянул назад, наткнулся на стол, перевернул кружки и расплескал выпивку. Другой шагнул вперёд подхватить падающего судью. Третий бросил алебарду и с истерическими воплями бросился к двери.

Посетителей охватила паника. Часть посетителей стала ломиться в дверь, возникла свалка. Двое начали драться ножами. Еще один вор, сцепившись со стражником, покатился по полу. Перевернули подсвечник, затем второй. Комната погрузилась во мрак, слабо освещаемый лишь небольшой глиняной коптилкой на стойке.

В темноте Конан схватил Семирамиду за руку и поднял на ноги. Расшвыривая охваченную паникой толпу, нанося направо и налево удары мечом плашмя, как дубинкой, он прорвался к двери. Оказавшись снаружи, в ночи, они бросились бежать и несколько раз завернули за угол, чтобы оторваться от преследователей. Затем они остановились отдышаться. Конан сказал:

— После всего, что случилось, этот город для меня становится адски горяч. Я ухожу. Прощай, Семирамида.

— Ты не останешься провести со мной последнюю ночь?

— Не в этот раз. Я должен попытаться найти этого мерзавца Нестора. Если бы идиот не распустил язык, закон не напал бы на мой след так быстро. У него столько богатств, сколько человек может унести, а я остался ни с чем. Может, мне удастся заставить его отдать мне половину. Если нет…

Конан провел пальцем по лезвию меча.

Семирамида вздохнула.

— Пока я жива, у тебя всегда будет в Шадизаре место, где ты сможешь укрыться. Поцелуй меня на прощание.

Они кратко обнялись, и Конан исчез как тень в ночи.


Близ Коринфской Дороги, которая ведет на запад от Шадизара, в трех полетах стрелы от городских стен, стоит фонтан Нинуса. Если верить тому, что рассказывают, Нинус был богатым купцом, страдавшим от изнурительной болезни. Во сне ему явился бог и пообещал излечение, если купец построит фонтан около дороги, идущей в Шадизар с запада, чтобы путники могли умыться и утолить жажду, прежде чем войдут в город. Нинус построил фонтан, но история не говорит, излечился ли он от своей болезни.

Через полчаса после своего бегства из таверны Абулета Конан обнаружил Нестора, сидящего на бортике фонтана Нинуса.

— Ну и как твои успехи с семью бесценными камнями? — спросил Нестор.

Конан рассказал, что произошло с его долей добычи.

— Теперь, — сказал он, — поскольку из-за твоего длинного языка мне придется покинуть Шадизар, и поскольку у меня нечего не осталось от сокровищ, будет справедливо, если ты разделишь свою часть со мной.

Нестор хрипло, невесело рассмеялся.

— Моя доля? Парень, вот половина того, что у меня осталось. — Он вынул из кошеля две золотых монеты и бросил одну Конану. Конан поймал её.

— Я должен её тебе за то, что ты вытащил меня из-под той падавшей стены.

— Что с тобой случилось?

— Когда стражники загнали меня в угол, мне удалось перевернуть стол и придавить нескольких. Я подхватил цацки, завязанные в плащ, перебросил узел через плечо и бросился к двери. Одного, который пытался меня задержать, я прирезал, но второй распорол мечом мой плащ. Все золото, все драгоценности высыпались на пол, и все, кто там был — стражники, судья, посетители — бросились их собирать, как сумасшедшие. — Он показал дыру в плаще длиной в два фута. — Полагая, что от сокровищ мне будет мало пользы, если мою голову выставят на колу над Западными Воротами, я убрался оттуда, пока это можно было сделать. Выбравшись из города, я осмотрел плащ, но все, что я нашёл — вот эти две монеты, которые застряли в складке. Одна из них твоя.

Мгновение Конан хмурился. Затем широко ухмыльнулся. Низкий гортанный смех родился в его горле и перешел в громоподобный хохот.

— Отличная пара искателей сокровищ мы с тобой! Кром, ну и посмеялись же над нами боги! Вот это шутка!

Нестор сухо усмехнулся.

— Я рад, что ты видишь забавную сторону вещей. Однако, я не думаю, чтобы я или ты были теперь в безопасности в Шадизаре.

— Куда ты направишься? — спросил Конан.

— На восток. Собираюсь поступить наемником в армию Турана. Говорят, король Йилдиз нанимает бойцов, чтобы превратить свою шайку-лейку в настоящую армию. Почему бы тебе не пойти со мной, парень? Ты рожден, чтобы быть солдатом.

Конан покачал головой.

— Это не для меня — весь день маршировать взад-вперёд по тренировочному плацу, пока какой-нибудь тупоголовый офицер орет: «Шагом марш! Пики вперёд!» Я слышал, на Западе можно найти неплохую добычу. Попробую пока заняться этим.

— Ну что ж, да пребудут с тобой твои варварские боги, — сказал Нестор. — Если передумаешь, найдешь меня в казармах Аграпура. Прощай!

— Прощай! — ответил Конан.

Не говоря больше ничего, он зашагал по Коринфской Дороге и вскоре затерялся в ночи.

06. Роберт Говард. «БОГ В ЧАШЕ»

Жуткие приключения Конана в Башне Слона и в развалинах Ларши привили ему отвращение к колдовству Востока. Он бежал на северо-запад через Коринфию в Немедию, второе из самых могущественных Гиборейских королевств после Аквилонии. В городе Нумалия он возобновил свою профессиональную карьеру вора.

* * *

Сторож Арус сжал свой арбалет трясущейся рукой и вытер капли липкого пота, выступившие на его лице, когда он увидел перед собой труп, растянувшийся на полированном полу. Нет ничего приятного во встрече со Смертью в уединенном месте в полночь.

Сторож стоял в просторном коридоре, освещенном гигантскими свечами, стоявшими в нишах вдоль стен. Между нишами стены были покрыты чёрными бархатными занавесями, между которыми висели щиты и перекрещенное оружие самого фантастического вида. Там и тут стояли фигуры редкостных богов - идолы, вырезанные из камня или редкого дерева, отлитые из бронзы, железа или серебра, тускло отражающиеся в отблесках чёрного пола.

Арус вздрогнул. Он никогда не заходил сюда, хотя служил здесь сторожем уже несколько месяцев. Это было фантастическое учреждение, - огромный музей и античное здание, которое люди называли Замком Каллиана Публико, полное редкостей со всего мира, но сейчас, в одиночестве полуночи, Арус стоял в огромном пустом зале и вглядывался в распростертый труп богатого и могущественного владельца Замка.

Даже тупым мозгам сторожа было ясно, что лежащий человек выглядит совсем не так, как он же, едущий в позолоченной колеснице по Паллиан Вэй, высокомерный и властный, со глазами, сверкающими притягивающей жизненной силой. Люди, ненавидевшие Каллиана Публико, с трудом бы узнали его сейчас, лежащего как бесформенная груда мяса, в наполовину сорванной мантии и перекосившейся пурпурной тунике. Его лицо почернело, глаза вылезли из орбит, язык вывалился из широко раскрытого рта. Его толстые руки были раскинуты в жесте странной тщетности. На толстых пальцах сверкали драгоценные камни.

- Почему они не взяли драгоценности? - с трудом пробормотал сторож. Он сделал шаг и застыл, вглядываясь. Короткие волосы на его голове встали дыбом. Сквозь тёмную шелковую занавесь, закрывающую один из многочисленных дверных проемов, ведущих в зал, показалась чья-то фигура.

Арус увидел высокого юношу крепкого телосложения, на котором были только набедренная повязка и сандалии, застегнутые высоко на лодыжках. Его кожа была коричневой от палящего солнца выжженных степей, и Арус занервничал, взглянув на широкие плечи, массивную грудь и тяжелые руки юноши. Одного взгляда на суровые черты лица и широкий лоб незнакомца было достаточно для сторожа, чтобы понять, что юноша не немедиец. Под густой щеткой непокорных чёрных волос сверкала тлеющими углями пара голубых глаз. На поясе в кожаных ножнах висел длинный меч.

Арус почувствовал, как по его спине побежали мурашки. Он натянул арбалет трясущимися пальцами, чтобы выпустить стрелу в пришельца без всяких переговоров, содрогаясь от мысли о том, что может произойти, если он промахнется и не убьет его с первого выстрела.

Пришелец посмотрел на тело, лежащее на полу больше с любопытством, чем с удивлением.

- Зачем ты убил его? - нервно спросил Арус.

Юноша качнул взъерошенной головой.

- Я не убивал его, - ответил он, говоря по-немедийски с акцентом варвара. - Кто это?

- Каллиан Публико, - ответил Арус, пятясь.

Проблеск интереса показался в сумрачных голубых глазах.

- Владелец дома?

- Ага, - Арус уперся в стену. Он схватил толстый бархатный шнур, висящий здесь и сильно дёрнул за него. С улицы донесся резкий звон колокольчика, который обычно висит перед всеми магазинами и заведениями для вызова стражи.

Пришелец вздрогнул.

- Зачем ты это сделал? - спросил он. - Это может привлечь внимание сторожа.

- Я и есть сторож, негодяй! - вскричал Арус, собрав всю свою смелость. - Стой, где стоишь. И не двигайся, иначе моя стрела пронзит тебя насквозь!

Его палец нащупал спусковой крючок арбалета, бездушное квадратное острие смотрело прямо в широкую грудь юноши. Пришелец нахмурился, его тёмное лицо потемнело ещё больше. Он не проявил страха, но казалось, серьезно задумался - подчиниться команде или рискнуть, пытаясь скрыться. Арус облизал пересохшие губы, и его кровь застыла в жилах, когда он ясно увидел в туманных глазах чужеземца борьбу с намерением убить его, Аруса.

Когда он услышал скрип открываемой двери и шум голосов, из его груди вырвался вздох благодарного облегчения. Пришелец напрягся и пристально посмотрел взглядом загнанного зверя на то, как полдюжины вооруженных людей вошли в зал. Все, кроме одного, носили алые туники нумалийской полиции. Они были подпоясаны короткими мечами, похожими на кинжалы, и в руках несли алебарды - оружие с длинным древком, наполовину пика, наполовину топор.

- Что это за чертовы проделки? - воскликнул передний мужчина, чьи холодные серые глаза и тонкие острые черты лица, не менее, чем гражданская одежда, выделяли его из его дородных спутников.

- Клянусь Митрой, Деметрио! - вскричал Арус. - Несомненно судьба этой ночью со мной. Я и не надеялся, что стража так быстро откликнется на вызов, а тем более, что ты будешь среди них!

- Я наматывал круги с Дионусом, - ответил Деметрио. - Мы как раз проходили мимо Замка, когда зазвонил звонок. Но кто это? О, Иштар! Хозяин Замка собственной персоной!

- Никто другой, - ответил Арус, - и подло убитый. Сегодня моя очередь сторожить дом всю ночь, потому что, как ты знаешь, здесь хранится огромное количество ценностей. У Каллиана Публико богатые покровители - ученые, принцы и состоятельные коллекционеры редкостей. Всего несколько минут назад я попробовал дверь, которая открывается в портике и обнаружил, что она закрыта только на засов, а не на замок. Дверь запирается на засов, который можно открыть с другой стороны, и на большой замок, который можно отпереть только снаружи. Ключ был только у Каллиана Публико, это тот ключ, который висит у него не поясе.

Я понял, что что-то неладно, потому что Каллиан всегда запирает эту дверь на большой замок, когда закрывает Замок, а я не видел Каллиана с тех пор, как он оставил Замок запертым и уехал на свою виллу в предместья. У меня есть ключ, которым можно отпереть засов, я вошел и увидел лежащее тело, так как видите его и вы. Я ничего не трогал.

- Так, - острые глаза Деметрио остановились на мрачном пришельце. - А кто это?

- Убийца, без сомнений! - вскричал Арус. - Он появился из вон той двери. Он из северных варваров, может, гипербореец, а может, боссонец.

- Кто ты? - спросил Деметрио.

- Я Конан, киммериец, - ответил варвар.

- Ты убил этого человека?

Киммериец покачал головой.

- Отвечай, когда тебя спрашивают!

Злой блеск промелькнул в мрачных голубых глазах.

- Я не собака, чтобы со мной так говорили!

- А ты наглый тип! - усмехнулся спутник Деметрио, крупный мужчина, носящий знаки отличия префекта полиции. - Ты, независимая дворняжка! Я выбью из него его наглость! Эй, ты! Говори! Зачем ты убил...

- Подожди немного, Дионус, - приказал Деметрио. - Дружище, я начальник Инквизиторского Совета города Нумалии. Будет лучше, если ты мне расскажешь, зачем ты оказался здесь, а если ты не убийца, то докажи это.

Киммериец колебался. Он не выказывал никакого страха, а только замешательство, которое обычно испытывает варвар, столкнувшийся со сложностями цивилизованной системы, работа которой загадочна для него и к тому же препятствует его планам.

- Пока он обдумывает, - быстро сказал Деметрио, поворачиваясь к Арусу, - скажи мне: ты видел Каллиана Публико покидающим дом этим вечером?

- Нет, мой господин, но он обычно уходит, когда я только начинаю свою стражу. Большая дверь была заперта и на засов и на замок.

- Мог ли он войти в здание снова так, чтобы ты его не заметил?

- Да, это возможно, но маловероятно. Если он вернулся со своей виллы, он бы наверняка приехал в своей колеснице, потому что путь оттуда долог. Но кто слышал, чтобы Каллиан Публико возвращался? Даже если бы я был с другой стороны Замка я бы услышал стук колес колесницы по мостовой. А я ничего такого не слышал.

- И дверь вечером была заперта раньше?

- Я могу в этом присягнуть. Я пробовал, все ли двери заперты несколько раз за ночь. Дверь была заперта ещё часа полтора назад - тогда я пробовал её последний раз перед тем, как обнаружил, что она отперта.

- Ты не слышал никаких криков или шума борьбы?

- Нет, господин. Но это не странно, потому что стены в Замке такие толстые, что ни один звук не проникнет через них.

- Зачем вдаваться во все эти расспросы и размышления? - недовольно сказал дородный префект. - Вот кто нам нужен. Отведем его в суд, и я выбью из него признание или размелю его кости в кашу.

Деметрио посмотрел на варвара.

- Ты понял, что он сказал? - спросил инквизитор. - Что ты можешь сказать в ответ?

- То, что любой, кто коснётся меня, быстро отправится на встречу со своими предками в ад, - процедил Киммериец сквозь сжатые зубы. Его глаза сверкали злым огнём.

- Зачем ты пришёл сюда, если не ты убил этого человека? - продолжил Деметрио.

- Я пришёл украсть, - угрюмо ответил юноша.

- Украсть что?

Конан заколебался.

- Еду.

- Ложь, - сказал Деметрио. - Ты знаешь, что здесь нет еды. Или ты скажешь мне правду, или...

Киммериец положил руку на рукоятку меча, и его жест был полон угрозы, как оскал тигра.

- Оставь свои запугивания для трусов, которые боятся тебя, - проворчал он. - Я не выросший в городе немедиец, чтобы раболепствовать перед твоими наемными псами. Я убивал людей и получше тебя и за меньшее.

Дионус, который открыл было рот, чтобы гневно зарычать, закрыл его снова. Стража неуверенно сдвинула алебарды и пристально смотрела на Деметрио, ожидая приказаний, безмолвно слушая, как открыто не повинуются всемогущей полиции. Они ожидали команды схватить варвара. Но Деметрио не спешил отдавать такой приказ. Арус смотрел то на одного, то на другого, недоумевая, что происходит в остром мозгу Деметрио, в его голове с орлиным носом. Может, инквизитор боится разбудить варварское бешенство киммерийца, или может у него есть действительные сомнения.

- Я не обвиняю тебя в убийстве Каллиана, - усмехнулся Деметрио. - Но ты должен понять, что факты против тебя. Как ты проник в Замок?

- Я спрятался в тени склада за этим зданием, - неохотно ответил Конан. - Когда этот пёс, - он выбросил палец в сторону Аруса, - прошел мимо и зашел за угол, я подбежал к стене и взобрался на нее...

- Это ложь! - взорвался Арус. - Ни один человек не сможет взобраться по той отвесной стене.

- Ты видел когда-нибудь, как киммерийцы взбираются на крутые утесы? - спросил Деметрио. - Я вел такое следствие. Продолжай, Конан.

- Угол украшен резьбой, - сказал Киммериец. - И мне было легко взобраться. Я добрался до крыши раньше, чем этот пёс обогнул дом ещё раз. Я нашёл люк, закрытый железным засовом, который был заперт изнутри. Я разрубил его...

Арус, вспомнив толщину засова, задохнулся и двинулся на варвара, который нахмурился и продолжил:

- Я пролез через люк и вошел в верхнюю комнату. Там я не останавливался, а пошел сразу к лестнице...

- Как ты узнал, где находится лестница? Только слуги Каллиана и его богатые покровители были вхожи в верхние комнаты.

Конан застыл в упрямом молчании.

- Что ты сделал после того, как дошел до лестницы?

- Я пошел прямо вниз, - пробормотал Киммериец. - Она вела в комнату за вон той занавешенной дверью. Когда я посмотрел сквозь занавес, я увидел этого пса, стоящего над мертвым телом.

- Почему ты вышел из своего убежища?

- Потому что сначала я подумал, что он другой вор, который пришёл украсть то, за чем... - киммериец сам себя оборвал.

- То, за чем ты сам пришёл сюда, - закончил Деметрио. - Ты не медлил в верхних комнатах, где хранятся самые богатые вещи. Тебя послал тот, кто прекрасно знает Замок, украсть что-то особое!

- И убить Каллиана Публико! - воскликнул Дионус. - Клянусь Митрой, мы докажем это! Схватить его, и мы получим признание ещё до утра.

С чужеземным ругательством Конан отступил назад и выхватил меч с такой злостью, что острое лезвие зажужжало в воздухе.

- Назад, если вы дорожите вашими трусливыми душонками! - прорычал он. - Потому что, если вы осмеливаетесь мучить домохозяек, обирать и бить проституток, чтоб заставить их говорить, не думайте, что вы можете наложить ваши грязные лапы на горца! Спрячься со своим луком, сторож, или я выпущу твои кишки!

- Подождите! - сказал Деметрио. - Отзови своих псов, Дионус. Я все ещё не убежден в том, что он убийца.

Деметрио наклонился к Дионусу и что-то прошептал тому на ухо, что именно, Арус не разобрал, но он подумал, что это был план, как отобрать у Конана его меч.

- Ладно, - проворчал Дионус. - Назад, ребята, но не спускайте с него глаз.

- Отдай мне твой меч, - сказал Деметрио Конану.

- Возьми, если сможешь, - ухмыльнулся Конан.

Инквизитор пожал плечами.

- Хорошо. Но не пытайся ускользнуть. Воины с арбалетами охраняют дом снаружи.

Варвар опустил лезвие, хотя расслабился только слегка, напряжение явно просматривалось в его позе. Деметрио опять повернулся к трупу.

- Задушен, - пробормотал он. - Зачем было душить его, если удар мечом намного быстрее и надежнее? Эти киммерийцы рождаются с мечом в руке, я никогда не слышал, чтоб они убивали таким образом.

- Возможно, чтобы отвести подозрения, - сказал Дионус.

- Возможно, - Деметрио ощупал тело опытными руками. - Мертв по крайней мере уже час. Если Конан говорит правду о том, когда он вошел в Замок, он вряд ли смог убить человека перед тем, как вошел Арус. Правда, он может и лгать, он мог зайти и раньше.

- Я взобрался на стену, после того, как Арус прошел свой последний круг, - проворчал Конан.

- Это ты так говоришь, - Деметрио размышлял, глядя на горло мертвеца, которое было раздавлено в кашу темно-красного мяса. Голова обвисла на куске позвоночника. Деметрио покачал головой в сомнении.

- Зачем было убийце использовать шнур толщиной в руку? И какое ужасное сжатие могло так раздавить эту шею?

Он поднялся и пошел к ближайшей двери, открывающейся в коридор.

- Возле этой двери разбит бюст, упавший со своего постамента, - сказал он, - и здесь поцарапан пол, и занавеси на дверном проеме висят косо... Должно быть, Каллиана Публико атаковали в этой комнате. Наверное, он бросился от нападающего и потащил его за собой, когда побежал. В любом случае, он шатаясь вышел в коридор, где убийца настиг и прикончил его.

- Но если этот язычник не убийца, тогда где же убийца? - спросил префект.

- Я ещё не оправдал киммерийца, - сказал инквизитор, - но мы обследуем ту комнату...

Он остановился и развернулся, прислушиваясь. С улицы донесся звук колес приближающейся колесницы, который вдруг резко прекратился.

- Дионус! - скомандовал Деметрио. - Пошли двух человек найти эту колесницу. Привести сюда возницу.

- По звуку, - сказал Арус, которому были знакомы все шумы улицы, - я могу сказать, что она остановилась напротив дома Промеро, как раз на другой стороне улицы, напротив магазина торговца шелком.

- Кто такой Промеро? - спросил Деметрио.

- Главный управляющий Каллиана Публико.

- Приведите его сюда вместе с возницей, - сказал Деметрио.

Два охранника выбежали. Деметрио все ещё осматривал тело, Дионус и оставшиеся полицейские охраняли Конана, который стоял с мечом в руке, как бронзовая фигура - воплощение угрозы. Вскоре снаружи послышался шум ног, обутых в сандалии и два полицейских ввели темнокожего мужчину крепкого сложения в кожаном шлеме и длинной тунике возницы с хлыстом в руке, и маленького робкого на вид типичного представителя того класса, который, поднявшись из рядов ремесленников, становятся правой рукой купцов и промышленников. Маленький человечек с криком отпрянул от туши, растянувшейся на полу.

- О, я знал, что это повлечет за собой зло! - запричитал он.

Деметрио сказал:

- Ты, я полагаю, Промеро, главный управляющий. А ты?

- Энаро, Возница Каллиана Публико.

- Кажется, тебя не очень трогает вид этого трупа, - заметил Деметрио.

Черные глаза Энаро блеснули огнём.

- А почему это должно меня трогать? Кто-то сделал то, что я хотел, но не осмеливался.

- А, так, - пробормотал инквизитор. - Ты свободный человек?

В глазах Энаро была горечь, когда он приподнял тунику и показал клеймо раба-должника на своем плече.

- Ты знал, что твой хозяин пришёл сюда сегодня вечером?

- Нет. Я привел колесницу к Замку как всегда вечером. Он сел в нее, и я повез его на виллу. Однако, перед тем, как мы выехали на Паллиан Вэй, он приказал мне повернуть и везти его назад. Он казался очень взволнованным.

- И ты привез его назад в Замок?

- Нет. Он приказал мне остановиться у дома Промеро. Там он отпустил меня, приказав вернуться вскоре после полуночи.

- Сколько было тогда времени?

- Вскоре после сумерек. Улицы были почти пустынны.

- Что ты делал после этого?

- Я вернулся в квартиры, где живут рабы, там я и оставался до тех пор, пока не пришло время ехать к дому Промеро. Я подъехал прямо туда, и ваши люди схватили меня, когда я говорил с Промеро у его двери.

- Ты знаешь, почему Каллиан пошел в дом Промеро?

- Он не говорит о делах с рабами.

Деметрио повернулся к Промеро.

- Что ты об этом знаешь?

- Ничего, - когда управляющий говорил, его зубы стучали.

- Заходил к тебе Каллиан Публико, как говорил возница?

- Да, господин.

- Как долго он оставался?

- Совсем немного. А потом ушел.

- Он ушел из твоего дома в Замок?

- Я не знаю! - голос управляющего задрожал.

- Зачем он приходил в твой дом?

- Поговорить... поговорить со мной о делах.

- Ты лжешь, - сказал Деметрио. - Зачем он приходил в твой дом?

- Я не знаю! Я ничего не знаю! - голос Промеро стал истерическим. - Я ничего не сделал...

- Заставь его говорить, Дионус, - бросил Деметрио. Дионус что-то проворчал и кивнул одному из своих людей, который, свирепо ухмыляясь двинулся к двум пленникам.

- Ты знаешь, кто я? - прорычал он, выставив вперёд голову и пристально глядя на съежившуюся добычу.

- Ты Постюмо, - ответил угрюмо управляющий. - Ты выдавил глаз девушке в суде за то, что она не захотела выдать своего любовника.

- Я всегда получаю то, за чем пришёл, - прорычал охранник. Вены на его толстой шее вздулись, лицо сделалось багровым, когда он схватил несчастного управляющего за воротник туники и затряс его так, что тот почти висел.

- Говори, крыса! - зарычал он. - Отвечай инквизитору!

- О, Митра, пощади! - завопил несчастный. - Клянусь...

Постюмо дал ему ужасную пощечину сначала по одной щеке, потом по другой, потом швырнул его на пол и злобно лягнул.

- Пощады! - простонала жертва. - Я скажу... Я все скажу...

- Тогда вставай, трусливая душонка! - ревел Постюмо. - Не скули!

Дионус бросил короткий взгляд на Конана - посмотреть, произвело ли все это на него впечатление.

- Ты видишь, что бывает с теми, кто перечит полиции, - сказал он.

Конан ответил презрительной усмешкой.

- Он слабое существо и дурак к тому же, - проворчал он. - Пусть хоть один из вас тронет меня - я вытрясу все его внутренности наружу.

- Ты готов говорить? - спросил Деметрио.

- Все, что я знаю, - начал всхлипывать управляющий, когда поднялся на ноги, подвывая как побитая собака, - это то, что Каллиан пришёл в мой дом вскоре после того, как я появился, - а я ушел из замка вместе с ним, - и отослал колесницу. Он грозил мне увольнением, если я когда-нибудь заговорю об этом. Я бедный человек, господа, у меня нет влиятельных друзей. Если я потеряю свое место, я буду голодать.

- А мне что с этого? - сказал Деметрио. - Как долго он оставался у тебя в доме?

- До полуночи оставалось ещё часа полтора, когда он ушел, сказав, что идёт в Замок и вернется после того, как сделает то, что хочет сделать.

- Что он имел в виду?

Промеро заколебался, но один только взгляд на ухмыляющегося Постюмо раскрыл ему рот.

- В замке было что-то такое, что он хотел осмотреть.

- Но зачем ему было идти одному, в такой тайне?

- Потому что эта вещь - не его собственность. Ее привезли на рассвете караваном с юга. Люди из каравана ничего не знали о ней кроме того, что её привезли караваном из Стигии и она предназначалась для Карантеса из Ханумана, жреца Ибиса. Караванщику заплатили какие-то люди, чтобы он доставил её прямо Карантесу, но этот негодяй захотел пройти в Аквилонию такой дорогой, которая не проходит через Хануман. И он спросил, может ли он оставить эту вещь в Замке, пока Карантес не сможет за ней послать.

Каллиан согласился и сказал ему, что сам пошлет слугу известить Карантеса. Но после того, как этот человек ушел и я заговорил о гонце, Каллиан запретил мне посылать его. Он сел размышлять о том, что оставил этот человек.

- И что это было?

- Что-то типа саркофага, какие находят в древних стигийских могилах. Но этот был круглым, как покрытая металлом чаша. Материал, из которого он был сделан, был как медь, но тверже, и весь покрыт иероглифами, такими, как на древних менгирах в южной Стигии. Крышка была крепко прикручена к чаше резными полосами из металла, похожего на медь.

- Что было внутри?

- Человек из каравана не знал. Он только сказал, что те, кто дал ему саркофаг, утверждали, что это бесценная реликвия, найденная среди могил глубоко под пирамидами и посланная Карантесу, "из-за любви, которую даритель испытывает к жрецу Ибиса". Каллиан Публико полагал, что саркофаг содержит диадему королей-гигантов, живших в тех землях до того, как предки стигийцев не появились там. Он показал мне рисунок, выгравированный на крышке, который, как он клялся, выполнен в форме диадемы, которую, в соответствии с легендой, носили короли-монстры.

Он решил открыть чашу и посмотреть, что в ней. Он просто сходил с ума, когда думал о легендарной диадеме, украшенной такими невиданными драгоценными камнями, известными только древним расам, что только один из них может быть оценен выше, чем все драгоценности современного мира.

Я предупреждал, чтоб он не делал этого. Но почти перед полуночью он пошел один в Замок, прячась в тени, пока сторож не прошел на другую сторону дома, а затем открыв дверь ключом, который он носил на поясе. Я наблюдал за ним из тени магазина шелков пока он не вошел, а затем я вернулся в свой дом. Если диадема или что-то другое большой ценности оказалось бы в чаше, он намеревался спрятать это где-нибудь в замке и снова незаметно исчезнуть. Затем на рассвете он хотел поднять большой крик, говоря, что воры забрались в его дом и украли собственность Карантеса. Никто не должен был знать о его ночных похождениях, кроме возницы и меня, и никто из нас не предал бы его.

- А сторож? - спросил Деметрио.

- Каллиан не думал, что сторож его увидит, он собирался распять его как сообщника воров, - ответил Промеро. Арус сглотнул комок и смертельно побледнел, когда понял все двуличие и коварство своего работодателя.

- Где этот саркофаг? - спросил Деметрио. Промеро показал, и инквизитор хмыкнул:

- Так. Как раз та комната, в которой Каллиан и был атакован.

Промеро затряс тонкими руками.

- Зачем человек из Стигии будет посылать Карантесу подарок? Древние боги и подозрительные мумии прибывали раньше по караванным путям, но кто любит жрецов Ибиса в Стигии, где до сих пор поклоняются Сету, который свертывается кольцами среди могил в темноте. Бог Ибис сражается с Сетом с первого рассвета над землей, а Карантес борется со жрецами Сета всю свою жизнь. Здесь кроется что-то тёмное и странное.

- Покажи нам саркофаг, - скомандовал Деметрио, и Промеро, колеблясь, показал дорогу. Все последовали за ним, за исключением Конана, который был явно не обращал внимания на настороженные взгляды охранников, следящих за ним, и казался просто любопытствующим. Все прошли через разорванные занавеси и вошли в комнату, которая была освещена ещё тусклее, чем коридор. Двери на другой стороне комнаты вели в другие помещения, а стены были испещрены фантастическими образами, богами странных земель и далёких народов. Промеро резко вскрикнул.

- Смотрите! Чаша! Она открыта... и пуста!

В центре стоял странный черный цилиндр около четырех футов в высоту и почти три фута в диаметре в самой широкой его части, которая была посредине между верхом и низом. Тяжелая, гравированная крышка лежала на полу, а за ней валялись молоток и долото. Деметрио посмотрел внутри, замер на мгновение в недоумении над смутными иероглифами и повернулся к Конану.

- Это то, что ты пришёл украсть?

Варвар покачал головой.

- Разве один человек может вынести это отсюда?

- Полосы разрезаны долотом, - размышлял Деметрио, - и в спешке. Есть отметины, где молоток не попал по долоту и бил по металлу. Мы можем предположить, что Каллиан открыл чашу. Кто-то прятался неподалеку - возможно за занавесями дверного проема. Когда Каллиан открыл чашу, убийца набросился на него, - или он мог убить Каллиана и открыть чашу сам.

- Это страшная вещь, - задрожал управляющий. - Она слишком древняя, чтобы быть священной. Кто когда-нибудь видел металл, подобный этому? Он кажется тверже аквилонской стали, а посмотрите, как она разъедается ржавчиной. Но посмотрите, здесь, на крышке! - Промеро показал трясущимся пальцем. - Что вы скажете об этом?

Деметрио пододвинулся ближе к выгравированному рисунку.

- Я бы сказал, что он изображает корону или что-то в этом роде, - хмыкнул он.

- Нет! - воскликнул Промеро. - Я предупреждал Каллиана, но он не верил мне! Это змея, кусающая себя за хвост. Это знак Сета, Старого Змия, божества стигийцев! Чаша - слишком древний предмет для человеческого мира. Это реликт из времён, когда Сет ходил по земле в обличье человека. Возможно, раса, которая пошла от него, хранила останки своих царей в таких футлярах, как этот.

- И ты хочешь сказать, что эти кости поднялись, задушили Каллиана Публико и отправились погулять?

- В этой чаше лежал не человек, - прошептал управляющий. Его глаза округлились и загорелись. - Какой человек сможет поместиться здесь?

Деметрио выругался.

- Если Конан не убийца, то убийца все ещё где-то в здании. Дионус и Арус, останьтесь здесь со мной, и вы, трое задержанных, останьтесь тоже. Остальные, обыскать весь дом! Убийца, если он не ускользнул до того, как Арус обнаружил труп, мог уйти только тем путем, которым вошел Конан, и в этом случае варвар должен был видеть его. Если варвар говорит правду.

- Я не видел никого, кроме этой собаки, - проворчал Конан, показывая на Аруса.

- Конечно не видел, потому что ты и есть убийца, - сказал Дионус. - Мы зря теряем время, но мы обыщем дом, чтоб соблюсти формальности. Но если мы никого не найдем, я обещаю, что ты будешь сожжен. Вспомни закон, черноволосый дикарь: за убийство ремесленника ты будешь отправлен на копи, за купца тебя повесят, но за дворянина тебя сожгут!

Конан в ответ оскалил зубы. Воины начали обыск. Оставшиеся в комнате слышали, как они топают вверх и вниз по лестницам, передвигают какие-то предметы, открывают двери и перекрикиваются из разных комнат.

- Конан, - сказал Деметрио, - ты знаешь, что будет означать для тебя то, что они никого не найдут?

- Я не убивал его, - огрызнулся киммериец. - Если бы он помешал мне, я бы раскроил ему череп. Но я не видел его до того, как увидел его труп.

- По меньшей мере, кто-то послал тебя сюда красть, - сказал Деметрио, - а своим молчанием ты сам же обвиняешь себя ещё и в убийстве. Того очевидного факта, что ты здесь, уже достаточно, чтобы послать тебя на копи, признаешь ли ты свою вину или нет. Но если ты расскажешь все, как есть, ты можешь спасти себя от позорного столба.

- Ладно, - неохотно промолвил варвар. - Я пришёл сюда украсть заморийский бриллиантовый браслет. Человек дал мне план Замка и рассказал, где мне его искать. Браслет хранится в той комнате, - Конан показал, в какой, - в нише на полу под медным Шемским божеством.

- Он говорит правду, - сказал Промеро. - Я думаю, не больше полудюжины человек во всем мире знают секрет этого тайника.

- Но если тебе так доверяют, - с насмешкой сказал Дионус, - собирался ли ты отдавать браслет человеку, который нанял тебя?

И вновь голубые глаза блеснули огоньками обиды.

- Я не собака, - пробормотал варвар. - Я держу свое слово.

- Кто тебя сюда послал? - спросил Деметрио, но Конан угрюмо молчал. Охранники по одному вернулись после своих поисков.

- В доме не прячется ни один человек, - сказали они. - Мы обыскали все вокруг. Мы нашли люк, через который вошел варвар, засов на нем был перерублен пополам. Человека, который захотел бы улизнуть тем путем, увидела бы наша охрана, разве что он сбежал до того, как мы пришли. Однако, для того, чтобы добраться до люка снизу, он должен был бы нагромоздить кучу мебели, а этого сделано не было. Почему он не мог уйти через центральную дверь как раз перед тем, как Арус обошел дом?

- Потому что, - сказал Деметрио, - дверь была заперта изнутри, а ключи, которыми можно было её открыть, находятся один у Аруса, а другой до сих пор висит на поясе Каллиана Публико.

Другой охранник сказал:

- Мне кажется, я видел канал, которым воспользовался убийца.

- Где же он, дурень? - воскликнул Дионус.

- В комнате, примыкающей к этой, - ответил охранник. - Это толстый черный канат, закрученный вокруг мраморной колонны. Я не смог его достать.

Он повел в комнату, заполненную мраморными статуями и показал на высокую колонну. Вдруг он замер.

- Канат исчез! - закричал он.

- Его никогда здесь не было, - фыркнул Дионус.

- Клянусь Митрой, был! Он был закручен кольцами вокруг этих вырезанных листьев. Здесь так темно, что я не могу сказать ничего больше, но он был здесь!

- Ты пьян, - сказал Деметрио, поворачивая назад. - Слишком высоко, чтобы человек мог достать, и никто не сможет взобраться по гладкой колонне.

- Киммериец может, - пробормотал один из охранников.

- Возможно. Говоришь, Конан задушил Каллиана, затянул канат вокруг колонны, пересек коридор и спрятался в комнате, где есть лестница. Как же тогда он смог снять канат после того, как ты его увидел? Он был среди нас с тех пор, как Арус нашёл тело. Нет, скажу я вам, Конан не совершал преступление. Мне кажется, настоящий преступник убил Каллиана, чтобы спрятать то, что было в чаше и сейчас скрывается в каком-нибудь укромном уголке Замка. Если мы не сможем найти его, нам придется обвинить варвара, чтобы удовлетворить правосудие, но... где же Промеро?

Все разрозненно вернулись к молчаливому телу в коридор. Дионус заревел, вызывая Промеро, который вышел из комнаты, где стояла пустая чаша. Его лицо было белым, он весь дрожал.

- Что на этот раз, дружище? - раздраженно воскликнул Деметрио.

- Я нашёл символ в нижней части чаши, - зачастил Промеро. - Но это не древний иероглиф, это недавно вырезанный символ! Знак Тота-Амона, стигийского колдуна, злейшего врага Карантеса! Должно быть он нашёл чашу в каком-то страшном расселине под пирамидой. Боги древних времён не умирают, как люди, - они погружаются в долгий сон, а их поклонники закрывают их в саркофаги, но так, что чужая рука не может потревожить их сон. Тот-Амон послал смерть Карантесу, алчность Каллиана заставила его выпустить этот ужас на свободу, и сейчас он скрывается где-то здесь, рядом с нами, и сейчас, может, он подкрадывается к нам...

- Ты бормочущий дурак! - зарычал Дионус, залепив ему тяжелую пощечину. - Ну, Деметрио, - сказал он, поворачиваясь к инквизитору, - я не вижу ничего другого, как только арестовать варвара...

Киммериец вскрикнул, пристально глядя на дверь комнаты, которая примыкала к комнате со статуями.

- Смотрите! - воскликнул он. - Там что-то двигалось в комнате, я видел! Я видел это сквозь занавеси! Что-то проскользнуло по полу как тёмное облако!

- Ерунда, - фыркнул Постюмо. - Мы обыскали эту комнату...

- Он что-то видел! - голос Промеро дрожал в истерическом возбуждении. - Это проклятое место! Что-то вышло из саркофага и убило Каллиана Публико! Оно прячется там, где никакой человек не может спрятаться и сейчас скрывается в той комнате! Митра защитит нас от сил тьмы! - он схватил скрюченными пальцами руку Дионуса. - Обыщите ту комнату, мой господин!

Когда префект вырвался из яростной хватки управляющего, Постюмо сказал:

- Ты обыщешь её сам!

Схватив Промеро за шею и пояс, он толкнул визжащего несчастного в дверь перед собой, на мгновенье остановился и с такой силой зашвырнул его в комнату, что управляющий упал и остался лежать оглушенный падением.

- Достаточно, - проворчал Дионус, глядя на молчащего киммерийца. Префект поднял руку, в воздухе чувствовалось напряжение, как вдруг атмосфера разрядилась. Вошел охранник, таща за собой гибкого богато одетого юношу.

- Я увидел, как он крался с задней стороны Замка, - отрапортовал охранник, ожидая похвалы. Вместо этого он услышал такие ругательства, что волосы у него поднялись дыбом.

- Отпусти дворянина, кретин! - заорал префект. - Разве ты не знаешь Азтриаса Петаниуса, племянника губернатора?

Смущенный охранник вышел, а щеголеватый молодой дворянин принялся чистить свой разукрашенный рукав.

- Оставьте свои извинения, добрый Дионус, - прошепелявил он. - Я понимаю, все на дежурстве. Я возвращался с поздней пирушки и решил пройтись, чтоб проветрить мозги от винных паров. А что у нас здесь? Клянусь Митрой, неужели это убийство?

- Убийство и есть, мой господин, - ответил префект. - Но у нас уже есть подозреваемый, и хотя, кажется, Деметрио имеет сомнения на этот счет, мы, несомненно, отправим его на кол.

- Порочная скотина, - промямлил молодой аристократ. - Какие могут быть сомнения в его вине? Никогда прежде я не видел такую злодейскую рожу.

- О нет, ты видел, собака, - огрызнулся киммериец. - Когда ты нанимал меня украсть для тебя заморийский браслет. Откроемся, а? Да ведь ты ждал меня в тени деревьев забрать свою добычу! Я бы не открыл твоего имени, если бы ты сказал мне хоть одно порядочное слово. Теперь расскажи этим псам, что ты видел, как я взбирался по стене после того, как сторож сделал свой последний круг, чтобы они знали, что у меня не было времени убивать эту жирную свинью до того, как вошел Арус и нашёл тело.

Деметрио быстро глянул на Азтриаса, но тот не изменился в лице.

- Если то, что он сказал, правда, мой господин, - сказал инквизитор, - это снимает с него подозрения в убийстве, и мы можем просто умолчать о попытке кражи. Киммериец заслужил десять лет тяжелых работ за попытку пробраться в дом, но если вы скажете слово, мы дадим ему уйти, и никто кроме нас не будет знать об этом. Я понимаю, - не вы первый молодой дворянин, который прибегает к такому средству, чтоб оплатить долги в азартных играх, но вы можете проявить благоразумие.

Конан выжидающе смотрел на молодого дворянина, но Азтриас пожал своими худыми плечами и прикрыл зевок холеной белой рукой.

- Я совершенно не знаю его, - ответил он. - Он сошел с ума, утверждая, будто я нанял его. Отправьте его в пустыни. У него крепкая спина и тяжёлая работа в копях будет как раз для него.

Глаза Конана вспыхнули и он дернулся как ужаленный. Охранники напряглись, сжимая свои алебарды, а затем расслабились, когда он угрюмо опустил голову. Арус не мог сказать, видит он всех остальных из-под своих тяжелых чёрных бровей.

Киммериец нанес удар без предупреждения, как бросившаяся кобра, его меч сверкнул в свете свечей. Азтриас пронзительно вскрикнул и вдруг смолк, - его голова слетела с плеч, ливнем полилась кровь, черты лица застыли в белой маске ужаса.

Деметрио выхватил кинжал и шагнул вперёд. Мягко, как кошка Конан развернулся и направил убийственный удар в пах инквизитора. Деметрио инстинктивно отпрянул, едва отклонив клинок, который погрузился в его бедро, отскочил от кости и вышел с другой стороны ноги. Деметрио со стоном упал на колено.

Конан не останавливался. Алебарда, которую швырнул Дионус, спасла череп префекта от свистящего лезвия, которое легко повернулось, перерезав древко и, скользнув по его голове, снесло правое ухо. Ослепительная скорость варвара парализовала полицию. Половина из них пала ещё до того, как смогла сразиться, за исключением дородного Постюмо, которому больше благодаря везению, чем мастерству, удалось обхватить руками киммерийца, лишив того возможности двигать рукой с мечом. Левая рука Конана взлетела к голове гвардейца, и Постюмо свалился с пронзительным криком, стискивая зияющую красным глазницу на том месте, где должен был быть глаз.

Конан отскочил от летящих в него алебард. Его прыжок вынес его из кольца его врагов туда, где Арус перезаряжал свой арбалет. Удар ногой в живот опрокинул позеленевшего сторожа, и нога Конана сокрушила челюсть сторожа. Несчастный сторож завопил сквозь осколки зубов и кровавую пену, текущую из его разбитых губ.

Вдруг все застыли от душераздирающего ужасного крика, который раздался из комнаты, в которую Постюмо зашвырнул Промеро. Из двери, завешенной бархатом, появился, пошатываясь, управляющий и остановился, сотрясаемый беззвучными рыданиями. Слезы лились по его рыхлому лицу и капали с широких отвисших губ. Он был похож на плачущего младенца-идиота.

Все остановились, глядя на него: Конан со своим мечом, с которого капала кровь, полиция со своими поднятыми алебардами, Деметрио, согнувшийся на полу и пытающийся остановить кровь, струящуюся из глубокой раны на бедре, Дионус, схватившийся за кровоточащее место, где было ухо, скулящий Арус, выплевывающий остатки разбитых зубов, даже Постюмо, прекративший свои завывания и моргающий оставшимся глазом.

Промеро вывалился в коридор, стал неподвижно перед ними и разразился невыносимым безумным смехом:

- У бога длинная шея! Ха-ха-ха! О, эта проклятая длинная шея! - и после страшных конвульсий оцепенел и упал с отсутствующей ухмылкой на пол.

- Он мертв! - прошептал Дионус в страхе, забыв о собственной боли и о варваре, который стоял со своим мечом рядом с ним. Он наклонился над телом, затем выпрямился, его поросячьи глазки широко раскрылись.

- Он не ранен! Во имя Митры, что же в этой комнате?!

Над всеми повис ужас, все с криками побежали к выходной двери. Гвардейцы, побросав свои алебарды, смешались в царапающуюся и пронзительно кричащую толпу, выбежали как безумные. Арус бежал за ними, полуслепой Постюмо, спотыкаясь, плелся за своими друзьями, визжа, как раненая свинья, умоляя их не бросать его одного. Он был одним из самых последних, и те, кто бежал за ним, повалили и топтали его, крича в ужасе. Он полз позади всех, а за ним хромал Деметрио, сжимая свое кровоточащее бедро. Полиция, возница, сторож, раненые или целые, выбежали с воплями на улицу, где полицейские, охраняющие дом, тоже поддались панике и присоединились к бегству, даже не спрашивая, чем это вызвано.

Конан стоял в огромном коридоре один, за исключением трех трупов, лежащих на полу. Варвар перехватил свой меч и зашагал в комнату. Она была завешена богатыми шелковыми гобеленами. Шелковые диванные подушки были разбросаны по полу, а из-за тяжёлого позолоченного экрана на киммерийца смотрело Лицо.

Конан с удивлением вглядывался в холодное лицо классической красоты. Ничего похожего он никогда не видел среди людей. Ни слабости, ни пощады, ни мучений, ни доброты, - никакие другие человеческие эмоции не отражались в его чертах. Это могла быть мраморная маска бога, вырезанная рукой мастера, исключительно для безошибочной жизни, - жизни холодной и странной, такой, которой киммериец никогда не знал и не понимал. Он мельком подумал о мраморном великолепии тела, скрываемого экраном, - оно должно быть великолепно, думал он, если лицо было так нечеловечески красиво.

Но пока он мог видеть только голову, которая раскачивалась из стороны в сторону. Губы открылись и произнесли одно-единственное слово густым вибрирующим тоном как золотые колокола, которые звенят в храмах Кхитая, затерянных в джунглях. Это был неизвестный язык, забытый ещё до того, как поднялись королевства людей, но Конан понял, что это значит: "Подойди!"

И киммериец приблизился, отчаянно прыгнув и со свистом разрубив воздух. Прекрасное лицо взлетело над телом, ударилось об пол с этой стороны экрана и ещё немного прокатилось, прежде чем застыть.

У Конана по спине побежали мурашки, потому что экран затрясся от содроганий чего-то, что скрывалось за ним. Он видел и слышал множество умирающих людей, но он никогда не слышал, чтобы человеческое создание могло издавать такие звуки при своей кончине. Это был шум, как будто кто-то барахтался, стучал, молотил чем-то. Экран шатался, качался, наклонялся и наконец с металлическим звуком упал Конану под ноги. Он посмотрел за экран.

Ужас обрушился на киммерийца. Он побежал, силы не покидали его в безумном бегстве, пока шпили Нумалии не растворились в предрассветной дымке за ним. Мысли о Сете были похожи на кошмар, но дети Сета, которые когда-то правили землей, сейчас спят в тёмных пещерах под чёрными пирамидами. За позолоченным экраном лежало не человеческое тело, а только мерцающие безголовые кольца гигантской змеи.

07. Роберт Говард. «ПОЛНЫЙ ДОМ НЕГОДЯЕВ»

Упившийся до беспамятства юный Конан попадает в тюрьму за убийство жреца ( по совместительству скупщика краденного и шпиона дворцовой стражи), предавшего его. И там бы ему и дожидаться виселицы, но один из придворных короля, преследуя собственные цели и спасая свою жизнь, предлагает киммерийцу опаснейшее задание взамен на возможность побега из тюрьмы.

А когда Конан отказывался от честной сделки и бежал от опасностей?!..

1

Во время дворцового бала Набонидус, Алый жрец, истинный властелин столицы, незаметно коснулся плеча молодого аристократа Мурило и, не говоря ни слова, сунул ему в руку небольшую золотую коробочку. Мурило, зная, что Набонидус ничего не делает просто так, поспешил вернуться домой. Там он открыл коробочку. В ней лежало отрезанное человеческое ухо. Мурило сразу узнал его по характерному шраму на мочке. Это было ухо кастеляна, которого он подкупил, чтобы тот следил за коварным Набонидусом.

Несмотря на завитые и надушенные локоны, Мурило не был ни трусом, ни тряпкой и не собирался без боя подставлять свою шею палачу. Он не знал, играет ли с ним жрец как кот с мышью, или дает возможность отправиться в добровольное изгнание. Во всяком случае, у него было несколько часов для раздумий. Впрочем, Мурило знал, как разрушить планы Жреца. Ему нужно было орудие, и он знал, где его искать. Этого человека ему послала сама судьба.

В храме бога Ану, расположенном на границе храмового квартала и района воровских трущоб, все ещё служил толстый хитрый жрец, в свободное от молитв время занимавшийся ростовщичеством и скупкой краденого, являясь одновременно и шпионом столичной гвардии. Жрец процветал. Деньги текли в его шкатулку — за доносы от гвардейцев и за услуги из Лабиринта — так называлась путаница тонущих в грязи улочек, ночлежек и мерзких трактиров, логово самых закоренелых воров и негодяев королевства. Среди них особой отвагой и наглостью выделялись дезертир-наемник из гундерского полка и варвар-киммериец. Первого, по доносу жреца схватили и повесили на торговой площади. Киммерийцу удалось бежать; он, узнав каким-то образом о предательстве жреца, проник ночью в храм и укоротил доносчика на голову.

В городе поднялся шум. За голову варвара была обещана награда, которой и соблазнилась одна шлюха. Опоив киммерийца вином, в которое было подмешано какое-то снадобье, она привела в комнату, где спал варвар, королевский патруль. Но когда его принялись связывать, киммериец очнулся, всадил стилет в горло капитана стражников, разбросал патрульных, и, несомненно, ушел бы, но коварное снадобье свершило свое дело. Рванувшись к двери, он не попал в нее, врезавшись в стену так, что упал без чувств.

Очнулся он в глубоком подвале, прикованный к стене, на охапке полусгнившей соломы. Конан проклинал кислое вино и предательницу-шлюху, как вдруг лязгнули засовы, и в подвал зашел человек, закутанный по самые глаза в широкий черный плащ. Киммериец решил, что это палач, присланный тихо перерезать ему горло. Но он ошибся.

— Хочешь жить? — спросил у него Мурило.

Варвар не произнес ни слова, но блеск надежды, появившийся в глазах, был лучше всякого ответа.

— Ты должен убить одного человека.

— Кого?

— Набонидуса, Алого Жреца, — ответил Мурило, понизив голос до еле слышного шепота.

Киммериец остался равнодушным, ему была чужда даже тень уважения к сильным мира сего. Жрец, нищий, король — какая разница?

— Когда я буду свободен?

— Не позже, чем через час. Эту часть тюрьмы охраняет только один стражник. Он подкуплен мной. Сейчас я сниму твои цепи. Через час после моего ухода стражник Аттикус откроет двери камеры. Ты свяжешь его обрывками своей туники, чтобы на него не пало подозрение. Сразу же отправляйся к дому Алого жреца и убей его, затем беги в Крысиную нору, там тебе дадут коня и полный кошель золота. Это беспрепятственно позволит тебе покинуть страну.

— Согласен. Сними эти проклятые цепи и прикажи стражнику принести мне поесть, я подыхаю от голода!

— Хорошо. Но помни: бежать не раньше, чем через час, я должен успеть вернуться домой.

Освобожденный от цепей варвар встал и потянулся, играя могучими мышцами. Мурило залюбовался его могучей фигурой, сочетавшей в себе силу медведя и ловкость пантеры, подумав, что если кому-то и суждено убить ненавистного всем Алого жреца, так это только киммерийцу. Молодой аристократ ещё раз повторил свой план, затем покинул тюрьму, поручив Аттикусу покормить арестованного. Мурило знал, что на стражника можно положиться, и не только благодаря щедрой взятке. Ему были известны многие грешки стражника, за которые того давно ждала верёвка.

Вернувшись домой, Мурило обрел наконец спокойствие. Если Набонидус решил с ним расправиться, то действовать он будет от имени безвольного короля. Но королевская стража ещё не стучала в его дверь, следовательно, жрец пока ничего не сказал королю. А вот завтра он несомненно сделает это… Если только доживет до утра.

Мурило верил, что киммериец сдержит слово. Но сможет ли он достичь цели? Многие пытались убить Алого Жреца, — но все убийцы, умелые, храбрые, жестокие, погибали таинственной смертью. С другой стороны, рожденные в городе, они не имели волчьего инстинкта варвара…

Мурило налил полный бокал вина и поднял его за человека по имени Конан, за его и свою удачу. В этот момент один из его шпионов принес весть, что Аттикус арестован и посажен в крепость, а киммериец все ещё не бежал. У Мурило кровь застыла в жилах, ему показалось, что Набонидус не человек, а колдун, способный читать мысли своих жертв.

Отчаяние рождает решимость. Скрывая меч под чёрным плащом, Мурило выбежал из дома через черный ход. Приближалась полночь, когда он оказался перед дворцом Набонидуса, окруженным высокой каменной стеной. За ней постоянно бегал по саду гигантский кровожадный пёс, натасканный на людей. Что ещё ждало его за стеной, Мурило не мог даже предположить.

Те, кому приходилось бывать по государственным делам в покоях Набонидуса, рассказывали, что он окружил себя невероятной роскошью, но обходится всего двумя слугами. Обычно, видели только одного — высокого молчаливого мужчину по имени Джока, второй же не появлялся никогда, слышны были только его шаги в отдаленном конце дома. Но загадочнее всех был сам Алый Жрец. Силой интриг, хитрости и жестокости он стал самым могущественным человеком в королевстве. И король, и канцлер, не говоря уже о простом народе, были всего лишь марионетками в его руках.

Мурило взобрался на стену и спрыгнул в сад. Ни единого огонька не было в окнах дома, чёрной глыбой выделявшегося на фоне ночного неба. Молодой дворянин пробирался сквозь колючие кусты, ежесекундно ожидая нападения ужасного пса. Мурило сомневался, что его меч способен отразить атаку бестии, но он колебался. Смерть от клыков пса или от топора палача все равно остается смертью.

Неожиданно он споткнулся обо что-то массивное и в то же время мягкое. Мурило склонился при слабом свете звезд разглядел мертвого пса. У него была свернута шея, а на теле виднелись раны, напоминающие следы огромных клыков. Ни один человек не мог бы сделать такого. По спине Мурило пробежала дрожь. Он поспешил в сторону погруженного в тишину дома. Дверь была открыта. Он покрепче сжал рукоять меча, перешагнул порог и очутился в длинном коридоре, слабо освещенном неясным светом, который просачивался сквозь шторы, прикрывавшие отдаленный вход. Стояла гробовая тишина.

Мурило прокрался по коридору и осторожно заглянул в комнату. Среди обломков мебели и сорванных со стен ковров лежала человеческая фигура. Лицо человека было обращено вверх, хотя человек лежал на животе, на лице застыла злобная гримаса. Мурило содрогнулся и почувствовал, что его решительность ослабевает. Он прошел через комнату, стараясь не смотреть на покойника. Судя по описаниям, это был Джока, вечно хмурый слуга Набонидуса.

Мурило очутился в круглом зале, опоясанном галереей на половине своей высоты. Посреди зала стоял роскошный стол, щедро уставленный яствами и винами. И еще… В кресле, которое было обращено к нему спинкой, Мурило увидел фигуру в одеждах, известных всему королевству. Красный рукав прикрывал руку, лежащую на поручне кресла, голова, покрытая алым капюшоном, слегка наклонилась, будто бы в раздумье. Любимая поза Набонидуса.

Проклиная оглушительные удары своего сердца, юноша стал подкрадываться к врагу, подняв свой меч. Лишь один шаг отделял Мурило от жреца, как вдруг сидящий в кресле встал, обернулся, и их взгляды встретились.

Кровь застыла в жилах Мурило. Рукоять меча выскользнула из его онемевшей руки, и клинок зазвенел, ударившись о каменные плиты.

Ужасный крик вырвался из посиневших губ юноши, и эхо его слилось с глухим шумом падающего тела.

И снова в доме Алого Жреца воцарилась тишина…

2

Вскоре после ухода Мурило из тюрьмы Аттикус принес Конану кувшин пива и зажаренную целиком бычью ногу. Конан жадно накинулся на еду, а стражник отправился на обход камер. Он ещё не закончил обход, когда отряд гвардейцев ворвался в тюрьму и арестовал его. Мурило ошибался, считая, что арест Аттикуса был связан с намеченным бегством Конана. Связь стражника с Лабиринтом была слишком явной И его арестовали за один из старых грехов. Его место занял другой тюремщик — тупое создание, которое нельзя было соблазнить никакими деньгами. Слишком уж он гордился важностью своих функций.

Едва только затихли крики уведенного гвардейцами Аттикуса, новый страж начал обход камер. Когда он заглянул в камеру Конана, то пришёл в ужас, пораженный неслыханным нарушением дисциплины. Он увидел свободного от цепей узника, который доедал воловью ногу. Тюремщик так взбесился, что ворвался в камеру, не позвав на помощь часовых. Конан размозжил ему голову бычьей костью, забрал стилет и связку ключей и очутился на свободе.

Из камеры он бежал сам, а это значит, что он ничего не должен Мурило. Но Конан понимал, что юноша освободил его из цепей, а без этого бегство было бы невозможным. Так что, как не верти, он оставался должником Мурило. Конан был человеком слова и решил выполнить обещание, данное им аристократу. Но сперва надо было уладить кое-какие личные дела. Он выбросил обрывки туники, оставшись в набедренной повязке. Вооружившись стилетом, Конан с предельной осторожностью крался по темным улицам и площадям, пока не добрался до Лабиринта. Здесь он уже двигался с уверенностью старожила. Улицы в этом районе не имели тротуаров и утопали в грязи и грудах мусора, который выбрасывали прямо из окон. Тут можно было легко поскользнуться и провалиться по пояс в липкую вонючую грязь. Нередко здесь попадались трупы с перерезанным горлом, или утопленные в дерьме. Честные граждане имели все основания обходить Лабиринт десятой дорогой.

Конан вовремя подоспел к своей цели. Шлюха как раз проводила очередного своего любовника. Закрыв за собой дверь её комнаты, бандит ощупью спускался по скрипучей лестнице, погруженный в мысли, обычные для обитателей Лабиринта, как бы чего украсть. Краем глаза он успел заметить в темноте неясные очертания тела, готовящегося к прыжку и пару зловеще сверкавших глаз. Хриплое рычание, донесшееся до его ушей, было последним, что он услышал в этой жизни.

Конан прыгнул на него и острым клинком распорол ему живот. Бандит издал истошный вопль и упал замертво. Конан не обратил на крик ни малейшего внимания. В Лабиринте такие звуки были обычным делом. Конан остановился перед знакомой дверью и клинком стилета поднял засов. Он вошел внутрь и запер за собой дверь.

Шлюха, предавшая его, сидела в одной ночной рубашке на смятой постели. Она была бледна и смотрела на Конана как на приведение. Она слышала крик на лестнице, а окровавленное жало стилета сообщило ей о судьбе любовника. Однако собственная жизнь интересовала её гораздо больше. Она принялась молить о пощаде. От страха её язык заплетался. Конан молчал, прищурившись глядя на нее и пробуя пальцем, насколько остро лезвие стилета. Шлюха вжалась в стену и слабо закричала. Конан сунул стилет в ножны, Схватил вопящую женщину левой рукой и пошел к окну. Как и во всех домах, каждый этаж был окружен карнизом, Киммериец пинком распахнул окно и выбрался на карниз, держа под мышкой полуголую дергающуюся девку. Изнутри дома донесся шум, видимо, кто-то обнаружил труп на лестнице. Конан внимательно всмотрелся в окружающую грязь и метко швырнул девку прямо в клоаку. С минуту он наслаждался видом девки, барахтавшейся в дерьме, с удовольствием внимая омерзительной ругани, вырывавшейся из её рта. Конан даже захохотал басом, что случалось с ним крайне редко. Шум в доме нарастал. Конан решил: поскольку личные дела закончены, пора заняться Набонидусом.

3

Вибрирующий, металлический лязг привел Мурило в чувство. Он застонал, собрался с силами и с трудом сел, прислонясь спиной к влажной стене. Его окружал кромешный мрак. На секунду он подумал, что ослеп и чуть не сомлел от ужаса. Он принялся ощупывать все вокруг и обнаружил, что сидит на полу из плотно пригнанных каменных блоков. Стены тоже были каменными. Держась за них, он попробовал подняться. Мурило понял, что находится в подземной тюрьме, но как давно, не имел ни малейшего понятия. Ему вспомнился металлический звук. Возможно, за ним заперли дверь камеры, а может быть, подкрадывался убийца. Мурило задрожал от этой мысли и ощупью начал продвигаться вперёд, рассчитывая определить границы камеры. Через несколько минут он убедился, что движется на четвереньках по уходящему куда-то вниз коридору. Внезапно Мурило почувствовал, что рядом кто-то притаился. Волосы зашевелились у него на голове, он понял — ещё секунда и его сердце разорвется. В этот момент грубый голос прошептал с варварским акцентом:

— Это ты, Мурило?

— Конан!

Молодой аристократ продолжал продвигаться на четвереньках, пока не уткнулся в могучее волосатое бедро киммерийца.

— Хорошо ещё, что я узнал тебя, — буркнул варвар, поднимая его. — А то уже собирался зарезать тебя, как свинью.

— Где же мы, во имя Митры?! — слабо застонал Мурило.

— В подземелье Алого Жреца.

— Который сейчас час?

— Недавно миновала полночь.

Мурило покрутил головой, пытаясь собраться с мыслями.

— А ты как здесь очутился? — спросил его Конан.

— Я пришёл, чтобы убить Набонидуса. Узнал, что стражника арестовали, и…

— Ага, схватили, — подтвердил Конан. — А я разнес череп новому и ушел. Я был бы здесь уже пару часов назад, но мне пришлось уладить кое-какие дела. Ну а теперь что? Поохотимся на Жреца?

— Конан! — задрожал Мурило. — Мы в доме самого Сатаны! Я пришёл убить человека, а наткнулся на волосатого дьявола, поднявшегося из Ада.

Конан озадаченно присвистнул. Люди враги не могли его запугать, но как человек примитивный, он был полон суеверного страха перед сверхъестественными явлениями.

— Мне удалось перелезть через стену, — шептал Мурило. — В саду я нашёл разорванного и задушенного пса Набонидуса. В доме сначала обнаружил слугу Джоку со свернутой шеей, а затем наткнулся на самого Набонидуса. Он был в ритуальной одежде и неподвижно сидел в кресле. Я думал, что он спит, хотел подкрасться к нему и зарубить, но тут он встал… И посмотрел на меня! О, Митра!

Воспоминания о пережитом ужасе на минуту лишили Мурило речи.

— Конан, — произнес он наконец. — Это был НЕ ЧЕЛОВЕК! Только фигурой он напоминал человека, но из-под жреческого капюшона на меня смотрело лицо, будто явившееся из кошмарного сна безумца. Все покрытое чёрной щетиной, из которой сверкали красные поросячьи глазки. Нос плоский, с вывернутыми ноздрями, толстые губы дрожали в свирепом рычании, обнажая жуткие громадные клыки. Руки с острыми когтями, густо покрытые шерстью, выступали из алых рукавов мантии. Все это я разглядел в одно мгновение. Меня охватил ужас и я потерял сознание.

— А что потом? — нетерпеливо спросил Конан.

— Должно быть, чудовище швырнуло меня в подземелье. Я очнулся совсем недавно. Конан, я подозревал, что Набонидус больше, чем человек. Теперь мне известно наверняка — он оборотень! Днем он ходит в человеческом облике, а ночью…

— Ясное дело, — согласился Конан. — Только обычно такие превращаются в волков. Но почему он убил собаку и слугу?

— Кто может постичь разум дьявола? — ответил Мурило. — Лучше подумаем, как нам отсюда выбраться. Человеческое оружие бессильно против Сатаны. Ты как сюда проник?

— Я предположил, что сад охраняется, поэтому воспользовался каналом для нечистот, который соединен тоннелем с этим подземельем. Я надеялся проникнуть отсюда прямо в дом.

— Тогда немедленно бежим обратно этим же путем! — воскликнул Мурило.

— Главное — выбраться из этого жуткого логова! Со стражниками как-нибудь договоримся. В крайнем случае, уедем из города. Веди, Конан!

— Не выйдет, — сказал киммериец. — Путь в канал закрыт. Как только я вошел в тоннель, сверху обрушилась железная решетка, и если бы я не прыгнул вперёд быстрее молнии, она пришпилила бы меня к полу, как червя. Я попытался её поднять, но она и не дрогнула. Ее не сдвинул бы и слон. Через её ячейки не проникнет никто, крупнее крысы.

Мурило грязно выругался. Можно было сразу предположить, что Набонидус не оставит без защиты ни единой лазейки, ведущей в его берлогу. Они заперты!

— Тогда нам не остается ничего иного, как искать ещё какой-нибудь выход, — сказал Мурило. — Наверняка, все они снабжены ловушками, но у нас нет выбора.

Ворчание варвара, видимо означало согласие. Они осторожно, ощупью, двинулись вдоль стены коридора.

— Как ты узнал меня в темноте? — вдруг вспомнил Мурило.

— Я услышал запах духов, которыми ты поливаешь свои волосы, — ответил Конан. — Как раз тогда, когда готовился выпустить тебе кишки.

Мурило приложил к носу прядь волос. Запах был едва слышен. Он ещё раз удивился остроте чувств варвара. Через некоторое время впереди замаячил слабый свет. Коридор делал резкий поворот. Мурило и Конан осторожно выглянули из-за угла. Посреди коридора лежало полуголое человеческое тело, освещенное лучами, лившимися из висящего на стене широкого серебряного щита. Очертания лежащей фигуры показались Мурило знакомыми. Жестом приказав киммерийцу следовать за собой, Мурило подошел поближе и склонился над телом. Преодолевая брезгливость, он схватил лежащего за плечи и перевернул на спину.

Крик ужаса вырвался из груди юного аристократа. Стоявший рядом Конан только недоуменно фыркнул.

— Это Набонидус, — выдавил Мурило. — Кто же тогда…

Лежащий застонал и пошевелился. С кошачьей ловкостью Конан прыгнул к нему, намереваясь вонзить стилет в сердце врага, но в последний момент Мурило схватил его за руку.

— Подожди! Пока не надо его убивать.

— Почему? — удивился Конан. — Ты же видишь, он сбросил шкуру оборотня и спит. Хочешь, чтобы он проснулся и разорвал нас в клочья?

— Смотри, — сказал Мурило. — Он не спит. Видишь, у него синяк на виске. Его оглушили, видимо, он лежит здесь давно.

— Но ты сам говорил, что недавно видел его наверху в виде оборотня.

— Да, видел. Но может… Он приходит в себя! Попридержи свой кинжал, Конан. Мы впутались в более серьезное дело, чем мне казалось вначале. Надо попытаться допросить его.

Набонидус поднял дрожащую руку к виску, застонал и открыл глаза, которые скоро приобрели разумное выражение. Взгляд его остановился на Мурило.

— Ты почтил мой дом своим присутствием, молодой господин, — холодно усмехнулся жрец, поглядывая на Конана, стоявшего за спиной Мурило. — Зачем ты привел этого силача? Разве твоего меча недостаточно, чтобы лишить жизни мое бедное тело?

— Хватит об этом, — оборвал его Мурило. — Как долго ты тут находишься?

— Нелегкий вопрос для человека, едва пришедшего в себя. Не знаю, который теперь час. Помню только, что ударили меня незадолго до полуночи.

— Кто же находился в доме, облаченный в твои одежды?

— Это, должно быть, Так, — ответил жрец, осторожно ощупывая раны. — Наверняка, это он. Ты говоришь, в моих одеждах? Паршивая скотина!

Конан, не понимая, о чем идёт речь, выругался на своем языке. Набонидус бросил в его сторону беспокойный взгляд.

— Нож твоего наемника тоскует по моему сердцу. Я же считаю, Мурило, что у тебя хватит ума воспользоваться моим предупреждением и бежать из города.

— У меня не было уверенности в том, что ты позволишь мне это сделать. К тому же у меня здесь дела.

— Ты выбрал хорошего исполнителя, — сказал Набонидус, искоса поглядывая на Конана. — Я давно подозревал тебя. Бедняга кастелян поведал мне о многом, прежде, чем умереть. Назвал он имя и одного молодого дворянина, который подкупил его, чтобы узнать некоторые тайны двора, а потом продать их соседним странам. И не стыдно тебе, Мурило, преступник с нежными руками?

— У меня не больше причин для стыда, чем у тебя, мерзавец с сердцем грифа, — ответил Мурило, ничуть не смутившись. — Из-за своей ненасытной жадности ты грабишь все королевство, нацепив на рожу маску праведника, уставшего от государственных забот. Ты надуваешь короля, разоряешь богатых, угнетаешь бедняков. Ты лишил будущего наш народ ради своих гнусных амбиций. Не пытайся сравнивать мои прегрешения со своими злодействами. А этот киммериец вообще самый честный из нас — он крадет и убивает открыто, рискуя жизнью.

— Ну, ладно, — сказал Набонидус. — Значит, нас здесь трое мерзавцев, достойных друг друга. Но что будет со мной?

— Когда я увидел ухо убитого тобой кастеляна, то понял, что это мой смертный приговор, но чтобы привести его в исполнение, тебе потребовался бы приказ короля. Не так ли?

— Ты угадал, — ответил жрец. — От кастеляна легко было избавиться. Ты же лицо значительное, даже для меня. Как раз утром я собирался кое-что рассказать о тебе королю…

— И это стоило бы мне жизни! — закричал Мирило. — Так король ещё ничего не знает о моей деятельности?

— До сих пор не знал, — вздохнул Набонидус, глядя на нож в руке Конана. — И я начинаю опасаться, что не узнает.

— Ты должен знать, как нам выбраться из этой ловушки, — сказал Мурило. — Договоримся так. Я подарю тебе жизнь, а взамен ты поможешь нам бежать и поклянешься молчать о моих… деяниях.

— Разве жрец способен сдержать клятву? — вмешался Конан. — Позволь мне перерезать ему горло. Хочу посмотреть, какого цвета у него кровь. В Лабиринте говорят, что сердце у Алого Жреца черное, тогда и кровь тоже должна быть чёрной.

— Помолчи! — шепнул Мурило. — Если он не покажет нам выход, мы оба погибнем здесь. Так что, Набонидус, согласен? — добавил он уже громче.

— Что может ответить волк, лапа которого в капкане, — усмехнулся жрец.

— Если мы хотим выбраться отсюда, то вынуждены помогать друг другу. Клянусь душой митры, что я забуду о твоих тёмных делах!

— Я удовлетворен, — сказал Мурило. — Даже Алый Жрец не посмеет нарушить такую клятву. А теперь уйдем поскорее из этого проклятого подземелья. Мой друг проник сюда через тоннель, но упавшая решетка отрезала путь назад. Ты можешь поднять её?

— Не отсюда. Рычаг управления решеткой находится в комнате над тоннелем. Наверх можно выйти только одним путем. Я покажу его. Но сперва удовлетвори мое любопытство и расскажи, как ты сюда попал?

Мурило вкратце поведал о своих приключениях и жрец кивнул головой в знак того, что ему все понятно. Затем поднялся, и пошатываясь пошел по коридору. Подземелье расширилось, образовав просторное помещение. Жрец направился прямо к серебряному щиту. Подойдя к нему, Мурило и Конан увидели в щите узкие ступени, ведущие наверх.

— Вот и выход. Уверен, что дверь там, наверху, не заперта. Но мне кажется, что тому, кто осмелится пройти через нее, лучше сразу перерезать себе горло. Меньше мучиться, — и жрец жестом указал на щит.

То, что издали казалось щитом, на самом деле оказалось зеркалом, вмурованным в стену. К большому зеркалу была подведена целая система малых зеркал. Неожиданно молодой аристократ вздрогнул от удивления, а Конан ругнулся, не веря своим глазам. Казалось, они заглядывают через широкое окно в ярко освещенную комнату. Они видели зеркала на стенах, обитых атласом, пока покрытые драгоценным шелком ложа, кресла из эбенового дерева, инкрустированные слоновой костью, многочисленные двери, прикрытые портьерами. Но в глаза прежде всего бросалось черное чудовище.

Мурило замер от страха, — казалось, что бестия смотрит прямо ему в глаза. Инстинктивно он отскочил от зеркала. Конан, напротив, почти уткнулся в стекло носом, бормоча варварские ругательства.

— Во имя Митры. Набонидус! — Мурило еле дышал от ужаса. — Что это за мерзость?

— Это Так, — спокойно ответил жрец, осторожно массируя висок. — Его можно было бы назвать обезьяной, если бы он не отличался от обезьяны так же сильно, как и от человека. Его народ обитает далеко на Востоке, в горах, у границ королевства Заморы. Племя это немногочисленное, но я верю, что через тысячи лет они станут людьми. Сейчас же они находятся в переходном состоянии. Не знают огня и одежды, не строят домов, речь их состоит из ворчания. Я купил Така, когда он был совсем маленьким, но он рос и обучался всему намного быстрее и лучше любого зверя. Постепенно он стал моим защитником и слугой.

Но я забыл, что получеловеческое существо нельзя превратить в безвольную тень, как обычное животное. Видимо, в его мозгу таилась ненависть, злоба, и что-то в виде гордости. А сегодня весь день он вел себя беспокойно.

Я услышал звуки битвы в саду и подумал, что это мой пёс рвет на части тебя, Мурило. Я пошел взглянуть на то, что от тебя осталось, но неожиданно из кустов выскочил Так. Он кинулся на меня и страшным ударом твердого как лошадиное копыто кулака поразил меня в висок. Судя по всему, он затем раздел меня и бросил в подземелье. Зачем? Одни боги знают это.

— Потом он убил Джоку. Я сам видел труп, — сказал Мурило, не отрывая взгляда от чудовища, которое сидело перед дверью с каменной неподвижностью.

Сверхъестественно широкие плечи растягивали алую одежду, открывая руки, покрытые густой шерстью. Вглядевшись в страшное лицо Така, Мурило согласился с мнением жреца, что бестия является чем-то большим, чем обычное животное. Ужасное тело таило в себе душу и разум, обещающие стать человеческими. Мурило отметил сходство между собой и бестией, и неожиданно ему стало плохо от мысли — сколько ещё звериного в человеке.

— Он должен нас видеть, — сказал Конан. — Но почему не нападает? Он легко может пройти через это окно.

— Он нас не видит, — ответил жрец. — Так охраняет дверь, к которой ведут эти узкие ступени. Его изображение передается через систему зеркал. Видите эти медные трубки?

Мурило стало ясно, что жрец опередил свое время на века. Конан же просто посчитал магией, и даже не попытался понять что-либо из объяснений Набонидуса.

— Я приказал соорудить это подземелье, чтобы оно служило и тюрьмой, и убежищем одновременно, — продолжал жрец. — Не раз я скрывался здесь и с помощью зеркал наблюдал, как гибнут жаждущие моей крови наемники.

— А почему Так стережет именно эту дверь? — спросил Мурило.

— Наверное, он слышал звук падения решетки в тоннеле. Решетка связана со звонком в комнате. Так знает, что кто-то находится в подземелье и ждет, когда мы поднимемся по ступенькам наверх. Он хорошо усвоил мои уроки. Так не раз видел, что происходило с людьми, проникшими в покои через эту дверь, когда я дёргал за веревку, висящую на стене. Теперь он собирается последовать моему примеру.

— Что же нам делать?

— Пока только наблюдать. Любого из нас Так легко разорвет на куски. Ему даже не придется напрягать мускулы, стоит лишь потянуть за веревку, и мы перенесемся в вечность.

— Как же это получается? — поинтересовался Мурило.

— Я согласился помочь вам бежать, — ответил жрец. — Но не помню, чтобы я обещал раскрывать свои секреты.

Мурило хотел что-то сказать, но замер, уставившись в зеркало. Конан и Набонидус тоже прильнули к нему.

Чья-то рука украдкой раздвинула портьеру, прикрывавшую один из входов. Показалось смуглое лицо. Угрожающе сверкавшие глаза уставились на погруженную в кресло фигуру в алом капюшоне. Следом появились другие лица, все как одно пылавшие жаждой убийства.

— Это Петреус! — прошипел жрец. — Стая грифов слетелась этой ночью в мой дом.

— Что они тут делают? — прошептал Мурило.

— А что может делать в доме Алого Жреца Петреус со своими оголтелыми националистами? Видишь, с какой ненавистью они смотрят на того, кого принимают за своего злейшего врага. Они делают ту же ошибку, что и ты, Мурило. Представляю, какие будут у них рожи, когда они столкнутся с Таком.

Мурило молчал. Вся эта сцена казалась ему нереальной. Было непонятно, чувствует ли Так приближение убийц, ибо по-прежнему он сидел спиной к ним.

— Они проникли в дом с теми же намерениями, что и ты, — продолжал Набонидус. — Только из патриотических побуждений, а не из личных. Ах! Какой случай представился бы мне, чтобы избавиться сразу ото всех заговорщиков, будь это я там, в кресле…

Петреус и его спутники с обнаженными мечами в руках осторожно двигались к креслу.

Внезапно Так вскочил и бросился на заговорщиков. Застигнутые врасплох ужасным видом чудовища, те мигом растеряли всю свою храбрость и решительность. Охваченные паникой, они бросились в узкий проход, сбивая друг друга с ног и спотыкаясь об упавших. В этот момент Так одним прыжком достиг стены, схватил толстую шелковую веревку и дёрнул.

Тут же портье разошлись, открывая коридор, и сверху что-то упало, блеснув серебром.

— Запомнил! — ликовал Набонидус. — Эта бестия — почти человек! Однажды он был свидетелем такой казни и запомнил все! Теперь смотрите внимательно!

Мурило догадался, что коридор перегорожен с обеих сторон стеклянной стеной. Заговорщики метались то в одну сторону, то в другую, но везде натыкались на прочную, почти невидимую преграду.

— Дергая за веревку, вы запираете коридор, — хихикнул Набонидус. — Стеклянные плиты можно поднять только снаружи. Они очень прочные. Против них бессилен даже кузнечный молот.

Жертвы напрасно метались в прозрачной западне, в бешенстве стуча мечами по хрустальным стенам. Красная фигура спокойно наблюдала снаружи за происходящим. Внезапно один из заговорщиков взглянул вверх и что-то закричал, указывая рукой на потолок.

— Падение стен вызывает Туман Смерти, — услужливо пояснил Алый Жрец, заливаясь смехом. — Это пыльца чёрного лотоса, который растет только на Болотах Мертвецов, в далёких джунглях Кхитая.

В коридор медленно опускалась гроздь золотых тюков. Из появившихся в них отверстий ниспадали волны серого тумана, постепенно заполнявшие ограниченное стеклами пространство. И тут паника, охватившая пленников, уступила место агрессивности и безумию. Люди в коридоре шатались как пьяные. Пена выступала на их искривленных жутким смехом губах. С дикой яростью они бросались друг на друга. Рубили, кололи, грызли, раздирали на части своих бывших друзей в безумии смерти.

Мурило затошнило, и он возблагодарил богов за то, что хотя бы не слышит воплей и стонов несчастных. Вид радостно подпрыгивавшего у стены Така вызвал у него омерзение. А за спиной Набонидус гнусно хихикал:

— Какой прекрасный удар, Петреус! Ты выпотрошил его на совесть! А вот этот выпад был припасен именно для тебя, мой друг-патриот. Ну наконец-то! Пали все, и живые грызут трупы мёртвых!

Смерть воцарилась в стеклянном коридоре. Заговорщики лежали кучей изрезанных, искалеченных тел, обратив вверх окровавленные лица с невидящими глазами, над которыми парил туман-убийца.

Сгорбленный Так, похожий на гигантского гнома, подошел к стене и снова дёрнул за веревку.

— Он открывает внешние двери! — восхитился Набонидус. — Клянусь Митрой, в нем больше ума, чем я думал. Видимо, туман выплывает из коридора, а Так ждет, когда он полностью рассеется, и только тогда поднимет внутреннюю стену. Так осторожен и знает силу чёрного лотоса, несущего безумие и смерть. Вот он, наш единственный шанс. Если Так покинет комнату хоть на пару минут, мы можем рискнуть подняться по ступеням.

Все напряженно следили за тем, как внутренняя стена поднялась и чудовище исчезло в глубине коридора. Портьеры сдвинулись, скрывая место казни.

— Пора! — воскликнул жрец, обращая к Мурило лицо, на котором выступил пот. — Так видел когда-то, как я избавлялся от тел, и решил сделать то же. Быстрее наверх!

С этими словами Набонидус бросился вверх по ступеням с удивительной для его возраста скоростью. Мурило и Конан неслись за ним по пятам. Вот, наконец, и дверь. Распахнув её, все облегченно вздохнули — Така в комнате не было.

— Он сейчас в коридоре. Почему бы нам не поймать его в ту же ловушку?

— предложил Мурило.

— Нет, нет, — возразил жрец, утомленно дыша. — Мы не знаем точно, где он сейчас. Кроме того, мы можем не успеть добежать до верёвки. Следуйте за мной, нам надо добраться до моей комнаты, там хранится оружие, способное уничтожить Така.

В мгновение ока они очутились у покоев жреца, но дверь была заперта.

— О, Митра! — Алый Жрец пошатнулся и оперся о стену, лицо его приобрело пепельный оттенок. — Так отобрал у меня ключи и запер комнату. Мы в ловушке!

Мурило в оцепенении раскрыл глаза, уставившись на жреца.

— Эта бестия ужасает меня, — произнес Набонидус, взяв себя в руки. — Я видел, как он разрывает людей… Помоги нам, Митра! Теперь нам придется сражаться с ним тем оружием, которое даровали нам боги! Идемте!

Они вернулись к замаскированному портьерами входу в круглую комнату как раз в тот момент, когда Так появился из противоположной двери. С первого взгляда было заметно, что чудовище что-то почуяло. Бросая вокруг свирепые взгляды, Так подошел к ближайшей двери и отдернул портьеру, чтобы проверить, не прячется ли там кто-нибудь.

Набонидус, трясясь от страха, судорожно вцепился в руку Конана и шепотом спросил:

— Парень, готов ли ты выставить свой кинжал против клыков Така?

Блеск глаз киммерийца был ответом на вопрос.

— Тогда поспешим, — зашипел жрец, подталкивая Конана к стене за портьерой. — Мы с Мурило отвлечем его внимание. Мурило, как только он заметит тебя, беги по коридору, а ты, варвар, постарайся вонзить Таку нож в спину, когда он будет пробегать мимо тебя. Надежд на спасение мало, но другого выхода у нас нет.

Мурило, преодолевая страх, отодвинул портьеру и высунулся в круглый зал. Так мгновенно заметил его и прыгнул по направлению к нему с жутким рычанием, обнажив страшные клыки. Мурило бросился бежать вдоль коридора. Страх прибавил ему сил, но черно-красное чудовище настигало его.

Как только Так миновал портьеру, Конан прыгнул ему на спину, одновременно вонзив стилет в шею бестии. Так завизжал и, не удержавшись на ногах, покатился по полу. Конан переплел ноги на торсе бестии, стараясь удержаться на спине чудовища, нанося удар за ударом. Так пытался дотянуться до киммерийца клыками, которые зловеще щелкали в усилиях разорвать нападающего. Противники клубком перекатывались по полу и Мурило никак не решался пустить в ход тяжелое кресло, боясь попасть в Конана.

Несмотря на то, что на стороне варвара было преимущество внезапности, а движения чудовища сдерживались красной мантией, сверхъестественная сила Така начала брать верх. Медленно, но неумолимо киммериец соскальзывал навстречу дышащей смертью пасти чудовища.

Обезьяночеловек получил уже такое количество ударов, которого хватило бы, чтобы убить дюжину людей. Кинжал Конана методично погружался по рукоять в спину, плечи, затылок бестии, залитой кровью, но, видимо лезвие не задело ещё жизненно-важных органов. У Така оставалось достаточно сил, чтобы разорвать Конана и двух его спутников. Черные когти чудовища рвали тело киммерийца, а клыки целились прямо в горло.

В этот момент Мурило, улучшив момент, обрушил тяжелое кресло на голову Така. Оглушенное чудовище на миг ослабило хватку, и истекающий Конан молниеносно вонзил кинжал в сердце бестии.

Судорога пробежала па телу обезьяночеловека. Он попытался подняться и не смог, глаза его закатились. Еще несколько раз Так дернулся в агонии и застыл.

Конан пошатываясь, медленно поднялся на ноги, тыльной стороной ладони отер кровь и пот, заливавшие ему глаза. Мурило бросился к Конану, чтобы поддержать его, но тот остановил аристократа нетерпеливым жестом:

— Если я когда-нибудь не смогу встать на ноги, это будет означать, что я умер, — произнес он распухшими губами. — А вот кувшин вина я выпил бы сейчас за милую душу.

Набонидус уставился на труп Така, как-будто ещё не мог поверить своим глазам. Лежащее чудовище в красных одеждах было похоже на человека как никогда раньше. Даже Конан заметил это и сказал:

— Сегодня я победил не зверя, а человека. Его имя будет среди самых сильных и храбрых противников, из тех, чьи души я отправил в край вечной тьмы, и мои женщины будут петь о нем песни.

Набонидус наклонился и поднял связку золотых ключей, которые свалились с шеи Така. Кивком пригласил их следовать за ним.

Покои жреца были роскошны и прекрасно освещены. Набонидус взял со стола кувшин с вином и наполнил хрустальные бокалы. Когда все утолили жажду, он сказал:

— Ну и ночка выдалась! Светает. Что вы намерены делать дальше?

— Дай мне бинты и лекарства — я перевяжу раны Конана, — ответил Мурило.

Набонидус кивнул в знак согласия и двинулся к выходу. Внезапно Мурило обратил внимание, что в поведении жреца произошли неуловимые изменения. Набонидус остановился в дверях и резко обернулся. Глаза его победоносно блестели, губы кривились в жестокой усмешке:

— Эй, вы — мерзавцы, — издевательски зазвучал его голос. — И такие же законченные глупцы! Особенно ты, Мурило!

— Что ты имеешь в виду? — аристократ приготовился к прыжку.

— Не двигаться! — голос жреца ударил как бич. — Еще шаг, и я уничтожу вас!

— Это измена! — вскричал Мурило. — Ты же клялся!

— Клялся, что не сообщу королю о ваших проделках, но я не обещал, что не попытаюсь разделаюсь с тобой. Неужели ты думаешь, что я упущу такой случай? Не надо просить санкции короля. Никто ничего не узнает. Ваши трупы попадут в бассейн с кислотой вместе с Таком и всякий ваш след исчезнет. Чудесная ночь! Я потерял слуг, но зато избавлюсь одним махом от всех своих злейших врагов. Стоять! Вам меня не достать, а я всегда успею дернуть за веревку и отправить вас в ад. Все мои комнаты оборудованы ловушками. В этой, правда, не лотос, Но не менее эффектное средство. Так вот, Мурило, ты глупец…

С почти неуловимой глазом быстротой, Конан схватил стол и метнул его в жреца. Набонидус хотел было защититься, вытянув руки вперёд, но не успел. Тяжелый стол раскроил ему череп. Алый Жрец рухнул ничком. У его головы расплывалась лужа крови.

— Однако, кровь у него все-таки красная, — буркнул Конан.

Мурило почувствовал, что у него подгибаются ноги. Неожиданное спасение лишило его последних сил. Он оперся о кресло, чтобы не упасть, вытер со лба холодный пот и наконец сказал слабым голосом:

— Светает… Уходим, пока на нас не напал ещё кто-нибудь. Если нам удастся незаметно перелезть через стену, никто не сможет заподозрить, что мы принимали участие в событиях этой ужасной ночи. Пусть королевские гвардейцы поломают себе головы.

Мурило бросил прощальный взгляд на тело Набонидуса.

— Это ты был глупцом, жрец. Слишком много болтал и издевался…

— Его постиг конец, который рано или поздно ожидает любого мерзавца,

— равнодушно произнес Конан. — Хорошо бы ограбить его дом, но, пожалуй, нам лучше поскорее уйти.

— Алому Жрецу пришёл конец, — сказал Мурило, когда они выбрались из сада под покровом предрассветного тумана. Мне теперь нечего опасаться. А что будет с тобой, друг мой? Тебя наверняка разыскивают.

— Мне уже надоел этот город, — ответил с улыбкой Конан. — Ты что-то говорил о коне и кошельке с золотом, которые ожидают меня в Крысиной Норе? Интересно проверить, как быстро доскачет этот конь до границы соседнего королевства. Я хочу ещё походить по многим дорогам, прежде чем уйти туда, куда намеревался отправить нас Набонидус этой ночью.

08. Роберт Говард, Лин Картер. «РУКА НЕРГАЛА»

Конан вошел во вкус гиборейских интриг. Он ясно видел, что нет существенной разницы между мотивами обитателей дворца и жителей Крысиной Норы. Зато во дворце можно поживиться гораздо большим. На своей собственной лошади, с запасом провизии, полученным от благодарного — и предусмотрительного — Мурильо, Конан отправляется посмотреть на цивилизованный мир, который он не прочь превратить в свою добычу.

Дорога Королей, что вьется по гиборейским королевствам, в конце концов приводит его на восток, в Туран, где Конан поступает на службу в армию короля Йилдиза. Сначала ему военная служба приходится не по душе, так как он слишком своенравен и горяч, чтобы легко смириться с дисциплиной. Более того, поскольку на тот момент Конан ещё неважный наездник и лучник, а главной силой туранской армии считаются именно конные лучники, его направляют в низкооплачиваемое нерегулярное подразделение. Однако вскоре он получает шанс продемонстрировать свою истинную храбрость. Ему «предлагают» избавить дух наместника, находящийся под влиянием могучего талисмана «Руки Нергала». Конан, а только он, как говорят, может помочь, соглашается.

1. Чёрные тени

— Кром!!!

Проклятие сорвалось с угрюмо сжатых губ юного воина. Он откинул голову, взмахнув взъерошенной гривой чёрных волос, и обратил к небу горящие голубые глаза. Они расширились от изумления. Жуткая дрожь суеверного ужаса прошла по его высокой, мощного телосложения фигуре. Воин был широкоплечий, с огромной грудной клеткой, узкобедрый, длинноногий, дочерна загоревший под жгучим солнцем пустошей и почти нагой, если не считать обрывка ткани на бедрах и сандалий с ремнями до голени.

В начале битвы он был на коне, как солдат нерегулярной кавалерии. Но его лошадь, которую он получил от аристократа Мурильо из Коринфии, пала от стрел неприятельских лучников в числе первых, и юноша сражался пешим. Его щит был разбит ударами врагов; он бросил щит и сражался с одним мечом.

Сверху, с прожигаемого солнцем неба над лишенной растительности, продуваемой ветрами туранской степью, где сошлись в безумной ярости схватки две великих армии, явился ужас.

Поле битвы было охвачено заревом заката и промокло насквозь от крови людей. Могучая армия Йилдиза, короля Турана, в которой юный воин служил наемником, пять долгих часов сражалась против закованных в железо легионов Манхассем Хана, мятежного сатрапа Пограничья Заморы, что лежит на севере Турана. И вот теперь, медленно кружа, вниз с кроваво-красного неба спускались неведомые твари. Ничего подобного варвар не видел, и не слышал ни о чем таком в своих многочисленных скитаниях. Это были чёрные призрачные чудовища, парящие на широких перепончатых крыльях, как у летучих мышей.

Две армии продолжали сражаться, не замечая их. Только Конан, который находился на невысоком холме, окруженный телами врагов, сраженных его мечом, увидел, как они спускаются с окрашенного закатом неба.

Опершись на меч, с которого капала кровь, и позволив утомленным рукам немного отдохнуть, он уставился на жутких призраков. Ибо они казались более призрачными, нежели материальными — полупрозрачными, как клубы ядовитого чёрного дыма или призрачные тени гигантских летучих мышей-вампиров. Узкие щели глаз пылали злым зеленым огнём в чёрных призрачных фигурах.

В тот миг, когда Конан заметил их, и волосы у него на загривке встали дыбом от ужаса перед сверхъестественным, что присущ варварам, чудовища ринулись вниз, на поле битвы — как стервятники на кровь. Ринулись убивать.

Крики боли и страха раздались среди армии короля Йилдиза, когда чёрные тени набросились на их ряды. Куда бы ни падал черный дьявол, он оставлял за собой труп. Их были сотни, и ряды усталых воинов туранской армии рассыпались. Солдаты падали, спотыкались, бежали, в панике побросав оружие.

— Сражайтесь, псы! Стойте и сражайтесь! — громовым рёвом отдавая приказы, высокий человек верхом на огромной чёрной кобыле пытался сохранить ломающиеся линии. Конан заметил блеск посеребренной кольчуги под богатым голубым плащом, лицо с ястребиным носом и чёрной бородой, величественное и жесткое под остроконечным стальным шлемом, в котором кровавое солнце отражалось как в зеркале. Он знал, что этот человек — Бакра из Акифа, генерал короля Йилдиза.

С раскатистым проклятием гордый командующий выхватил кривую саблю и ударил всей плоскостью клинка. Быть может, ему бы удалось восстановить ряды, но одна из дьявольских теней ринулась на него со спины. Тварь окутала его полупрозрачными дымчатыми крыльями — смертельное объятие. Генерал окаменел. Конан видел его лицо, которое внезапно побледнело, его застывшие глаза, полные ужаса — видел сквозь окружающие человека крылья, как белую маску сквозь вуаль из тонкого чёрного кружева.

Лошадь генерала обезумела от ужаса и встала на дыбы. Но призрачная тварь подхватила генерала с сёдла. Мгновение она держала его на весу, медленно взмахивая крыльями, затем позволила упасть окровавленному, изодранному трупу в лохмотьях одежд. Лицо, которое смотрело на Конана сквозь пелену призрачных крыльев с выражением предельного ужаса, превратилось в кровавое месиво. Так закончилась карьера Бакры из Акифа.

Так закончилось и его сражение.

Когда командующий был убит, армия обезумела. Конан видел, как бывалые ветераны, за плечами у которых был не один десяток кампаний, с воплями бежали с поля боя, словно зеленые новобранцы. Он видел, как гордые аристократы визжали от страха, будто трусливые слуги. А за ними, нетронутые летучими фантомами, гнались воины мятежного сатрапа, стремясь укрепить свое полученное сверхъестественным путем превосходство. День был потерян — если только не найдется решительный человек, который не дрогнет и соединит разбитую армию своим примером.

Внезапно перед первыми из бегущих солдат выросла фигура столь дикая и угрюмая, что вид её остановил их безрассудное паническое бегство.

— Стоять, трусливые ублюдки! Не то, клянусь Кромом, я накормлю сталью ваши животы!

Это был наемник-киммериец. Его тёмное лицо напоминало угрюмую каменную маску, от которой веяло холодом смерти. Свирепые глаза под чёрными нахмуренными бровями сверкали вулканической яростью. Нагой, залитый с головы до ног дымящейся кровью, он держал длинный тяжёлый меч в могучем, покрытом шрамами кулаке. Голос его был подобен глубокому ворчанию грома.

— Назад, если вы хоть сколько-нибудь дорожите вашими презренными жизнями, вы, белобрюхие псы! НАЗАД! Или я выверну ваши трусливые кишки к вашим ногам. Подними на меня свой ятаган, гирканская свинья, и я вырву твое сердце голыми руками и заставлю тебя съесть его, прежде чем ты умрешь! Что? Разве вы женщины, чтобы бежать от теней? Но вы же только что были мужчинами — о да, и вы сражались, как подобает мужчинам Турана. Вы бились с врагами, вооруженными сталью, вы встречали их лицом к лицу. Теперь вы струсили и бежите прочь, словно дети от ночных теней. Ффу! Я горжусь тем, что я варвар, когда вижу вас, воспитанных в городе слабаков, шарахающихся от стаи летучих мышей!

На миг ему удалось задержать их — но только на миг. Чернокрылый кошмар ринулся на него, и он — даже он — отшатнулся от жутких чёрных крыльев и вони ядовитого дыхания.

Солдаты бежали, оставив Конана в одиночку сражаться с тварью. И он сразился. Прочно упершись ногами, он взмахнул огромным мечом, выгнув корпус и вложив в удар всю силу спины, плеч и могучих рук.

Меч сверкнул, описав свистящую дугу стали и расколол фантом на две половины. Но, как и предполагал Конан, тварь была нематериальна. Меч встретил не больше сопротивления, чем сопротивление воздуха. Сила удара вывела воина из равновесия, и он растянулся на каменистой земле.

Над ним парила призрачная тварь. Его меч прорезал в ней большую дыру, подобно тому, как можно, взмахнув рукой, рассечь струйку дыма. Но у него на глазах туманное тело возвращало себе прежние очертания. Глаза, как щели, полные адского зелёного огня, сверкнули на него. Они горели жуткой радостью и нечеловеческим голодом.

— Кром!! — выдохнул Конан. Может, это было проклятие, но прозвучало оно почти как мольба.

Он попытался вновь поднять меч, но тот выпал из онемевших рук. В тот миг, когда меч рассекал призрачную тварь, он стал чудовищно холодным, исполненным наводящего дрожь холода небесных бездн, что щерятся чернотой позади далёких звезд.

Призрачная летучая мышь парила низко, медленно взмахивая крыльями, словно пожирая глазами свою лежащую жертву и впитывая в себя её суеверный страх.

Бессильными руками Конан попытался нащупать за ремнем из сырой кожи, который поддерживал его набедренную повязку, кинжал с узким лезвием. Но его онемевшие пальцы вместо рукоятки кинжала наткнулись на кожаный кошель, который висел на ремне, и коснулись чего-то гладкого и теплого внутри кошеля.

Конан отдернул руку, когда странное тепло пронзило его пальцы и оживило нервы. В кошеле лежал странный амулет, который он нашёл вчера, когда они стояли лагерем в Бахари. Прикоснувшись к гладкому камню, он освободил неизвестные силы.

Черная тварь внезапно шарахнулась от него. Мгновением ранее она была так близко, что его тело покрылось мурашками от сверхъестественного холода, который исходил от призрака. Теперь тварь вовсю улепетывала от него, яростно маша крыльями.

Конан с трудом поднялся на колени, чувствуя слабость, которая сковывала тело. Сначала призрачный холод прикосновения фантома, затем это пронзительное тепло, которое прошило насквозь его нагое тело. Он чувствовал, как его физические силы тают меж этих двух могучих противоборствующих Сил. Перед глазами у него поплыло, он был на грани потери сознания. Конан яростно тряхнул головой, чтобы прояснить мысли, и осмотрелся.

— Митра! Кром и Митра! Неужели весь мир сошел с ума?

Смертоносная армия летучих ужасов заставила солдат генерала Бакры бежать с поля боя. Те, кто бежал недостаточно быстро, были перебиты. Ухмыляющихся солдат армии Манхассем Хана твари не трогали — не обращали на них внимания, как будто солдаты Яралета и призрачные кошмарные твари были соратниками, состоящими в каком-то нечистом союзе, заключенном при помощи чёрной магии.

Но теперь пришёл черед воинов Яралета с воплями бежать с поля боя от призрачных вампиров. Обе армии разбиты и бежали: неужели мир действительно сошел с ума, вопрошал Конан закатные небеса.

Что до киммерийца, силы и сознание покинули его окончательно. Он погрузился в черноту беспамятства.

2. Кровавое поле

Солнце, словно багровый уголь, тлело над горизонтом. Оно взирало на поле боя подобно единственному глазу, что безумно сверкает в уродливом лбу циклопа. Объятое молчанием смерти, заваленное обломками войны, поле битвы простиралось мрачное и неподвижное под огненными лучами светила. Тут и там среди распростершихся недвижных тел красные лужи застывшей крови лежали тихими озерами, отражающими кровавые небеса.

Темные фигуры украдкой пробирались в высокой траве, обнюхивая и наваленные грудами трупы и повизгивая. Их горбатые спины и уродливые собакоподобные морды выдавали в них степных гиен. Для них поле битвы будет банкетным столом.

Вниз с багровеющего неба, неуклюже взмахивая крыльями, спускались чёрные стервятники попировать мертвецами. Угрюмые птицы падали на истерзанные тела с шелестом тёмных крыльев. Если не считать этих пожирателей падали, ничто не двигалось на объятом молчанием, залитом кровью поле. Оно было неподвижно, как сама смерть. Ни скрип колес колесницы, ни рёв бронзовых труб не нарушали сверхъестественное молчание. Тишина смерти сменила здесь отгремевший гром битвы.

Подобно наводящим ужас предвестникам Судьбы неровная линия цапель медленно пролетела низко над горизонтом, направляясь к заросшим тростником берегам реки Незвая. Ее разлившиеся в половодье воды отсвечивали тусклым багровым блеском в последних солнечных лучах. За рекой чёрная громада обнесенного стеной города Яралет высилась горой цвета эбенового дерева на фоне сумерек.

Однако единственная крошечная фигура всё же двигалась на этом широко раскинувшемся поле смерти, освещенном тлеющими углями заката. Это был юный гигант-киммериец с чёрной гривой волос и горящими голубыми глазами. Черные крылья межзвездного холода лишь слегка коснулись его; жизнь зашевелилась в нем и сознание вернулось. Он расхаживал по черному полю, слегка хромая, так как на бедре у него была ужасная рана, которую он получил в горячке боя, а заметил и наспех перевязал только когда очнулся и попытался встать.

Внимательно, хоть и нетерпеливо, он продвигался среди мёртвых, залитых кровью. Он был покрыт засохшей кровью с головы до ног, а огромный меч в его руке был запятнан багровым по самую рукоять. Конан устал до смерти, а его горло пересохло, как пустыня. Он испытывал боль от двух десятков ран. Все они были не более чем порезами и царапинами, кроме огромного разреза на бедре. Мучимый голодом и жаждой, он страстно мечтал о куске мяса и бурдюке вина.

Хромая среди мёртвых тел, перебираясь от покойника к покойнику, он ворчал, как голодный волк, и сыпал гневными проклятиями. Конан ввязался в эту туранскую войну как наемник, у которого не было ничего, кроме лошади — теперь убитой — и огромного меча, который он держал в руке. Теперь сражение было проиграно, война закончилась, и он остался в полнейшем одиночестве посреди вражеской земли. Он надеялся по крайней мере поживиться у павших какими-нибудь ценными предметами, которые им больше не нужны. Кинжал с украшенной драгоценными камнями рукоятью, золотой браслет, серебряная нагрудная пластина — несколько таких штучек, и он сможет купить себе дорогу прочь из владений Манхассем Хана и вернуться в Замору не с пустыми руками.

Но до него здесь побывали другие: либо воры, прокравшиеся из тёмного города, либо солдаты, вернувшиеся на поле битвы, с которого ранее бежали. Потому что вся добыча была унесена с поля, остались только сломанные мечи, расколотые копья, помятые шлемы и щиты. Конан осмотрел усыпанную трупами и мусором равнину, яростно ругаясь. Он лежал в беспамятстве слишком долго; даже искатели добычи уже покинули поле. Он был волком, который промедлил, и шакалы украли его добычу. В данном случае это были шакалы в человеческом облике.

Выпрямившись, он прекратил свои бесплодные поиски с фатализмом истинного варвара. Пора было обдумать, что делать дальше. Сведя брови к переносице, задумчиво нахмурившись, Конан неуверенно глянул вдаль, где на фоне умирающего блеска заката чёрными грубыми силуэтами высились квадратные, с плоскими крышами башни Яралета. Не стоит надеяться найти там прибежище тому, кто сражался под знаменами короля Йилдиза! Однако ни одного города, вражеского или дружеского, поблизости больше не было. А Аграпур, столица Йилдиза, лежит в сотнях лиг к югу…

Погруженный в раздумья, он не заметил приближения высокой чёрной фигуры, пока его слуха не достигло слабое дрожащее ржание. Конан быстро обернулся, не нагружая свою раненую ногу, и угрожающе поднял меч. Затем он расслабился и улыбнулся.

— Кром! Ну ты меня и напугала. Значит, я не единственный, кто выжил?

— ухмыльнулся Конан.

Высокая чёрная кобыла дрожала и смотрела на обнаженного гиганта большими испуганными глазами. Это была та самая кобыла, на которой скакал генерал Бакра, лежащий теперь где-то здесь, на поле, в луже крови.

Кобыла тихонько заржала, благодарная звуку дружелюбного человеческого голоса. Хотя Конан и не был опытным наездником, он видел, что лошадь в плохом состоянии. Ее вспотевшие от страха бока вздымались, а длинные ноги дрожали от крайней усталости. Конан угрюмо подумал, что дьявольские летучие мыши поразили ужасом и её сердце тоже. Он заговорил успокаивающе, и осторожно подходил все ближе, пока не смог протянуть руку и погладить переступающую с ноги на ногу лошадь. Мягкими движениями он заставил её слушаться.

На его далёкой северной родине лошади встречались редко. Среди безденежных варваров киммерийских племён, от которых он происходил, хороший конь мог быть только у очень богатого вождя или у храброго воина, который добыл скакуна в бою. Но несмотря на свое незнание тонкостей обращения с лошадьми, Конан сумел успокоить огромную чёрную кобылу и вскочил в седло. Он уселся верхом, разобрал поводья и медленно двинулся по полю, которое теперь представляло собой область чернильной темноты во мраке ночи. Конан почувствовал себя лучше. В седельных сумках была провизия, а верхом на доброй лошади у него было куда больше шансов пересечь пустую и безжизненную тундру и добраться до границ Заморы.

3. Хилдико

Низкий мучительный стон достиг его слуха.

Конан дёрнул поводья, заставив чёрную кобылу остановиться, и стал подозрительно всматриваться в непроглядную тьму. Волосы его зашевелились от суеверного ужаса, вызванного жутким звуком. Затем он пожал плечами и буркнул проклятие. Это не был ночной призрак или голодный вампир пустошей; это был всего лишь крик боли. Это означало, что нашёлся третий выживший в страшной битве. Раз он жив, значит, его могли и не ограбить.

Конан соскочил с лошади, обмотал поводья вокруг спиц колеса сломанной колесницы. Крик донесся слева. Там, на самом краю поля битвы выживший мог избежать зоркого глаза искателей добычи. У Конана появился шанс добраться до Заморы с пригоршней драгоценных камней в кошеле.

Киммериец принялся разыскивать того, кто издал стон. Он добрался до самого края равнины. Конан развел руками невысокие тростники, которые росли кучками на берегу медленной реки, и уставился на бледную фигуру, которая слабо шевелилась у самых его ног. Это была девушка.

Она лежала наполовину нагая, её белое тело было покрыто ссадинами и порезами. Кровь запеклась в её длинных чёрных волосах, как рубиновые бусы. Ее тёмные блестящие глаза смотрели невидящим взором, отражая лишь боль. Девушка стонала в беспамятстве.

Киммериец стоял, глядя вниз на девушку. Он бессознательно отметил красоту её гибкого тела, округлость спелой юной груди. Он был озадачен. Что такая девушка, почти дитя, делала здесь, на поле битвы? Она не была похожа на крепкую, хмурую, пышнотелую лагерную девку. Ее гибкое изящное тело предполагало хорошее воспитание, может быть, даже высокое происхождение. В недоумении Конан покачал головой, разметав по плечам чёрную гриву. Девушка у его ног зашевелилась.

— Сердце… Сердце… Таммуза… О хозяин! — тихо воскликнула она. Ее темноволосая голова моталась из стороны в сторону. Девушка говорила бессвязно, как в горячке.

Конан пожал плечами, и на миг закрыл глаза. У другого человека это можно было счесть выражением жалости. Она смертельно ранена, угрюмо подумал он и поднял меч, чтобы прикончить несчастную девчонку и освободить от страданий.

Когда лезвие нависло над нею, девушка снова забормотала, как больной ребенок. Огромный меч остановился в воздухе, и киммериец на мгновение замер, неподвижный, как бронзовая статуя.

Затем, внезапно решившись, он сунул меч обратно в ножны, наклонился и легко поднял девушку могучими руками. Она слабо сопротивлялась, ничего не видя, и стонала в полусознательном протесте.

Неся её нежно и бережно, он захромал к скрытому тростником берегу реки и осторожно положил её на пучок высохшего тростника. Зачерпнув пригоршнями воду, варвар умыл её белое лицо и промыл раны так нежно, как мать обращается с ребенком.

Ее раны оказались несерьезными, всего лишь порезы, если не считать рассеченного лба. Даже эта рана, хотя она сильно кровоточила, была далеко не смертельна. Конан заворчал с облегчением и снова умыл её лицо и лоб чистой холодной водой. Затем, устроив её голову у себя на груди, он влил немного воды в её полуоткрытые губы. Девушка судорожно вздохнула, закашлялась и пришла в себя. Она уставилась на него снизу вверх глазами, похожими на тёмные звёзды, затуманенными удивлением и страхом.

— Кто… что… летучие мыши!

— Их уже нет, девочка, — сказал он грубовато. — Тебе нечего бояться. Ты пришла сюда из Яралета?

— Да… да… но кто ты?

— Конан Киммериец. Что девица вроде тебя делает на поле сражения? — спросил он.

Но она будто не слышала. Она слегка нахмурила лоб, словно в раздумьях, и беззвучно, одними губами повторила его имя.

— Конан… Конан… да, именно это имя! — Она подняла изумленный взгляд на его покрытое шрамами бронзовое лицо. — Меня послали найти тебя. Как удивительно, что ты меня обнаружил!

— А кто послал тебя за мной, девчонка? — подозрительно проворчал он.

— Я Хилдико, бритунка, рабыня из Дома Аталиса Далековидящего, что находится в Яралете. Мой хозяин тайно послал меня пробраться среди воинов короля Йилдиза и найти некоего Конана, наемника из Киммерии, и потайным путем привести его в город и в Дом. Ты — тот, кого я искала!

— Вот как? И что твоему хозяину нужно от меня?

Девушка покачала темноволосой головой.

— Это мне неведомо. Но он велел сказать тебе, что он не желает вреда, и если ты придешь, то получишь много золота.

— Хм, золота? — пробормотал он задумчиво, помогая ей подняться на ноги и поддерживая её бронзовой рукой за белые плечи, так как она покачивалась от слабости.

— Да. Но я не успела на поле до начала битвы. И спряталась от воинов в тростниках у реки. И вдруг — летучие мыши! Они внезапно оказались повсюду, падали с неба на людей, убивали… Один из всадников бежал от них сквозь камыши и, не видя меня, сбил под копыта лошади…

— Что с этим всадником?

— Мертв, — она вздрогнула. — Летучая мышь вырвала его из сёдла, а затем бросила его труп в реку. Я потеряла сознание, потому что лошадь в панике ударила меня…

Девушка подняла маленькую руку к ране на лбу.

— Тебе повезло, что ты осталась жива, — пробурчал Конан. — Ладно, девчонка, мы отправимся в гости к этому твоему хозяину, и выясним, что ему нужно от Конана. И откуда он знает мое имя!

— Ты пойдешь? — беззвучно шепнула она.

Он рассмеялся и, запрыгнув в седло чёрной кобылы, поднял девушку могучими руками на луку сёдла перед собой.

— Да! Я одинок, среди врагов, в чужой стране. Моя работа окончилась вместе с гибелью армии Бакры. Почему бы мне не встретиться с человеком, который выбрал меня среди десяти тысяч воинов и сулит мне золото?

Они перебрались через реку по утонувшему в тени броду, пересекли погруженную во мрак равнину и добрались до Яралета, твердыни Манхассем Хана. Сердце Конана, которое никогда не билось с большей радостью, чем в предчувствии приключений, пело.

4. Дом Аталиса

Странная беседа происходила в небольшой комнате с драпированными бархатом стенами, освещённой тонкими свечами. Комната принадлежала Аталису, которого одни называли философом, другие ясновидцем, а третьи плутом.

Эта таинственная личность была худощавым мужчиной среднего роста, с великолепной головой и строгими чертами истинного ученого, однако острый взгляд его напоминал скорее взгляд проницательного торговца. Он был одет в прямое платье из богатой ткани, а голова его была обрита в знак того, что он посвятил себя искусствам и наукам. Аталис негромко говорил со своим собеседником, и сторонний наблюдатель, если бы таковой нашёлся, мог бы заметить в его поведении странную особенность. Беседуя, Аталис жестикулировал только левой рукой. Правая его рука лежала на бедре, неестественно вывернувшись. И время от времени его спокойное умное лицо ужасно искажалось внезапным спазмом сильной боли. В этот миг его правая нога, скрытая под длинным одеянием, судорожно дёргалась.

Его собеседником был тот, кого в городе Яралет знали и чтили как принца Тхана, отпрыск древнего и аристократического дома Турана. Принц был высоким худым человеком, юным и неоспоримо красивым. Его правильное и крепкое тело воина, спокойная уверенность его серо-стальных глаз обращали на себя большее внимание, чем пышность завитых и надушенных чёрных волос и расшитого драгоценностями плаща.

Рядом с Аталисом, который сидел в кресле с высокой спинкой, сделанном из тёмного дерева и покрытом сложной резьбой, в которой были злобно смотрящие химеры и ухмыляющиеся рожи, стоял столик из эбенового дерева, инкрустированного слоновой костью. На столике покоился огромный кусок зелёного кристалла, величиной в человеческую голову. Кристалл мерцал странным внутренним сиянием. Время от времени философ прерывал беседу и вглядывался в глубь мерцающего камня.

— Она найдёт его? А он придёт? — в отчаянии произнес принц Тхан.

— Он придёт.

— Но с каждым мгновением опасность все возрастает. Даже сейчас Манхассем Хан может наблюдать, и нам опасно быть вместе…

— Манхассем Хан лежит, опьяненный сонным лотосом, ибо Тени Нергала были в мире в час заката, — сказал философ. — А на некоторый риск мы должны пойти, если хотим освободить город от этого тирана с кровавыми руками! — Его лицо болезненно дернулось в невольной гримасе непереносимой боли, затем снова разгладилось. Он угрюмо сказал: — И ты знаешь, о принц, как мало времени у нас осталось. Отчаянные усилия отчаявшихся людей!

Внезапно красивое лицо принца исказилось паникой и глаза его, устремленные на Аталиса, вдруг помертвели, превратившись в холодный мрамор. Почти столь же быстро жизнь вернулась в его глаза, и принц откинулся на спинку кресла, бледный и вспотевший.

— Очень… мало… времени! — выдохнул он.

Скрытый гонг негромко прозвенел где-то в тёмном и тихом доме Аталиса Далековидящего. Философ поднял левую руку, успокаивая встревоженного принца.

Мгновением позже одна из бархатных драпировок отодвинулась, обнаружив потайную дверь. В двери, словно кровавый призрак, возникла гигантская фигура киммерийца, который поддерживал наполовину потерявшую сознание девушку.

Негромко вскрикнув, философ вскочил на ноги и направился к мрачному киммерийцу.

— Добро пожаловать… трижды добро пожаловать, Конан! Входи, иди сюда. Вот вино… еда…

Он указал на табурет у дальней стены и забрал у Конана полуобморочную девушку. Ноздри киммерийца расширились, как у волка, при виде еды. Но, подозрительный как тот же волк, всегда настороже, чтобы не попасть в ловушку, он обвел горящими голубыми глазами улыбающегося философа и бледного принца, и осмотрел каждый уголок маленькой комнаты.

— Позаботьтесь о девчонке. Ее сбила лошадь, но она все равно доставила мне ваше послание, — проворчал он и без церемоний пересек комнату, налил и осушил кубок крепкого красного вина. Схватив основательный кусок мяса с тарелки, он принялся насыщаться. Аталис позвонил в колокольчик и передал девушку на попечение молчаливого раба, который появился из-за другой драпировки как по волшебству.

— Ну, так в чём дело? — спросил киммериец, усевшийся на низкую скамейку и сморщившись от боли в раненом бедре. — Кто вы такие? Откуда вы знаете мое имя? И что вам от меня нужно?

— Мы поговорим позже, — ответил Аталис. — Ешь, пей и отдохни. Ты ранен…

— Кром побери любые задержки! Будем говорить сейчас.

— Хорошо. Но позволь мне промыть и перевязать твою рану, пока мы будем говорить.

Киммериец пожал нетерпеливо плечами и что-то невежливо пробурчал в ответ на любезное поведение философа. Пока Аталис промывал его рану, умащал её пахучей мазью и перевязывал чистой полосой ткани, Конан утолял голод, пожирая холодное мясо с пряностями и поглощая красное вино.

— Я знаю тебя, хотя мы никогда не встречались, — начал Аталис мягким спокойным голосом. — Тому причиной мой кристалл — вон тот, на столике рядом с креслом. В его глубинах я могу видеть и слышать на тысячи лиг.

— Колдовство? — Конан мрачно сплюнул, демонстрируя презрение воина к подобным магическим штучкам.

— Называй так, если хочешь, — льстиво улыбнулся Аталис. — Но я не колдун, я лишь ищу знания. Некоторые называют меня философом… — его улыбка скривилась в чудовищный оскал агонии. Покрывшись мурашками от ужаса, Конан смотрел, как корчится философ.

— Кром! Ты что, болен?

Задыхаясь от боли, Аталис упал в свое кресло с высокой спинкой.

— Не болен, проклят. Проклят этим негодяем, который правит нами чудовищным скипетром магии, рождённой в аду…

— Манхассем Ханом?

Аталис устало кивнул.

— То, что я не колдун, сохранило мне жизнь — пока. Сатрап уничтожил всех магов Яралета. Меня, скромного философа, он оставил жить. Но он подозревает, что мне известно кое-что из Чёрных Искусств, и он проклял меня этим смертельным недугом. Он корчит мое тело и истязает мои нервы, и вскоре прикончит меня! — Аталис указал на неестественно скрюченную руку, безжизненно лежащую на его бедре.

Принц Тхан дико глянул на Конана.

— Я тоже был проклят этим исчадием ада, ибо я следующий за Манхассем Ханом в иерархии, и он полагает, что я могу желать его трона. Меня он мучает другим способом. Болезнь мозга вызывает у меня приступы слепоты. В конце концов она пожрёт мой мозг и превратит меня в лишенную мыслей и зрения воющую тварь!

— Кром! — Конан тихо выругался. Философ протянул к нему руку.

— Ты — наша единственная надежда! Ты один можешь спасти наш город от дьявола с чёрным сердцем, который истязает нас!

Конан непонимающе уставился на него.

— Я? Но я не колдун, приятель! Все что может сделать воин с железом в руке, я могу сделать для вас; но как я могу сражаться с магией этого дьявола?

— Выслушай меня, Конан из Киммерии. Я поведаю тебе странную и чудовищную историю…

5. Рука Нергала

Вот что рассказал Аталис.

В городе Яралет с наступлением ночи люди закрывают ставнями окна, запирают накрепко двери и дрожат от ужаса, и зажигают свечи перед алтарями своих покровителей-богов, и молятся до тех пор, пока чистый свет зари не коснётся квадратных башен города, превращая их в гравюру на фоне светлеющего неба.

Ворота города не стерегут лучники. Стража не обходит дозором пустые улицы. Не крадется вор по ветреным аллеям, и раскрашенные девки не стоят на углах и в подворотнях. Ибо в Яралете негодяи и честный люд равно страшатся ночных теней; вор, попрошайка, убийца и уличная девка ищут убежища в вонючих притонах или плохо освещённых тавернах. От заката до рассвета Яралет — это город молчания, и его тёмные улицы совершенно пусты.

Так было не всегда. Некогда Яралет был процветающим и весёлым городом, с бурной торговлей, полным лавок и базаров, в котором жили счастливые люди. Ими правил сильной рукой мудрый и добрый владыка Манхассем Хан. Он не брал больших налогов, правил справедливо и милосердно, занимался своей коллекцией древностей. Его острый пытливый ум был поглощен изучением этих древних предметов. В караванах медлительных верблюдов, выходящих из Пустынных Ворот, всегда среди купцов ехали люди Манхассем Хана, которые разыскивали диковины и редкости, чтобы купить их для музея своего господина.

Затем он переменился, и чудовищная тень нависла над Яралетом. Словно могучее и злое заклинание изменило сатрапа. Там, где он был добр, он стал жесток. Где был справедлив и милосерден, стал злобным и подозрительным тираном.

Ни с того, ни с сего городская гвардия схватила многих людей — аристократов, богатых купцов, жрецов, магов, — они исчезли в темницах под дворцом сатрапа, и больше их никто не видел.

Кое-кто шептался о том, что караван с далекого юга привез правителю нечто из глубин проклятой Стигии. Немногие видели это, и один из них сказал, дрожа всем телом, что вещь эта была покрыта странными нескладными иероглифами, как те, которые вырезаны на пыльных стигийских могилах. Похоже было, что именно эта вещь наложила страшное заклятие на сатрапа, она же дала ему потрясающее могущество чёрной магии. Сверхъестественные силы защищали его от тех отчаявшихся патриотов, которые пытались прикончить его. Странные багровые огни сверкали в окнах высокой башни его дворца, которую, как шептались люди, он превратил в мрачный храм какого-то тёмного и кровавого бога.

Ужас бродил по улицам ночного Яралета, словно призванный из царства смерти чудовищными, дьявольскими преданиями.

Люди точно не знали, чего они боятся в ночи. Но это не были пустые сны, от которых они вскоре стали запирать двери и окна. Говорили о мельком увиденных за окнами крадущихся подобиях летучих мышей — о парящих тёмных ужасах, неведомых человеческому знанию, опасных для человеческого рассудка. Расползались слухи о выломанных ночью дверях, о жутких воплях и визге, исходящих из глоток людей — за которыми следовала абсолютная тишина, исполненная зловещего смысла. Самые смелые говорили о том, как восходящее солнце освещало через разбитые двери внутренность домов, которые оказывались внезапно и необъяснимо пусты…

Вещью из Стигии была Рука Нергала.


— Она выглядит, — сказал тихо Аталис, — как рука с когтями, вырезанная из старой слоновой кости, вся покрытая странными иероглифами забытого языка. В когтях рука держит шар из дымчато-туманного кристалла. Я знаю, что она есть у сатрапа. Я видел её здесь, — он махнул рукой, — в моем кристалле. Ибо, хоть я и не колдун, мне ведомо кое-что из Чёрных Искусств.

Конан беспокойно поёжился.

— Ты знаешь, что это за вещь?

Аталис слабо улыбнулся.

— Знаю ли я? О да! Старые книги говорят о ней и нашёптывают мрачную легенду её кровавой истории. Слепой ясновидящий, написавший Книгу Скелоса, много знал о ней… Рука Нергала, именуют её с дрожью в мыслях. Говорят, что она упала со звезд на закатные острова дальних западных пределов, за века и века до того, как возвысился Король Кулл и объединил под своими знаменами Семь Империй. Столетия и эпохи, которые нельзя охватить разумом, прокатились над миром с тех пор, как бородатый пиктский рыбак выловил её из глубин и завороженно уставился к дымчатые огни кристалла! Пикты обменяли её на товары у жадных купцов-атлантов, и она перешла на восток. Иссохшие седобородые маги древней Тулы и тёмного Грондара изучали её тайны в своих пурпурных и серебряных башнях. Люди-змеи из таинственной Валузии вглядывались в сверкающую глубь кристалла. С её помощью Ком-Язох правил Тридцатью Царями, пока Рука не обратилась против него и не убила его. Ибо Книга Скелоса гласит, что Рука приносит владеющему ею два дара: первый — власть, не имеющая границ; второй — смерть, чудовищнее которой не бывает.

В тихой комнате раздавался только спокойный голос философа, но черноволосому воину показалось, что он слышит, как во сне, слабое эхо грохочущих колесниц, лязг стали, крики пытаемых королей, тонущие в громе рушащихся империй…

— Когда весь древний мир погиб в Катастрофе, и море погребло в своих глубинах разбитые пики затерянной Атлантиды, а народы один за другим вернулись к дикости, Рука исчезла из пределов досягаемости человека. Три тысячи лет Рука спала, но когда юные королевства Кос и Офир вышли из варварства, талисман был вновь обнаружен. Мрачные короли-колдуны угрюмого Ахерона пытались раскрыть её тайны, а когда сильные гиборейцы растоптали это жестокое королевство, Рука перешла на юг, в пустынную Стигию, где кровавые жрецы этой чёрной земли использовали её в чудовищных целях в ритуалах, о которых я не смею говорить. Когда какой-то смуглый колдун был убит, Рука была похоронена вместе с ним и спала долгие столетия… но теперь грабители могил снова вернули к жизни Руку Нергала, и она попала к Манхассем Хану. Искушение полной и абсолютной власти, даруемой Рукой, развратило его, как до него — бесчисленное количество других, покорившихся коварной власти Руки. Я боюсь, киммериец, боюсь за все эти земли, ибо теперь, когда Рука Демона проснулась, и тёмные силы снова бродят по земле…

Голос Аталиса понизился до шепота и замер. Конан поёжился и нарушил молчание, неловко проворчав:

— Н-ну ладно… Во имя Крома, приятель, но я-то какое отношение имею к этим делам?

— Ты один можешь уничтожить воздействие талисмана на мозг сатрапа!

Горящие голубые глаза расширились.

— Как?

— Ты единственный владеешь противо-талисманом.

— Я? Ты сошел с ума! У меня нет никаких амулетов и прочей магической дребедени…

Аталис, подняв руку, заставил его замолчать.

— Разве ты не нашёл странный золотой предмет накануне битвы? — мягко спросил он. Конан уставился на него.

— Ну да, нашёл. В Бахари, накануне вечером, когда мы стояли лагерем…

Он сунул руку в кошель на поясе и вынул гладкий блестящий камень. Философ и принц воззрились на него, забыв дышать.

— Сердце Таммуза! Воистину это и есть тот самый противо-талисман!

Талисман имел форму сердца, величиной с кулак ребенка. Сделан он был из золотого янтаря или, возможно, из редкого желтого нефрита. Он лежал на ладони киммерийца, сияя мягкими огнями, и Конан с благоговейным трепетом вспомнил, как целебная пронзительная теплота талисмана изгнала из его тела сверхъестественный холод крылатых теней.

— Иди, Конан! Мы пойдём с тобой. Из этой комнаты есть секретный ход во дворец сатрапа, в зал, где он сейчас находится, — подземный тоннель, подобный тому, которым моя рабыня Хилдико провела тебя под городом в мой дом. Ты, вооруженный и защищённый Сердцем, убьешь Манхассем Хана или уничтожишь Руку Нергала. Опасности нет, ибо сатрап лежит, погруженный в глубокий магический сон, который приходит к нему всегда после того, как ему приходится призвать Тени Нергала. А сегодня вечером ему пришлось сделать это, чтобы победить туранскую армию Короля Йилдиза. Иди же!

Конан поднялся из-за стола и выпил остатки вина. Затем он пожал плечами, пробормотал имя Крома и последовал за хромающим ясновидцем и принцем в тёмное отверстие за драпировкой.

Мгновением позже они уже скрылись в отверстии, и комната осталась пустой и тихой, как могила. Единственным движением было мерцание огней внутри зелёного зазубренного кристалла на столике рядом с креслом. В его глубине можно было разглядеть фигурку Манхассем Хана, лежащего в наркотическом сне посреди огромного зала.

6. Сердце Таммуза

Они шли сквозь нескончаемую тьму. Вода капала с потолка высеченного в камне тоннеля, и время от времени с пола на них сверкали красными огоньками глаз крысы — сверкали, и исчезали с яростным визгом. Маленькие мусорщики удирали от ног странных существ, что вторглись в их подземные владения.

Аталис шел первым, пробуя здоровой рукой мокрую неровную стену пещеры.

— Я бы не стал возлагать эту задачу на тебя, мой юный друг, — сказал он шепотом. — Но Сердце Таммуза попало в твои руки, и я ощутил целенаправленность — судьбу — в его выборе. Мы называем противоборствующие силы: Темную Силу — «Нергал», Светлую Силу — «Таммуз». Между ними существует определенная связь. Сердце проснулось и каким-то непостижимым образом сделало так, что его нашли — потому что Рука уже бодрствовала и выполняла свое ужасное предначертание. Поэтому я поручил тебе это задание, ибо Силы уже избрали тебя для этого деяния… ТИХО! Мы уже под дворцом. Почти на месте…

Аталис протянул руку и коснулся грубой поверхности камня, загораживающего проход. Каменная глыба беззвучно отъехала в сторону на невидимых противовесах. В тоннель ворвался свет.

Они стояли в одном конце широкого, полного теней зала, высокий сводчатый потолок которого терялся во мраке. В центре зала, который был пуст, если не считать могучих колонн и этого единственного предмета, располагалось квадратное возвышение, а на возвышении — массивный трон из чёрного мрамора. На троне находился Манхассем Хан.

Он был средних лет, но худой и истощенный до предела. Белая, как бумага, нездоровая плоть, обтянутый кожей череп, чёрные круги вокруг запавших глаз. Он лежал на спине, откинувшись, а на груди у его покоилась рука с предметом, который он держал как скипетр. Это был жезл из слоновой кости, один конец которого был сделан в виде когтистой лапы демона, держащей дымчатый кристалл, который пульсировал неясными огнями, как живое сердце. Рядом с троном на медном блюде курилось наркотическое снадобье: сонный лотос, испарения которого давали колдуну силу вызвать демонов-теней Нергала. Аталис вцепился Конану в руку.

— Смотри — он все ещё спит! Сердце защитит тебя. Выхвати у него Руку из слоновой кости, и вся власть покинет его!

Конан что-то проворчал в знак неохотного согласия, и двинулся вперёд с мечом в одной руке. Что-то в это было такое, что ему не нравилось. Слишком легко…

— О, господа! Я вас ожидал.

Манхассем Хан улыбнулся им с возвышения. Они застыли в изумлении. Его тон был мягким, но безумная ярость горела в его больных глазах. Он поднял скипетр власти; он сделал движение…

Огни кристалла жутко вспыхнули. И вдруг, внезапно, хромой ясновидец закричал. Его мускулы скрючились в судороге невыносимой агонии. Он упал на мраморные плиты, корчась от боли.

— КРОМ!

Принц Тхан схватился за рапиру, но движение магической Руки остановило его. Его глаза стали пустыми и мертвыми. Ледяной пот выступил на побледневшем лбу. Он испустил пронзительный крик и упал на колени, раздирая ногтями лоб, когда клыки ослепляющей боли вонзились в его мозг.

— А теперь ты, мой юный варвар!

Конан прыгнул. Он двигался как атакующая пантера, крепкое тело превратилось в стремительный вихрь. Он был на первой ступеньке возвышения раньше, чем Манхассем Хан успел шевельнуться. Его меч взметнулся вверх, закачался и выпал из ослабевших рук. Волна полярного холода лишила чувствительности тело. Холод исходил из туманного кристалла в когтях Руки. Конан, задыхаясь, глотнул воздух.

Горящие глаза Манхассем Хана впились в его глаза. Лицо-череп оскалилось в жутком подобии веселья.

— Воистину Сердце защищает — но лишь того, кто знает, как вызвать к жизни его мощь! — злорадно хихикнул сатрап, наблюдая, как Конан пытается вернуть силу могучим мускулам. Конан выпятил подбородок и дико, угрюмо боролся против волны холода и зловонной тьмы, которые источал вместе с тёмными лучами демонический кристалл, и которая понемногу затемняла его рассудок. Силы вытекали из его тела, как вино из порванного меха. Конан упал на колени, затем скатился к подножию возвышения. Он чувствовал, как его сознание сокращается до слабой одинокой точки света, затерянной в широком просторе ревущей тьмы. Последняя искра воли трепетала словно огонек свечи под напором шторма. Без надежды, но с яростной, неодолимой решимостью дикаря он продолжал бороться…

7. Сердце и рука

Закричала женщина. Манхассем Хан от неожиданности обернулся на звук. Его внимание отвлеклось от Конана — фокус исчез — и в этот краткий миг белая фигурка нагой девушки с тёмными сверкающими глазами и чёрным водопадом кудрей быстро скользнула из тени колонны к беспомощному киммерийцу.

Конан уставился на нее сквозь клубящуюся тьму. Хилдико?

Быстрая как мысль, она опустилась на колени рядом с ним. Белая рука нырнула в кошель и вынырнула, сжимая Сердце Таммуза. Девушка быстро вскочила на ноги и швырнула противо-талисман в Манхассем Хана.

Камень ударил его между глаз с громким стуком. Закрыв глаза, сатрап сполз в объятия застеленного мягкими покрывалами чёрного трона. Рука Нергала выпала из бесчувственных пальцев и со стуком упала на мраморную ступеньку.

Как только талисман выпал из руки сатрапа, чары, которые держали Аталиса и принца Тхана в чудовищной агонии, исчезли. Бледные, дрожащие, измученные, они были живы, их муки прекратились. И могучая сила Конан вернулась в его распростёртое тело. С проклятием он вскочил на ноги. Одной рукой он схватил Хилдико за плечо и отшвырнул её прочь, подальше от опасности, а другой поднял меч с пола. Конан был готов разить врага.

Но он замер, изумленно моргая. С каждой стороны от тела сатрапа лежало по талисману. И из обоих поднялись сверхъестественные формы.

Из Руки Нергала распространилась темная мерцающая паутина злого излучения — сверкание тьмы, подобное блеску полированного эбенового дерева. Зловоние Бездны было в его нечистом дыхании, и проникающий до костей холод межзвездных глубин был в его губительном прикосновении. Перед его медленным продвижением блекло оранжевое пламя факелов. Оно росло, пуская щупальца блестящей тьмы, которые корчились и извивались.

Но нимб золотого сияния вокруг Сердца Таммуза усилился и вырос, образуя облако сверкающего янтарного огня. Тепло тысячи медовых источников струилось из него, отрицая полярный холод, и столбы сочного золотого света ударили в чернильно-чёрную паутину Нергала. Две космических силы встретились в поединке. Конан неохотно отошел подальше от этой битвы богов и присоединился к своим дрожащим товарищам. Они стояли, в благоговейном трепете взирая на невероятную схватку. Дрожащая нагая фигурка Хилдико укрылась в его объятиях.

— Как ты сюда попала, девочка? — спросил он.

Она слабо улыбнулась, в глазах её все ещё был испуг.

— Я пришла в себя и направилась в комнату хозяина. Она была пуста. Но в кристалле ясновидения я увидела, как вы вошли в зал сатрапа, и как он проснулся. Я… я последовала за вами, и обнаружив, что вы в его власти, рискнула всем в попытке достать Сердце…

— Счастье для нас всех, что ты так поступила, — угрюмо выразил признательность Конан. Аталис схватил его за руку.

— СМОТРИ!

Золотой туман Таммуза превратился теперь в гигантскую фигуру, сверкающую невыносимо ярким светом, смутно напоминающую человеческую своими очертаниями, но огромную как каменные колоссы, вырезанные из скал Шема безвестными мастерами многие века назад.

Темное облако Нергала тоже распухло до невероятных размеров. Теперь это было огромное черное существо — уродливое, звероподобное, сгорбленное, похожее больше на гигантскую обезьяну, чем на человека. В туманном горбе, который служил ему головой, раскосые щели, полные злобного огня, сверкали как изумрудные звёзды.

Две Силы сошлись с громовым рёвом, потрясающим все вокруг, словно столкнувшиеся миры. Сами стены сотряслись от ярости их столкновения. Какое-то полузабытое чувство внутри четверых людей сказало им, что в бой вступили титанические космические силы. Воздух был наполнен резким запахом озона. Искры электрического огня длиной в руку вспыхивали в клубящейся ярости, когда золотой бог и тёмный демон сошлись в поединке.

Столбы невыносимо яркого света разорвали тёмную фигуру-тень. Сияющие лезвия рассекли её на полосы плавающей в воздухе тьмы. На мгновение тёмное облако окружило и затмило сверкающую золотом фигуру — но только на мгновение. Еще один рёв потрясающего землю грома, и чёрная фигура растворилась под напором ослепительного сияния. И исчезла. Мгновение образ, сотканный из света, возвышался над троном, вбирая в себя частицы тьмы, как могильный прах. Затем он тоже исчез.

В потрясённом громом зале Манхассем Хана воцарилась тишина. Оба талисмана исчезли с опаленного возвышения — либо распыленные на атомы яростью космических сил, что бушевали здесь, либо перенесённые куда-то далеко, где будут ждать следующего пробуждения существ, которых они символизировали или содержали в себе… Никто не мог бы сказать точно.

А тело на троне? Ничего не осталось от него, не считая горсти пепла.

— Сердце всегда сильнее, чем рука, — мягко произнес Аталис в звенящей тишине.


Конан правил огромной чёрной кобылой — грубой, но уверенной рукой. Лошадь дрожала от нетерпения оказаться вне города, копыта звенели по булыжникам. Конан ухмыльнулся. Его варварскую натуру восхищала мощь великолепной кобылы. Широкий плащ из красного шелка ниспадал с его широких плеч, а посеребренная кольчуга сверкала в утреннем свете.

— Значит, ты твердо решил покинуть нас, Конан? — спросил принц Тхан, прекрасный в своих одеждах новый сатрап Яралета.

— Да! Гвардия Сатрапа — спокойное место, а мне не терпится попасть на эту новую войну, которую король Йилдиз затевает против горных племён. Неделя бездействия, и я наелся мирной жизнью до отвала! Так что желаю вам удачи, прощайте, Тхан, Аталис!

Он резко дёрнул поводья, развернул чёрную кобылу и направил её к выходу из двора дома ясновидца. Аталис и принц благосклонно смотрели ему вслед.

— Странно, что наемник вроде Конана взял платы меньше, чем мог получить, — заметил новый сатрап. — Я предложил ему полный сундук золота, ему бы хватило этого на всю жизнь. Но он взял только небольшой кошель золота, лошадь, которую нашёл на поле битвы и выбранные им оружие и доспехи. Слишком много золота, сказал он, только замедлит его.

Аталис пожал плечами, затем улыбнулся, указывая на дальний конец двора. В двери показалась стройная бритунская девушка с длинной шевелюрой кудрявых чёрных волос. Она подошла Конану, который остановил лошадь и наклонился к девушке. Они обменялись несколькими словами, затем он нагнулся, подхватил её за тонкую талию, поднял и посадил перед собой. Она оказалась лицом к нему и, обхватив обеими руками его могучую шею, спрятала лицо у него на груди.

Конан обернулся, взмахнул бронзовой рукой, ухмыльнулся им на прощание и выехал со двора вместе с прижавшейся к нему гибкой девичьей фигуркой.

Аталис усмехнулся.

— Некоторые люди сражаются за другие вещи, не за золото, — заметил он.

09. Лайон Спрэг де Камп, Лин Картер. «ГОРОД ЧЕРЕПОВ»

Конан остается на службе в туранской армии в течение двух лет. Он становится превосходным наездником и лучником. Он путешествует по огромным пустыням, по горам и джунглям Гиркании до самых границ Кхитая. Одно из таких путешествий приводит его в сказочное королевство Меру, сравнительно малоизвестную страну, которая соседствует с Вендией на юге, Гирканией на севере и западе и Кхитаем на востоке.

1. Красный снег

Завывая словно волки, орда коренастых коричневых воинов хлынула на туранские войска с подножий холмов. Это происходило в предгорьях Гор Талакма, где горы постепенно переходили в широкие пустые степи Гиркании. Нападение было совершено на закате. На западе горизонт был озарен багровыми знаменами, тогда как на юге невидимое солнце окрасило кровью снега горных вершин.

Пятнадцать дней эскортирующий отряд туранцев медленно продвигался через степь, переходя вброд ледяные воды реки Запороска, уходя все глубже и глубже в бескрайние просторы Востока. Затем, без всякого предупреждения, на них напали.

Конан подхватил тело Хормаза, когда лейтенант свалился с лошади. В горле его подрагивала стрела с чёрным оперением. Юный киммериец опустил тело на землю и, выкрикнув проклятие, выхватил из ножен свою кривую восточную саблю с широким лезвием. Вместе со своими товарищами он приготовился встретить атаку завывающей орды. Большую часть этого месяца он скакал верхом по пустынным гирканским равнинам в составе отряда. Монотонность давно уже утомила его, и теперь его дикая варварская душа приветствовала происшествие, которое могло развеять его скуку.

Его сабля встретила позолоченный ятаган переднего всадника с такой чудовищной силой, что оружие того сломалось у самой рукояти. Ухмыляясь, как тигр, Конан обратным взмахом сабли вспорол коротконогому воину живот. Вопя, словно обречённая душа на раскаленном полу Ада, его противник упал, корчась, на запятнанный кровью снег.

Конан проворно повернулся в седле, чтобы принять удар другого клинка на свой щит. Отбив удар врага, он вонзил острие сабли прямо в жёлтое лицо с раскосыми глазами, которое оскалилось на него. Лицо врага превратилось в пятно искромсанной плоти.

К этому мгновению атакующие уже все были среди них. Несколько дюжин маленьких темнокожих людей в фантастических, сложных доспехах из лакированной кожи, отделанных золотом, сверкающих драгоценностями, набросилась на них в демонической ярости. Звенели тетивы луков, ударялись пики, свистели и лязгали клинки.

Поверх голов атаковавших его противников Конан увидел своего друга Джуму, гиганта-негра из Куша, который сражался пешим. Его лошадь сразило стрелой в самом начале атаки. Кушит потерял свою меховую шапку, и золотое кольцо в одном его ухе отблескивало в слабом свете; однако пику он не потерял. С её помощью он сбросил трех атакующих из седел, одного за другим.

Позади Джумы, во главе колонны воинов короля Йилдиза, вооруженных пиками, командир отряда принц Ардашир громовым голосом выкрикивал команды, сидя верхом на могучем скакуне. Он разворачивал лошадь то в одну сторону, то в другую, чтобы постоянно быть между врагами и лошадьми, на которых находились конные носилки. В носилках была дочь Йилдиза, Зосара. Отряд эскортировал принцессу, которая направлялась на свадьбу с Куджалой, Великим Ханом кочевников-куйгаров.

Внезапно принц Ардашир схватился за грудь под меховым плащом. Словно вызванная магией, чёрная стрела вдруг выросла из-под его украшенного драгоценностями воротника. Принц уставился на древко; затем, словно окаменевшая статуя, он рухнул с лошади, и его остроконечный инкрустированный самоцветами шлем упал на покрасневший от крови снег.

После этого Конан был слишком занят, чтобы замечать что-либо кроме врагов, которые с воем набросились на него со всех сторон. Киммериец, хотя он только лишь перешагнул порог зрелости, возвышался ростом на шесть футов и несколько дюймов. Коренастые враги казались карликами по сравнению с ним. Когда они окружили его вот так, завывая и рыча, они напоминали свору собак, которые пытаются одолеть царственного тигра.

Схватка происходила на склоне холма, перемещаясь то вверх, то вниз, как опавшие листья, гонимые осенним ветром. Лошади становились на дыбы, шарахались назад и дико ржали; люди выли, кричали и изрыгали проклятия. Тут и там лишённые лошадей воины продолжали битву пешими. Тела людей и лошадей лежали в истоптанном снегу и в грязи.

Конан, глаза которого застилала красная пелена ярости, вращал саблей в бешенстве берсерка. Он бы предпочел прямой широкий клинок Запада, к которому он больше привык. Тем не менее в первые же минуты битвы он произвел кровавое опустошение, действуя непривычным оружием. В его стремительной руке блестящий стальной клинок ткал вокруг него сверкающую паутину смерти. В эту паутину угодило не меньше девяти малорослых воинов в доспехах из лакированной кожи, и все они с отрубленными головами или изрубленными телами попадали со своих косматых лошадок. Сражаясь, крепкий юный киммериец издавал дикий военный клич своего примитивного народа; но вскоре он обнаружил, что должен беречь дыхание, ибо битва не затихала, а разгоралась.

Всего семь месяцев назад Конан был единственным, кто выжил в несчастливой карательной экспедиции, которую король Йилдиз направил против мятежного сатрапа северного Турана, Манхассем Хана. При помощи чёрной магии сатрап уничтожил посланные против него силы. Он истребил всю вражескую армию от высокородного генерала Бакры из Акифа до последнего наемника-пехотинца. По крайней мере, так он считал. Но юный Конан выжил — единственный из всех. Он проник в город Яралет, который стенал под пятой обезумевшего от магии тирана, и принес Манхассем Хану чудовищную судьбу.

Возвратившись с триумфом в сверкающую туранскую столицу Аграпур, Конан получил в награду место в почетной гвардии. Сначала ему приходилось сносить насмешки товарищей по поводу его неумелого обращения с лошадьми и неуверенности в стрельбе из лука. Но насмешки скоро прекратились, так как гвардейцы усвоили, что лучше не раздражать Конана с его кулаками, подобными кузнечным молотам. А затем и его навыки всадника и лучника улучшились, когда он набрался опыта.

Теперь Конан начал задумываться, можно ли считать эту экспедицию наградой. Легкий кожаный щит на его левой руке превратился в бесформенную развалину, и киммериец отбросил его прочь. В этот миг в круп его лошади попала стрела. С диким ржанием животное опустило голову и взбрыкнуло. Конан вылетел из сёдла поверх головы лошади; она бросилась прочь и исчезла.

Оглушенный и основательно ударившись, киммериец с трудом поднялся на ноги и принялся сражаться пешим. Ятаганы врагов сорвали с него плащ, проделали дыры в его кольчуге и рассекли кожаную куртку под ней, так что кровь текла из дюжины поверхностных ран на теле Конана.

Но он продолжал сражаться, оскалив зубы в безрадостной ухмылке. Глаза его горели голубым блеском на разгоряченном, исполненном чувств лице, обрамленном подстриженной чёрной гривой. Один за другим его товарищи падали под ударами ятаганов, пока только он и гигант-негр Джума не остались стоять спина к спине. Кушит завывал без слов, орудуя древком своей сломанной пики, как палицей.

Затем Конану показалось, что огромный молот вынырнул из красного тумана ярости берсерка, окутывавшей его мозг. Это тяжёлая булава обрушилась на его голову, сминая остроконечный шлем и вбивая металл ему в висок. Ноги Конана подкосились. Последнее, что он слышал, был резкий, отчаянный крик принцессы, когда ухмыляющиеся коренастые воины вытащили её из занавешенного паланкина — вниз, на красный снег, покрывавший холм. Затем киммериец упал лицом вниз и больше не чувствовал ничего.

2. Чаша богов

Тысяча красных дьяволов били по черепу Конана раскалёнными докрасна молотами, и его череп гудел, как наковальня, от каждого удара. Медленно выбираясь из глубин чёрного бесчувствия, Конан обнаружил себя переброшенным через могучее плечо своего товарища Джумы. Джума ухмыльнулся, видя, что Конан пришёл в себя, и помог ему встать. Хотя голова его болела невыносимо, Конан выяснил, что у него достаточно сил, чтобы стоять на ногах. Он осмотрелся вокруг, желая знать, что происходит.

В живых остались только он, Джума и принцесса Зосара. Остальные участники экспедиции — в том числе прислужница Зосары, сраженная стрелой,

— остались лежать пищей для тощих серых волков гирканских степей. Трое уцелевших стояли на северном склоне Гор Талакма, в нескольких милях к югу от места, где произошла битва. Их окружали коренастые коричневые воины в доспехах из лакированной кожи, многие с перевязанными ранами. Конан обнаружил, что его руки скованы прочными наручниками, браслеты которых соединяет массивная железная цепь. Принцесса, одетая в шелковый плащ и шаровары, тоже была в оковах, но её цепи и наручники были гораздо легче и казались сделанными из чистого серебра.

Был закован в цепи и Джума, и на нем взявшие их в плен воины сосредоточили большую часть своего внимания. Они столпились вокруг кушита, трогая его кожу и затем глядя на свои пальцы, не окрасились ли они в черный цвет. Один из них даже намочил кусок ткани в снегу и потер его о руку Джумы. Джума рассмеялся во весь рот.

— Должно быть, они никогда не видели таких, как я, — сказал он Конану.

Офицер, командующий победителями, бросил команду. Его люди вскочили в сёдла. Принцессу упрятали обратно в её конные носилки. Конану и Джуме офицер сказал на ломаном гирканском:

— Вы два! Вы идти.

И им действительно пришлось идти, а копья азуэри, как называли себя захватившие их в плен люди, все время подгоняли их, покалывая между лопатками. Конные носилки принцессы покачивались меж двух лошадей в середине колонны. Конан заметил, что командир отряда азуэри обращался с Зосарой почтительно; непохоже было, чтобы ей причинили физический вред. Офицер также, по-видимому, не питал особой враждебности к Конану и Джуме за тот кровавый хаос, который они учинили среди его людей, за нанесённые ими раны и причинённые смерти.

— Вы дьявольски хорошие бойцы! — сказал он, ухмыльнувшись.

С другой стороны, он предпринял все возможные меры, чтобы не дать пленникам бежать или замедлить продвижение отряда. Их заставляли идти быстрым шагом с рассвета и дотемна, а каждая остановка наказывалась уколом пики. Конан выпятил подбородок и повиновался — пока.


Два дня они шли по извилистой тропе через самое сердце горного района. Они пересекали перевалы, где им приходилось идти по глубокому снегу, не растаявшему с прошлой зимы. Здесь дыхание было коротким из-за высоты, а внезапные бури срывали с них изодранные одежды и бросали жалящие частички снега и льда в их лица. Джума стучал зубами. Чернокожему было гораздо тяжелее переносить холод, чем Конану, для которого родным был северный климат.

Наконец они выбрались на южный склон Гор Талакма, и взорам их предстало фантастическое зрелище: широкая зеленая долина, которая сбегала вниз от их ног и простиралась вдаль. Как будто они стояли на краю огромной чаши. Под ними небольшие облака ползли над лигами густых зелёных джунглей. В середине джунглей огромное озеро или внутреннее море отражало лазурь ясного, чистого неба.

Если не считать этого участка воды, зелень простиралась до самого горизонта, где она терялась в фиолетовой туманной дымке. А над этой дымкой четко вырисовывались на фоне синего неба белые иззубренные пики могучих гор Химелиан, которые находились в сотнях миль к югу. Горы Химелиан образовывали противоположный край чаши, которая, таким образом, замыкалась горами Талакма на севере, Химелиан на юге.

— Что это за долина? — обратился Конан к офицеру.

— Меру, — ответил предводитель отряда. — Люди называют её Чаша Богов.

— Мы спускаемся туда вниз?

— Да. Наша цель — великий город Шамбала.

— И что дальше?

— Вашу участь решит римпоуч, бог-король.

— Кто он?

— Джалунг Тонгпа, Ужас Людей и Тень Неба. Теперь шевелись, белокожая собака. Нет времени на разговоры.

Конан издал глубокое горловое ворчание, когда острие пики подтолкнуло его. Про себя он поклялся научить однажды этого бога-короля истинному пониманию ужаса. Он раздумывал, является ли божественность этого правителя достаточной защитой от фута стали в его внутренностях… Но если такой счастливый миг и предстоял, пока он был в будущем.

Они спускались вниз, в глубокую низину. Воздух становился теплее, растительность гуще. К концу дня они шли по местности, где участки леса перемежались болотами, над которыми поднимались испарения. Воздух был теплым и влажным. Джунгли подступали к дороге, окружали её стеной темной зелени, в которой сверкали яркие цветы на цветущих деревьях. Кричали и пели птицы с разноцветным оперением. В деревьях болтали обезьяны. Жужжали и кусались насекомые. С дороги при приближении отряда ускользали змеи и ящерицы.

Это было первое знакомство Конана с тропическими джунглями, и они ему не понравились. Насекомые досаждали ему, и пот стекал с него ручьями. Джума, наоборот, ухмылялся, распрямляясь и набирая полную грудь воздуха в свои могучие легкие.

— Совсем как у меня на родине, — сказал он.

Конан лишился дара речи от благоговейного удивления при виде фантастического ландшафта — буйной зелени джунглей и дышащих испарениями болот. Он почти готов был поверить, что эта просторная долина Меру на самом деле представляет собой дом богов, где они обитают с начала времён. Он никогда не видел таких деревьев, как эти колоссальные сикоморы и секвойи, которые столбами уходили в туманные небеса. Он удивлялся, как эти тропические джунгли могут быть окружены горами, закованными в вечные снега.

Один раз гигантский тигр бесшумно вышел на дорогу перед ними — чудовище девяти футов длиной, с клыками как кинжалы. Принцесса Зосара, наблюдавшая из своих носилок, негромко вскрикнула. Среди азуэри произошло быстрое движение. Они застучали оружием, готовясь к драке. Тигр, очевидно посчитав отряд слишком сильным для этого, скользнул в джунгли столь же бесшумно, как и появился.

Через некоторое время земля затряслась от тяжёлой поступи. С громким фырканьем огромное животное выбралось из чащи рододендронов и пересекло дорогу. Оно было серым и округлым, как валун в горах, и немного напоминало гигантскую свинью. Его толстая кожа собралась складками. Из его морды торчал вверх прочный кривой рог длиной в фут. Животное остановилось, тупо глядя на кавалькаду крошечными подслеповатыми свиными глазками. Затем, ещё раз фыркнув, оно с шумом устремилось в кусты, ломая ветки.

— Носорог, — сказал Джума. — У нас в Куше такие водятся.

Джунгли расступились, и отряд вышел на берег огромного синего озера или внутреннего моря, которое Конан видел с гор. Некоторое время они шли вдоль берега этого неизвестного водоема, который азуэри называли Сумеру Тсо. Наконец, на другом берегу вдававшегося в сушу залива, они увидели стены, купола и шпили города из розово-красного камня, окруженного пастбищами и лугами и расположенного между морем и джунглями.

— Шамбала! — воскликнул предводитель азуэри. Как один человек, его воины спешились, опустились на колени и коснулись лбами земли. Конан и Джума обменялись недоуменными взглядами.

— Здесь обитают боги, — сказал командир отряда. — Вы, идите теперь быстрее. Если мы из-за вас опоздаем, с вас сдерут кожу живьем. Торопитесь!

3. Город черепов

Ворота города были сработаны из бронзы, позеленевшей от времени. Они представляли собой гигантскую маску — рогатое подобие человеческого черепа. Квадратные забранные решетками окна служили его глазницами, а под ними подъемная решетка входа ухмылялась новоприбывшим, как зубы в лишенных плоти челюстях. Командир малорослых воинов протрубил в изогнутую бронзовую трубу, и решетка поднялась. Они вошли в незнакомый город.

Здесь все было вытесано и вырезано из розового и красного камня. Архитектура была вычурной, дома были украшены скульптурами и фризами, на которых изображались демоны, чудовища и многорукие боги. Гигантские лики из красного камня смотрели вниз со стен башен, которые ярус за ярусом закручивались спиралью в небо.

Куда бы он ни посмотрел, Конан видел украшения в виде вырезанных человеческих черепов. Они были установлены на перемычках дверей. Они свисали на золотых цепочках с желто-коричневых шей горожан, чьим единственным одеянием кроме этого, и у мужчин, и у женщин, были только короткие юбочки. Черепа были приклепаны спереди к бронзовым шлемам стражи у ворот, черепа были на шишках их щитов.

Отряд следовал своим путем по широким, тщательно распланированным улицам этого фантастического города. Полунагие мерувийцы уступали им дорогу, бросая мимолетные нелюбопытные взгляды на двух закованных в сталь пленников и конные носилки с принцессой. Среди толп горожан с обнаженной грудью двигались, словно кровавые тени, бритоголовые жрецы, закутанные от шеи до пят в объемистые одеяния из полупрозрачной красной ткани.

Окруженный рощами деревьев, усыпанных алыми, синими и золотыми цветами, возвышался каменной громадой дворец бога-короля. Он представлял собой единственный спиральный конус, покоящийся на приземистом круглом основании. Сделанная из красного камня круглая стена башни закручивалась вверх спиралью, как коническая морская раковина. На каждом камне спирального парапета было вырезано подобие человеческого черепа. Дворец был похож на гигантскую башню, сложенную из мёртвых голов. Зосара с трудом подавила дрожь ужаса при виде этого зловещего украшения, и даже Конан скорчил угрюмую гримасу, выпятив подбородок.

Они вошли внутрь сквозь ещё одни ворота-череп и проследовали через огромные комнаты с толстыми каменными стенами в тронный зал бога-короля. Азуэри, грязные с дороги, остались позади. Каждого из троих пленников взяли за руки по двое стражников в позолоте, вооруженных украшенными алебардами, и подвели к трону.

Трон, который находился на возвышении из чёрного мрамора, был сделан из цельного невероятных размеров куска бледного нефрита, покрытого резьбой в виде цепочек черепов, фантастически сплетенных и перевитых между собой. На этом зеленовато-белом кресле смерти восседал полубожественный монарх, чьей волей пленники были призваны в этот неведомый мир.

Несмотря на всю серьезность их положения, Конан не смог подавить ухмылку. Ибо римпоуч Джалунг Тонгпа был очень низкорослым и толстым человеком, коротенькие ножки которого едва доставали до пола. Его огромное брюхо было перетянуто парчовым кушаком, сверкающим самоцветами. На его голых руках, с которых свисала жирная плоть, была надета дюжина золотых браслетов, а кольца с драгоценными камнями блестели и сверкали на его толстых пальцах.

Лысая голова, которая венчала это бесформенное тело, была чрезвычайно уродлива — с обвисшими щеками, слюнявыми толстыми губами и искрошившимися пожелтевшими зубами. На голове короля был остроконечный шлем или корона из чистого золота, сверкающая рубинами. Ее вес, казалось, пригибал к земле её владельца.

Присмотревшись внимательнее к богу-королю, Конан увидел, что Джалунг Тонгпа крайне уродлив. Разные половины его лица были неодинаковы. Плоть на одной половине отстала от костей и вяло свисала, затянутый пленкой глаз таращился слепо, тогда как второй сверкал злобным умом.

Зрячий глаз римпоуча был сейчас устремлен на Зосару, не обращая внимания на двух гигантских воинов. Рядом с троном стоял высокий худой мужчина в алом одеянии мерувийского жреца. Из-под бритого лба холодные зеленые глаза глядели на все с ледяным презрением. Бог-король обернулся к нему и заговорил высоким визгливым голосом. Из тех нескольких мерувийских слов, которым Конан научился от азуэри, он сложил в уме достаточно, чтобы понять, что высокий жрец — главный королевский колдун, Великий Шаман Танзонг Тенгри.

Из обрывков последовавшего разговора Конан смог предположить, что при помощи своей магии шаман увидел отряд, эскортирующий принцессу Зосару к её куйгарскому жениху, и показал принцессу богу-королю. Преисполнившись обычного человеческого вожделения к гибкой туранской девушке, Джалунг Тонгпа направил отряд своих всадников-азуэри схватить её и доставить в его сераль.

Это было все, что Конан хотел узнать. Семь дней, с тех пор, как его взяли в плен, его толкали, кололи пикой и скверно с ним обращались. Он истоптал все ноги, и его терпение было на пределе.

Два стражника по обе стороны от него стояли лицом к трону, почтительно опустив глаза и обратив все внимание на римпоуча, который мог в любой миг отдать приказание. Конан осторожно поднял цепи, которыми были скованы его запястья. Они были чересчур прочными, чтобы он мог порвать их; он пытался это сделать в первые дни плена и потерпел неудачу.

Он потихоньку сомкнул запястья, так что цепь образовала слабину длиной в фут. Затем, развернувшись, он взмахнул руками над головой левого стражника. Цепь взвилась кнутом, хлестнула стражника по лицу и отбросила его назад. Из его сломанного носа хлестала кровь.

В ответ на стремительное движение рук Конана второй стражник повернулся и занял боевую позицию с алебардой в руках. Конан захватил навершие алебарды цепью и выхватил оружие из рук стражника.

Удар цепью отбросил ещё одного стражника назад. Тот покатился по полу, держась за разбитый окровавленный рот и выплевывая зубы. Ноги Конана были скованы так, что он не мог сделать большой шаг. Но он подпрыгнул с сомкнутыми ногами, как лягушка. В два таких странных прыжка Конан оказался на тронном возвышении, и его руки сомкнулись на толстой шее крохотного жирного бога-короля, болтающего ножками на своей куче черепов. Здоровый глаз римпоуча выпучился от ужаса, а лицо его почернело, так как могучие пальцы Конана сдавили ему горло.

Стражники и аристократы засуетились вокруг, вопя в панике, или стояли, застыв от шока и ужаса при виде чужака-гиганта, который посмел совершить насилие над их божеством.

— Пусть кто-то посмеет приблизиться ко мне, и я вышибу дух из этой жирной жабы! — рявкнул Конан.

Из всех мерувийцев в зале один только Великий Шаман не проявил признаков паники или удивления, когда разъяренный юноша взорвался бешеным вихрем. На чистейшем гирканском он спросил:

— Чего ты желаешь, варвар?

— Освободите девушку и чернокожего! Дайте нам лошадей, и мы навсегда покинем вашу проклятую долину. Если вы откажетесь или попытаетесь обмануть нас, я превращу в лепешку вашего крошечного короля!

Шаман кивнул своей черепоподобной головой. Его зеленые глаза на маске из туго натянутой желтой кожи были холодны как лед. Повелительным жестом он поднял свой резной посох из чёрного дерева.

— Освободите принцессу Зосару и чёрного пленника, — спокойно приказал он.

Бледные от страха слуги с перепуганными глазами принялись исполнять его приказание. Джума заворчал, разминая запястья. Рядом с ним дрожала принцесса. Конан подтолкнул вперёд жирное тело короля и шагнул вниз с тронного возвышения.

— Конан! — взревел Джума. — Берегись!

Конан обернулся, но слишком поздно. Великий Шаман начал действовать в тот миг, когда Конан был на краю возвышения. Молниеносный, как атакующая кобра, его эбеновый посох взмыл кверху и легко коснулся плеча Конана в том месте, где кожа просвечивала сквозь дыры в изодранной одежде. Конан замер, не добравшись до противника. Бесчувственность сковала его тело, распространившись как яд из змеиных клыков. Его ум затуманился. Голова стала слишком тяжёлой и упала на грудь. Он безвольной грудой рухнул на пол. Полузадушенный маленький король вырвался из его хватки.

Последним звуком, который слышал Конан, был громовой рёв чернокожего, которого погребла под собой копошащаяся куча коричневых тел.

4. Кровавый корабль

Сильнее всего были жара и вонь. Мертвый испорченный воздух подземной тюрьмы был застоявшимся, затхлым. Он пропитался вонью множества потных тел, скученных в тесноте. Два десятка нагих людей были втиснуты в эту грязную дыру, которую со всех сторон окружали многотонные каменные блоки.

Среди заключенных было много маленьких коричневокожих мерувийцев, которые вяло и апатично лежали. Была горстка коренастых невысоких воинов с раскосыми глазами из числа тех, кто охранял священную долину — азуэри. Была пара человек горбоносых гирканцев. И там же были Конан Киммериец и его гигантский чернокожий товарищ Джума. Когда посох Великого Шамана вверг Конана в бесчувственность, и стражники одолели могучего Джуму, навалившись на него всем скопом, разъяренный римпоуч распорядился, чтобы они подверглись самому суровому наказанию за свое преступление.

Однако в Шамбале высшим наказанием была не смерть, которая согласно мерувийской вере лишь освобождала душу для нового воплощения. Худшей участью считалось рабство, ибо оно лишало человека его человеческих прав, его личности. Итак, Конан и Джума были приговорены к рабству.

Думая об этом, Конан издавал глубокое горловое рычание, и его глаза на тёмном лице горели диким огнём из-под косматой спутанной гривы нестриженых чёрных волос. Прикованный рядом с ними Джума, чувствуя ярость товарища, ухмыльнулся. Конан сердито уставился на него. Иногда его раздражало непоколебимо хорошее состояние духа Джумы. Для свободолюбивого киммерийца рабство действительно было невыносимым наказанием.

Для кушита же в рабстве не было ничего нового. Охотники за рабами вырвали его ребенком из рук матери и вывезли из знойных джунглей Куша на рынок рабов в Шеме. Некоторое время он был работником на шемитской ферме. Затем, когда развились его огромные мускулы, он был продан как ученик-гладиатор на арены Аргоса.

За победу в играх, которые проводились в честь триумфа короля Аргоса Мило над королем Зингары Фердруго, Джума получил свободу. Некоторое время он жил в разных гиборейских государствах, промышляя воровством и случайными заработками. Затем он перебрался на восток, в Туран, где его могучее телосложение и боевое искусство обеспечили ему место в рядах наемников короля Йилдиза.

Там он и познакомился с юным Конаном. Они с киммерийцем подружились с самого начала. Они вдвоем были самыми высокими среди наемников, и оба происходили из далёких окраинных стран; они были единственными представителями своим рас среди туранцев. Теперь их дружба привела их в яму для рабов в Шамбале, и скоро приведет их к предельному позору рынка рабов. Там они будут стоять нагими на слепящем солнце, их будут щупать и тыкать в них пальцами возможные покупатели, пока распорядитель рынка будет восхвалять их силу.


Дни тянулись медленно — так увечные змеи с трудом волочат свои хвосты по грязи. Конан, Джума и другие засыпали, просыпались, получали деревянные чаши с рисом, от которого основательную долю брали надзиратели. Заключенные проводили дни в тяжелом сне или вялых ссорах.

Конану было интересно узнать побольше о мерувийцах, поскольку во всех своих путешествиях он никогда не встречал таких, как они. Они жили здесь в этой странной долине, как жили их предки с начала времён. Они не общались с внешним миром, и не хотели этого.

Конан подружился с мерувийцем по имени Ташуданг, от которого немного научился их певучему языку. Когда он спросил, почему они называют своего короля богом, Ташуданг ответил, что король живет уже десять тысяч лет: его дух вновь рождается в новом теле после временного пребывания в предыдущей смертной плоти. Конан отнесся к этому скептически, так как ему были знакомы разные лживые истории, которые распространяли о себе короли других стран. Когда Ташуданг слабо и смирно пожаловался на то, что король и шаманы угнетают их, Конан спросил:

— Почему вы не объединитесь и не утопите всю ораву в Сумеру Тсо, чтобы править самим? Мы в моей стране поступили бы именно так, если бы кто-нибудь попытался тиранить нас.

Ташуданг выглядел потрясенным.

— Ты не знаешь, что говоришь, чужеземец! Много столетий назад, рассказывают жрецы, эта земля была гораздо выше, чем сейчас. Она простиралась от вершин Химелиан до вершин Талакма — одно огромное ровное плато, покрытое снегом, продуваемое ледяными ветрами. Его называли Крыша Мира.

Затем Яма, повелитель демонов, решил создать эту долину, чтобы мы, его избранный народ, смогли обитать здесь. Могучим заклинанием он опустил плато. Земля тряслась с грохотом десяти тысяч громов, расплавленный камень вытекал их трещин в земле, горы крошились и леса горели в огне. Когда все закончилось, земля меж горных цепей выглядела так, как ты её видишь сейчас. Поскольку она превратилась в долину, климат потеплел, и здесь поселились животные и растения из теплых стран. Затем Яма создал первых мерувийцев и поместил их в долину, чтобы они жили здесь вечно. И он избрал шаманов, чтобы они вели и просвещали народ.

Иногда шаманы забывают свои обязанности и угнетают нас, как будто они всего лишь жадные простые люди. Но приказание Ямы слушаться шаманов все равно остается в силе. Если мы нарушим его, великое заклинание Ямы потеряет силу, и эта страна поднимется но высоту горных вершин и снова станет снежной пустыней. Поэтому, как бы они нас не притесняли, мы не смеем восстать против шаманов.

— Ну, — сказал Конан, — если эта маленькая жирная жаба, по-вашему, похожа на бога…

— О нет! — вскричал Ташуданг. Он испуганно сверкнул белками глаз в полумраке. — Не говори таких слов! Он — единородный сын великого бога, самого Ямы. И когда он призывает своего отца, бог приходит!

Ташуданг спрятал лицо в ладонях, и в этот день Конан больше не добился от него ни слова.

Мерувийцы были странной расой. Им был присуща странная вялость духа — дремотный фатализм, который заставлял их склоняться перед всем, что с ними происходило, видя в этом заранее предначертанную волю их жестоких загадочных богов. Они верили, что любое сопротивление судьбе с их стороны будет наказано — если не немедленно, то в следующем воплощении.

Из них нелегко было извлекать информацию, но юный киммериец продолжал заниматься этим. С одной стороны, это помогало коротать бесконечные дни. С другой, он не собирался оставаться в рабстве долго, и любые сведения, которые он мог собрать об этом скрытом королевстве и его странных обитателях, будут полезны, когда они с Джумой попытаются вырваться на свободу. И, наконец, он знал, как важно в путешествии по чужой стране владеть хотя бы начатками местного языка. Хотя по характеру Конан не был склонен к наукам, языки давались ему легко. Он уже отлично владел несколькими, и даже немного мог читать и писать на некоторых из них.


Наконец настал решающий день, когда надзиратели в чёрных кожаных одеждах появились среди рабов, щелкая тяжелыми бичами и подгоняя своих подопечных к двери.

— Сегодня, — усмехнулся один, — мы увидим, сколько заплатят принцы Священной Земли за ваши туши, чужеземные свиньи!

И его бич оставил длинный след на спине Конана.

Горячее солнце жгло спину Конана не хуже бича. После столь долгого пребывания в темноте он был ослеплен ярким светом дня. После аукциона рабов его отвели по трапу на палубу большой галеры, которая стояла у длинной каменной набережной Шамбалы. Конан щурился от солнца и бурчал себе под нос ругательства. Вот, значит, какова была судьба, к которой они его приговорили — ворочать веслами, пока смерть не заберет его.

— Спускайтесь вниз, псы! — рявкнул корабельный надсмотрщик и отвесил Конану затрещину. — Только дети Ямы могут находиться на палубе!

Не раздумывая, юный киммериец перешел к действию. Он размахнулся и направил свой могучий кулак в выпирающий живот плотного надсмотрщика. Когда тот со свистом выдохнул воздух, Конан нанес ещё один удар своим молотоподобным кулаком, на этот раз в челюсть. Надсмотрщик растянулся на палубе. Позади Конана радостно взвыл Джума и рванулся к другу.

Командир корабельной охраны выкрикнул приказ. В мгновение ока острия дюжины пик, которые держали в руках низкорослые жилистые мерувийские моряки, были направлены на Конана. Киммериец стоял, окруженный ими, и угрожающий рёв был готов сорваться с его губ. Но он, хоть и с запозданием, овладел своей яростью, зная, что любое движение означает немедленную смерть.

Чтобы привести в чувство надсмотрщика, потребовалось вылить на него бадью воды. Он с трудом поднялся на ноги, пыхтя как морж. Вода стекала с его распухшего лица на жиденькую чёрную бородку. Он глянул на Конана с безумным бешенством, которое тут же перешло в ледяной яд.

Офицер начал командовать морякам:

— Прикончить…

Но надсмотрщик прервал его.

— О нет, не убивайте его. Смерть — слишком легкая участь для этого пса. Я ещё заставлю его умолять, чтобы положили конец его страданиям, прежде чем я разделаюсь с ним.

— Так что с ним сделать, Гортангпо? — спросил офицер.

Надсмотрщик уставился на яму, где сидели работающие веслами рабы, и встретил запуганные взгляды сотни с лишним нагих коричневых людей. Они были худыми до истощения, а их спины были сплошь покрыты шрамами от ударов бича. Корабль имел по одному ряду весел с каждого борта. Одними веслами ворочали двое гребцов, другими — трое, в зависимости от роста и силы рабов. Надсмотрщик указал на среднее весло, к которому были прикованы три седых, похожих на скелеты старика.

— Приковать его вон к тому веслу! Те живые трупы больше ни на что не пригодны. Очистите от них весло. Этому чужеземному парню нужно слегка расправить руки, дадим же ему простор. А если он не будет выдерживать темп, я раскрою ему спину до самого позвоночника!

Конан бесстрастно наблюдал, как матросы расстегивают наручники, от которых тянулись цепи к кольцам на весле, приковывая трех стариков. Старики кричали от ужаса, когда матросы перебросили их через борт. Они рухнули в воду с громким плеском и пошли ко дну — бесследно, если не считать пузырьков воздуха, которые струйками поднимались к поверхности и лопались.

Конана приковали к веслу на их место. Он должен был выполнять работу, которую делали трое. Пока его приковывали к грязной скамье, надсмотрщик угрюмо наблюдал за ним.

— Посмотрим, как тебе понравится работать веслом, мой мальчик. Ты будешь грести и грести, пока тебе не станет казаться, что у тебя сломана спина — а потом ты будешь грести ещё! И каждый раз, когда ты собьешься с ритма, я напомню тебе о твоем месте — вот так!

Он размахнулся. Бич просвистел в воздухе и опустился на плечи Конана. Боль была как от прикосновения раскаленного добела железа. Но Конан не вскрикнул и не пошевелил ни одним мускулом. Он вел себя так, словно ничего не почувствовал — столь сильна была сталь его воли.

Надсмотрщик заворчал, и бич свистнул снова. На этот раз один уголок угрюмо сжатого рта Конана дрогнул, но глаза его продолжали невозмутимо смотреть перед собой. Третий удар; четвертый. На лбу киммерийца выступил пот и стал заливать глаза, тогда как по спине его стекала кровь. Но Конан ничем не показал, что ощущает боль.

— Держись! — шепнул позади него Джума.

Затем последовал окрик с палубы: капитан собирался отчаливать. Надсмотрщик неохотно прекратил превращать спину киммерийца в кровавое месиво — занятие, которое доставило ему видимое удовольствие.

Матросы отвязали канаты, которыми корабль был пришвартован к пристани, и оттолкнулись баграми. На корме, на одном уровне со скамьями рабов, в тени шканцев, которые шли по всей длине корабля над головами гребцов, сидел перед огромным барабаном нагой мерувиец. Когда корабль вышел из гавани, он поднял деревянный молот и принялся бить в барабан, задавая темп. С каждым ударом рабы склонялись к веслам, поднимались на ноги, толкая весло, затем откидывались назад, пока собственный вес не усаживал их на скамейку, тогда они толкали весла вниз и вперёд. После этого все повторялось снова. Конан вскоре вошел в ритм работы; прикованный позади него Джума тоже.

Никогда прежде Конану не приходилось бывать на корабле. Работая веслом, он бросал вокруг быстрые взгляды. Его окружали рабы с безжизненно потухшими глазами и покрытыми шрамами спинами, которые ворочали весла, сидя на грязных скамьях в чудовищной вони собственных отбросов. Посредине, где находились рабы, галера была низкой, её борт в этом месте поднимался над водой всего на несколько футов. Он был выше на носу, где располагались спальные места матросов, и на корме, украшенной резьбой и позолотой, где были каюты офицеров. Посредине корабля высилась единственная мачта. Рея единственного треугольного паруса и сам убранный парус лежали на шканцах над ямой для рабов.

Когда корабль покинул гавань, матросы отвязали верёвки, которыми парус и рея были привязаны к шканцам, и принялись тянуть за трос, поднимая парус и приговаривая в такт движениям. Рея двигалась вверх рывками, каждый раз на несколько дюймов. Когда она поднялась, полосатый пурпурно-золотой парус развернулся и наполнился ветром с громким хлопающим звуком. В этот момент налетел сильный порыв попутного ветра, и гребцы получили небольшую передышку.

Конан обратил внимание, что вся галера была сделана из дерева, древесина которого либо от природы, либо в результате обработки была темно-красного цвета. Когда он осматривался вокруг, полуприкрыв глаза от солнца, корабль выглядел так, словно его окунули в кровь. Затем над ним вновь просвистел бич, и надсмотрщик прокричал сверху:

— Принимайтесь за работу, ленивые свиньи!

Бич оставил новый след на плечах Конана. Это воистину кровавый корабль, подумал Конан. Корабль, омытый в крови рабов.

5. Плутовская луна

Семь дней Конан и Джума изнывали под тяжелыми веслами красной галеры, которая держала путь вдоль берегов Сумеру Тсо, останавливаясь каждую ночь в одном из семи священных городов Меру: городах Шондакор, Тхогара, Авзакия, Исседон, Паллиана, Тхроана и — совершив круг по морю — снова в Шамбале. Хотя они и были чрезвычайно сильны, очень скоро беспрестанная работа изнурила их до предела. Казалось, их ноющие мускулы больше не способны действовать. Но неутомимый барабан и свистящий бич продолжали подгонять их.

Один раз в день матросы зачерпывали бадьями холодную солоноватую воду и окатывали ею измученных рабов. Один раз в день, когда солнце стояло в зените, рабы получали чашу с рисом и ковш с водой. Ночью они спали на тех же скамьях, где работали днем. Отупляющая монотонность тяжёлой, нудной работы подтачивала волю и лишала мыслей, превращая гребцов в бездушных животных.

Это могло сломить кого угодно — только не юного киммерийца. Конан не склонялся под непосильной ношей судьбы, как апатичные мерувийцы. Непрерывная работа на веслах, жестокое обращение, унизительная грязь рабской ямы вместо того, чтобы ослабить его волю, служили пищей для его внутреннего огня.

Когда корабль вернулся в Шамбалу и бросил якорь в просторной гавани, Конан достиг пределов своего терпения. Было темно и тихо; новая луна — тонкий серебряный полумесяц — висела низко на западе, освещая все слабым призрачным светом. Скоро она должна была зайти. Такую ночь народы Запада называли ночью плутовской луны, потому что из-за слабого освещения она весьма подходила для разбойников с большой дороги, воров и убийц. Склонившись на весла, Конан и Джума притворялись спящими, а на самом деле обсуждали план побега с рабами-мерувийцами.

На галере ноги рабов не были закованы. Но на руках у каждого были наручники, соединенные цепью, и эта цепь была пропущена через железное кольцо, которое свободно скользило по веслу. Однако его скольжение ограничивалось лопастью весла с одной стороны и полосой свинца, оковывающей весло, с противоположной стороны. Эта полоса, прочно прикрепленная к веслу железным шипом, служила противовесом лопасти весла. Конан сотни раз проверял прочность цепи, наручников и кольца, однако они не поддавались даже его чудовищной силе, закаленной семью днями работы на веслах. Но все равно он грозным шепотом уговаривал товарищей-рабов устроить бунт.

— Если нам удастся стащить Гортангпо к нам вниз, — говорил он, — мы разорвем его на части зубами и ногтями. А у него при себе ключи от наших оков. Пока мы будем освобождаться от наручников, матросы перебьют некоторую часть рабов, но как только мы будем свободны, нас будет пятеро или шестеро на одного…

— Не говори об этом! — прошипел ближайший мерувиец. — Не смей об этом даже думать!

— Ты не хочешь освободиться? — изумленно спросил Конан.

— Нет! От одних только разговоров о таком насилии мои кости превращаются в воду.

— И мои, — сказал другой. — Наши тяготы и страдания предписаны нам богами как наказание за дурные поступки в предыдущей жизни. Противиться им не только бесполезно, но очень грешно. Прошу тебя, варвар, прекратить ужасные речи и смиренно принять свою судьбу.

Такое поведение было противно самому существу Конана. Джума тоже не был человеком, готовым безропотно склониться под ударами рока. Но мерувийцы отказывались их слушать. Даже Ташуданг, обычно болтливый и дружелюбный в отличие от других мерувийцев, умолял Конана не делать ничего, что разъярит надсмотрщика Гортангпо или навлечет на них ещё худшую божественную кару, чем то наказание, которому боги их уже подвергли.

Разговоры Конана были прерваны свистом бича. Разбуженный голосами Гортангпо прокрался по сходням в темноте. Из нескольких подслушанных слов он заключил, что готовится восстание. Его бич взвился в воздух и опустился на плечи Конана.

Терпение Конана лопнуло. Стремительным движением он вскочил на ноги, схватил свободный конец бича и вырвал его из рук Гортангпо. Надсмотрщик закричал, призывая матросов.

У Конана по-прежнему не было способа снять железное кольцо с весла. Отчаяние вдохновило его. Конструкция весла ограничивала вертикальное движение его верхнего конца до высоты меньше пяти футов над палубой, на которой стоял Конан. Он поднял верхний конец весла так высоко, как было можно, взобрался на скамейку, согнулся и подставил плечи под весло. Затем чудовищным толчком мощных длинных ног он выпрямился. Весло сломалось в уключине с громким треском. Конан быстро снял кольцо с поломанного весла. Теперь у него было подходящее оружие: палица девяти футов в длиной с десятифунтовой свинцовой оковкой на конце.

Страшный удар кулака Конана пришелся по голове выпучившего глаза надсмотрщика. Череп треснул, как дыня, забрызгав скамьи мозгами и кровью. Конан выпрыгнул на шканцы, чтобы встретить атаку матросов. Внизу тощие коричневокожие мерувийцы скорчились на скамьях, шепча молитвы своим дьяволам-богам. Только Джума последовал примеру Конана — сломал свое весло в уключине и освободил кольцо.

Матросы тоже были мерувийцами — слабыми, ленивыми фаталистами. Им никогда не приходилось противостоять восставшим рабам; они не представляли, что такое вообще может случиться. Меньше всего они ожидали оказаться лицом к лицу с крепким юным гигантом, вооруженным девятифутовой палицей. Тем не менее они приближались довольно храбро, хотя ширина шканцев позволяла им атаковать Конана только по двое.

Конан двинулся вперёд, размахивая палицей. Его первый удар сбросил матроса вниз на скамьи со сломанной правой рукой. Второй удар уложил следующего матроса с проломленным черепом. Какой-то матрос попытался ткнуть Конана в грудь пикой. Киммериец вышиб пику из его руки, а его следующий удар смел со шканцев вниз сразу двоих противников. У одного были расплющены ребра, и он своим телом столкнул второго.

Позади Конана наверх выбрался Джума. Обнаженный торс кушита в неясном лунном свете блестел, словно полированное черное дерево. Его весло обрушилось на приближающихся мерувийцев как коса. Матросы, неспособный противостоять двум таким монстрам, не выдержали и бежали, спасаясь, на палубу. Там их офицер, который только что проснулся, выкрикивал какие-то бестолковые команды.

Конан наклонился над телом Гортангпо и обыскал его пояс. Он быстро нашёл ключ от всех наручников на корабле и освободил от наручников себя и Джуму.

Запела тетива лука, над головой Конана просвистела стрела и вонзилась в мачту. Два освободившихся раба не стали ждать продолжения схватки. Спрыгнув вниз, они протолкались мимо скорчившихся гребцов к борту, перепрыгнули через него и исчезли в тёмных водах гавани Шамбалы. Им вслед полетело несколько стрел, но в слабом свете заходящей молодой луны лучники могли стрелять лишь наугад.

6. Тоннели судьбы

Два человека выбрались из моря и стали всматриваться во мрак. С их обнаженных тел капала вода. Они плыли, похоже, несколько часов, ища способа проникнуть в Шамбалу незамеченными. Наконец они нашли отверстие для сточных вод в каменной стене древнего города. У Джумы все ещё было с собой сломанное весло, которым он сражался с матросами. Конан оставил свое на корабле. Время от времени слабый блик света проникал в тоннель для стока вод из забранного решеткой отверстия в городской мостовой над ними, но свет был таким слабым — тонкий серп луны уже скрылся за горизонтом — что темнота в тоннеле оставалась непроницаемой. Итак, в почти кромешной темноте двое друзей пробирались по грязной воде в поисках выхода из этих подземелий.

Огромные крысы с визгом убегали от них, когда они шли так по каменным коридорам под улицами города. Во тьме огоньками светились глаза крыс. Одна из тварей цапнула Конана за щиколотку, но он схватил её, раздавил в руках и швырнул труп её более осторожным собратьям. Они тотчас устроили драку, визжа над добычей. Конан и Джума прибавили шаг, двигаясь вперёд по тоннелям, которые изгибались и ветвились.


Секретный проход обнаружил Джума. Скользя одной рукой по сырой стене, он случайно зацепил потайной замок, и изумленно фыркнул, когда часть стены подалась под его пальцами. Хотя ни он, ни Конан не знали, куда ведет проход, они направились туда, так как он вел наверх. Они долго взбирались по нему и наконец вышли к ещё одной двери. Им пришлось долго шарить ощупью во тьме, пока Конан не нашёл засов и не отодвинул его. Дверь под нажатием открылась со скрипом сухих петель, два беглеца переступили порог и застыли.

Они стояли на богато украшенном балконе, битком набитом статуями богов или демонов. Балкон находился в огромном восьмиугольном храме. Высокие стены храма выше балкона закруглялись внутрь и смыкались, образуя восьмигранный купол. Конан вспомнил, что видел этот купол возвышающимся над домами города, но он тогда не задавался вопросом, что находится внутри.

Внизу, у одной из восьми стен, огромная статуя стояла на постаменте из чёрного мрамора лицом к алтарю, расположенному точно в центре помещения. По сравнению со статуей все остальное в храме казалось крошечным. Статуя возвышалась на тридцать футов. Балкон, на котором стояли Конан и Джума, находился на уровне пояса фигуры. Это был гигантский идол из зелёного камня, который был похож на нефрит — хотя никогда люди не находили настоящий нефрит такой огромной массой. У него было шесть рук. Глазами на хмуром лице служили невероятной величины рубины.

Напротив статуи на противоположной стороне храма стоял трон из черепов, такой же, как Конан видел в тронном зале дворца в день прибытия в Шамбалу, только меньших размеров. Жабообразный маленький бог-король Меру восседал на троне. Когда Конан перевел взгляд с головы идола на голову правителя, ему показалось, что он уловил чудовищный намек на сходство между ними. Он вздрогнул, и кожа его покрылась мурашками от смутного ощущения космических тайн, которые скрываются за этим сходством.

Римпоуч участвовал в церемонии. Шаманы в алых робах рядами стояли на коленях вокруг трона и алтаря, распевая древние молитвы и заклинания. Позади них, вдоль стен храма, несколькими рядами сидели, скрестив ноги, на мраморном полу, другие мерувийцы. Судя по богатству их драгоценностей и богато украшенным, хотя и скудным, одеяниям, это были высшие чины и аристократы королевства. Над их головами мерцали и коптили сотня факелов, закрепленных в кольцах, вделанных в стену вокруг балкона. На полу помещения, расставленные квадратом вокруг центрального алтаря, стояли светильники — масляные лампы на подставках, горящие богатым золотым пламенем. Четыре огня трепетали и сыпали брызгами.

На алтаре между троном и колоссом лежало нагое гибкое белое тело юной девушки, привязанное к алтарю тонкими золотыми цепями. Это была Зосара.

Низкое ворчание родилось в горле Конана. Его горящие глаза засверкали голубым огнём, когда он увидел ненавистных ему короля Джалунга Тонгпа и Великого Шамана, колдуна-жреца Танзонга Тенгри.

— Возьмем их, Конан? — шепнул Джума, показав белые зубы в озаренной бликами полутьме. Киммериец утвердительно заворчал.

Это был праздник новолуния, и бог-король венчался с дочерью короля Турана на алтаре перед многорукой статуей Великого Пса Смерти и Ужаса, Демона-Короля Ямы. Церемония происходила согласно древним ритуалам, предписанным в священных текстах Книги Бога Смерти. Безмятежно предвкушая завершение брака со стройной длинноногой туранкой, божественный монарх Меру развалился на троне из черепов. Закутанные в алые одежды шаманы бормотали древние молитвы.

И тут церемония была прервана. Два нагих гиганта свалились непонятно откуда на пол храма: один — ожившая бронзовая статуя героя, второй — могучий и грозный воин, чье мощное тело казалось вырезанным из чёрного дерева. Шаманы застыли, оборвав песнопения, когда эти два завывающих дьявола ворвались в их ряды.

Конан схватил один из светильников и бросил его в толпу шаманов. Они бросились врассыпную, вопя от боли и ужаса, когда загорелась тонкая ткань их одежд, и они превратились в живые факелы. Три оставшихся светильника быстро последовали за первым, сея огонь и замешательство повсюду в храме.

Джума рванулся к возвышению, где сидел король, с ужасом и изумлением взирая на все происходящее своим здоровым глазом. Тощий Великий Шаман встретил Джуму на мраморных ступенях, занеся для удара магический посох. Но у чёрного гиганта в руках все ещё было сломанное весло, и он ударил им, вложив в удар всю свою страшную силу. Эбеновый посох разлетелся на сто кусков. Второй удар настиг колдуна-жреца и отбросил его, скорченного, умирающего, в хаос шарахающихся, визжащих, пылающих шаманов.

Затем пришла очередь короля Джалунга Тонгпа. Ухмыляясь, Джума поднялся по ступенькам к перепуганному маленькому богу-королю. Но Джалунга Тонгпа уже не было на троне. Он стоял на коленях перед статуей, воздев руки и распевая молитву.

В то же время Конан добрался до алтаря и склонился над смертельно испуганной нагой девушкой, которая извивалась, пытаясь освободиться. Легкие золотые цепи были достаточно крепки, чтобы удержать её, но они не могли противостоять силе Конана. С ворчанием он уперся ногами в пол и принялся за одну цепь. Звено мягкого металла растянулось, открылось и соскочило. Затем последовали остальные три цепи, и Конан обнял всхлипывающую принцессу. Он повернулся… Но тут на него упала тень.

Он изумленно глянул вверх и вспомнил слова Ташуданга: «Когда он призывает своего отца, бог приходит!»

Теперь он понял всю глубину ужаса, который скрывался за этими словами. Ибо, возвышаясь над ним в освещенном факелами полумраке, гигантский идол из зелёного камня шевелил руками. Алые рубины, которые служили ему глазами, смотрели вниз, на Конана, и в них светился разум.

7. Пробуждение зелёного бога

Волосы встали дыбом у Конан на загривке, и он почувствовал, как кровь в его жилах обратилась в лед. Со стоном Зосара спрятала лицо у него на груди и обхватила его за шею. На черном возвышении, на котором стоял трон из черепов, Джума тоже замер, сверкая белками глаз. Суеверные ужасы его обитавших в джунглях предков поднялись в нем.

Статуя оживала.

Неспособные шевельнуться, они смотрели, как статуя из зелёного камня медленно, со скрипом подняла одну гигантскую ногу. С высоты тридцати футов на них злобно уставилось огромное лицо. Шесть рук задвигались резко, толчками, сгибаясь как лапы чудовищного паука. Статуя накренилась, перемещая свой колоссальный вес. Одна огромная ступня опустилась на алтарь, на котором только что лежала Зосара. Каменный блок треснул и раскрошился в пыль под тоннами ожившего зелёного камня.

— Кром! — выдохнул Конан. — В этом безумном месте даже камень оживает и двигается! Уходим, девочка…

С Зосарой на руках он спрыгнул с возвышения на пол храма. У него за спиной раздался зловещий звук скрежета камня о камень. Статуя двигалась.

— Джума! — заорал Конан, дико оглядываясь в поисках кушита. Чернокожий все ещё оставался неподвижен, скорчившись у трона. На троне крошечный бог-король указывал жирной, унизанной драгоценностями рукой на Конана и девушку.

— Убей, Яма! Убей, убей, убей! — верещал он.

Многорукий колосс остановился и принялся всматриваться в темноту глазами-рубинами, пока не увидел Конана. Киммериец почти обезумел от первобытных ночных страхов своего варварского племени. Но, как это бывает со многими варварами, страх толкнул его в бой с тем, что вызвало этот ужас. Он опустил девушку на пол и оторвал от пола мраморную скамейку. Мускулы его чуть не лопались от напряжения, но Конан зашагал навстречу возвышающемуся над ним чудовищу.

— Нет, Конан! — завопил Джума. — Прочь! Он видит тебя!

Конан уже был рядом с чудовищной ступней шагающего идола. Каменные ноги уходили вверх, как колонны огромного храма. С искаженным от усилий лицом Конан поднял над головой тяжелую скамью и бросил её в ногу статуи. Она ударилась о каменную щиколотку колосса. Удар был чудовищен. От мраморной скамьи во все стороны полетели куски, поднялось облако каменной пыли и крошева. Конан шагнул ещё ближе, снова поднял скамейку и швырнул её в ногу гиганта. На этот раз скамья разлетелась на множество кусков. Но нога статуи была лишь выщерблена, а не повреждена серьезно. Конан отпрянул, когда колосс сделал ещё один могучий шаг к нему.

— Конан! Берегись!

Вопль Джумы заставил его взглянуть вверх. Зелёный гигант наклонился. Конан заглянул в рубиновые глаза. Как странно смотреть в живые глаза бога! Они были бездонно глубоки. Взор Конана погрузился в их скрытые тенями глубины и тонул, тонул бесконечно — красные миллионолетия времени, лишенного мысли. А в самой глубине этих кристаллических бездн таилось холодное нечеловеческое зло. Взгляд Конана встретился с взглядом бога, и юный киммериец почувствовал, как ледяное оцепенение сковывает его. Он не мог ни шевельнуться, ни подумать…

Джума, завывающий от первобытного ужаса и ярости, распрямился как пружина. Он видел, как колосс тянет каменные руки к киммерийцу, который стоял неподвижно, словно погруженный в транс. Еще один шаг — и Яма раздавит парализованного воина.

Чернокожий был слишком далеко от них, чтобы вмешаться, но его отчаянная ярость требовала выхода. Не раздумывая, что делает, он схватил бога-короля, который тщетно завизжал и задергался, и швырнул Джалунга Тонгпа в его адского родителя.

Король пролетел по воздуху и приземлился на мраморные плиты перед идолом. Оглушенный падением маленький монарх дико озирался вокруг своим здоровым глазом. Затем он испустил чудовищный вопль, когда ступня титана накрыла его.

Треск ломающихся костей отдался эхом в звенящей тишине. Нога бога скользнула по полу, оставляя широкий кровавый след. Согнувшись в поясе, гигант нагнулся и потянулся к Конану, но вдруг замер.

Руки из зелёного камня с растопыренными пальцами остановились, не окончив движения. Багровый огонь, горевший в рубиновых глазах, погас. Огромное многорукое тело с дьявольской головой, которое ещё мгновение назад жило и двигалось, снова обратилось в неподвижный камень.

Быть может, смерть короля, который вызвал этот адский дух из ночного мрака неведомых миров, прекратила действие заклинания, которое удерживало Яму в идоле. Или, быть может, смерть короля освободила волю дьявола-бога от власти его земного родственника. Какова бы ни была причина, в тот миг, когда Джалунг Тонгпа превратился в кровавое месиво, статуя вновь стала неподвижным камнем, лишенным жизни.

Чары, которые сковывали ум Конана, тоже исчезли. Юноша тряхнул головой, проясняя мысли. Он осмотрелся. Первым, что ему пришлось осознать, была принцесса Зосара, которая бросилась ему в объятия, истерически рыдая. Когда Конан сомкнул вокруг нее бронзовые руки и почувствовал легкое прикосновение её чёрных шелковистых волос, в его глазах зажегся новый огонь, и он рассмеялся глубоким гортанным смехом.

Джума бежал к ним через весь храм.

— Конан! Все мертвы или бежали! В загоне позади храма должны найтись лошади. У нас есть шанс покинуть это проклятое место!

— О да! Клянусь Кромом, я буду рад отряхнуть с ног пыль этой дьявольской страны, — проворчал киммериец, сдирая одеяние с мертвого тела Великого Шамана и закутывая в него нагую принцессу. Он подхватил её на руки и понес, чувствуя тепло и нежность гибкого юного тела, прижавшегося к нему.

Через час они уже далеко обогнали возможную погоню. Они остановили лошадей и стали высматривать, куда повернуть на развилке дорог. Конан посмотрел вверх, на звёзды, поразмыслил и махнул рукой:

— Туда!

Джума поднял бровь.

— На север?

— Ну да, в Гирканию. — Конан рассмеялся. — Ты что, забыл, что мы должны ещё доставить эту девушку к её жениху?

Лицо Джумы выразило ещё большее удивление, чем прежде. Он видел, как Зосара обвила шею его товарища тонкими белыми руками, с какой радостью она склонила голову ему на плечо. К её жениху? Джума покачал головой. Ему никогда не понять киммерийцев. Но он последовал за Конаном и повернул лошадь к Горам Талакма, которые возвышались стеной, отделяющей колдовскую страну Меру от ветреных степей Гиркании.


Через месяц они прибыли в лагерь Куджалы, Великого Хана кочевников-куйгаров. Они выглядели совсем иначе, чем когда выезжали из Шамбалы. В деревнях на южных склонах Гор Талакма они обменяли звенья золотых цепей, которые оставались на запястьях и щиколотках Зосары, на одежду, подходящую для перехода через снежные горные перевалы и ветреные степи. На них были шапки, плащи из овечьих шкур, штаны из грубой шерсти и крепкие сапоги.

Когда они предъявили Зосару её чернобородому жениху, хан приказал воздать им почести и наградить их. После пиршества, которое длилось несколько дней, он отправил их обратно в Туран с золотыми дарами.

Отъехав на порядочное расстояние от лагеря хана Куджалы, Джума заметил:

— Хорошая была девушка. Не понимаю, почему ты не оставил её себе. И ты ей нравился.

Конан ухмыльнулся.

— Верно, нравился. Но я ещё не собираюсь бросить походную жизнь и осесть на месте. А Зосара будет гораздо счастливее среди драгоценных камней и мягких подушек Куджалы, чем разъезжая со мной по степям. В степи палит солнце, свирепствуют морозы, могут напасть волки — да и люди, что гораздо хуже. — Он хмыкнул. — Кроме того, хотя Великий Хан этого ещё не знает, у него скоро появится наследник.

— А ты откуда знаешь?

— Зосара сказала мне перед расставанием.

Джума усмехнулся и пробормотал что-то на своем родном языке.

— Никогда впредь не стану недооценивать киммерийцев!

10. Лайон Спрэг де Камп, Бьёрн Ниберг. «ЛЮДИ ТУМАННЫХ ГОР»

Конан, служащий в туранской гвардии, сопровождает посла. Отряд попадает в засаду, и спасаются только двое: Конан и Джамиль. Им надо пройти через перевал, вечно скрытый туманом, но там уже поджидают путников огромные чудовища.

* * *

Узкое ущелье окружали вздымающиеся вверх изрезанные склоны бурых скал, опалённых солнцем и покрытых редкими пятнами лишайника. Два воина на конях мчались в этом горном проходе, нахлестывая своих жеребцов и с тревогой поглядывая на окружавшие их каменные стены. Их наряд — красные рубахи и белые шаровары, сейчас грязные и пропотевшие, — выдавал принадлежность к туранской пограничной страже; их головы венчали шлемы, окутанные тюрбанами, широкие концы которых спускались вниз, чтоб защитить лицо от солнца и пыли. Внезапно один из всадников, широкоплечий гигант с яркими синими глазами, из-под шлема которого спадала на плечи тяжёлая спутанная грива чёрных волос, сделал знак рукой, и его спутник, небольшого роста худощавый туранец, натянул поводья и резко остановил скакуна, удивленно взглянув на товарища.

— В чём дело? — воскликнул он. — Мы не можем сейчас остановиться! Проклятые козгары, потомки свиньи, все ещё сидят у нас на хвосте!

— Лошадям нужен отдых, Джамаль, — сказал рослый всадник, видимо, командир, о чем свидетельствовала нашивка в форме изогнутой золотой сабли на рукаве его рубахи, знак чина ун-баши, десятника. Отбросив с лица край тюрбана, он ласково похлопал покрытую пеной морду своего жеребца. Его бока тяжело поднимались и опадали; похоже, несчастное животное едва держалось на ногах. В глазах синеглазого гиганта промелькнуло сочувствие, затем выражение его лица изменилось, и он со злобой сплюнул на камни.

— И все из-за этого посла! — прорычал он. — Копыта Нергала ему в задницу, зачем его понесло в селение козгаров? Я сто раз предупреждал ублюдка: доверять им нельзя — нельзя ни в коем случае! А этот болван только и думал, что о торговых договорах да караванных путях… Ну, и доигрался! Теперь его башка торчит перед алтарем козгарских жрецов, а рядом — головы семи наших парней…. Ну, ладно, посол — недоумок, но куда смотрел наш сотник, ок-баши? Он-то должен был знать, что представляют собой обещания козгаров!

— А что ему было делать, Конан? — возразил второй всадник.

— У ок-баши был приказ — во всем подчиняться посланнику и охранять его. Ты же знаешь, как с ним поступили бы, если б он не подчинился — сорвали перед строем знак власти сотника да высекли! Был ок-баши, а стал простой воин с исхлестанной плетьми задницей!

— По мне так лучше быть простым солдатом, но с головой на плечах, — буркнул Конан. — Нам с тобой повезло, приятель, что мы удрали оттуда. Теперь ещё бы избавиться от погони… подожди-ка! — Рослый синеглазый ун-баши внезапно прервал свою речь и предостерегающим жестом поднял руку. — Ты слышал какой-то шум? Во имя Крома! Что это может быть?

Привстав в стременах и наполовину вытащив из ножен кривую саблю, он внимательно вглядывался в окружающие всадников склоны ущелья. Джамаль провел рукой по притороченному к седлу копью, потом выхватил из-за спины лук и приготовил стрелу.

Внезапно Конан спрыгнул с коня и метнулся к торчавшей слева скале. У себя на родине, в Киммерии, что лежала далеко на севере от знойного Турана, он сызмальства привык лазать по отвесным скалам, и сейчас ловко, как белка, начал карабкаться на остроконечный пик.

Добравшись до гребня утеса, он осторожно высунул голову и тут же резко отшатнулся в сторону: его череп едва не разнесла тяжёлая дубинка. Второй удар неведомый противник нанести не успел — киммериец мгновенно подтянулся, перекатился на бок и, вскочив, перехватил его руки.

Каково же было изумление Конана, когда он понял, что в сильных его объятиях бьется, тщетно пытаясь вырваться, девушка — причем ни грязное лицо пленницы, ни растрепанные пыльные волосы не могли скрыть её удивительной красоты, а стройная фигуры была достойна резца лучшего скульптора.

— Кром! Кто ты? — удивленно произнес киммериец. — И как очутилась в этих горах?

— Меня зовут Шания, я дочь Шафа Караза, и эти горы — владение моего отца, верховного вождя козгаров! — гневно блеснув на варвара нефритовыми глазами, ответила девушка. — И если ты в сей же миг не уберешь свои грязные лапы, то горько пожалеешь об этом!

Конан ухмыльнулся.

— Хмм… Дочь вождя, говоришь? верховного вождя? А почему такая важная птичка в столь неподобающем виде болтается в столь неподходящем для нее месте?

— Когда я охочусь, никому из нашего племени и в голову не придёт показаться поблизости, пёс! Все козгары знают, как страшен гнев моего отца! И все обходят эти места стороной. А теперь, туранская собака, отпустишь ты меня или нет?!

Девушка снова рванулась, но разомкнуть стальное кольцо рук киммерийца было не так-то легко.

— Конечно, отпущу, красавица, только немного попозже. Видишь ли, у нас, у меня и моего приятеля, возникли кое-какие неприятности, и мне показалось, что если с нами будешь ты… словом, так мы гораздо успешней доберемся до безопасного места. Мы направляемся в Самарру, и я надеюсь, что ты, достойная Шания, не откажешься прокатиться на крупе моего скакуна. Прокатиться добровольно! Потому что в ином случае ты проделаешь тот же путь, только связанной по рукам и ногам и с кляпом во рту.

— Мерзавец! — прошипела девушка, но, бросив быстрый взгляд на незнакомца, поняла, что он не шутит, решила попробовать иную тактику.

— Хорошо, я согласна, — быстро проговорила она. — Но если ты думаешь, что это сойдёт тебе с рук…

— Хочешь напугать меня, красотка? Не выйдет! Несколько десятков ваших воинов уже пытались сделать это — только, как видишь, нам с Джамалем их старания не помешали. По-моему, ваши лучники не способны попасть в лошадиную задницу, не то что в глаз человеку… Что, их не учили как следует стрелять? — Конан усмехнулся и добавил: — Ну, хватит болтовни, красотка, мы и так уже задержались. И помни: сиди смирно, а коль попробуешь подать голос, ротик мы тебе заткнём очень быстро.

Лицо девушки исказила гневная гримаса; видно было, что гордая красавица едва сдерживается, чтобы не вцепиться в лицо дерзкому похитителю.

— Эй, ун-баши! В какую сторону поедем? — подал голос спутник Конана.

Варвар пожал плечами.

— Я думаю, нам лучше направиться на юг — неохота мне возвращаться назад, даже прикрываясь заложницей. А там двинемся по дороге на Тарму, достигнем Туманных гор, минуем перевал Бханбар и через пару дней будем в Самарре.

При этих словах киммерийца девушка вздрогнула. Повернувшись к нему, она заговорила прерывающимся от волнения голосом:

— Видно, ты потерял остатки разума, туранский пёс! Тебе так надоела твоя собачья жизнь? Только сумасшедший может вообразить, что пройдет через Туманные горы! Ты что, никогда не слышал о народе вершин? Это их владения, и никому ещё не посчастливилось возвратиться оттуда живыми! Владыки Турана много лет назад пытались вытеснить их оттуда, но лишь теряли свои армии, ибо народ вершин владеет страшными колдовскими чарами, одолеть которые никому не под силу. К тому же под их властью находятся какие-то ужасные чудища… Заклинаю тебя: ради наших жизней забудь о Туманных горах!

Спокойно выслушав сбивчивую речь козгарской красавицы, Конан беспечно усмехнулся.

— Я уже сотни раз слышал эти страшные сказки про колдунов, колдовские чары и чудовищ. Не думаю, что встретиться с ними доставило бы мне удовольствие — если, конечно, они в самом деле существуют, — но, видишь ли, нам нужно выбрать самый короткий путь. Иначе по возвращении мне не миновать плетей или чего похуже — наш тысячник очень не любит, когда его люди болтаются Нергал знает где. И, кроме того, если твои козгары верят в чудищ, магию и колдовство, они вряд ли сунутся за нами в горы. Клянусь Кромом, меня это вполне устраивает! Так что хочешь ты того или нет, но поедем мы через владения этого народа вершин.

И киммериец, одним движением закинул девушку в седло, дёрнул поводья своего скакуна. Джамаль последовал за своим ун-баши, и мертвую тишину ущелья снова нарушил звонкий цокот копыт.


* * *

— Я ничего не вижу в этом проклятом тумане, — встревожено сказал Джамиль. — он густой, как молоко, и вязкий, словно кунжутовое масло!

Узкая тропинка, по которой двигались путники, просматривалась лишь на несколько шагов. Их кони, повинуясь животному инстинкту, двигались очень осторожно, то и дело останавливаясь и боязливо прядая ушами.

Все чувства Конана были обострены до предела. Одной рукой он держал наготове обнаженную кривую саблю, другой обнимал прекрасную пленницу. Вдруг девушка испуганно вскрикнула.

Прижавшись к груди киммерийца, она прошептала:

— Там, впереди! Я только видела кого-то, но это нечеловек!

Пытаясь заглушить собственную тревогу, он насмешливо спросил:

— Что могло так напугать отважную дочь владыки козгаров?

Но не успели они проехать и нескольких шагов, как увидели прямо перед собой страшную картину.

К скале слева от тропинки был привязан человеческий скелет. Выбеленные дождями и ветром кости были переплетены ссохшимися кожаными ремнями, череп лежал рядом на земле, и над его пустыми глазницами зияла огромная трещина; видимо, человеку проломили висок ударом топора или боевого молота.

Внезапно до путников донеслась жуткая какофония звуков — нечеловеческий хохот сменялся хриплым рычанием и стонами, переходившими в жалобный визг. Еще теснее прижавшись к киммерийцу, Шания в тревоге воскликнула:

— Это они, демоны народа вершин! Никому не удалось живыми вырваться из их лап! Ну, теперь ты доволен, глупец? Еще до захода солнца наши тела будут валятся здесь, рядом с этим скелетом! Зачем ты не послушал меня? Зачем? Я не хочу, не хочу умирать!

По спине Конана пробежала холодная дрожь, в глазах потемнело.

Однако, взяв себя в руки, он сказал с нарочитым спокойствием:

— Теперь уже поздно о чем-то жалеть и оплакивать нашу судьбу. Едем вперёд, и если эти горластые твари осмелятся подойти поближе, то запоют совсем по-другому.

Киммериец тронул поводья, и тут за его спиной раздался страшный грохот. Он стремительно обернулся, вздымая клинок, и в этот же момент почувствовал, как плечи сидевшей перед ним девушки захлестнула брошенная кем-то невидимым петля аркана. Сдавленно вскрикнув, Шания полетела на землю и сразу же скрылась в густом тумане. Конь киммерийца встал на дыбы, и Конан не смог удержаться в седле; испуганное животное, освободившись от двойной ноши, умчалось вперёд, тоже исчезнув за пологом белесой мглы.

Вскочив на ноги, киммериец увидел, что позади него на тропу упал — или, скорее, был кем-то сброшен — огромный валун, придавивший его спутника вместе с лошадью. Из-под камня виднелась только рука спутника вместе с лошадью. Из-под камня виднелась только рука Джамаля, все ещё судорожно сжимавшая лук и колчан; под ней уже скопилась лужица крови.

— Я отомщу за тебя, приятель. Клянусь, отомщу! — пробормотал Конан, выхватывая из пальцев мертвого туранца лук и перекидывая за спину колчан со стрелами. Вскинув свой кривой меч, он приготовился встретить невидимого пока противника.

Острый слух и звериной чутье помогли киммерийцу избежать участи Шании — услышав тонкий свист брошенного аркана, он успел отпрянуть в сторону. Затем в голове его мелькнула спасительная мысль: поймав в воздухе веревку и натянув её, он издал придушенный вопль человека, горло которого захлестнула петля. Кто-то невидимый сильно дёрнул аркан, и киммериец, вцепившись в него, пополз прямо в туманную мглу.

Противник показался на глаза, когда Конана уже подтащили к скалам — правда, в тумане можно было разобрать лишь неопределенные и бесформенные силуэты. Но это не помешало киммерийцу, вывернувшись из схвативших его сильных рук, вонзить саблю в ближайшую из теней. Раздался яростный вскрик, и он понял, что лезвие рассекло живую плоть. Остальные смутные фигуры, выступив из тумана, в молчании окружили киммерийца.

Нападающие были просто невидимы и потому казались неуловимыми, словно призраки; вести с ними бой было непросто. Нанеся удар, они тут же скрывались за туманной завесой, и снова появлялись в самом неожиданном месте. Однако, отразив несколько десятков выпадов и не раз обагрив свой меч кровью, Конан с облегчением сообразил, что искусством фехтования они не владеют, а пытаются одолеть его силой или нахрапом. Успокоившись на сей счет, он принялся издеваться над незадачливым противником:

— Ну что, ублюдки, довольны? Я вас и в тумане достану! Похоже, вы и меч-то в руках держать не умеете, а лезете в драку! Лезете к людям, что шли себе по тропе и никого не трогали. Придется поучить вас, вот только успеете ли вы освоить все премудрости? А дело-то простое: клинком под ребро — раз! по шее — два! Прямой выпад в горло — три! Теперь — в грудь, в брюхо, по хребту! И все!

После каждого удара одна из теней со стоном оседала на землю и больше уже не поднималась. Конан фехтовал искусно и хладнокровно. Наконец, когда ещё один нападавший свалился мешком с перерезанной глоткой, оставшиеся в живых остановились, а затем бросились прочь, тут же исчезнув за густой пеленой тумана.

Переводя дыхание и отирая со лба обильную испарину, киммериец склонился над трупом одного из валявшихся на тропе противников. Из груди его вырвался непроизвольный возглас изумления: перед ним был не человек! Низкий, покатый, шириной меньше ладони лоб, маленькие, близко посаженные тёмные глазки, приплюснутый, с огромными вывернутыми ноздрями нос, гигантская нижняя челюсть… Без сомнения, перед ним на тропе валялась громадная обезьяна! Конан не впервые встречался с этими животными; подобных им четырехруких тварей он видывал в джунглях на южном побережье моря Вилайет, но те были с головы до ног заросшими шерстью, эти же — совершенно безволосыми. Он мог рассмотреть чудище совершенно отчетливо, так как голый живот монстра обвивала толстая верёвка, и, кроме нее, никакой одежды на нем не было.

Но где эта обезьяна взяла оружие? Ведь в лапе её была зажата острая, как бритва, туранская сабля! И кто научил зверя обращаться с клинком? На такие вопросы киммериец ответить не мог, и тревоги его от этого не уменьшило.

От мертвого тела твари исходил острый мускусный запах. Конан принюхался и постарался его запомнить; теперь он даже в тумане сумел бы найти своих недавних противников.

— Придется спасать девчонку, — пробормотал он недовольным голосом. — Кром! Хоть она и из вражеского племени, но всё же человек… не оставлять же её в лапах этих голозадых тварей! Это было бы слишком!

И киммериец, принюхиваясь, широко раздувая ноздри, двинулся вперёд по тропе.


* * *

Чем выше он поднимался в горы, тем менее плотной и густой становилась завеса тумана. Оставшийся после обезьян запах ясно указывал, что твари двигались зигзагами, видимо, стараясь запутать следы. Конан зловеще усмехнулся: это его не собьет и не обманет! Теперь их роли переменились — из преследуемой дичи он превратился в охотника, и такое положение дел устраивало его куда больше. Он полагал, что сумеет справится с сотней голозадых; слишком они были неуклюжими и беспомощными перед его клинком и боевым искусством. К тому же у него имелся лук и полный колчан стрел!

Он двигался осторожно, но быстро, принюхиваясь и осматриваясь по сторонам. Время от времени сквозь туман проступали сложенные из больших камней курганы или грубые пирамиды — то были древние захоронения вождей туранских племён, некогда кочевавших в этих местах. Владыка Турана Ангарзеб в свое время послал целую армию в Туманные горы, дабы сохранить в неприкосновенности эти священные для туранцев могилы. Однако войска его были разбиты, и теперь ветер, дождь и солнце без помех трудились над древними камнями, оставляя на них свои разрушительные следы.

Поднимаясь все выше и выше, Конан за очередным поворотом разглядел, что тропа тянется по узкому гребню скалы, по обе стороны которого зияли глубокие пропасти. А вдали сквозь туман уже смутно просвечивали контуры высокой и массивной башни, сложенной из цветного камня и, казалось, плывущей к нему словно мачта огромного корабля. Скорее всего, решил Конан, его голозадые противники скрылись именно там. Прежде чем предпринимать что-либо, киммериец спрятался за очередным надгробием, намереваясь сначала приглядеться, что происходит в этом странном и загадочном месте. Он довольно долго просидел, затаившись за камнями, но ничто не нарушало царившего вокруг безмолвия и покоя.


* * *

Когда Шания очнулась, то поняла, что лежит, полностью обнаженная, на постели, покрытой чёрным шелком. Подняв глаза, она увидела, что рядом с её ложем, в дубовом кресле с резным орнаментом, расположился странный человек — такой, каких дочь вождя козгаров никогда раньше не встречала. Лицо незнакомца было мертвенно-бледным, на месте глаз зияли чёрные провалы, череп был лишен следов растительности. Он кутался в широкую хламиду, скрывавшую его фигуру от самой шеи до пят.

— Ты появилась здесь очень кстати, красавица, — заговорил странный человек резким свистящим шепотом. — Много лет в башне Шангара не было ни одной молодой женщины, а нам, людям Туманных гор, древней расе народа вершин, необходима свежая кровь. Ты красива, сильна и молода; ты родишь много прекрасных наследников — и мне, и моим сыновьям.

Девушку затрясло от ужаса и омерзения, но запугать гордую дочь племени козгаров было не так-то легко.

— И ты воображаешь, что я, дочь вождя, чьи предки были вождями в течении ста поколений, стану твоей наложницей и рабыней твоих ублюдков?! — гневно воскликнула она. — Да я скорее брошусь с обрыва в пропасть, чем подпущу к себе кого-нибудь из вас, мерзких псов! Выпусти меня отсюда, или, клянусь священным очагом, даже стены крепости не спасут тебя от копий козгарских воинов!

Губы незнакомца искривила презрительная усмешка:

— Глупая девчонка, о чем ты говоришь? О каких копьях, каких воинах? Нас надежно защищают туманы перевала Бханбар, так что забудь и думать о том, что кто-то из смертных придёт к тебе на помощь. Ну, а если ты не проявишь должной покорности, тебе придется горько пожалеть, что ты родилась на свет! Думаешь обмануть судьбу, бросившись в пропасть? О, нет, нет! Тебя будет ждать куда более страшная участь!

Зловещая улыбка не сходила с его уст.

— Если не покоришься, твое прекрасное юное тело, твоя плоть будет отдана Безымянному — тому, кто долгие века наводит ужас на путников в Туманных горах, а теперь верно служит народу вершин. С его помощью были разбиты много веков назад войска правителя Турана, и остались от них только истлевшие кости да ржавые доспехи… Но в те дни народ вершин был многочислен и могуч, а сейчас нас осталось совсем немного… но страшиться нам по-прежнему некого: туманы и горы скрывают нас от нежеланных гостей, а если кто-то сумеет преодолеть всю преграду, Безымянный уничтожит дерзких пришельцев. Сейчас ты посмотришь на него, и у тебя не останется сомнения, какую судьбу избрать.

Человек с бледным лицом хлопнул в ладони, в комнате возникли двое его соплеменников, таких же бледных, но выглядевших моложе. Повинуясь жесту старшего, они отодвинули тяжелые каменные створки — нечто вроде дверей, скрытой в нише одной из стен. За ней, видимо, находилось ещё одно помещение, затянутое густым клубящимся туманом. Сквозь него можно было разглядеть огромный бесформенный силуэт, чудовищный и ужасный; и когда девушка догадалась, кто предстал пред ней, она вскрикнула и потеряла сознание.


* * *

Конан изнывал от скуки и бездействия. Он уже довольно долго просидел в засаде за своей каменной пирамидой, но в башне не замечалось никакого движения, и его чутких ушей не достигал ни единый звук. Однако острый мускусный аромат, который доносили порывы ветра, ясно подсказывал, что обезьяны скрылись именно здесь, в этом массивном строении из цветного камня. И потому киммериец терпеливо ждал, а его рука продолжала непроизвольно сжимать эфес кривой сабли.

Наконец, его долгое и тоскливое ожидание увенчалось успехом: на вершине башни появилась какая-то фигура, облаченная в широкие развевающиеся одежды. Конан зловеще усмехнулся, отложил меч, сбросил с плеча лук и колчан, а затем натянул тетиву. Тонко просвистев в воздухе, стрела вонзилась в грудь стоявшему на площадке башни человеку; без единого звука, не вскрикнув и не застонав, тот покачнулся и полетел вниз головой в казавшееся бездонным ущелье.

Не мешкая, киммериец потянулся к колчану и достал ещё одну стрелу. На этот раз ждать пришлось значительно меньше: потом в каменном подножии башни, у самой земли, распахнулась кованная железом дверь, из нее высыпала большая стая безволосых обезьян. Они помчались к нему, но рассеявшийся туман теперь не мешал киммерийцу стрелять, и каждый выпущенным им снаряд находил свою цель. Мерзкие твари одна за другой падали с обрыва в пропасть.

На все них, правда, стрел не хватило: когда колчан Конана опустел, на тропе ещё оставались две неуклюжие огромные фигуры. Бросившись на них с саблей в руке, киммериец без труда увернулся от неумелого выпада одного из противников и вонзил клинок ему в брюхо. Но со второй обезьяной возникли проблемы: пока Конан пытался освободить застрявшую в мертвом теле окровавленную саблю, он едва избежал сильного удала по голове. Потеряв равновесие, он рухнул на колени в опасной близости от края обрыва. Яростно взвыв, обезьяна бросилась на него, пытаясь столкнуть в пропасть, но Конан откатился в сторону, а безволосая тварь, не рассчитав усилия и споткнувшись об его ногу, полетела вниз с обрыва.

Дело было закончено, путь к башне свободен. Преодолев с полсотни локтей, киммериец приблизился к двери, рванул её на себя — и тут прямо над его плечом просвистел клинок. Реакция опытного воина не подвела и на этот раз: он нырнул в сторону и ответным выпадом поразил врага. На сей раз это оказался человек, а не обезьяна — одетый в черное воин, стоявший за дверью. Сабля Конана пронзила ему горло, и он мгновенно захлебнулся кровью. Склонившись над телом, киммериец присмотрелся к противнику повнимательнее: перед ним лежал высокий, хрупкого сложения мужчина с остановившимся взглядом мёртвых глаз, состоящих как бы из одного чёрного зрачка. Его лицо прикрывала маска из странного, прозрачного, неведомого Конану материала. Повертев её в руках, он на всякий случай спрятал маску за поясом и шагнул внутрь башни.

Теперь перед ним была широкая, спирально поднимающаяся вверх лестница с истертыми каменными ступенями. Быстро преодолев её, киммериец очутился в большом круглом зале, с нишами и каменными дверьми, темневшими в их глубине. У стен зала в неподвижности замерли с десяток существ в чёрных одеждах, таких же высоких, тонких и хрупких, как убитый у подножия башни человек. Люди эти сжимали в руках клинки с длинными острыми лезвиями, а в самом центре зала возвышался огромный каменный алтарь, и на его гладкой полированной поверхности недвижно застыла нагая красавица.

Великий Кром, то была Шания! Слегка вздымавшаяся при дыхании грудь говорила о том, то девушка ещё жива, но находится либо в глубоком обмороке, либо под воздействием какого-то наркотического снадобья.

К Конану повернулись бледные лица с жуткими, пылающими злобой ненавистью чёрными зрачками. Затем молчание нарушил высокий мужчина с голым черепом:

— Зачем ты явился сюда, чужак? Откуда ты? Что тебе надо? Хоть ты и носишь облачение туранского воина, я вижу, что ты — не туранец! Так кто же?

— Конан, туранский ун-баши! Запомни это имя, безволосый! Конан, родом из Киммерии! А теперь вернемся к нашим делам. Я пришёл за этой девушкой, и если вы отпустите её добром, то не буду вступать с вами в ссору и отправлюсь своей дорогой. А не отпустите… Что ж, тогда Кром поглядит, какого цвета у вас печень!

Казалось, предводитель бледнолицых не обратил внимания на эту угрозу. Оглядевши Конана с головы до ног, он произнес:

— Киммерия? Никогда не слышал о такой стране. А раз так, то её и не существует! Ты, пришелец, похоже, смеешься над нами? Только запомни, что народ вершин не любит шуток!

— А ты запомни, что Киммерия, моя страна, лежит далеко на севере, и что киммерийцы тоже не очень-то любят шутить. И не грози мне! Я могу в одиночку выпустить кишки всей вашей компании!

Конан угрожающи вскинул меч и уставился на безволосого:

— Ну, я жду! Отпусти девушку, отродье Нергала!

— Ты лжешь! — прошипел предводитель, бледнея от ярости. — Там, на севере, за Страной ветров, нет ничего, кроме безлюдных снежных пустынь, где не может жить человек! Я знаю об этом, дикарь, и ты меня не обманешь, толкуя о какой-то Киммерии! А что касается девушки, то она — наша! Наша! Ей предстоит вдохнуть новую силу в древний народ вершин! Она будет вынашивать в своем чреве наследников моего племени. А ты, дерзкий пришелец, тоже останешься здесь навсегда. Ты будешь отдан в жертву Безымянному, могущественному нашему защитнику и покровителю!

— Сначала попробуй взять меня! — насмешливо ответил киммериец. — Поглядим, кто раньше окажется на Серых равнинах, в царстве Нергала!

Не удостоив его ответом, человек в черном повернулся и ударил в висевший на стене серебряный гонг. По этому сигналу двое его соплеменников бросились к одной из дверей с тяжелыми каменными створками и, напрягая силы, чуть раздвинули их. Открылась узкая щель, и из нее в комнату поползли густые клубы тумана, серого и вязкого, которые мгновенно заволокли все помещение. Мглистая пелена скрыла от глаз киммерийца находившихся в зале людей, но он успел заметить, как все они прижали к лицам прозрачные маски.

Вспомнив об убитом у двери башни охраннике, Конан быстро вытащил из-за пояса такую же маску и прижал к лицу. Прозрачный материал как будто прилип к его коже — и киммериец с немалым удивлением отметил, что теперь способен видеть то, что происходит за пеленой густого клубящегося тумана. Его противники не мешкали; двое из них уже подбирались к нему, занося для удара свои длинные клинки.

Свистнул кривой меч Конана, и битва началась. Не битва, скорее — бойня, ибо у людей в черном не было ни единого шанса на спасение, и они один за другим со стонами и предсмертным хрипом падали под ударами киммерийца. Среди них Конан с удивлением заметил двух женщин — таких же бледных и хрупких. Сперва он пытался лишь уклониться от их оружия, так как на родине его, в Киммерии, не сражались с женщинами; однако эти две ведьмы никак не могли угомониться, и ему пришлось ответить ударом на удар.

Вскоре все был окончено. Конан огляделся; на полу просторного круглого зала валялись трупы, Шания по-прежнему неподвижно лежала на жертвенном камне, и над ней вился туман. Вдруг киммериец заметил, что один из его противников ещё жив — бледнолицый с угрозой тянул к нему руку и хрипел в предсмертной агонии:

— Дикарь… Презренный варвар… Ты уничтожил наш древний народ, но и тебе не избежать мучительной смерти… Сначала ты узришь нашего защитника… узришь его, и это будут последние мгновения твоей жалкой жизни! О, Безымянный! О, великий, дай мне сил совершить это!

Конан в изумлении раскрыл глаза: умирающий невероятным усилием сдвинул с места свое израненное тело и подполз к одной из перекрытых каменными створками двери. Вцепившись в нее, он всем своим весом навалился на створку, потянул, и каменная плита сдвинулась с пронзительным скрипом.

Глазам киммерийца предстало поистине страшное зрелище: перед ним в густых клубах тумана дергалось и шевелилось жуткое чудище, напоминавшее огромного паука. Туловище с раздутым брюхом, белесым и округлым, как бы готовым брызнуть гноем, поддерживали десяток длинных мохнатый коленчатых лап; над ними грозно подрагивали выставленные вперёд челюсти, а маленькие красноватые глазки светились лютой злобой. Быть может, такие твари обитали на земле в то время, когда не ней не было людей, промелькнуло в голове у киммерийца. Сможет ли он противостоять подобному чудищу? Сейчас Конан не задумывался об этом; в первую очередь он хотел спасти девушку. Метнувшись к алтарю, он подхватил безжизненное тело Шании и перекинул её через плечо; затем, не дожидаясь атаки жуткого монстра, бросился к винтовой лестнице, стремительно скатился по ней вниз, распахнул двери и помчался по узкой тропе. Когда он обернулся, то увидел, что чудовищный паук, резво перебирая своими многочисленными ногами, почти настигает его.

Ему удалось увернуться от первого броска чудовища, и тогда Конан резким и мощным ударом сабли попытался перерубить одну из ног твари. Сталь скользнула по твердой хитиновой броне, лишь разъярив чудовище, и гигантский паук снова бросился в атаку. После нескольких попыток Конан убедился, что его сабля не может пробить панцирь этой многоногой твари. В отчаянии киммериец огляделся, и его взгляд упал на погребальную пирамиду, сложенную из угловатых обломков скал. Камень — тоже оружие, подумал он; затем с усилием поднял над головой огромную глыбу и швырнул её в чудовище, уже тянувшее к нему мохнатые лапы.

Спас ли киммерийца точный и сильный удар, или помогли древние таинственные заклятия, охранявшие могилы туранских вождей, но жуткая тварь внезапно испустила протяжный предсмертный вопль и рухнула наземь, судорожно дергая длинными лапами.

Не дожидаясь, пока монстр снова поднимется, Конан запустил в него ещё одну глыбу, выломав её из основания пирамиды; потом ещё и еще…

Он метал камни не переставая, и когда древняя усыпальница лишилась части своей опоры, каменный холм зашатался и с грохотом рухнул на бьющегося в конвульсиях монстра.

Затем лавина камней скользнула в бездонную пропасть, утащив с собой чудовищного паука.

Устало вытирая капли пота, градом катившего со лба, Конан взглянул на девушку и увидел, что Шания пришла в чувство и отрешенно смотрит на него.

— Где я? И где этот старик со смертельно бледным лицом? Он хотел… хотел отдать меня… — Девушку передернуло от отвращения.

Конан успокаивающе похлопал её по плечу.

— Можешь не бояться, красавица, я выкурил из логова всех этих бледных гадюк. А того зверя, что так тебя напугал, я отправил в пропасть — вернее, он сам отправился туда. Вообще-то тебе повезло, моя красотка! Задержись я ещё немного…

В глазах дочери вождя козгаров вновь появился непримиримый блеск.

— Ты слишком много вообразил о себе, дикарь! Я и сама справилась бы с мерзавцами… да, справилась бы, если б удалось выиграть немного времени. А там бы и отец подоспел со своими воинами!

Киммериец только усмехнулся в ответ.

— Отец, говоришь? С воинами? Да если бы они и нашли путь к башне сквозь эту проклятую мглу и не попались в ловушки голозадых обезьян, то, думаю, у паука вышел бы неплохой ужин из твоих козгарских воинов! Мне ведь повезло, что я нашёл оружие, способное одолеть эту тварь, а копья, стрелы и мечи против нее бессильны! — Он покачал головой и протянул девушке мускулистую руку. — Ну, ладно, вставай! Слишком мы тут заболтались, а мне надо торопится, я давно уже должен быть в Самарре. И пока мы пробираемся через земли козгаров, мне по-прежнему не помешает заложница. Так что идем, красотка!

Шания внимательно посмотрела на великана-киммерийца, стройный силуэт которого вырисовывался на тёмном пологе звездного неба.

— Тебе больше не нужна заложница, северянин; я сама проведу тебя по нашим землям. В конце концов ты в самом деле спас мне жизнь, так что моя помощь будет за это не слишком большой наградой.

Внезапно тон её изменился, в голосе появились грудные бархатистые нотки, ласковые и нежные, как пух одуванчика. Брови Конана удивленно приподнялись.

Глядя на него, девушка сказала:

— Мы пойдём с тобой на запад, к закату солнца, а по дороге ты мне расскажешь о своей далёкой северной стране. Я думаю, это будет очень увлекательная история… И мы можем не торопиться в Самарру!

Опираясь на руку киммерийца, она легко поднялась на ноги. Солнце, садившееся за горы, озаряло алыми лучами её прекрасное обнаженное тело и яркими искорками отсвечивало в глазах.

Конан не мог отказать себе в удовольствии вдоволь налюбоваться этим чудесным зрелищем. Он кивнул:

— Ты права, красавица, мы можем не торопиться в Самарру. Клянусь чреслами Крома, хорошая мысль! В конце концов, что сделает мне тысячник за опоздание? А наше путешествие и впрямь обещает стать приятным!

11. Лайон Спрэг де Камп, Лин Картер. «ПРОКЛЯТИЕ МОНОЛИТА»

Доставив принцессу Созару к её жениху и вернувшись в Туран, Конан и Джума-кушит получают щедрые награды от Илдиза и звания капитанов.

Но Джума командовал личной охраной шаха, а Конану постоянно поручались особо трудные и ответственные миссии. Предстоящее задание не стало исключением: доставить личное послание владыки Турана правителю государства Кусан, расположенному на западных границах загадочного Кхитая. И Конан, возглавив небольшой отряд, выехал навстречу судьбе.

1

Отвесные уступы тёмных скал смыкались вокруг Конана Киммерийца как стены ловушки. Ему не нравилось, как их торчащие пики темнели на фоне нескольких слабых звезд, которые сверкали словно глаза пауков над небольшим лагерем, расположившемся на плоском дне равнины. Не нравился ему и холодный неприятный ветер, который свистел в каменных вершинах и подкрадывался к огню. Он заставлял пламя наклоняться и дрожать, отбрасывая чудовищные чёрные тени, которые извивались на грубых каменных стенах ближнего края равнины.

На другой стороне лагеря колоссальные секвойи, которые были старыми уже в те времена, когда восемь тысяч лет назад скрылась в волнах Атлантида, вздымались над чащами бамбука и зарослями рододендрона. Из леса извилисто бежал ручеек, журчал возле лагеря и снова скрывался в лесу. Над головой сквозь вершины утесов проплывал слой дымки или высокого тумана, в котором тусклые звёзды тонули, а более яркие, казалось, плакали.

Здесь, думал Конан, почему-то веет страхом и смертью. Он почти мог услышать резкий запах ужаса в дуновениях ветра. Лошади тоже чувствовали его. Они заунывно ржали, рыли копытами землю и выпучивали белые глаза в темноту за кругом света от костра. Животные были близки к природе. Таким был и Конан, молодой воин-варвар с суровых Киммерийских холмов. Как и у него, их чувства были более тонко настроены на ауру зла, чем чувства выросших в городе людей, таких, как туранские воины, которых он привел в эту пустынную долину.

Солдаты сидели у огня и делили между собой остатки сегодняшней порции вина из бурдюков. Некоторые смеялись и похвалялись любовными подвигами, которые они совершат в шикарных публичных домах Аграпура по возвращении домой. Другие, уставшие от длинного и тяжёлого дневного перехода, сидели молча, глядя в огонь и позевывая. Скоро они будут устраиваться на ночь, закутываясь в свои толстые накидки. Положив головы на переметные сумы, они лягут в свободном круге у шипящего огня, оставив двух человек стоять на страже с готовыми к бою мощными гирканскими луками. Они совсем не ощущали зловещей силы, которая парила над долиной.

Стоя спиной к ближайшей огромной секвойе, Конан плотнее обернул вокруг себя накидку, чтобы защититься от сырого ветра с вершин. Хотя его воины были крепко сложенными могучими мужчинами, он был выше самого высокого из них на пол-головы, а от сравнения с его огромными плечами все они казались тщедушными. Его ровно подстриженная чёрная грива выбивалась из-под края витого как тюрбан шлема, а в глубоко посаженных на покрытом шрамами лице голубых глазах отражались красные отблески от света костра.

Погруженный в один из своих приступов меланхолии, Конан клял про себя короля Йилдиза, благожелательного, но слабого туранского монарха, который послал его в этот поход, не предвещавший ничего доброго. Прошло уже больше года с тех пор, как он дал клятву верности королю Турана. Шесть месяцев назад ему посчастливилось завоевать благосклонность этого короля; с помощью своего друга Джумы Кушита, такого же наемника, он спас дочь Йилдиза Зосару от безумного бого-короля Меру. Он вернул принцессу более или менее невредимой её жениху, хану Куджале из кочевой куйгарской орды.

Когда Конан вернулся в сверкающую столицу Йилдиза — Аграпур, он встретил монарха довольно щедрым в благодарности. И его, и Джуму повысили в звании до командиров. Но, в то время как Джума получил желанный пост в королевской гвардии, Конана наградили ещё одной трудной и опасной миссией. Теперь, вспоминая эти события, он горько размышлял о плодах успеха.

Йилдиз доверил киммерийскому гиганту письмо к королю Шу из Кузана, крохотного королевства в западном Кхитае. Во главе сорока бывалых воинов Конан совершил огромный путь. Он пересек сотни лиг суровой гирканской степи и обогнул подножия вздымающихся ввысь гор Талакма. Он пробрался сквозь ветреные пустыни и болотистые джунгли на границе таинственного королевства Кхитай, самой восточной земли из всех, о которых слышал западный человек.

Прибыв, наконец, в Кузан, Конан нашёл почтенного и философствующего короля Шу великолепным хозяином. Пока Конан и его воины были заняты экзотической едой и напитками, а также услужливыми наложницами, король и его советники решили принять предложение короля Йилдиза о договоре дружбы и торговли. Поэтому мудрый старый король вручил Конану великолепный свиток из золотого шелка. На нем были начертаны корявыми иероглифами Кхитая и благородно наклоненными буквами Гиркании официальные ответы и приветствия кхитайского короля.

Кроме шелкового кошелька, набитого кхитайским золотом, король Шу дал Конану в проводники до самых западных границ Кхитая одного из своих знатных вельмож. Но Конану не нравился этот проводник, этот герцог Фенг.

Кхитаец был худым, изящным, фатоватым человечком с тихим шепелявым голосом. Он носил фантастические шелковые одежды, которые не подходили к суровым условиям походной жизни, и щедро окроплял свою утонченную особу духами. Он ни разу не испачкал своих рук, мягких, с длинными ногтями на пальцах, головешками из костра; напротив, он держал двух слуг, которые день и ночь поддерживали его комфорт и достоинство.

Конан смотрел свысока на привычки кхитайца, испытывая к нему мужское презрение настоящего варвара. Раскосыми глазами и мурлыкающим голосом герцог напоминал ему кота и он часто говорил себе, что от этого князька надо ждать предательства. С другой стороны, он втайне завидовал кхитайцу, его утонченным манерам и непринужденному обаянию. От этой зависти герцог возмущал Конана ещё больше, так как, несмотря на то, что служба в Туране немного отполировала Конана, в сердце он по-прежнему оставался простоватым невоспитанным молодым варваром. Ему следовало быть осторожным с этим маленьким хитрым герцогом Фенгом.

2

— Не потревожил ли я глубокие раздумья благородного командира? — промурлыкал тихий голос.

Конан вздрогнул и схватился за рукоятку своей сабли, но узнал герцога Фенга, закутанного до подбородка в огромную бархатную накидку цвета зелёного горошка. Конан чуть было не сорвалось презрительное ругательство, но вспомнив о своих обязанностях посланника, он перевел проклятие в официальное приветствие, которое даже для его ушей прозвучало неубедительно.

— Может быть, царственный полководец не может уснуть? — пробормотал Фенг, делая вид, что не заметил нелюбезности Конана. — Фенг свободно говорил на гирканском языке. Это была одна из причин, по которым его послали сопровождать отряд Конана, потому что знание Конаном певучего кхитайского языка можно было назвать разве что поверхностным. Фенг продолжал: — Эта особа является счастливым обладателем наилучшего лекарства от бессонницы. Талантливый аптекарь составил его для меня по старинному рецепту: отвар бутонов лилии, измельченных с корицей и семенами мака…

— Нет, это совсем другое, — проворчал Конан. — Благодарю Вас, герцог, но это все из-за этого проклятого места. Какое-то жуткое предчувствие не дает мне уснуть, хоть я, после долгого дневного перехода, должен был бы утомиться как юноша после первой ночи любви.

В лице герцога что-то мелькнуло, — он будто поморщился от незрелости Конана, — или это был всего лишь отблеск костра? Как бы то ни было, он учтиво ответил:

— Мне кажется, что я понимаю опасения великолепного командира. Такие беспокоящие чувства неудивительны в этой… э-э… преисполненной легенд равнине. Здесь погибло много людей.

— Битва, а? — проворчал Конан.

Узкие плечи герцога встрепенулись под зеленой накидкой.

— Нет, ничего подобного, мой героический западный друг. Недалеко от этого места находится могила древнего короля моего народа — короля Ся Кузанского. Он приказал обезглавить всю свою королевскую стражу и похоронить головы вместе с ним, чтобы души солдат продолжали служить ему в другом мире. Бытующее у нас предание однако гласит, что призраки стражников ходят дозором из одного конца долины в другой. — Без того тихий голос стал ещё тише. — Легенда, кроме того, утверждает, что с ним были захоронены огромные сокровища — золото и драгоценные камни; и этой сказке я склонен верить.

Конан навострил уши.

— Золото и драгоценности, да? А кто-нибудь нашёл его, это сокровище?

Кхитаец какое-то мгновение искоса смотрел на Конана испытующе. Потом, как бы приняв для себя какое-то решение, он ответил:

— Нет, господин Конан; потому что точное местонахождение клада неизвестно никому — за исключением одного человека.

Интерес Конана теперь стал совершенно очевидным.

— Кого? — грубо спросил он.

Кхитаец улыбнулся.

— Меня, недостойного, конечно.

— Кром и Эрлик! Если Вы знали, где спрятано это сокровище, почему же Вы его до сих пор не выкопали?

— Моих людей преследуют суеверные страхи по поводу проклятия, наложенного на место могилы старого короля, которое помечено монолитом из тёмного камня. Поэтому я никогда не мог никого уговорить помочь мне добыть сокровища, место укрытия которых знаю только я.

— А почему Вы не сделали все сами?

Фенг развел свои маленькие ручки с длинными ногтями.

— Мне нужен был верный помощник, чтобы охранять мою спину от любого тайного врага, человека или зверя, который мог бы приблизиться ко мне, пока я был бы поглощен созерцанием сокровищ. Более того, понадобится приложить усилия чтобы выкопать, поднять и заполучить богатства. У такого господина как я, не хватит мышц для такой грубой физической работы.

А теперь послушайте, досточтимый сэр! Этот человек вел славного командира через эту долину не по стечению обстоятельств, а с умыслом. Когда я услышал, что Сын Небес хочет, чтобы я сопровождал храброго полководца на запад, я с рвением ухватился за это предложение. Этот поход пришёл как истинный дар божественных чиновников на Небесах, поскольку Вы, хозяин, обладаете мускулами трех обычных людей. И, будучи иноземцем, рожденным на западе, Вы, естественно, не разделяете суеверных страхов нас, жителей Кузана. Прав ли я в своем предположении?

— Я не боюсь ни бога, ни человека, ни дьявола, — проворчал Конан, — а менее всего — призрака давно умершего короля. Продолжайте, лорд Фенг.

Герцог подсел ближе, а его голос превратился в едва различимый шепот.

— Тогда вот мой план. Как я Вам уже говорил, этот человек вел Вас сюда, потому что я думал, что Вы можете быть тем, кого я искал. Для такого как Вы задача будет простой, а в моей поклаже есть инструменты для копания. Отправимся прямо сейчас и через час мы будем богаче, чем любому из нас могло присниться!

Соблазняющий мурлыкающий шепот Фенга пробудил в варварском сердце Конана страсть к добыче, но остатки предосторожности не позволили Киммерийцу дать немедленное согласие.

— А почему бы нам не взять на помощь несколько моих солдат? — прорычал он. — Или Ваших слуг? Наверняка нам понадобится помощь, чтобы принести сокровища в лагерь!

Фенг покачал своей гладкой головой.

— Нет, славный союзник! Сокровища состоят из двух небольших шкатулок самородного золота, каждая из которых набита необычайно редкими и ценными каменьями. Каждый из нас может нести счастливую ношу княжества, но зачем делить это сокровище с другими? Поскольку это только моя тайна, мне по праву принадлежит половина. Но если Вы столь расточительны, чтобы поделить свою половину между сорока своими воинами… впрочем, это Вам решать.

Больше убеждать Конана следовать плану герцога Фенга не потребовалось. Жалованье солдат короля Йилдиза было скудным и обычно запаздывало. В уплату за свою суровую службу в Туране Конан получил много пустых слов похвалы и маленькую ценную монетку.

— Я пойду за инструментами, — пробормотал Фенг. — Мы должны выйти из лагеря раздельно, чтобы не вызвать подозрений. Пока я буду распаковывать снаряжение, наденьте кольчугу и возьмите оружие.

Конан помрачнел.

— Зачем мне оружие, — чтобы выкапывать ящик?

— О, достойный сэр! В этих горах немало опасностей. Здесь бродят ужасные тигры, свирепые леопарды, медведи, вспыльчивые дикие быки, не говоря уже о племенах примитивных охотников. Поскольку кхитайский дворянин не тренирован в использовании оружия, Ваше могущество должно быть готово сражаться за двоих. Поверьте мне, благородный полководец, я знаю, о чем говорю!

— Ну ладно, — прорычал Конан.

— Превосходно! Я знал, что такой высший разум как Ваш увидит силу моих аргументов. А теперь мы расстанемся, чтобы встретиться снова в долине когда взойдет луна. Это произойдет часа через два, поэтому у нас будет достаточно времени для нашей встречи.

3

Ночь становилась все темней, а ветер холодней. Все мрачные предчувствия опасности, которые Конан испытал, когда вошел в эту забытую долину на рассвете, вернулись с новой силой. Молчаливо сопровождая миниатюрного кхитайца, он бросал воинственные взгляды в темноту. Крутые каменные стены сужались с двух сторон, пока не стало едва хватать места, чтобы пройти между скалой и берегами потока, который сбегал, журча, из долины у их ног.

Позади них в туманном небе, где чёрные вершины утесов вонзались в небосвод, появилось зарево. Оно становилось все ярче, пока не превратилось в жемчужное мерцание. Стены, окружавшие долину, исчезли с обеих сторон и двое мужчин пошли по зеленой лужайке, которая расширялась в обе стороны. Поток свернул направо и, журча, скрылся из виду в берегах, поросших папоротником.

Когда они вышли из долины, полумесяц поднялся над утёсами у них за спиной. В дымке казалось, будто наблюдающий видит его из-под воды. Бледный, иллюзорный свет этой луны освещал небольшой круглый холм, поднимающийся над лужайкой прямо перед ними. За этим холмом в водянистом лунном свете вставали тёмные, покрытые лесом холмы с крутыми склонами.

Когда луна посеребрила холм перед ними, Конан забыл о своих предчувствиях, потому что здесь и стоял монолит, о котором говорил Фенг. Это был гладкий, тускло поблескивающий столб из тёмного камня, который поднимался над вершиной холма и уходил ввысь до самого тумана, нависшего над землей. Вершина столба напоминала размытое пятно.

Итак, здесь была могила давно умершего короля Ся, точно как говорил Фенг. Сокровища должны быть спрятаны либо прямо под ней, либо рядом. Скоро они определят где именно.

Неся на плече лом и лопату Фенга, Конан с силой рванулся через заросли крепких гибких кустов рододендрона и стал подниматься на холм. Он задержался, чтобы дать руку своему маленькому компаньону. После короткого перехода они достигли вершины склона.

Перед ними из центра слегка выпуклой вершины холма поднимался столб. Конан подумал, что холм — это, возможно, искусственный курган, такой, какие иногда насыпали над останками великих вождей у него на родине. Если сокровища находятся в основании этой кучи, для того чтобы их открыть понадобится больше одной ночи…

С проклятиями от испуга Конан сжал лопату и лом. Какая-то невидимая сила схватила их и тянула к столбу. Он наклонился в сторону, противоположную столбу, так, что мускулы вздулись у него под кольчугой. Однако, дюйм за дюймом сила притягивала его к монолиту. Когда он увидел, что его притянет к столбу, хочет он того или нет, он отпустил инструменты, которые полетели к камню. Они ударились об него с громким двойным лязгом и крепко прицепились.

Но, выпустив инструменты, Конан не освободился от притяжения памятника, который теперь притягивал его кольчугу точно так же, как до этого лопату и лом. Потрясенного и изрыгающего проклятия Конана хлопнуло о монолит с крушащей силой. Его спина была прижата к столбу, и его предплечья, покрытые короткими рукавами кольчуги. И голова, защищенная остроконечным туранским шлемом, и меж в ножнах на поясе.

Конан боролся, чтобы вырваться на свободу, но понял, что не сможет. Казалось, что невидимые цепи намертво привязали его к темной каменной колонне.

— Что это за дьявольские шутки, предательская собака? — взревел он.

Улыбающийся и невозмутимый, Фенг неспешно подходил к месту, где Конан стоял, пристегнутый к столбу. Неподвластный, казалось, таинственной силе, кхитаец вытащил шелковый шарф из одного из объемистых рукавов своего шелкового одеяния. Он подождал, пока Конан откроет рот, чтобы взреветь о помощи, а затем ловко затолкал скомканный шелк Конану в рот. Пока Конан жевал ткань, маленький человек крепко завязал шарф у него за головой. Теперь Конан стоял, шумно дыша, но молча, и злобно сверкал глазами в сторону учтивой улыбки маленького герцога.

— Извини за хитрость, о, благородный дикарь! — прошепелявил Фенг. — Для того, чтобы заманить тебя сюда одного этот человек должен был придумать какую-то сказку, взывающую к твоей примитивной жажде золота.

Глаза Конана сверкнули вулканической яростью, когда он бросил всю мощь своего сильного тела против невидимых уз, которые держали его у монолита. Это не помогло; он был беспомощен. Струйка пота сбежала по его брови и намочила ткань под кольчугой. Он попытался кричать, но только мычание и бульканье вырвались наружу.

— Поскольку, мой дорогой полководец, Ваша жизнь приближается к своему предопределенному концу, — продолжал Фенг, — было бы невежливо с моей стороны не объяснить мои действия, чтобы ваш низкий дух мог сойти в ад, каким бы его боги варваров не приготовили для него, с полным осознанием причин вашего падения. Да будет вам известно, что двор его дружелюбного, но глуповатого величества, короля Кузанского, делится на две партии. Одна из них, партия Белого Павлина, приветствует контакты с варварами Запада. Другая, партия Золотого Фазана, испытывает отвращение к любым отношениям с этими животными; я, конечно, являюсь одним из самоотверженных сторонников Золотого Фазана. Я бы с желанием отдал свою жизнь за разрушение вашего так называемого посольства, чтобы контакт с вашими варварскими хозяевами не загрязнял нашу чистую культуру и не расстраивал нашу предопределенную богом общественную систему.

К счастью, в такой чрезвычайной мере, по-видимому, нет необходимости. Потому что вы здесь, предводитель банды иноземных дьяволов, и вот здесь у вас на шее висит договор, который подписал Сын Неба с вашим неотесанным королем-язычником.

Маленький герцог вытащил из-под кольчуги Конана трубку слоновой кости с документами. Он расстегнул цепь, которая держала её на шее Конана и засунул её в один из своих огромных рукавов, добавив со злобной ухмылкой:

— А что касается силы, которая держит вас в плену, я не стану объяснять её тонкую природу вашим детским мозгам. Достаточно сказать, что вещество, из которого вырублен этот монолит, имеет интересное свойство притягивать железо и сталь с непреодолимой силой. Поэтому не бойся; тебя держит в плену не какое-то дьявольское колдовство.

Конан несколько утешила эта новость. Он однажды видел как фокусник в Аграпуре поднимал гвозди кусочком темно-красного камня и предполагал, что сила, которая держит его, того же сорта. Но, поскольку он никогда не слышал о магнетизме, для него это в равной степени оставалось колдовством.

— Чтобы ты не испытывал ложных надежд о спасении своими людьми, — продолжал Фенг, — я позаботился и о них. В этих горах живут Джаги, первобытное племя охотников за головами. Привлеченные огнём вашего костра, они соберутся с двух сторон равнины и ринутся в ваш лагерь на заре. Они так всегда делают.

К тому времени я, надеюсь, буду далеко отсюда. Если они схватят меня,

— что ж, человеку суждено когда-то умереть, и я верю, что встречу смерть с достоинством и приличиями, достойными моего ранга и культуры. Я уверен, что моя голова станет настоящим украшением в хижине дикарей Джага.

Так что прощайте, мой милый варвар. Вы простите этому человеку то, что он повернулся к вам спиной в ваши последние мгновения. Потому что ваша кончина вызывает у меня некоторое сожаление и мне не следовало бы наслаждаться этим зрелищем. Если бы вам посчастливилось получить кхитайское воспитание, из вас вышел бы замечательный слуга — скажем, телохранитель для меня. Но дела обстоят так, как они обстоят.

Отвесив в насмешку прощальный поклон, кхитаец удалился в сторону подножия холма. Конана интересовало, собирается ли герцог оставить его пойманным у столба пока он не погибнет от голода и жажды. Если его люди заметят его отсутствие до рассвета, они могут начать поиски. Но тогда, поскольку он выбрался из лагеря, не сказав об этом никому ни слова, они не будут знать поднимать ли тревогу в связи с его отсутствием. Если бы он мог дать им знать, они бы прочесали местность в поисках и быстро бы разобрались с этим маленьким герцогом-изменником. Но как дать им знать?

Снова он бросил всю свою исполинскую мощь против силы, которая держала его прижатым к столбу, но так и не освободился. Он мог двигать ногами и руками и даже немного поворачивать голову в одну или другую сторону. Но его туловище было крепко схвачено железной кольчугой, в которую оно было облачено.

Луна стала светить ярче. Конан увидел, что у его ног и со всех сторон вокруг основания памятника валялись леденящие душу останки других жертв. Человеческие кости и зубы были свалены в кучу как старый мусор; он, должно быть, топтался по ним, когда таинственная сила тянула его к столбу.

При более ярком освещении Конан к своему беспокойству увидел, что эти останки были кое-где обесцвечены. Присмотревшись, он увидел, что кости как будто были изъедены в некоторых местах, как если бы какая-то едкая жидкость растворила их гладкую поверхность, обнажив внутреннюю губчатую структуру.

Он поворачивал голову из стороны в сторону в поисках какого-либо средства для спасения. Похоже, что слова красноречивого кхитайца были правдой, но внезапно он разглядел в причудливых пятнах на каменном столбе кусочки железа, прижатые невидимой силой. Слева от себя он увидел лом, лопату и проржавевшую чашу шлема, а с другой стороне к камню был прижат изъеденный временем кинжал. Он ещё раз бросил свою мощь против неощутимой силы…

Снизу донесся жуткий звук свирели — насмешливая, сводящая с ума мелодия. Напрягши глаза, Конан увидел в переменчивом лунном свете, что Фенг после всего не ушел. Напротив, герцог сидел на склоне холма, у самого его подножия. Он вытащил странную флейту из своих огромных одеяний и играл на ней.

Сквозь пронзительный звук свирели ушей Конана достиг другой, слабый, мягкий звук. Казалось, что он идёт сверху. Мышцы на бычьей шее Конана вздулись, когда он поднял голову, чтобы посмотреть наверх; при этом движении острие туранского шлема заскрежетало по камню. И тогда кровь застыла у него в жилах.

Туман, который скрывал вершину пилона, исчез. Свет восходящей луны падал и проходил сквозь что-то бесформенное, неприлично усевшееся на вершине колонны. Оно напоминало огромный кусок дрожащего полупрозрачного желе — и было живым. Жизнь — бьющаяся, раздувающаяся — пульсировала внутри него. Лунный свет влажно поблескивал на его поверхности от ударов, напоминающих биение огромного живого сердца.

4

Оцепенев от ужаса, Конан увидел, как обитатель верхушки монолита выпустил в его направлении струйку желе, ощупывающую столб. Покрытое слизью щупальце скользнуло по гладкой поверхности камня. Конан начал догадываться о происхождении бесцветных пятен на поверхности монолита.

Ветер поменял направление и порыв воздуха сверху донес до ноздрей Конана тошнотворное зловоние. Теперь он знал почему кости у основания столба имели такой странный изъеденный вид. С ужасом, почти лишившим его мужества, он понял, что это желеподобное создание выделяло пищеварительную жидкость, с помощью которой оно поглощало свою добычу. Ему стало интересно, сколько людей за прошедшие столетия стояло на этом месте привязанными беспомощно к столбу в ожидании обжигающих ласк отвратительного чудовища, сейчас спускающегося к нему.

Возможно странная игра Фенга вызывала его на пиршество, или запах живой плоти. Как бы то ни было, оно начало медленный, дюйм за дюймом, спуск по столбу к лицу Конана. Медленно скользя к нему, влажное желе посасывало и пускало слюни.

Отчаяние придало новые силы его схваченным, уставшим мускулам. Он начал метаться из стороны в сторону, пытаясь из последних сил преодолеть хватку таинственной силы. К своему удивлению, он обнаружил, что одним из рывков он переместился вокруг колонны.

Значит, то, что держит его, не лишает его всех движений! Это дало ему пищу для размышлений, хотя он знал, что не сможет таким образом долго уклоняться от этого живого желе.

Что-то кольнуло его в бок кольчуги. Посмотрев вниз, он увидел разъеденный ржавчиной кинжал, на который раньше едва обратил внимание. Своим движением вокруг столба он развернул рукоятку оружия к ребрам.

Верхняя часть руки по-прежнему была прикована к камню рукавом кольчуги, но предплечье и ладонь были свободны. Сможет ли он согнуть руку так чтобы дотянуться до кинжала?

Он с напряжением начал продвигать руку вдоль камня. Рукав кольчуги медленно скрежетал по поверхности; пот струйкой стекал на глаза. Постепенно его напряженная рука продвигалась к рукоятке кинжала. Издевательская мелодия флейты Фенга доводила его до бешенства, а дьявольское зловоние слизняка забивало ноздри.

Его рука дотронулась до кинжала и через мгновение он крепко схватил рукоятку. Но когда он попытался оторвать кинжал от столба, проржавевшее лезвие сломалось с пронзительным лязгом. Опустив глаза, он увидел, что примерно две трети лезвия, от места, где оно начинает сужаться, отломалось и теперь плоско лежало на камне. Оставшаяся треть по-прежнему торчала из рукоятки. Поскольку в кинжале теперь было меньше железа, которое притягивал столб, Конану удалось страшным мышечным усилием оторвать обрубок оружия от столба.

Осмотрев обрубок, Конан увидел, что, хотя большая часть лезвия пропала, очевидно острые края всё же остались. Его мускулы дрожали от напряжения, чтобы удержать орудие от притяжения камня. Он поднес острый край остатка лезвия к кожаному ремню, который соединял половины его кольчуги и начал осторожно пилить крепкую сыромятную кожу ржавым лезвием.

Каждое движение было пыткой. Муки ожидания стали невыносимыми. Его рука, неудобно согнутая, болела и начинала неметь. Древнее лезвие было с зазубринами, тонкое и ломкое; поспешным движением его можно было сломать и остаться беспомощным. Рывок за рывком он пилил вверх-вниз с необычайной осторожностью. Вонь чудовища становилась все сильнее, а посасывающие звуки его движения все громче.

И тут Конан почувствовал как ремень лопнул. В следующее мгновение он бросил все свои силы против таинственной силы, которая держала его в плену. Ремень прошел через отверстия в кольчуге и, наконец, одна сторона её раскрылась. Ему удалось освободить плечо и руку.

Вдруг он почувствовал легкий толчок в голову. Вонь стала невыносимой и его невидимый противник толкал шлем сверху то с одной, то с другой стороны. Конан понял, что желеподобный усик достиг его шлема и ощупывает его поверхность в поисках плоти. В любой момент едкое вещество может просочиться на его лицо…

Безумным рывком он выдернул руку из рукава неразвязанной части кольчуги. Освободившейся рукой он отстегнул пояс с мечом и застежку на подбородке шлема. И тогда он весь вырвался на свободу из намертво стягивающей кольчуги, оставив саблю и броню распластанными на камне.

Шатаясь, он отбежал от колонны и на мгновение остановился на дрожащих ногах. Освещенный луной мир плыл у него перед глазами.

Оглянувшись, он увидел, что желеподобное чудовище поглотило его шлем. Сбитое с толку в своих поисках живой плоти, оно выбрасывало все новые щупальца вниз и в стороны, вздрагивая и продолжая поиски в водянистом свете.

Внизу на склоне все играла дьявольская флейта. Фенг сидел на траве склона, скрестив ноги, играя на своей флейте, как будто войдя в какой-то нечеловеческий экстаз.

Конан выдернул и отшвырнул кляп. Он обрушился как нападающий леопард. Он схватил герцога за руки и повалил его на землю; они скатились к подножию холма клубком из дорогих одежд и бьющих рук и ног. Удар в голову сломил сопротивление Фенга. Конан засунул руку в широкий рукав кхитайца и выдернул оттуда цилиндр из слоновой кости с документами.

Потом Конан пошатываясь стал возвращаться на холм, волоча за собой Фенга. Когда он достиг ровной площадки вокруг основания монолита, он поднял Фенга над головой. Увидев, что сейчас должно произойти, герцог издал высокий пронзительный вопль, когда Конан швырнул его к столбу. Кхитаец с глухим звуком ударился об колонну и сполз на землю у её основания без сознания.

Это был щадящий удар, потому что герцог уже так и не почувствовал скользкого прикосновения обитателя монолита, когда стеклянные щупальца достигли его лица. Какое-то мгновение Конан мрачно наблюдал за происходящим. Черты лица Фенга превратились в смутно различимое пятно, когда покрытое рябью желе соскользнуло на него. Потом плоть исчезла и показались череп и зубы, застывшие в страшной усмешке. Отвратительный монстр по мере еды становился розовее.

5

На деревянных ногах Конан пошел обратно к лагерю. За его спиной, подобно факелу в руке великана, на фоне неба высился монолит, объятый дымящимися багровыми языками пламени.

Высечь огонь с помощью кремня и стали и поджечь трут было делом нескольких мгновений. С мрачным удовлетворением смотрел он как маслянистая поверхность монстра вспыхнула и ярко загорелась и как скорчилось чудовище в беззвучной агонии. Пусть сгорят оба, — думал Конан, — полуобъеденный труп этой предательской собаки и его проклятый выкормыш!

Приблизившись к лагерю, Конан увидел, что не все из собиравшихся спать воинов легли. Напротив, несколько человек с любопытством смотрели на отдаленное зарево. Когда он появился, они бросились к нему, выкрикивая:

— Где Вы были, Командир? Что это за огонь? Где герцог?

— Что зеваете, увальни? — проревел он, подойдя к костру. — Поднимайте ребят и седлайте коней. Надо бежать отсюда. Охотники за головами из племени Джага могут схватить нас, а они будут здесь с минуты на минуту. Они схватили герцога, а мне удалось вырваться. Хасро! Мулай! А ну-ка поживее, если не хотите, чтобы ваши головы висели в их дьявольских хижинах! Надеюсь на Крома, вы оставили мне вина?

12. Лайон Спрэг де Камп, Лин Картер. «ПОДЗЕМЕЛЬЕ СМЕРТИ» (=Конан и Бог-Паук)

Йезуд, город, поклоняющийся богу-пауку, трепещи в ожидании Конана-варвара! Неважно, что он принял имя Найэла, солдата удачи, и вынужден действовать тайно. Встреча с Затом, богом пауков, неизбежна! Выйдет ли Конан из подземелий храма живым?..

Глава 1 Порок и Смерть

Высокого роста воин, почти великан, неподвижно стоял в сумеречном дворике. Туранка уже зажгла в окне свечу в знак того, что путь свободен, и для него, горца, детской забавой было вскарабкаться по стене — но воин ждал. Он не желал, чтобы его схватили на полпути цепляющегося за плющ, который разросся на стенах старинного дома. Городская стража, конечно, навряд ли задержит надолго офицера короля Йилдиза, но слух о проделке достигнет ушей покровителя Наркии. А покровитель Наркии — не кто иной, как господин Оркан, старший капитан королевской гвардии.

Конан-киммериец, капитан королевской гвардии, пристально всматривался в небо зоркими голубыми глазами: полная луна уже серебрила купола и башни Аграпура. К ней приближалось облако, однако сей несомый ветром галеон не годился для целей Конана. Пока луна будет скрыта, он успеет вскарабкаться по плющу только до половины стены. Но за первым облаком, с радостью заметил Конан, плыло другое, более крупное.

Когда луна спряталась за большим густым облаком, Конан закинул перевязь с мечом за плечи. Скинув сандалии, он заткнул их за пояс и, обвив руками и ногами твердую узловатую лозу, стал взбираться проворно, будто кошка.

Над погруженными во тьму шпилями и городскими крышами стояла мертвая тишина, изредка нарушаемая чьими-нибудь торопливыми шагами. Облако, окаймленное серебром, медленно проплывало мимо. Ветерок слегка взъерошил густые чёрные волосы Конана, и по телу пробежала легкая дрожь. Он вспомнил слова астролога, с которым советовался три дня назад.

— Остерегись предпринимать что-либо в ближайшее полнолуние, — предупредил его седобородый мудрец. — Расположение звезд показывает, что твой поступок чреват внезапными переменами судьбы.

— К худшему или к лучшему?

Сидящий перед ним в цветном халате астролог пожал костлявыми плечами:

— Об этом звёзды молчат, можно только сказать, что перемены будут самыми крутыми. Жизнь твоя потечет совсем иначе.

— Скажи хотя бы, удастся ли мне осуществить свою затею?

— Не знаю, капитан. Звезды не сулят тебе ничего доброго, и потому жди, скорее, краха.

Конан, недовольный этим мало вдохновляющим предсказанием, расплатился и ушел. Он верил в магию и чародейство, но допускал, что предсказатели могут ошибаться. Среди них встречаются и обманщики, и малосведущие люди, как и среди представителей любой другой профессии. Вот почему, когда Наркия прислала ему записку, в которой сообщала, что её покровитель в отъезде, Конан не стал прислушиваться к советам астролога.

Свеча исчезла, и окно со скрипом растворилось. Киммериец ловко прополз вовнутрь и, соскользнув, вскочил на ноги. С жадностью глядел он на стоящую перед ним туранку.

Черные волосы водопадом лились по нежным плечам Наркии, и сияние свечи, которую она переставила на табурет, озарило великолепное тело под полупрозрачным халатом лилового шелка.

— Вот и я, — пробормотал Конан.

Наркия взглянула на рослого силача в дешевой шерстяной тунике и широких заплатанных панталонах, и глаза её заблестели от удовольствия.

— Я ждала тебя, Конан. — Она протянула руки ему навстречу. — Хотя, по правде, не думала, что ты оденешься как конюх. Где же твой роскошный, кремовый с алым, мундир и сапоги с серебряными шпорами?

— Я не счел разумным надевать их сегодня вечером, — резко ответил Конан, снимая через голову перевязь и беспечно опуская её на ковер. Лицо киммерийца, обрамленное густой чёрной шевелюрой, было смуглым и иссеченным шрамами, голубые глаза глубоко сидели под тяжелыми чёрными бровями. Хотя юноше было чуть больше двадцати, выглядел он значительно старше, так как суровая, полная опасностей жизнь до времени сделала его зрелым, бывалым человеком.

С тигриной ловкостью Конан скользнул вперёд, обнял куртизанку коричневыми от загара руками и повлек к кровати. Но Наркия уперлась ладонями в широченную грудь киммерийца.

— Погоди! — выдохнула она. — Какие вы, варвары, необузданные. Нужно сначала отметить наше знакомство. Садись и выпей глоток вина.

— Что ж, если так надо, — проворчал Конан — на гирканийском он говорил с жестким варварским акцентом. С неохотой Конан сел на табурет и в три глотка осушил предложенный бокал золотистой влаги.

— Спасибо, девочка, — пробормотал он, ставя пустой бокал на маленький столик.

— Да ты и в самом деле дикарь, капитан Конан! Превосходное вино из Иранистана нужно отпивать маленькими глотками, медленно смакуя, а не вливая в глотку, как горькое пиво. Станешь ли ты когда-нибудь цивилизованным?

— Сомневаюсь, — буркнул Конан. — Ваша так называемая цивилизация за все эти годы, что я здесь болтаюсь, не вызвала у меня особой любви.

— Зачем же ты живешь в Туране? Мог бы вернуться на родину, к своим соплеменникам.

Криво усмехнувшись, Конан поднял руки и, сплетя пальцы за головой, прислонился к увешанной коврами стене.

— Почему я живу здесь? — Он пожал плечами. — Здесь больше платят, что ни говори; есть на что посмотреть, чем заняться. Жизнь в киммерийской деревушке довольно скучная, если не считать соседских сор и войн меж кланами. Но что это там?

На лестнице послышались шаги и звон шпор; дверь резко распахнулась. В дверях стоял старший капитан Оркан, в мундире и витом шлеме, с разинутым от удивления ртом. Оркан, высокий, с ястребиными чертами лица, был не столь массивен, как Конан, но крепок и увертлив, несмотря на то, что седина уже тронула его коротко стриженную чёрную бороду. Когда капитан Оркан понял, что происходит, лицо его побагровело от ярости.

— Ах вот как! — прорычал он. — Хозяин из дому…

Рука его потянулась к сабле.

Едва дверь открылась, Наркия бросилась на кровать. Не дослушав Оркана, она закричала:

— Спасите! Насилуют! Этот дикарь угрожал, что убьет меня!

Конан в замешательстве смотрел то на Наркию, то на Оркана, но растерянность его длилась недолго. Не дожидаясь, пока Оркан вытащит саблю из ножен, киммериец вскочил, схватил табурет и швырнул его в противника. Тяжелый табурет угодил в живот туранцу, капитан Оркан пошатнулся. Тем временем Конан наклонился и подхватил ножны с мечом, что лежал на полу. Когда Оркан пришёл в себя, Конан был уже вооружен.

— Хвала Эрлику, ты вернулся, господин! — вопила Наркия, съежившись на кровати. — А не то бы он…

Капитан словно вихрь налетел на Конана. Киммериец с мрачным упорством отражал его удары. Звенели клинки, высекая искры. Противники рубили сплеча — и ловко ставили защиту. Правда, кривая сабля Оркана не годилась для прямого колющего удара.

— Остановись, осел! — прорычал Конан. — Женщина лжет! Она позвала меня сюда, и мы еще…

Наркия провизжала что-то, слов Конан не сумел разобрать. Оркан усилил атаку, и в жилах Конана вскипела ярость. Киммериец стремительно атаковал Оркана — и тот отступил, тяжело дыша. На миг утратил бдительность, и меч Конана, пропоров звенья кольчуги, вонзился туранцу в бок. Оркан пошатнулся, выронил оружие и схватился за рану — кровь проступила меж пальцев. Еще один разящий удар — и клинок меча погрузилось в шею Оркана. Капитан рухнул и, дернувшись, замер. На ковре расплылись тёмные пятна крови.

— Ты убил его! — завизжала Наркия. — Тугрил снимет с тебя за это голову. Почему ты не ударил плашмя?

— Защищая жизнь, — буркнул Конан, — не станешь взвешивать каждый удар, как аптекарь лекарство. Ты тоже виновата. Зачем закричала, что тебя насилуют?

Наркия пожала плечами, лукаво улыбнувшись:

— Я не знала, кто из вас победит. Если бы он убил тебя, он убил бы и меня — в отместку за измену.

— Вот она, ваша цивилизация! — презрительно фыркнул Конан.

Прежде чем надеть перевязь, он круто повернулся и шлепнул Наркию по бедру ножнами. Женщина взвизгнула от боли, в глазах её стоял ужас.

— Не будь ты бабой, — прорычал Конан, — тебе бы несдобровать. Выжди час, прежде чем поднимать переполох. А иначе…

Оскалившись, киммериец чиркнул пальцем по горлу и ринулся к окну. Вскоре он уже спускался вниз по плющу, вослед ему неслись проклятия Наркии.

* * *

Лико из Хоршемиша, лейтенант королевской легкой кавалерии, наигрывал на флейте грустную мелодию, когда Конан ворвался в их комнату на улице Мэйпур. Мимоходом поздоровавшись, Конан быстро переоделся в офицерский мундир. Расстелив на полу одеяло, он покидал на него свои скудные пожитки. Отперев сундук, Конан достал оттуда кошелек с золотом.

— Куда это ты? — спросил Лико, плотный смуглокожий юноша, примерно одних лет с Конаном. — Похоже, сматываешь удочки. За тобой гонятся?

— Да, надо торопиться, — буркнул Конан.

— А что ты натворил? Проник в королевский гарем? Давно ли ты получил отличное назначение — и вот уже все бросаешь!

Поколебавшись, Конан ответил:

— Ладно уж, скажу тебе, в чём дело. Ведь я успею ускакать далеко, прежде чем ты меня заложишь.

Лико принялся было горячо протестовать, но Конан остановил его:

— Я пошутил, Лико. Я только что убил Оркана.

Вкратце Конан пересказал все, что с ним случилось.

Лико присвистнул:

— Ну и кашу ты заварил! Верховный Жрец Эрлика не только его покровитель. Даже если бы король тебя простил, мести старого Тугрила не миновать.

— Знаю, — согласился Конан, стягивая концы одеяла в узел. — Вот почему я так спешу.

— Убил бы ты заодно и бабу — все сошло бы за воровство. Комар носа бы не подточил!

— Да, так поступил бы любой кофит, — съязвил Конан. — Но я ещё недостаточно цивилизован, чтобы убивать подвернувшихся под руку женщин. Хотя, прожив ещё пару лет здесь, в южных странах, возможно, научился бы.

— А пока, как узколобый варвар, ты попадаешь в одну ловушку за другой. Говорил же я тебе, что предзнаменования неблагоприятны, и к тому же я видел недобрый сон.

— Твой дурацкий сон никакого отношения ко мне не имеет. Подумаешь, какой-то чародей завладел драгоценным сокровищем! Тебе надо было стать гадателем, а не служакой, парень.

Лико поднялся с места:

— Дать тебе ещё денег?

Конан покачал головой:

— Спасибо, здесь, в кошельке, достаточно, чтобы добраться до другого королевства. Хвала Крому, я сэкономил кое-что от жалованья. Если ты сумеешь затронуть нужные струны, Лико, тебя назначат на мое место.

— Возможно, но я предпочел бы не расставаться со своим другом-сослуживцем: некому теперь говорить мне гадости! Что отвечать на расспросы?

Конан помолчал, нахмурившись.

— Кром! Вот замысловатая штука! Наплети им, что я отправился с поручением нашего короля, — как называется небольшая страна южнее Кофа?

— Хауран?

— Точно. К королю Хаурана.

— Там у них не король, а королева.

— Значит, к королеве. Прощай, и в сражениях никогда не забывай прикрывать яйца.

Они попрощались коротко и грубо, на солдатский манер, похлопав друг друга по спине и ткнув кулаком в плечо. Конан вышел порывистым шагом, его шафрановый плащ на миг взметнулся словно крылья невиданной птицы.

* * *

Круглая луна, клонясь к закату, мирно лила свой свет на Западные Ворота Аграпура, когда Конан подскакал на своем боевом коне, вороном жеребце Эджиле. Пожитки киммерийца, увязанные в одеяло, были надежно прикреплены к задней луке сёдла.

— Открывайте! — крикнул Конан. — Королевский гвардеец с поручением от короля!

— Что за поручение, капитан? — спросил офицер стражи.

Конан достал пергаментный свиток.

— Послание от его величества к королеве Хаурана. Я должен срочно доставить его.

Пока солдаты, ворча, отворяли окованные бронзой дубовые ворота, Конан спрятал пергамент в кожаную сумку, свисавшую с пояса. Свиток на самом деле был кратким трактатом об искусстве владения мечом: Конан изучал этот трактат, чтобы расширить свои скудные познания в гирканийском письме. Он надеялся, что стражники не станут в него заглядывать. Да и навряд ли кто-то из них сумел бы прочесть свиток, тем более при свете фонаря.

Наконец ворота со скрипом распахнулись. Махнув на прощанье рукой, Конан пустил коня галопом. Он направился к широкому тракту, который в здешних краях именовался Королевской дорогой, нося помимо того ещё много других названий. Королевская дорога вела на запад — к Заморе. Ночь была уже на исходе; Конан скакал, не меняя направления, вдоль полей пшеницы, вдоль роскошных пастбищ, где паслись стада овец и коров.

Не доезжая Шадизара, столицы Заморы, нужно было свернуть на тропу ко взгорьям, прилегающим к Хаурану. Но Конан вовсе не собирался ехать в Хауран. Едва Аграпур исчез из виду, Конан свернул с дороги к небольшой роще, окаймлявшей ручей. Недоступный взору случайного прохожего, он спешился, привязал лошадь, снял с себя красивый мундир и надел грубую куртку и простые кожаные штаны, в которых был при злополучном свидании с Наркией.

Переодеваясь, Конан клял себя, как безмозглого глупца. Лико прав: какой же он дурак! Бабенка прислала ему записку, приглашая прийти, пока её покровитель в Шапуре. Конан, которому прискучили шлюхи из таверны, возмечтал о любви куртизанки высшего ранга. Вдобавок киммерийца раззадоривала мысль, что он умыкнет девчонку у начальника едва ли не из-под самого носа. И вот из-за этого рухнула блистательная карьера! Ему и в голову не приходило, что Оркан может вернуться из Шапура раньше времени. Самое худшее, пожалуй, что он даже не испытывал вражды к старшему капитану; строгий был начальник, но справедливый…

В угрюмом расположении духа Конан развил тюрбан с остроконечного шлема, обмотал ленты вокруг головы наподобие зуагирской кафии и заткнул оба конца за тунику. Вновь упаковав свои пожитки, он сел на коня и быстро поскакал — но не к Королевской дороге. Вместо этого он направился на север страны, через поля и леса, по бездорожью, где его конь не оставил бы следов.

Он мрачно улыбнулся, заслышав стук копыт целой кавалькады на Королевской дороге, которая осталась далеко позади. Разыскивая беглеца в том направлении, королевские конники никогда его не поймают.

Спустя полчаса, в лиловых предутренних сумерках, Конан направил коня по объездной дороге, пролегавшей сквозь кустарники и узкой, как тропа. Погруженный в размышления о будущем, он не сразу обратил внимание на стук копыт и позвякивание поводьев за поворотом. Прежде чем Конан успел свернуть в придорожные заросли, на него галопом выехали всадники. Это были лучники короля Йилдиза, верхом на взмыленных лошадях.

Проклиная собственную рассеянность, Конан свернул на обочину, не зная, бежать ему или защищаться. Но воины проскакали мимо, даже не взглянув на него. Только офицер, замыкающий колонну, приостановил коня и крикнул:

— Эй, парень! Ты не видал отряд всадников и с ними женщину?

— Какого… — разъярился было киммериец, но вспомнил, что он теперь не капитан Конан, королевский гвардеец. — Нет, господин, не видел, — пробормотал он, не вполне убедительно разыгрывая испуганного слабака.

Чертыхаясь на все лады, офицер пришпорил коня и поскакал за отрядом. Конан, не помня себя от радости, продолжал свой путь на север. Однако постепенно на смену радости пришло удивление. Что-то стряслось в Аграпуре, по сравнению с чем убийство Оркана должно было показаться сущим пустяком. Отряд, проскакавший мимо, даже не заинтересовался его личностью. Возможно, всадники, что умчались по Королевской дороге, разыскивают птицу поважней, чем беглый гвардейский капитан?

Конан надеялся, что разрешит эту загадку, оказавшись в Султанапуре.

Глава 2 Болотная кошка

Путешествовать по болотам Мегары было не менее тяжело, чем пересекать пустыню с караваном верблюдов или плыть на суденышке по бескрайним морским просторам. Тростники — высокие, выше, чем лошадь Конана, — простирались насколько хватало глаз. Желтые стебли прошлогодней травы шуршали монотонно, едва по ним пробегал ветер; меж корней пробивалась молодая нежная поросль, которая служила пропитанием Эджилу.

Всадник, пробирающийся через болота, определял верный путь по солнцу и звёздам. Но пешему приходилось туго; высокий тростник, обступавший его со всех сторон, позволял разглядеть только клочок неба над головой.

Сидя на жеребце, Конан видел верхушки тростника, по которому, будто по мирной водной глади, пробегали ровные волны. Поднявшись на пригорок, Конан мог различить вдали, по правую руку, море Вилайет. По левую руку тянулась гряда невысоких холмов, отделявших Мегарские болота от Туранской возвышенности.

Конан переплыл на коне реку Ильбарс под Акитом и поехал дальше на север, не выпуская море из поля зрения. Чтобы избежать преследования, надо было затеряться в городской толпе или укрыться в совершенно безлюдном месте, где он первым заметил бы напавших на его след королевских всадников.

Конан прежде не бывал на Мегарских болотах. Говорили, что это одно из самых пустынных мест на земле. Заболоченная почва была непригодна для возделывания. Деревья там росли карликовые, с кривыми узловатыми стволами, к тому же встречались редко. Тучи жалящей, назойливой мошкары были столь огромны, что даже охотники на кабанов и прочую дичь, побывав здесь однажды, зарекались возвращаться вновь в эти края.

Ходили также слухи, будто на болотах водится опасный хищник, которого туманно именовали «болотной кошкой». Конан, правда, не встречал ни одного человека, который бы видел этого зверя воочию, но все дружно утверждали, что хищник свиреп, как тигр.

Пустынность болот превзошла все ожидания Конана. Тишину нарушали только всплески грязи из-под копыт Эджила, шорох тростника да гудение туч бесчисленной мошкары, вившейся над колеблемыми ветром стеблями. Конана надежно защищала кафия, лентами которой были обвиты и голова, и лицо; на руки он надел кожаные гвардейские перчатки. Но бедному коню приходилось постоянно взмахивать хвостом и трясти гривой, чтобы отделаться от жалящих насекомых.

Весь день Конан ехал по бесконечным тростникам. Однажды он заметил стадо диких, с рыжевато-чёрной щетиной кабанов. Свежая свинина внесла бы разнообразие в его скудный рацион, состоявший из вяленого мяса и сухарей, и Конан потянулся за луком. Но пока он вытаскивал из дорожной сумы гирканийский, с двойным изгибом, лук, кабаны исчезли. Конан решил, что охотиться не стоит: это привело бы к значительной задержке в пути.

* * *

Три дня пробирался Конан через болота, а тростники все тянулись и тянулись. На исходе третьего дня с вершины пригорка Конан заметил, что море и холмы стали к нему как будто ближе. Раздумывая, не достиг ли он северного края болот, неподалеку от которого находится город Султанапур, Конан пустил коня рысью.

Вскоре он услышал отчаянный крик: кричали люди, их было несколько, судя по голосам. Повернувшись налево, Конан заметил поодаль небольшой холм, с вершины которого уходил в небо голубоватый дымок. Голоса доносились именно с того холма. Благоразумие подсказывало Конану, что, какова бы ни была причина переполоха, следует ехать дальше. Чем меньше народу встретит он на пути из Турана, тем больше шансов покинуть это царство незамеченным.

Но помимо благоразумия были у Конана и другие соображения. Там, на холме, бивак, там найдёт он горячую пищу, а то и хозяина, который даст ему работу. Любопытство также говорило в нем, и чувство чести не было чуждо душе дикаря: поддавшись порыву, он мог действовать не только в собственных интересах.

Сейчас любопытство и мысли о еде победили его осторожность. Конан пришпорил коня и поскакал к холму.

Подъехав, киммериец заметил несколько человек, которые бегали по холму, поросшему всяческими цветами: алыми, золотистыми, лиловыми, вносившими живость в унылый пейзаж.

Конан насчитал пятерых человек, суетившихся вокруг шатра, близ которого горел костер. Вьючные животные — четыре осла, две лошади и верблюд — были привязаны к узловатому карликовому дереву. Сейчас они, чем-то испуганные, метались, натягивая верёвки; люди пытались успокоить их.

— Что случилось? — громко крикнул Конан, стараясь, чтобы его услышали сквозь шорох тростников.

— Берегись! Болотная кошка! — отозвался худощавый мужчина в белом тюрбане.

— Где? — завопил Конан.

Люди замахали, указывая в разных направлениях. Вдруг раскатистое рычание сотрясло воздух, и из тростников выпрыгнул пятнистый зверь, прежде невиданный Конаном. Голова и туловище зверя были крупными, как у тигра или пантеры, но задние лапы всего вдвое длинней, чем у обычного кота. Зверь приближался к Конану огромными прыжками, равновесие его поддерживалось тяжелым и прямым, как палка, хвостом. Хищник казался причудливой помесью пантеры и зайца.

Жеребец, увидев приближающегося зверя, испуганно заржал и метнулся в сторону. За два года службы в туранской армии Конан вполне овладел верховой ездой, но ему недоставало ловкости гирканийских кочевников, выросших в седле. Растерявшись от неожиданности, Конан полетел кувырком с жеребца и, упав в тростниковые заросли, больно ушиб плечо. С громоподобным стуком копыт Эджил умчался.

Вскочив на ноги, Конан выхватил из ножен клинок: зверь уже подскочил к нему на расстояние вытянутой руки.

Шерсть его стояла дыбом, глаза сверкали. Изготовившись к атаке, Конан взмахнул мечом и издал боевой клич киммерийского воина. Услышав этот страшный, нечеловеческий вопль, хищник остановился и зарычал. Вдруг он прыгнул, но не на Конана, а наискось, и стал взбираться на холм. Пятеро путешественников, вооружённые копьями, кинжалами и единственным мечом, ринулись ему наперерез. Но болотной кошке нужны были не люди, а привязанные к дереву животные.

Конан взбежал по пологому склону на вершину холма, где весело пылал костер. Схватив горящую головню, он подскочил к хищнику, который подобрался для гигантского прыжка. Взмахнув разгоревшейся головней, он ткнул ею в морду зверю.

С воплем болотная кошка отпрыгнула и, воя, умчалась в тростники — от её подпаленной шерсти вился слабый дымок.

Конан вернулся к костру; путешественник — тот, что был с мечом и в тюрбане, — подошел, чтобы поприветствовать его. Это был худощавый мужчина средних лет, с остроконечной чёрной бородкой; он был выше ростом и одет богаче, чем остальные. И всё же все шестеро — смуглые, невысокие, сухощавые — выглядели пигмеями в сравнении с огромным киммерийцем.

— Позволь выразить нашу благодарность, господин, — сказал человек в тюрбане, — без вьючных животных мы бы пропали в этой пустыне.

— Не стоит благодарности, — вежливо кивнул Конан. — Вы не поможете поймать моего коня? Надеюсь, его ещё не сожрала болотная кошка.

— Возьми мою лошадь, господин, — предложил вожак отряда. — Динак, оседлай вьючную лошадь и сопроводи нашего гостя.

Хищник скрылся из виду, и животных легко было успокоить. Сев в седло, Конан отправился на поиски Эджила, Динак шел за всадником. Пробираться по примятому тростнику было не так уж трудно, Конан повернулся в седле и спросил:

— Вы путешественники из Заморы, верно?

— Да, господин.

— Я угадал по акценту. Тот, в тюрбане, — ваш вожак?

— Его имя Харпагус. Мы купцы. А ты, господин?

— Я просто наемный солдат, оказавшийся не у дел.

Конана так и подмывало спросить, отчего же заморийские купцы бродят по безлюдному болоту, вместо того чтобы следовать по большому тракту, пролегающему вдоль западных холмов. Но он понимал, что замориец вправе задать ему тот же вопрос; не продолжая беседы, Конан стал внимательно всматриваться в примятую поросль.

Алый шар солнца низко навис над западными холмами, когда они нашли наконец Эджила: конь пасся, пощипывая побеги тростника. Уже в сумерки Конан привел беглеца в лагерь. Замориец у костра поджаривал к ужину баранью ногу, и Конан раздул ноздри, вдыхая аромат жаркого. Конан и Динак расседлали коней и оставили их на лужайке посреди цветов, которые покрывали склоны холма.

— Отужинай с нами, господин, — пригласил киммерийца Харпагус.

— С удовольствием, — ответил Конан. — Я не пробовал горячей пищи с тех пор, как еду по этим болотам. Там кто-то есть?

Конан ткнул большим пальцем в сторону шатра и потянулся за едой.

Харпагус засмеялся, прежде чем ответить.

— Там дама, — сказал он наконец. — Госпожа не желает, чтобы посторонние её видели.

Киммериец пожал плечами и принялся за еду. Он мог бы съесть вдвое больше баранины, чем предложили ему заморийцы, и поневоле добавил к ужину два сухаря из дорожной сумы.

Замориец достал кожух с вином, и путешественники отпили из него, передавая друг другу по очереди. Расчесывая бороду пальцами, один из которых был украшен массивным перстнем, Харпагус сказал:

— Ты такой смельчак, молодой господин! Кто ты и как оказался здесь?

Конан пожал плечами:

— Совершенно случайно. Я простой наемный солдат, как я сказал уже Динаку.

— Тогда тебе следовало бы ехать в Аграпур, а не прочь от него. Там ты найдешь офицеров, которые вербуют рекрутов для армии короля Йилдиза.

— У меня другие планы, — коротко ответил Конан, надеясь, что сумеет наскоро сплести подходящую небылицу.

Вдруг Харпагус обернулся, заслышав тихое шуршание шагов по прошлогодней траве. Взглянув в ту сторону, Конан увидел хрупкую женщину, которая шла к ним от шатра.

Отсветы пламени позволяли заметить, что она примерно десятью годами старше киммерийца, миловидна и одета изысканно; платье её более подходило для гирканийского гарема, нежели для путешествия по безлюдным болотам. Вокруг точеной шеи поблескивала золотая цепочка, на которой держалась крупная камея пурпурного цвета. Освещение было скудное, но Конан отметил, что таким драгоценностям место посреди царских сокровищ. Женщина подошла к костру, взгляд её был безразличен, как у сомнамбулы.

— Эй, госпожа! — резко окликнул её Харпагус. — Тебе запрещено покидать шатер.

— Холодно, — пробормотала женщина. — Холодно в шатре.

Она протянула к огню бледные руки, взор её скользнул безразлично по лицу Конана и вперился во тьму. Харпагус поднялся и, взяв незнакомку за плечи, повернул к шатру.

— Взгляни! — Он поднес к её лицу руку с перстнем, на котором сверкал крупный драгоценный камень. — Ты вернешься в шатер. Ты ни с кем не будешь разговаривать. Ты забудешь все, что сейчас увидела. Ты вернешься в шатер…

Харпагус повторил это несколько раз, прежде чем женщина кивнула и вернулась в шатер, завесив за собой вход покрывалом.

Проследив, как она уходит, Конан с удивлением взглянул на Харпагуса в надежде, что тот объяснит ему недавнюю сцену. Ему было непонятно, находится ли госпожа под воздействием некоего зелья или на нее наложены колдовские чары. Где заморийцы нашли её и куда везут? По её речам Конан понял, что перед ним туранка знатного рода: говорила женщина чисто, без гирканийского акцента.

Однако Конан, изведавший хитросплетения преступных заговоров и интриг, не спешил обнаруживать свои подозрения. Во-первых, они могли оказаться ложными: не исключено, что заморийцы везут с собой госпожу на законных основаниях; во-вторых, даже если она похищена, Харпагус способен насочинять сколько угодно небылиц, чтобы объяснить свое обращение с пленницей. И в-третьих, хотя киммериец не опасался малорослых заморийцев, он находил неприличным ссориться с людьми, которые предложили ему ужин и ночлег.

Конан решил подождать, пока все уснут, и тогда заглянуть в шатер. Хотя заморийцы настроены к нему дружественно, инстинкт варвара подсказывал: творится что-то неладное. Если эти пятеро купцы, где же их товар? И потом, они все молчат, очевидно, что-то скрывая; обычно купцы любят поговорить о ценах, похвастаться выгодными сделками. Конан за годы, проведенные в Заморе, изучил нравы и обычаи страны. Заморийцы — народ, принадлежащий к древней цивилизации, они на удивление привержены ко злу. Их король, Митридат VIII, как говорят, является игрушкой различных жреческих кланов, которые постоянно ведут борьбу за власть.

После ужина замориец достал арфу и взял несколько аккордов. Трое других запели заунывную песнь, которую Харпагус прослушал с молчаливым достоинством.

Музыкант спросил Конана:

— Споешь ли ты нам, странник?

Конан, смутившись, покачал головой:

— Я не певец. Я могу подковать лошадь, заточить клинок или раскроить череп, но петь я не умею.

Заморийцы не отступали, пока Конан не взял наконец инструмент.

— У нас на родине другие арфы, — заметил он, настраивая струны.

Глубоким, низким басом киммериец запел:

В мир мы приходим
С мечом и секирой!
Мы, северяне… 

Когда Конан закончил петь, Харпагус спросил:

— На каком языке ты пел? Он мне неизвестен.

— Это язык асиров.

— Кто такие асиры?

— Племя на севере, далеко отсюда.

— Ты оттуда родом?

— Нет, но я долго жил там.

Конан вернул инструмент и деланно зевнул, чтобы прекратить расспросы.

— Пора ложиться спать.

Заморийцы вслед за Конаном тоже зевали — кроме одного, что остался стоять на страже. Конан завернулся в одеяло, подложил под голову седло и закрыл глаза.

Когда прибывающая луна встала высоко над восточным горизонтом и четыре заморийца звучно захрапели, Конан осторожно приподнял голову. Стражник медленно обходил лагерь с копьем на плече. Конан заметил, что всякий раз, переходя на северный склон холма, часовой скрывается из виду.

Дождавшись, пока он опять скроется, Конан тихо и быстро поднялся и крадучись стал подбираться к шатру; двигался он бесшумно, будто тень. Костер почти догорел, только уголья ещё тлели.

— Не спится? — промурлыкал кто-то за ним. Конан обернулся: рядом, озаренный бледным сиянием луны, стоял Харпагус. Даже острый варварский слух Конана не сумел уловить, как тот приблизился.

— Я — кхм… по нужде, — пробормотал Конан.

Харпагус сочувственно хмыкнул:

— Бессонница, понимаю… Но у меня есть средство: оно поможет тебе уснуть до утра.

— Никаких снадобий, — запротестовал Конан. Он опасался, что его опоят зельем или отравят.

— Не бойся, добрый господин. Я и не думал предлагать тебе снотворное, — мягко заверил его Харпагус. — Взгляни на меня внимательней…

Конан посмотрел в глаза заморийцу. Что-то притягивало в них, не желало отпускать… Глаза Харпагуса сделались вдруг странно огромными и сверкающими. Конан словно бы оказался в бесконечном черном, беззвездном пространстве, где не было ничего, кроме этих огромных, сверкающих глаз.

Харпагус поднял руку с перстнем к лицу Конана и, то приближая, то удаляя от глаз киммерийца крупный блистающий камень, забормотал:

— Ты засыпаешь… Ты будешь спать долго-долго… Проснувшись, ты забудешь заморийских купцов, с которыми провел ночь. Ты засыпаешь…

* * *

Конан проснулся и с удивлением увидел, что солнце стоит высоко над головой. Вскочив на ноги, он взволнованно огляделся — и разразился проклятиями. Не только заморийцы со своими вьючными животными, но и его лошадь исчезла бесследно. Седло и дорожная сума лежали там, где он их оставил, смастерив свое грубое ложе, но мошны с золотыми монетами Конан не обнаружил.

Самое худшее было то, что он не мог вспомнить, с кем провел минувшую ночь. Он помнил, как выехал из Аграпура и как сражался с болотной кошкой. Остатки костра и след копыт свидетельствовали о том, что он ночевал на холме с несколькими спутниками, однако Конан не помнил, кто они и как выглядят. Сохранилось слабое воспоминание о том, как он пел, наигрывая на арфе, но слушатели представлялись ему неясно, будто тени.

Конан помнил также, что направляется в Султанапур. Излив свою ярость посреди равнодушно внимавших ему болот, Конан взвалил на одно плечо завернутые в одеяло пожитки, а на другое — седло и направился на север, угрюмо пробираясь меж тростников со своей поклажей. Ориентируясь по солнцу, Конан шел по примятому тростнику — вслед за своими недавними компаньонами.

Глава 3 Слепой чародей

Четыре дня спустя после встречи Конана с заморийцами в двери дома чародея Кушада, который жил в портовом городе Султанапуре, постучали. Дочь Кушада отворила дверь — и в испуге отпрянула.

У порога стоял великан, одетый в лохмотья, — небритый, выпачканный илом; при нем были кожаное седло, две дорожные сумы, лук в чехле и свернутое в узел одеяло.

Вид у великана был устрашающий, но улыбка на потном и грязном лице — широкая и дружественная.

— Привет, Тамина! — гаркнул великан. — Ты подросла с тех пор, как мы виделись в последний раз. Какая ты сейчас миловидная и привлекательная!

— Капитан Конан — возможно ли!.. — ахнула Тамина. — Входи! Отец будет тебе рад.

— Когда я расскажу тебе, что со мной приключилось, ты не будешь так радоваться, — проворчал Конан, освобождаясь от поклажи. — Как здоровье отца?

— Неплохо, только глаза слабы, он почти ослеп. Сейчас у него нет посетителей, идем со мной.

Девушка повела Конана в комнату, где на подушках скрестив ноги сидел маленький седобородый человек. Он поднял лицо: глаза его почти полностью были скрыты катарактой.

— Конан? — спросил старик. — Я узнаю тебя и без помощи глаз. От чьей ещё поступи так сотрясается мой домишко?

— Да, это я, Конан, — подтвердил киммериец. — Рад тебя видеть, дружище Кушад! Помнишь, ты говорил мне, что, если я попаду в переплет, здесь мне окажут приют?

Кушад хмыкнул:

— Точно, говорил. Но это было всего лишь платой за спасение от шайки головорезов. И помню, как тебя возмутила мысль, что ты — капитан его величества, опора королевства — вдруг окажешься в беде и будешь искать убежища. Сядь и поведай, что привело тебя сюда. Ты ведь не будешь просить, чтобы я, прибегнув к астральному зрению, нашёл утраченные тобой деньги?

— Нет, хотя отыскать кошель, полный монет, а заодно пропавшего жеребца мне бы хотелось, — проворчал Конан.

Прежде чем Тамина принесла кувшин вина, киммериец рассказал Кушаду о своем злоключении с Наркией и побеге из Аграпура, а также о встрече с заморийцами.

— Странно, — добавил Конан. — Вот уже несколько дней я не могу вспомнить, что это были за путешественники. Все впечатления стерлись, как под воздействием дьявольских чар. Только вчера память начала восстанавливаться, и понемногу я нарисовал мысленно все происшествие. Что это было, как ты считаешь?

— Гипнотическое внушение, — предположил Кушад. — Заморийцы владеют этим искусством. Тот, кого ты встретил, наверное, жрец или чародей. Замора кишит чародеями, как постоялый двор клопами.

— Знаю, — проворчал Конан.

— Ты упорно сопротивлялся его чарам, а то до сих пор ничего бы не вспомнил. Вы, северяне, лишены фантазии, которая сковывает волю у нас, жителей Востока. Я научу тебя, как противостоять подобному колдовству. Расскажи мне о заморийских купцах поподробней.

Конан, как мог подробно, рассказал о путешественниках, добавив, что с ними была женщина; она вышла к костру погреться, но Харпагус велел ей вернуться в шатер. Она казалась как бы безумной или околдованной.

Кушад изумленно приподнял брови:

— Женщина? Как она выглядела?

— Лунный свет едва освещал её, но я заметил, что она высокая и черноволосая, примерно около тридцати лет. Платье на ней шелковое, вид изнеженный — наверняка не привыкла к…

— Клянусь Эрликом! — воскликнул Кушад. — И ты не знаешь, кто была эта дама?

— Нет. Кто же она такая?

— Ах, я и забыл, что ты две недели провел в полном безлюдье. Ведь ты не слышал, что Джамиля, любимая жена короля Йилдиза, похищена?

— Клянусь Кромом, нет! Так вот почему отряд Йилдиза проскакал мимо, даже ни о чем меня не расспросив. Я поначалу подумал, что это за мной погоня, а потом только гадал, не случилось ли дельце покруче, чем смерть Оркана.

— Жаль, что ты не знал о похищении. Если бы ты спас госпожу, король бы тебя простил. Люди Его Величества рыщут по всему королевству в надежде напасть на след похитителей.

— Когда я служил во дворце, — сказал Конан, — мне приходилось слышать об этой фаворитке, но видеть я её не видел. Поговаривали, что Йилдиз — безвольный простофиля и все ответственные государственные дела возлагает на нее. Она — истинный правитель страны. Там был верблюд на привязи — заморийцы, наверное, увезли её на верблюде. Но если бы даже я спас её, возвращаться на службу к королю не стал бы.

— Почему?

Конан усмехнулся:

— Когда я скакал посреди гирканийских степей, убегая от волчьих стай и уворачиваясь от стрел кочевников, для меня не было ничего желанней, чем служба у короля. Мне представлялось: я только и буду что красоваться в великолепном мундире и бросать пылкие взоры на дам. Но, как выяснилось, жизнь капитана королевской гвардии невыносимо скучна. Исключая короткую муштру по утрам, весь день надо стоять как статуя, салютуя королю и его приближенным, да следить, чтобы амуниция подчиненных была в полном порядке. От скуки я и затеял интрижку с этой потаскухой Наркией. Кстати, злополучный Оркан — сын Тугрила, Верховного Жреца бога Эрлика. Насколько мне известны нравы жрецов, рано или поздно он отомстил бы, даже если бы король не одобрил его мести: отравленные иглы в постели, кинжал в спину безлунной ночью. Два года прослужить у одного хозяина — для меня это более чем достаточно, к тому же чужеземцы в Туране не назначаются на высокие посты.

— Что ж, чем слаще яблоко, тем прожорливей червь. Куда ты направляешься теперь?

Конан отхлебнул вина.

— В Замору, где водил дружбу кое с кем, когда ещё был вором. Кстати, проклятые заморийцы украли мою лошадь.

— Ты хочешь сказать, лошадь короля Йилдиза?

Конан пожал плечами:

— У него достаточно лошадей. Эти чертовы мумии не только коня увели — они украли золото, которое мне удалось скопить. Ты сам советовал мне откладывать хоть немного из месячного жалованья, теперь видишь, какая от этого польза! Лучше бы я истратил эти деньги на вино и женщин — по крайней мере сохранились бы приятные воспоминания.

— Скажи спасибо, что они не перерезали тебе сонному глотку. — Обернувшись, Кушад позвал: — Тамина!

Девушка явилась на зов, и старик велел ей:

— Подними вон ту половицу и дай мне то, что под ней лежит.

Тамина продела палец в кольцо, прикрепленное к половице, и подняла её. Наклонившись, она сунула руку в отверстие и извлекла оттуда небольшой, но тяжёлый сверток. Она вручила его Кушаду, а тот передал Конану:

— Возьми, сколько тебе нужно, на покупку новой лошади и на расходы по пути в Замору, — сказал чародей.

Конан запустил руку в сверток и извлек оттуда пригоршню золотых монет.

— Ты так добр ко мне! — с удивлением воскликнул киммериец.

— Но ведь и ты помог мне, когда я нуждался в помощи, мой долг отблагодарить тебя. Что ты смотришь на меня не отрываясь? Иди и купи себе все необходимое.

— Откуда ты знаешь, что я смотрю на тебя?

— Я вижу глазами души, поскольку телесные глаза подвели меня.

— Не многих я встречал за годы странствий, кто отвечает благодарностью на добро и является истинным другом, — ответил Конан. — Большинство только и думает, как бы ухватить побольше да покрепче удержать. Я верну тебе деньги как только смогу.

— Вернешь или не вернешь — не беспокойся. У меня их достаточно, чтобы спокойно провести остаток дней. Дочка, задвинь занавески и достань треножник. Духовным зрением я попытаюсь увидеть, куда направились эти заморийцы. Но на это уйдет какое-то время. Ты, наверное, голоден, Конан.

— Голоден! — взревел Конан. — Да я готов разорвать лошадь! Два дня пришлось обходиться совсем без еды: ведь запасы были рассчитаны на путешествие верхом.

— Тамина, приготовь ужин, а ты пока можешь посетить баню, что на нашей улице. Возьми мой старый плащ и накрой лицо капюшоном. Королевские воины наверняка рыщут повсюду, разыскивая тебя.

* * *

Спустя полчаса Конан вернулся в дом Кушада.

— Тише, капитан Конан, — прошептала Тамина. — Отец сейчас в магическом трансе. Он разрешил пройти к нему, только сидеть надо очень тихо.

— Тогда я сниму башмаки, малышка, — прошептал Конан, разуваясь.

С обувью в руках, Конан тихо вошел в святилище. Кушад сидел все там же, скрестив ноги; перед ним стоял узкий медный треножник, на котором помещался кубок; в кубке что-то дымилось. Зеленоватый дымок вился тонкой спиралью, сужая и расширяя кольца, наподобие призрачной змеи, стремящейся выскользнуть из темной комнаты.

Конан, наблюдая, уселся на пол. Кушад бесстрастно смотрел перед собой. Наконец чародей пробормотал:

— Конан, ты здесь. Молчи, я чувствую, что ты рядом. Я вижу небольшой караван, идущий по песчаной пустыне. Там — сейчас я перемещусь поближе — четыре осла, три лошади и верблюд. Одна из лошадей — большой черный жеребец, он навьючен поклажей. Это, должно быть, твой конь. На верблюде паланкин, но я не вижу, кто внутри; наверное, госпожа Джамиля.

— Где они? — прошептал Конан.

— Кругом плоская, бескрайняя равнина.

— Что там растет?

— Мелкая колючая трава. Они идут вослед заходящему солнцу. Это все, что я могу тебе сказать.

Чародей медленно высвобождался из магического транса.

— Наверное, они пересекают пустыню меж западной границей Турана и Кезанкийскими горами, за которыми начинается Замора, — предположил Конан. — Короли Турана частенько грозили очистить эти бесхозные земли от зуагиров и прочих разбойников, но обещания остаются обещаниями. Похитители идут быстро, они уже на полпути от Заморы. Навряд ли мне удастся догнать их, даже если я куплю самого быстроногого коня в королевстве. И всё же я отправлюсь в путь, чтобы возвратить коня и деньги или хотя бы отомстить.

— Если выпадет случай освободить госпожу Джамилю, обязательно сделай это. Королевство нуждается в ней.

— Ладно, если риск не будет смертельным. Но зачем заморийцам жена короля Йилдиза? Хотят получить выкуп? Или разгневать короля? Что ж, они этого добьются. Ведь Туран куда могущественней, чем Замора.

Кушад покачал головой в тюрбане:

— Уверен, король Заморы не желает войны. Митридату не хуже нашего известно о мощи соседнего королевства, в любом случае он всего лишь игрушка в руках жрецов. Глубокий сон, в который Харпагус тебя погрузил, свидетельствует о том, что он владеет приемами жреческой магии. Ты твердо решил ехать в Замору?

— Да.

— Тогда поживи у меня, пока я не обучу тебя некоторым приемам своей профессии.

Конан нахмурился:

— Я предпочитаю разить клинком, а не бормотать заклинания.

— Но меч не спас тебя в Мегарских болотах, не правда ли? А ну-ка припомни, юноша! Прибыв в первый раз в Султанапур, ты возмущался, насколько бесчеловечна стрельба из лука. Однако, живя в Туране, ты признал полезность этого искусства. Подобное же открытие ты сделаешь, изучая магическую науку.

— Я буду держаться подальше от жрецов и чародеев, — проворчал Конан.

— Но будут ли они сторониться тебя? И как ты избежишь их, пускаясь вослед, чтобы вернуть украденное?

— Понимаю, к чему ты клонишь, — хмыкнул Конан.

— Где бы ты ни был, ни одна стрела в твоем колчане не окажется лишней. Ты удивляешься, как легко Харпагус и его сообщники выскользнули из Турана. Стоит королевскому отряду настигнуть их, Харпагус наводит чары — и погоня направляется в противоположную сторону. Так же они поступят и с тобой.

— Хм, — настороженно кашлянул Конан. — И чему же ты намерен меня учить?

Кушад улыбнулся:

— Всего лишь защите от чужих чар. Я не могу столь искусно создавать иллюзию, как это делал, имея острое зрение, но кое-что я ещё умею. Пойдем ненадолго в сад.

Конан вышел с мудрецом в сад, находящийся за домом; там было много цветов и плодовых деревьев. Кушад обернулся и приказал:

— Смотри на меня!

Конан взглянул на Кушада и увидел, что его незрячие глаза смотрят так же остро и цепко, как глаза Харпагуса. Кушад стал водить рукой перед лицом Конана, что-то тихо нашептывая.

И вдруг Конан увидел, что находится в джунглях, посреди мощных, увитых лианами вековых деревьев, их корни-подпорки громоздились, переплетаясь, поверх лесной почвы. Треск сучьев заставил его обернуться, рука потянулась к мечу. В десяти шагах от него огромный тигр прокладывал тропу в зарослях высокой травы. Издав протяжный рык, тигр оскалил острые, изогнутые наподобие зуагирских клинков зубы и подобрался для прыжка.

Конан молниеносно выхватил меч. К ужасу своему, он не чувствовал силы в руках. И тут же киммериец заметил, что вместо рукояти широкого, длинного меча сжимает в руках извивающуюся змею. Змея вертела головой, пытаясь впиться в руку Конана острыми, как иглы, зубами. С воплем отвращения Конан отшвырнул от себя змею и отпрянул в сторону, чтобы увернуться от прыгнувшего на него тигра. Конан схватился за кинжал. Зная, насколько слабее даже самый сильный боец, чем эта огромная кошка, Конан приготовился к смерти, которая на этот раз казалась неминуемой… И вдруг он увидел, что лежит на траве в саду Кушада. Ворча, Конан поднялся на ноги.

— Теперь ты понял, о чем я вел речь? — с тонкой улыбкой спросил слепой чародей. — Мне следует быть осмотрительней с моими внушениями — ведь ты едва не снес мне голову. К счастью для меня, ты устал после долгого пути и потому был не на высоте. Иди, постель для тебя готова. Завтра мы приступим к обучению.

* * *

— Приготовился? — спросил Кушад. Солнечные блики играли на резной изгороди. — Вспоминай правила сложения и пытайся мысленно удерживать в голове картину моего сада. А сейчас взгляни!

Кушад взмахнул рукой и что-то пробормотал. Тонущий в густой зелени внутренний дворик медленно растаял. Конан очутился на краю бескрайнего болота, в призрачно-алом блеске заходящего солнца. Желтые островки болотной травы и тростника перемежались с озерцами стоячей воды, чёрная гладь которых отражала кровавый отсвет пылающего неба. Странные твари, наподобие летучих мышей, с головами ящериц, бесшумно метались в воздухе.

Из илистой, стоячей воды высунулась голова рептилии; шея была толстой, как у быков, головы которым Конану доводилось сворачивать в годы ранней юности.

Огромная голова поднималась и поднималась на фоне пылающего диска; шее, казалось, не будет конца. Выше, выше, выше…

Рука Конана потянулась к оружию, но он вспомнил, что оставил дома: Кушад настоял, чтобы киммериец проходил испытание невооруженным.

Голова на гигантской шее поднялась уже втрое выше человеческого роста. С лихорадочным напряжением Конан припомнил наставления чародея. Он сосредоточил внимание на образе сада, где хрупкий седобородый мудрец сидел сейчас на подушках, разложенных у тропы. Понемногу черты воображаемого сада становились все отчетливей и он превращался в настоящий, реально существующий сад.

— Четыре плюс четыре — восемь… четыре — плюс пять — девять… — бормотал Конан.

Болото и его обитатели ящеры постепенно растаяли, и Конан увидел, что снова находится в саду. Утерев рукавом пот со лба, он выдохнул:

— Я как будто час провел в сражении.

— Умственное напряжение не менее тяжело, чем физическое, — мягко заметил Кушад. — Ты делаешь успехи, сынок, но все ещё мешкаешь там, где требуется проворство. Давай повторим урок.

— Умоляю, только не теперь. Я так устал, словно пробежал десять лиг.

— Что ж, отдохни немного. Как ты впредь собираешься себя именовать?

— Конан из Киммерии — разве плохо звучит? — фыркнул Конан.

— Не кипятись. За твою голову скоро назначат кругленькую сумму, будь уверен. Судя по слухам, тебя считают похитителем Джамили, поскольку вы оба исчезли в одну и ту же ночь.

— Только трусы живут под чужим именем, к тому же я забуду, что нужно на него откликаться.

— К новому имени привыкаешь довольно скоро. Так или иначе, тебе надо выдавать себя за другого человека, пока ты не попадешь в страну, где тебя не будут преследовать. Какое имя ты бы предпочел?

Конан свел брови, размышляя. Наконец он сказал:

— Отца моего звали Ниал-кузнец. Он был хорошим человеком.

— Замечательно! Ты станешь Ниалом, по крайней мере, ненадолго. Тамина! Наш гость снова проголодался. Накорми его как следует.

— Вы, наверное, думаете, что я ем за четверых, — Конан широко улыбнулся, взглянув на ломоть хлеба, предложенный ему девушкой. — После голодных скитаний по Мегарским болотам надо как следует подкрепиться. Спасибо, Тамина.

Конан отхлебнул из кружки пиво.

— Капитан Конан, — обратилась к нему девушка, — ночью я видела сон, который касается вас.

— Почему ты сразу не рассказала его нам, моя юная волшебница? — спросил Кушад.

— Потому что вы заперлись и велели, чтобы никто вас не тревожил.

— Что тебе снилось, девочка? — поинтересовался Конан. — Подобные предостережения меня не пугают: слишком уж много пророческих снов снилось моим знакомым.

— Мне снилось, будто ты бежишь по длинному ходу в подземелье. Тебя преследует какая-то тварь. Там была ужасная темнота, и всё же я знала, что тварь эта — огромных размеров, примерно с быка. Ты убегал, а чудовище тебя преследовало.

— Расскажи подробней, — настаивал Конан.

— Нет, не могу. Помню только ещё, что у него были светящиеся глаза. Восемь глаз, сверкающих как драгоценности.

— То была стая голодных волков? — предположил Конан.

— Нет, там было одно существо. Но передвигалось оно не как обычные животные. Оно — как бы это сказать — семенило, будто какой-то ужасный призрак. И все приближалось и приближалось. Я знала, что вот-вот оно схватит тебя.

— Да? — встрепенулся Конан. — И что потом?

— А потом я проснулась. Вот и все.

Кушад принялся расспрашивать дочь, но девушка не смогла сообщить больше того, что рассказала.

— Мне кажется, — предположил наконец чародей, — сон этот вещий, мой дорогой Ниал. Только что именно он предвещает? Сны можно толковать по-разному, и любое истолкование может оказаться верным. Возможно, тебе следует избегать подземелий — в случае, если от них будет исходить реальная угроза. А теперь, если ты уже сыт, мы снова испытаем твою душевную стойкость.

* * *

Через несколько дней Конан, пряча лицо под капюшоном плаща, который дал ему Кушад, выехал на коне Имире из ворот дома чародея. Ему удалось купить мохногривого гирканийского скакуна, куда менее длинноногого, чем украденный Эджил. Конан знал, что такие лошади, уступающие в быстроте длинноногим северным жеребцам, превосходят их выносливостью и неприхотливостью в еде.

Конан торопливо, хотя и сердечно, простился с Кушадом и его дочерью. Тамина бодро улыбнулась и смахнула слезинку. Конан втайне был рад, что уезжает. Молодая девушка, чьи формы уже округлились, поглядывала на него с нежностью. Из оброненных мимоходом слов Кушада киммериец понял, что старик не прочь иметь его своим зятем, но для этого надо было, распрощавшись с вольной жизнью, поселиться в Султанапуре в качестве законопослушного гражданина и ждать, пока Тамина достигнет брачного возраста.

У Конана не было охоты ни становиться оседлым горожанином, ни связывать свою жизнь с какой бы то ни было женщиной. А как человек чести, он не позволил бы себе обмануть первое девическое чувство Тамины. И потому со вздохом облегчения Конан вскочил в седло, обнял наставника и молодую хозяйку, натянул поводья и поскакал прочь.

Глава 4 «Золотой дракон»

Конан все дальше и дальше продвигался на запад, пуская коня то неспешной рысью, то резвым аллюром. Через день он делал привал, и конь его пасся по нескольку часов. Без этих остановок животное могло выбиться из сил или даже погибнуть от тягот долгого пути, прежде чем они доберутся до цели.

Конан ехал теперь через обширные луга западного Турана, где равнина пестреет алыми, голубыми, золотистыми цветами, а над зеленой травой порхает бессчетное количество бабочек всех оттенков радуги. Плавность тянущихся на многие лиги лугов разнообразили только пологие спуски и подъемы. Путешественнику, проезжающему тут, просторы эти представляются почти пустынными, разве что попадется изредка стадо пасущихся коров или овец. Раз или два в течение дня Конану встречался караван верблюдов, который двигался, позванивая серебряными колокольчиками; звон их сопровождался поскрипыванием и позвякиванием сбруи лошадей, на которых ехала сопровождающая караван наемная охрана. Еще реже одинокий торговец трусил на своем осле и на привязи шел второй, навьюченный поклажей.

Вскоре Конан увидел, что достиг границы. Здесь, в бревенчатых хижинах, жили воины короля Йилдиза, охранявшие королевство от вторжения кочевых разбойников, населявших дикие степи. Охрана была довольно ненадежной. Первым поручением Конану, когда он поступил в регулярную армию Йилдиза, было вытеснить прорвавшихся в страну грабителей назад, в малонаселенные западные степи. Порой какой-нибудь отряд разбивал шайку степняков, и воины возвращались к себе в укрепление, везя на копьях отсеченные разбойничьи головы. Но чаще головорезы задавали солдатам трепку, и они, понурые, ехали на взмыленных лошадях, перекидываясь невеселыми шутками.

Помимо охраны границ воины имели и другие обязанности. Они останавливали и допрашивали путешественников, идущих в Туран или покидающих его пределы, и задерживали преступников и лиц, разыскиваемых властями. Дорога, по которой ехал Конан, упиралась в песчаный тракт; путешествующему верхом предстоял скудный выбор: то ли ехать по этому тракту, то ли скакать по девственной степи.

Поразмыслив, Конан решил, что ему не стоит показываться на глаза королевским воинам, но лучше будет объехать заставу кругом. Он повернул коня на северо-запад, и вскоре торная дорога исчезла из виду.

Около полудня Конан заметил впереди, на ближайшем подъеме, тёмное пятно. Подъехав ближе, Конан понял, что это продолговатые обломки скал, из тех, что туранские короли велели водружать вертикально, чтобы обозначить границу. Однако точно определить, где проходит граница, довольно трудно, и потому камни могли оказаться на несколько лиг дальше или ближе той линии, которая обозначала границу на картах Турана.

Конан продолжил свой путь на запад и с наступлением вечера пустил коня пастись, а сам растянулся на одеяле, убежденный, что Туран остался далеко позади.

Проснулся он, услышав, что кто-то подкрадывается к нему. Прежде чем Конан успел вскочить, на него набросили какую-то хитрую ловчую снасть. Чем сильней он отбивался, тем больше запутывался. Киммериец понял, что угодил в охотничью сеть, которую гирканийцы часто используют в совместной охоте.

Выпутаться ему не удалось: на голову обрушился удар дубинки, перед глазами замелькали искры — и наступила тьма.

* * *

Придя в себя, Конан обнаружил, что руки у него крепко скручены за спиной. Подняв голову, он увидел, что лежит во тьме, под звездным небом, и его окружают одетые в мундиры королевские стражники — кто пеший, кто верхом. Один из них, судя по знакам отличия — офицер, скомандовал:

— Поднимайся на ноги, проходимец!

Ворча, Конан попытался встать, но со связанными за спиной руками невозможно было подняться без посторонней помощи. После нескольких неудачных попыток Конан повалился на траву.

— Помогите мне кто-нибудь, — прорычал он.

— Арслан, помоги ему, — велел офицер. — А ты, Эйдин, стой с дубинкой наготове, если он вздумает бежать или кусаться.

Наконец Конану удалось подняться.

— Что это значит? — возмущенно проревел он. — Кто дал вам право совершать насилие над беззащитным путешественником?

— Вот это мы и выясним, — сказал офицер. — Честные путешественники останавливаются у заставы и отвечают на вопросы, а ты постарался улизнуть. К счастью, пастух заметил, как ты свернул с большой дороги, и ночь для погони довольно ясная. А теперь идем и выясним, так ли уж ты безобиден.

Один из воинов накинул на шею Конана гирканийское лассо — веревочную петлю, прикрепленную к шесту, — и сдавил ему горло. Стражники сели на коней и поехали по равнине, один из них вел Имира. Конан, спотыкаясь, брел следом.

* * *

Когда они добрались до заставы, солдаты втолкнули Конана в крохотную, набитую людьми каморку. Шестеро человек стояли с саблями наготове, не сводя с Конана глаз, пока их начальник усаживался за грубый складной стол.

— Вот нарушитель, капитан, — доложил лейтенант, который привел Конана.

— Он сопротивлялся?

— Нет, мы схватили его сонным. Но я думаю, что…

— Меня не интересует, что ты думаешь. Эй, парень!

— Да? — проворчал Конан и, прищурившись, взглянул на офицера.

— Кто ты такой?

— Ниал, туранский воин.

— Ты не гирканиец, судя по акценту. Откуда ты?

— Я родился в Пограничном Королевстве, — сказал Конан. Он успел это сочинить по пути на заставу.

— Что за страна?

— На северо-западе, недалеко от Гипербореи.

— В каком полку ты служил?

— В кирасирском полку под командованием капитана Шендина в Хоарезме.

Это был реальный полк, хорошо известный Конану. Конан был рад, что послушался Кушада и оставил свой роскошный мундир у чародея; будь он сейчас с ним, его личность установили бы без труда.

— Почему ты покидаешь Туран? Задумал дезертировать?

— Нет, мне дали отпуск, чтобы я смог навестить свою больную мать. Сейчас я иду домой, а вернуться должен через три месяца. Пошлите спросить капитана Шендина, если не верите.

— Тогда почему ты пытался обойти заставу?

— Чтобы не тратить времени, отвечая на глупые вопросы, — отрубил Конан.

Капитан побагровел от ярости. Прежде чем он успел ответить, лейтенант сказал:

— Не думаю, что это сбежавший капитан Конан, хоть он и соответствует описанию. Во-первых, с ним нет госпожи Джамили. Во-вторых, он не пытается задобрить нас, как обычно это делают виновные. И наконец, капитан Конан, если верить тому, что о нем говорят, не настолько глуп, чтобы так легко позволить себя схватить.

Капитан поразмыслил и наконец сказал:

— Да, похоже, ты прав. Но его следует высечь за непочтительность и за то, что задал нам столько напрасных хлопот.

— Прости, господин, но люди так часто заблуждаются. К тому же, если он и вправду воин-отпускник, наша грубость заденет его командира и у нас будут неприятности.

Капитан вздохнул:

— Развяжите верёвки. И в следующий раз, достопочтенный Ниал, постарайся обойтись без подобных штук, а не то не избежать тебе кнута. Можешь идти.

Невнятно пробормотав слова благодарности, Конан забрал у солдата свой меч и направился к дверям. Он уже отошел на несколько шагов от хижины, когда ему вдруг встретился другой лейтенант.

— Конан! — с удивлением воскликнул лейтенант. — Разве ты забыл Кхурсо, своего старого…

Конан отреагировал мгновенно. Нагнув, как бык, голову, он бросился на лейтенанта и так сильно толкнул его в грудь рукой, что тот покачнулся и рухнул на спину. Перескочив через распростёртое туловище, Конан ринулся во тьму.

Имир был привязан к колышку у крайней хижины. Не имея времени вытащить меч или кинжал, Конан рывком оборвал кожаные поводья, прыгнул в седло и больно ударил коня пятками в ребра.

Воины короля как ошпаренные выскочили из хижины и бросились к конюшне седлать своих скакунов, но Конан был уже далеко — маячил во тьме крохотным пятнышком. Скрывшись за пологим гребнем, он поскакал к дороге. Задолго до того, как шар солнца всплыл над горизонтом, Конан ушел от преследователей.

* * *

В заморийском языке слово «мол» обозначает наиболее грязную, пользующуюся дурной славой часть города. В обеих заморийских твердынях — и Шадизаре, и Аренджуне — есть трущобы, и даже небольшие города могут похвастаться своим «молом». В трущобах обитает беднота. В лачугах-развалинах находят себе приют полуголодные несчастливцы, потерпевшие жизненный крах и забытые всеми; разорившиеся селяне, перебравшиеся в город в тщетной надежде найти пропитание; воры и разбойники, грабящие и богатых, и своих же соседей-бедняков. Тут же живут скупщики и хранители награбленного добра.

Вонючие извилистые улицы Шадизара вызвали у Конана воспоминания о днях, когда он был заморийским вором. Хотя за последние два года он привык к солдатской жизни, запах трущоб пробудил в нем неуемного искателя приключений, который не считается ни с какими законами. В душе Конана зашевелилась тоска по тем дням, когда у него не было хозяина и он не знал иной дисциплины, кроме говорившей порой совести и варварского представления о чести. Досадуя на дисциплинарные ограничения, Конан, в бытность свою наемником, подумывал о том, что, ведя полуголодное существование вора, он вкушал истинную свободу.

Направляясь к гостинице Эриака, Конан шагал по омерзительным переулкам, скудно освещенным факелами и лампами с пылающей нефтью, редкие полоски света перемежались с длинными провалами тьмы.

Конан шел, увязая в грязи и мусоре, отбиваясь от попрошаек и сводников. Две шайки головорезов попались ему навстречу, но он не испугался их хищных и угрожающих взглядов, и разбойники отступили: могучий рост Конана и его огромный меч поумерили их пыл. Наконец киммериец подошел к дому, на дверях которого, освещенная двумя дымящимися факелами, висела темная доска с намалеванным на ней желтым драконом. Это значило, что здесь располагается гостиница «Золотой дракон», где можно было расположиться на ночлег, а также выпить вина или пива. Протолкнувшись вовнутрь, Конан окинул залу цепким взглядом. С низкого, чёрного от копоти потолка свисали две медные лампы, свет от горевшей в них нефти падал на стены подвижными бликами. За столами на скамьях располагался обычный для таких заведений сброд: пара подвыпивших солдат, похвалявшихся своими любовными приключениями; трое беглых зуагиров в кафиях, которые пугливо озирались по сторонам, что выдавало в них явно не городских жителей; дурачок, без конца что-то бубнящий себе под нос. Один из посетителей был довольно недурно одет — наверное, глава местной артели воров; за соседним столом сидел астролог, углубленный в вычисления звездных путей на свитке папируса…

Конан подошел к прилавку, за которым стояла смуглая женщина средних лет.

— Тигранес здесь? — спросил у нее Конан.

— Он только что вышел, но скоро вернется. Что будешь заказывать?

— Вина. Самого обычного.

Женщина сняла крышку с бочонка, достала черпак и, наполнив сделанную из кожи кружку, подала её Конану. Киммериец положил на прилавок монету и взглядом окинул комнату. Только одно место было свободно, за небольшим столом на двоих. Там уже сидел худощавый темнокожий заморийский юноша, бездумно созерцавший свою кружку с пивом.

Конан подошел к столу и сел. Юноша нахмурился, и киммериец спросил:

— Не возражаешь?

Замориец с неохотой покачал головой:

— Да нет, располагайся.

Конан выпил вино и, вытерев губы, спросил:

— Что нового в Шадизаре?

— Не знаю. Я только что с севера.

— В самом деле? Что же нового на севере?

Юноша недовольно хмыкнул:

— Я служил охранником храма в Йезуде, но эти вонючие жрецы уволили всех солдат-заморийцев. Теперь Феридун нанимает только чужеземцев, чтоб его разорвало. Прости, — добавил замориец, спохватившись, — я вижу, ты тоже из дальних стран. Я не хотел тебя оскорбить.

— Пустяки. А кто такой Феридун?

— Верховный Жрец бога Заца.

Конан напряг память:

— Зац — это бог-паук, покровитель Йезуда?

— Да.

— Но почему жрецы предпочитают охрану, набранную из чужеземцев?

Юноша пожал плечами:

— Они говорят, что хотят иметь воинов покруче. Но я полагаю, это всего лишь уловка в ходе бесконечных жреческих войн.

— Что-то вроде ножа в спину?

— Вот-вот. Сейчас жрецы Уруда обладают полной властью над королем, а жрецы Заца намереваются взять над ними верх.

— И жрецы Заца надеются, что чужеземцы для них будут более надежной опорой, чем воины из местного населения. Что ты сейчас собираешься предпринять?

— Буду искать новую работу. Я Азан, сын Вологаса, и пользуюсь доброй славой — хоть и не такой верзила, как ты. А ты не знаешь, где здесь нужда в наемных воинах?

Конан покачал головой:

— Я недавно прибыл в Шадизар и нахожусь в том же положении, что и ты. Говорят, туранцы вербуют наемников в Аграпуре. А вот и нужный мне человек.

Конан допил вино, поднялся и возвратился к прилавку, где лысый мужчина с толстым животом сменил смуглокожую хозяйку.

— Привет, Тигранес! — сказал Конан.

Лысый толстяк, просияв, воскликнул было: «Ко..», — но киммериец остановил его протестующим жестом.

— Меня зовут Ниал, — предупредил он. — Не забывай, пожалуйста. Как поживаешь, друг? Когда мы с тобой расставались, макушка твоя была ещё прикрыта волосами.

— Увы, в этой жизни все преходяще, друг. Давно ли ты в Шадизаре? Где остановился? Как нашёл меня?

— Отвечу по порядку, — улыбнулся Конан. — Но прежде найдем местечко, где можно поговорить без свидетелей.

— Да, ты прав. Атосса!

Женщина вновь заняла место за буфетной стойкой. Тигранес, сжав локоть Конана, провел его в заднюю комнату, отгороженную занавеской.

— Других отдельных комнат в доме нет, — пояснил Тигранес, разливая по кубкам вино. — А теперь расскажи мне о себе. Что ты делал в последние несколько лет?

— Служил солдатом в Туране, но мне пришлось поспешно убраться оттуда.

Хозяин таверны хохотнул.

— Узнаю тебя, дружище Конан, — то есть, я хотел сказать, Ниал.

— Где ты остановился?

— В гостинице Эриака, в районе трущоб. Я расспрашивал всех о тебе, и мне сказали, как тебя найти.

— Чем ты сейчас занят?

— Ищу для себя подходящее дело, законное или любое другое. Если тебе нужен скупщик краденого, на меня не рассчитывай. Когда меня арестовали, я отдал все, что имел, до последней копейки. Только так и удалось избегнуть виселицы.

Тигранес многозначительно взглянул на занавеску, закрывавшую дверной проем. Конан покачал головой:

— Нет уж, полуголодная жизнь мне надоела. Но я был солдатом и участвовал в походе из Шапура в Кхитай, мне бы подыскать что-нибудь в этом роде.

— Кстати, вчера сюда приходили туранцы, — вспомнил Тигранес. — Задавали много вопросов. Они разыскивали человека, по описанию похожего на тебя, и с ним какую-то женщину. Это имеет к тебе отношение?

— И да и нет. Как выглядели эти туранцы?

— Старший коренастый, широкоплечий, с седой бородой. Зовут его Парвез. С ним несколько человек селян и охрана из гвардейцев короля Митридата. Наш король, очевидно, помогает ему в поисках.

— Парвеза я знаю, — сказал Конан. — Это дипломат короля Йилдиза. Шайка заморийцев похитила любимую жену Йилдиза, и король жаждет её возвращения. Я к этой проделке не имею никакого отношения, но туранцы меня подозревают. Похоже, мне надо поживей убираться из Шадизара.

— И это не единственная причина, — заметил Тигранес. — Власти ещё не забыли твоих похождений, несмотря на то, что миновало несколько лет. Внешность тебя выдает, как ты там себя ни называй.

Тигранес, прищурившись, взглянул на Конана, и в его маленьких поросячьих глазках засветился огонек алчности.

— Наверное, я поеду в… — начал было Конан, но, почуяв недоброе, замолчал. По опыту он знал, что чувство чести у обитателей трущоб — явление столь же редкое, как птичье молоко. — Впрочем, не знаю, — с деланной небрежностью сказал Конан. — Я пробуду здесь несколько дней, прежде чем решу, куда ехать. К тебе я вскоре опять загляну.

Грубовато посмеиваясь, чтобы Тигранес не заметил его подозрений, Конан вышел из «Золотого дракона» и вернулся в гостиницу Эриака. Но вместо того чтобы отправиться спать, он разбудил хозяина, расплатился за постой и вывел Имира из конюшни. Рассвет он встретил далеко от города, на дороге, ведущей в Йезуд.

* * *

На следующее утро Тигранес, который мучился бессонницей, размышляя, как ему поступить, отправился в ближайшую караулку стражников. Он рассказал сержанту, что небезызвестный Конан, который разыскивается заморийскими властями за множество совершенных им преступлений и которого ищут всюду посланники из Турана, находится сейчас в гостинице Эриака.

Но когда сержант с отрядом стражников вторгся в гостиницу, ему сообщили, что Конан несколько часов назад уехал неизвестно куда. Тигранес, вместо платы за донос, был наказан кнутом, поскольку запоздал со своей вестью. Потирая синяки, он вернулся к себе домой. Как это ни нелепо, Тигранес призвал проклятия на голову киммерийца, виня его в своих злоключениях.

А тем временем Конан на Имире мчался вперёд так быстро, как только мог нести его конь.

* * *

Жители деревушки Заминди приготовились к занятному зрелищу. Селяне в заплатанных серых, бурых, коричневых шерстяных туниках все, как один, вышли из домов, многие держали детей на плечах, чтобы малышам лучше было видно. Всем хотелось посмотреть, как сожгут ведьму Ниссу.

Старуху привязали к сухому дереву на расстоянии полёта стрелы от деревенских домов. В лохмотьях, с развевающимися на ветру седыми волосами, ведьма угрюмо наблюдала, как несколько человек громоздят вокруг нее сучья и хворост. Ведьма была крепко прикручена к стволу, но верёвки не врезались в её плоть, потому что старуха была немыслимо худа.

Селяне, поглощенные приготовлениями к зрелищу, не услышали стука копыт на тропе, соединяющей дорогу на Шадизар с деревней. Пока старейшина подносил горящий факел к хворосту, сквозь толпу протиснулся коренастый гирканийский гнедой.

Хворост занялся огнём и запылал с весёлым треском. Нисса молча смотрела вниз, её старческие, слезящиеся глаза выражали отрешенность.

Почувствовав толчок и фырканье над самым ухом, селянин, жующий яблоко, оглянулся и отскочил: это Имир, потянувшись на запах и желая откусить кусок, ткнулся в парня своим бархатным носом. Парень удивленным взглядом скользнул по крупу коня и уставился на сидящего на нем огромного всадника.

— Что это вы затеваете? — проскрежетал Конан.

— Собираемся сжечь ведьму, — с презрительной гримасой ответил селянин.

— А что она сделала?

— Погубила злыми чарами троих детей и корову, все умерли в одну и ту же ночь. А ты кто такой, чтобы спрашивать?

— Вы враждовали с ней?

— Нет, если уж тебе так интересно, — раздраженно ответил парень. — Она была нашей знахаркой. Но злой дух вселился в нее и заставил погубить живые души.

Пламя объяло уже толстые сучья, и Нисса закашлялась от дыма.

— Люди и скот мрут постоянно, — возразил Конан. — Отчего ты думаешь, что тут замешано колдовство?

— Послушай-ка, чужестранец, — закипая, сказал селянин, — не совал бы ты нос в чужие дела. Езжай отсюда подобру-поздорову.

Конан не любил ведьм. Ни малейшего понятия не имел он и о судопроизводстве. Но киммериец был убежден, что селяне вымещают свое горе на немощной, безобразной старухе, даже не считая её в действительности виноватой.

Конан не имел обыкновения вмешиваться в чужие дела. Если парень говорит с ним искренне, только и остается, что пожать плечами и ехать своим путем. Но его задела грубая манера собеседника. К тому же, как варвар, он считал, что обязан покровительствовать женщинам, независимо от их возраста, внешности или положения в обществе. Дерзкие слова парня только раззадорили его. Конан твердо решил, что должен спасти старуху.

Он заставил коня попятиться и выехал из толпы. Взяв разгон, он пришпорил Имира и, издав боевой киммерийский клич, на всем скаку помчался к горящему дереву. Зеваки бросились врассыпную. Замешкавшихся сбил с ног скачущий конь.

Оказавшись близ охваченной кольцом огня жертвы, испуганный Имир закатил глаза и взвился на дыбы. Конан успокоил коня и сквозь дым подъехал к стволу, чтобы перерезать путы.

Сделать это было нетрудно: бережливые селяне принесли на костер самые старые, полусгнившие верёвки.

В толпе послышалось недовольное ворчание, когда Конан протянул ведьме руку, взревев:

— Держись-ка, матушка!

Нисса крепко ухватилась за его загорелую руку; мощным рывком Конан поднял её и посадил на загривок лошади перед седлом.

— Держись! — снова крикнул Конан, прижав к себе старуху и пуская Имира вскачь.

Селяне, с ропотом подступавшие к костру, бросились в разные стороны. Промчавшись сквозь толпу, Конан заметил, что самые проворные побежали к своим хижинам. Вскоре они выскочили оттуда кто с серпом, кто с вилами, кто с острогой.

— Куда тебя отвезти, матушка? — спросил у ведьмы Конан.

— У меня больше нет дома, — дребезжащим голосом ответила старуха. — Они сожгли мою лачугу.

— Так куда же теперь?

— Туда, куда и ты, умоляю, господин.

— Я направляюсь в Йезуд, не могу же я взять тебя с собой.

— Если доехать до главной дороги, а там свернуть налево, на тропу, мы доберемся до моего убежища. Но одолеет ли конь крутой подъем, неся двойную ношу?

— Пойдет ли он, если я его поведу?

— Да, господин, в этом я не сомневаюсь. Но поспешим! Я слышу позади лай собак.

Отдаленный лай достиг ушей Конана. Киммериец имел острый слух, и однако старуха раньше его заслышала погоню.

— Ты хорошо слышишь, хоть и стара, — заметил Конан.

— Я знаю способ, как притупить обострившиеся чувства, — ответила ведьма.

— Они пустили собак по нашему следу, — не приведут ли их собаки к твоему убежищу?

— Нам бы только добраться туда, а там уж я сумею их провести.

Когда Конан и Нисса выехали наконец на большую дорогу, шум погони сделался громче: Имир устал, обремененный двумя седоками. Вскоре Нисса различила вдали преследователей.

Конан пустил Имира рысью по крутой тропе, которая вилась и ныряла меж холмов. Лай становился все слышней, Конан понял, что положение почти безнадежно. На равнине, где достаточно места для маневра, его бы не испугала ватага деревенщины, вооруженной серпами и вилами. Но тут, посреди камней и ям, преследователи, при достаточной смелости, могут легко окружить его, перерезать поджилки коню, а всадника изрубить в куски.

— Преследователи скачут верхом, — сквозь зубы пробормотал Конан.

— Да, господин. Лошадей в деревне хоть отбавляй, селяне сами их разводят. А парни наши искусны в беге, они всегда одерживают верх над жителями других селений. Я всегда гордилась своей деревней.

Конан знал, что, если он бросит Ниссу, преследователям не догнать его. Но раз уж он взялся её спасти, ничто не заставило бы его отказаться от этой затеи. В таких случаях Конан всегда проявлял упорство.

Тропа становилась все более крутой и каменистой. Конан спешился и обошел уставшую лошадь.

— Я пойду пешком, — сказал он. — Далеко ли ещё?

— С четверть лиги. Как подъедем ближе, я тоже пойду пешком.

Они продолжили путь, Конан шел, ведя под уздцы Имира. Лай собак приближался: преследователи настигали их. Конан ожидал, что они вот-вот появятся.

— Я тоже должна спешиться, — дрожащим голосом сказала Нисса, — помоги мне, господин.

Конан помог ей слезть с коня. Ноги плохо держали ослабевшую старуху, но она тут же, указав рукой на склон, где не было никакой тропы, проворно стала взбираться наверх, хотя дышала затрудненно, с мучительным сипом. Оглянувшись через лужайку, где на редкой траве были разбросаны валуны, Конан увидел, как на солнце зловеще сверкнула сталь.

— Надо поторопиться, — проворчал он. — Я понесу тебя, матушка.

Не слушая протестов, он сгреб её хрупкое тело и стал торопливо подниматься по склону. Пот градом катился по лицу, дышать становилось все трудней.

— Вон туда, в тот пролом, — прошептала ведьма.

Со старухой на одной руке, другой сжимая уздечку Имира, Конан оказался на дне узкого ущелья, по склонам которого росли редкие чахлые сосны. Пробиваясь сквозь нагромождение валунов, пенился и рокотал ручей. Идти приходилось перепрыгивая с камня на камень; Имир, пошатываясь и спотыкаясь, следовал за хозяином.

— Здесь! — прошептала Нисса.

За выступом скалы Конан заметил вход в пещеру, прикрытый колючим кустарником и свисающими до самой земли лозами дикого винограда. Ведьма села у входа, стараясь отдышаться.

— Поскорей берись за ворожбу, матушка: селяне вот-вот настигнут нас.

— Помоги мне развести огонь, — тяжело дыша, попросила ведьма.

Конан набрал сухой листвы и сучьев и высек искру при помощи стали и кремня. Он обернулся к Ниссе, но ведьма исчезла в глубине пещеры. Вскоре она вышла к костру, сжимая в костлявом кулаке кожаную суму. Порывшись в ней, ведьма достала щепоть порошка, который тут же бросила в огонь. Пламя затрепетало и забилось; от костра, извиваясь, будто змея в предсмертных судорогах, стал подниматься пурпурный дымок.

Шепотом ведьма прочла заклинания на языке столь древнем, что Конан сумел понять только одно-два слова.

— Поторопись, матушка, — прорычал он, так как шум погони становился все ближе. — Они вот-вот будут здесь.

— Не мешай мне, дитя! — отрезала ведьма.

Много лет протекло с тех пор, как кто-либо осмеливался так обращаться к Конану, но он благодушно снес оскорбление.

Сидя на валуне, Конан видел конец ущелья, упиравшийся в склон, по которому они поднимались. Заметив всадников, он вскочил на ноги и схватился за меч. Преследователи смогут проникнуть в ущелье через узкий пролом по одному или по двое, если только не вскарабкаются на утёс, чтобы атаковать сверху. А если у кого-нибудь из них лук со стрелами? У Конана не было при себе доспехов, и, даже обладая ловкостью пантеры, нельзя увернуться от стрелы, пущенной с близкого расстояния.

Нисса все ещё бормотала над костром, когда Конан рявкнул:

— Вот они!

— Молчи и положи клинок, — взмолилась ведьма. — Взгляни-ка теперь! — сказала она, и в её дребезжащем старческом голосе прозвучало торжество.

Конан взглянул на вход в ущелье: и селяне на лошадях, и их собаки — все промчались мимо.

— Молчи, дитя, а не то они услышат нас, — прошептала старуха.

Вскоре шум погони совершенно затих.

— Благодаря чарам вход в ущелье стал казаться сплошной скалой. Если бы ты крикнул, или лезвие меча сверкнуло бы на солнце, или кто-то из преследователей попробовал прислонить вилы к мнимой скале — иллюзия рассеялась бы, как туман.

Ведьма устало оперлась на отвесный камень.

— Помоги мне войти в пещеру, умоляю. Я слишком слаба.

Конан помог старухе войти в пещеру, где в беспорядке были сложены съестные припасы, пучки трав и всяческий скарб.

Ведьма, усевшись на пол, спросила:

— Молодой господин! Могу ли я попросить тебя ещё об одном одолжении? Надо приготовить ужин. Я слишком слаба, чтобы хлопотать у костра.

— Я немного умею готовить, — сказал Конан. — В придворные повара я точно не гожусь, но на ночлеге в безлюдных степях приходится готовить себе самому.

Порывшись в ведьминых припасах, Конан разложил костерок.

— Расскажи-ка, матушка, — предложил он, — за что на тебя обозлилась деревня?

Старуха прокашлялась и начала свой рассказ:

— Я Нисса из Комата. Много лет я прожила в Заминди, занимаясь скудно оплачиваемым ремеслом белой колдуньи. Я исцеляла от болезней людей и скотину, гадала для влюбленных, предсказывала перемены погоды. Но я всегда говорила людям, что в ворожбе ничего нельзя сказать наверняка, в конечном итоге все зависит от воли богов. Случилось, что в Заминди начался мор. Многие заболели, и в одну ночь умерло трое детей. Я делала все, что от меня зависело, но ни заклятья, ни снадобья не помогли. В деревне стали поговаривать, что я злая колдунья. Все ограничилось бы сплетнями, если бы не Бабур, наш старейшина. Он давно зарился на клочок земли, где стояла моя хижина. Я отказывалась продать ему участок даже по хорошей цене, вот он и отомстил мне. — Ведьма закашлялась. — Вчера я составила себе гороскоп и увидела, что расположение планет предвещает зло. Сегодня утром я собиралась перенести свои пожитки сюда, в пещеру, которую я давно уже высмотрела на всякий случай. Но опоздала: селяне, ворвавшись в дом, схватили меня и поволокли в деревню. — Нисса усмехнулась: — Нам удалось обмануть предзнаменования. По крайней мере на сегодня. А что приключилось с тобой, молодой господин?

Рассказав Ниссе то, что счел нужным, киммериец спросил:

— Что ждет меня в будущем?

Нисса вгляделась в даль старческими, слабыми глазами.

— Кое-что я могу тебе сказать. Ты человек страстный, и раздоры сопутствуют тебе, даже если ты сам тому не рад. Несметные полчища идут на тебя. Я — не последняя ведьма, к помощи которой тебе придется прибегнуть в крайней нужде. Осторожней с привязанностями. Тебе будет часто казаться, что счастье близко, но оно ускользнет из рук, растает, как утренняя дымка. Это все, что я сейчас могу тебе сказать. Мои старческие силы подорваны, необходимо отдохнуть. Я не из тех колдунов, кто вливает в себя новую жизнь при помощи магии. Завтра я прибегну к более действенным заклинаниям, чтобы приоткрыть завесу над твоим будущим. А пока прими знак моей благодарности.

— Матушка, мне ничего не… — стал было спорить Конан, но ведьма остановила его жестом.

— Еще никто не называл Ниссу неблагодарной, — сказала она. — Это сущая безделица в сравнении с тревогами минувшего дня.

Порывшись в разбросанном по пещере хламе, ведьма нашла маленький мешочек и протянула его Конану.

— Здесь несколько щепоток Порошка Забвения, — пояснила она. — Если к тебе приблизится враг, брось ему в лицо щепоть порошка. Вдохнув порошок, он забудет, кто ты такой и все, что с тобой связано.

— Как же мне с ним потом поступить? — спросил Конан. — Если он оскорбил меня, его следует убить, но нельзя же убивать человека, который забыл, что мы с ним в ссоре.

— Можно отпустить его, ни о чем не беспокоясь. Убить такого человека — все равно что убить ребенка из-за того, что ты в ссоре с его отцом. Бессмысленно жестокая месть.

Конан проворчал, что он согласен, хотя никогда прежде не задумывался о подобных поступках. Для киммерийцев было обычаем мстить представителям враждебного клана, убивая их детей.

Конан попытался отказаться от порошка, заявив, что не собирается связываться с магией. Но старуха была так настойчива, что он со словами благодарности принял дар, лишь бы только её не обидеть.

Проснувшись на следующее утро, Конан обнаружил, что Нисса мертва, тело её давно остыло. Все-таки не удалось ей обойти предзнаменования.

Глава 5 Город на скале

Солнце пряталось за крутыми склонами Карпашских гор, когда Конан направил Имира в узкую долину, ведущую к Йезуду, городу бога-паука. Сгущавшиеся сумерки набросили тень на ущелье. Почва была каменистой, растительность чахлой, потому что покрытые вечными снегами Карпашские горы, тянувшиеся сплошным массивом с севера на юг, не пропускали в Замору влажные западные ветра. Подковы Имира то звонко цокали по камням, то вязли в лужицах просачивающейся на поверхность нефти.

Тропа вилась над полувысохшим ручьем, который пенился и как будто играл в прятки посреди валунов. Забиравшая все круче и круче тропа была узка настолько, что по ней мог ехать только один всадник. Там, где она расширялась, Конана, бывало, поджидал какой-нибудь путник, чтобы, разминувшись, продолжать спуск. Однажды Конану попался торговец, который вел с собой четырех ослов, нагруженных по бокам сосудами с нефтью. В низинах южной Заморы эта чёрная маслянистая жидкость использовалась для различных нужд: её употребляли как слабительное, смазывали колеса повозок, заправляли лампы, лечили чесотку.

Конан нагнал стадо коров, которое неспешной вереницей продвигалось вверх по тропе. На одном из поворотов стало видно все стадо, на удивление огромное: Конан насчитал около восьмидесяти голов. Стадо гнали в Йезуд несколько пастухов. Медлительность неуклюжей скотины раздражала Конана, но по узкой, извилистой тропе объехать стадо было невозможно.

Несмотря на то что с заходом солнца долина погрузилась во мрак, небо все ещё светилось лазурью; наконец ущелье перешло в узкую долину. Близ дороги приткнулась деревушка. Поодаль высился уступ, делящий долину надвое, и на нем теснился обнесенный стеной акрополь. Купол мраморного храма, где поклонялись богу Зацу, поднимался над розовыми городскими крышами подобно венцу монарха. Йезуд — так назывался город-крепость, а деревня именовалась Кшесрон.

Как только тропа стала шире, Конан объехал стадо и проскакал по деревушке: чумазая ребятня бросилась врассыпную, дворняги отскакивали, отчаянно гавкая вслед Имиру. Единственным общественным заведением в Кшесроне была гостиница, верхний этаж которой высился над грязными деревенскими развалюхами; над дверным косяком была прибита ветка.

Чтобы попасть в город, надо было подняться на утёс по вырубленной в скале узкой крутой дороге. Это был единственный путь, и Конан заключил, что при упорной защите город будет совершенно неприступен. Склоны утеса почти что отвесны, а с тыла город защищает громоздящаяся над ним гора Чаф. Преодолеть все эти препятствия под силу разве что отряду легковооруженных киммерийских горцев.

Имир, едва ступив на дорогу, отказался идти вперёд. Напрасно всадник пришпоривал его: конь стоял будто вкопанный. В конце концов Конан спешился и начал подниматься по склону, ведя под уздцы упирающегося коня. На протяжении всего подъема лошадь закатывала глаза, прядала ушами и вела себя так, как если бы чуяла некое зло, неподвластное человеческому восприятию.

Человек и упирающийся конь достигли наконец тесной каменной площадки перед городскими воротами, находящейся на головокружительной высоте. Двое вооруженных стражников, более крупных и рослых, чем заморийцы, стояли перед распахнутыми обитыми бронзой воротами.

— Кто ты такой и по какому делу? — лаконично спросил один из стражей, сурово глядя на Конана.

— Ниал, наемный солдат, — ответил киммериец. — Я слышал, вам нужны такие, как я.

— Были нужны, — язвительно скривив губы, ответил солдат. — А теперь нет. Ты опоздал.

— То есть все вакансии заняты?

— И твое путешествие оказалось напрасным.

Стражник говорил по-заморийски с незнакомым акцентом.

— Вас обоих недавно наняли? — спросил Конан.

— Да, мы из Вольного отряда капитана Катигерна.

Конан, которого раздражала грубая манера стражника, старался сохранять спокойствие.

— Откуда ты родом, дружище?

— Мы бритунийцы.

— Да что ты! Где я только не путешествовал, а в Бритунии не бывал. Мне до зарезу надо поговорить с чиновником, который вас нанимал, какого бы ранга он ни был.

— Сегодня уже поздно. Попробуй завтра утром.

Конан хмыкнул:

— Есть ли в Йезуде постоялый двор, где я мог бы заночевать, оставив лошадь в конюшне?

Солдат презрительно захохотал:

— Любой дурак знает, что только жрецы и работники храма могут приклонить голову в стенах Йезуда.

Конан так и вспыхнул от ярости. Он и без того был раздосадован медлительностью стада и упрямством жеребца, но стражник своей наглостью довел его до белого каления. Удержавшись от грубых слов, Конан постарался запомнить грубияна, чтобы при случае свести с ним счеты. Притворяясь хладнокровным, варвар спросил:

— Где же ночуют путешественники?

— У Бартейка в гостинице, в Кшесроне. Но если там битком набито паломниками, переночуешь под звездным кровом.

— Мне не впервой, — огрызнулся Конан. Он собрался было спуститься вниз, но по дороге уже поднималось стадо. Мыча и вздыхая, коровы и быки вереницей трусили под проклятия пастухов.

— Посторонись, олух, пусть стадо пройдет! — рявкнул охранник.

Конан, стиснув зубы, схватился было за меч, но, припомнив всё же, что высовываться лишний раз не стоит, сдержал свой пыл. Кипя от злости, он стоял и смотрел, как проходит стадо, пока последнее животное не скрылось в воротах. На небе уже мерцали звёзды. Ведя Имира, Конан с напряжением вглядывался во тьму, чтобы не оступиться и не рухнуть вместе с конем вниз с крутого утеса.

* * *

В гостинице Бартейка было много свободных спален. Паломники стекались в основном в определенные дни года, во время больших праздников в храме Заца. Весенние торжества только что миновали, а праздник Всех Богов ещё не наступил, и потому в комнатах пустовали кровати, а в конюшне — стойла.

Конан, пригнувшись, вошел и осмотрел залу, где несколько посетителей сидели за столами — кто за ужином, кто за выпивкой или игрой. Некоторые были крупного телосложения, с каштановыми или рыжеватыми волосами; по их мундирам Конан догадался, что это наемники-бритунийцы. Другие, довольно невзрачного вида, были местные, за исключением одного стройного смуглого молодого стигийца с бритой головой, в длинном, до пят, монашеском одеянии. Конан встречал уже таких людей в Коринфии и Немедии, где ему объяснили, что это жрецы, монахи или просто ученые. Бритоголовый сидел, склонившись над разложенными на столе пергаментами, папирусными свитками, плоскими деревянными табличками.

За стойкой молодая пышногрудая женщина с вьющимися волосами наливала ковшом пиво в кружки посетителей. Когда Конан подошел, она обернулась и позвала:

— Отец!

Толстяк-хозяин, фартуком вытирая руки, вышел из кухни.

— Слушаю, господин, — учтиво сказал он.

Конан заказал ужин и кровать для себя и кадку зерна и стойло для Имира. Поужинав и выпив пива, киммериец рано улегся спать.

* * *

С рассветом Конан уже стоял у ворот Йезуда. Когда ворота распахнулись, Конан увидел незнакомых стражников и с ними офицера в красивом мундире. Офицер был мускулистый и ростом почти с Конана, с жесткими рыжими усами, концы которых лихо закручивались. Увидев киммерийца, офицер сказал:

— Ха! Это ты сюда приходил вчера поздно вечером и расспрашивал о работе в Йезуде? Рубаке здесь нечего делать, мои парни взяли крепость под свою охрану.

— Ты, конечно, капитан Катигерн, — догадался Конан.

— Да. Ну и что?

— Капитан, я хотел бы поговорить с человеком, который нанимает работников. Ведь я умею не только крушить черепа.

Капитан изучающе посмотрел на Конана:

— Не думаю, чтобы у него что-то нашлось для тебя. Расположен ли ты к культу бога Заца?

— Я расположен ко всему, за что мне хорошо платят, — сказал Конан.

Сжав губы, Катигерн поразмыслил над словами киммерийца. Повернувшись к одному из стражников, он сказал:

— Моркант! Отведи этого парня к викарию. Пусть он решает, можно ли ему доверить работу в храме. А ты, чужестранец, оставь пока тут свой меч.

Конан ни слова не говоря вынул из ножен клинок и пошел за Моркантом.

Городская застройка отличалась суровой простотой: один за другим следовала рады чистеньких, выбеленных лавок и жилищ с красными крышами, почти неотличимых друг от друга. Улицы были чисто выметены — никакого сравнения с другими городами, где пришлось побывать Конану; даже главная улица, по которой вчера провели стадо, была безукоризненно чистой.

Конан спросил у Морканта:

— Вчера я видел, как в город вошло стадо, до восьмидесяти голов скота. Неужто населению требуется такое количество жратвы? Городишко маленький, жителям и за месяц не слопать столько мяса.

— Не любопытствуй, чужеземец, — отрезал бритунийский воин.

Конан поглядывал по сторонам из-под тяжелых бровей, не попадается ли им по пути большой скотный двор, где могли бы разместить всех этих животных. Они проходили мимо конюшен и самых разных мастерских, но загона для скота Конан так и не заметил.

Наконец они приблизились к стенам храма. Конан, задрав голову, глазел, как деревенщина, на огромное строение, каких он прежде не видывал. Храм Заца был грандиозней, чем храмы и дворцы в Шадизаре и Аграпуре. Сложен он был из огромных плит светло-серого мрамора, на которых играли золотые блики солнечного света. От огромного центрального корпуса отделялось восемь крыльев, каждое с отделанными мозаикой колоннами с пилястрами. Концы крыльев соединялись стенами из отполированного гранита, но главный вход в храм не был загорожен, и к нему вели широкие ступени. Обширный центральный купол возвышался над постройкой, и утреннее солнце играло на его позолоте.

Перед главным входом — огромной двустворчатой дверью, украшенной бронзовыми барельефами, — два бритунийских воина стояли на страже: в алых новехоньких мундирах и блистающих кольчугах, с алебардами наготове.

— Посетитель к викарию, — объявил Моркант.

Стражник открыл маленькую дверцу в одном из бронзовых отсеков главного входа. Конан нырнул под притолоку и оказался в просторном, устланном коврами притворе, от которого в разные стороны тянулись коридоры. Напротив входных дверей была ещё одна огромная дверь, украшенная изысканной золотой резьбой. И здесь стояли двое стражников с алебардами. Моркант, кивком поприветствовав стражей, повел киммерийца по одному из коридоров. Конан ощутил слабый запах падали. Он не однажды замечал это в храмах, где животных приносили в жертву божеству либо гадали по внутренностям. И потому он почти не придал значения этому неприятному запаху. Проведя киммерийца по хитросплетению коридоров, Моркант остановился у дубовой двери, которую охранял бритунийский наемник, и постучал. Из-за двери послышалось: «Входите!» — и Моркант, открыв дверь, знаком велел Конану войти.

За большим, украшенным резьбой письменным столом сидел человек в белом тюрбане и что-то писал при свете нефтяной лампы.

Конан вздрогнул и потянулся к мечу, но вспомнил, что оставил его у ворот. Сидевший за столон был не кто иной, как Харпагус, погрузивший его в гипнотический сон на болотах Мегары.

Похоже было, что Харпагус не узнал Конана. Конан вспомнил, что при встрече с заморийцами лицо его было обмотано лентами кафии. Даже за ужином Конан, опасаясь мошкары, ел, приподняв край полотнища надо ртом.

Подавив в себе вспышку ненависти, варвар сказал с напускным спокойствием:

— Меня зовут Ниал, я вольный воитель из Пограничного Королевства. Услышав, что в храме Заца нужны часовые, я приехал сюда.

Человек в тюрбане покачал головой:

— Ты опоздал на две недели, сын мой. Капитан Катигерн из Бритунии, которая сейчас не воюет, привел сюда свой отряд.

— Да, мне говорили об этом. И всё же, господин, нет ли для меня какой-нибудь работы? Мне нужно хоть что-то заработать, прежде чем пуститься в обратный путь.

Харпагус потер узкий подбородок:

— Храму нужен человек, чтобы вести амбарные книги. Справишься ли ты с этой задачей?

— Нет, — покачал головой Конан. — Такая работа не по мне! Я не способен, дважды сложив колонку цифр, получить одинаковый результат.

— Ну, тогда… а, вспомнил! Храму нужен кузнец, по крайней мере на время: наш кузнец сейчас лежит в лихорадке. Родные говорят, он очень плох. Тебе знакомо ремесло кузнеца?

На лице Конана сверкнула белозубая улыбка:

— Мой отец был кузнецом, и я несколько лет проработал у него в подмастерьях.

— Очень хорошо. Замечательно! По крайней мере, ты для этого достаточно силен. Сегодня же можешь взяться за дело. Этот бритуниец покажет тебе, где находится кузница. За ней сейчас присматривает Лар, ученик Парискаса. Он будет твоим подмастерьем.

Выяснив вопросы насчет жалованья и жилья и договорившись о стойле для лошади, Конан выслушал от Харпагуса напутствие.

— Теперь мы все обсудили, сын мой, — сказал викарий. — Но ты должен также понимать, что, находясь в священном Йезуде, нельзя пить опьяняющие напитки, играть в азартные игры и предаваться разврату. И хотя бы раз в десять дней следует посещать богослужения.

Вдруг викарий нахмурился и спросил:

— Приходилось ли нам встречаться с тобой когда-либо прежде?

Конан почувствовал, как у него на голове волосы встают дыбом.

— Нет, господин, — ответил он с безразличным видом. — Разве что в Немедии, когда я там служил солдатом?

Харпагус покачал головой:

— Нет, в Немедии я никогда не бывал. И всё же твой голос как будто мне знаком… Ну да ладно. Сейчас стражник покажет, где твое новое жилище. Дел у тебя будет предостаточно.

— Еще один вопрос, господин. Я хочу, чтобы мне вернули мой меч, он сейчас у стражников.

Харпагус тонко улыбнулся:

— Тебе отдадут его. Отнять клинок у кузнеца все равно что забрать стихи у поэта: он тут же сочинит новые.

Топая рядом с бритунийцем по узким улочкам города, Конан угрюмо спросил:

— Викария зовут Харпагус?

— Да.

— Я так и думал. Я правильно его понял, что в Йезуде нет ни вина, ни пива, ни женщин на ночь?

Моркант усмехнулся. Он стал держаться гораздо дружественней, как только узнал, что Конана берут на работу в храме.

— Верховный Жрец Феридун — очень праведный человек, и он надеется распространить благочестие по всей Заморе. Нам, наемникам из Вольного отряда, приходится спускаться к Бартейку для греховных увеселений. Феридун давно бы уже закрыл гостиницу, но он не решается это сделать, понимая, что мы тут же покинем Йезуд.

Конан хохотнул, зная, что наемники вовсю предаются разгулу, пока нет военных действий, однако нигде об этом не говорилось столь открыто.

— Не вижу причин для веселья, — обиженно проворчал Моркант.

— Не обижайся, дружище, — серьезно сказал Конан. — Ведь я тоже служил наемником и кое-что знаю об их нравах.

* * *

Кузница помещалась в нижнем этаже и состояла из двух комнат: первая, попросторней, где был горн, — с дверью на улицу; вторая, поменьше, служила жильем кузнецу.

Конан вошел — и мальчик, что сидел, поигрывая прутиком, на наковальне, вскочил на ноги.

— Я — Пиал, новый кузнец, — объявил Конан.

— Меня зовут Лар, сын Яздаха, — сказал мальчишка. — Умоляю, господни Ниал, обучи меня кузнечному делу. Старый кузнец не позволял мне даже прикасаться к инструментам. Похоже, он боялся, что я вырасту и займу его место.

— Посмотрим, как у тебя будет получаться, — заметил Конан.

— О, я способный, поверь мне, господин. Я исподтишка учился сам, когда Парискаса не было дома. Порой он заставал меня за работой и награждал колотушками.

Мальчик пытливо взглянул на великана, которому предстояло стать его новым хозяином.

— Если уж тебе от меня достанется, — проворчал Конан, — то только не за то, что ты пытаешься учиться. Давай-ка взглянем на инструменты.

Конану не приходилось работать в кузнице с тех самых пор, как из-за распрей меж соседними кланами он покинул киммерийскую деревню. Но, взвесив на руке тяжёлый молот и взявшись за массивные железные щипцы, он почувствовал знакомое волнение. Конану стало ясно, что не пройдет и нескольких дней, как прежние навыки восстановятся.

— Лар, — позвал Конан, — я отправляюсь в Кшесрон за вещами и лошадью. Пока я хожу, раскали горн; сегодня же примемся за работу. Кстати, куда девался весь этот скот, что вчера пригнали в Йезуд?

— Его загнали в храм с западного входа, — ответил Лар.

— Такой маленький городок, а брюхо бездонное… — покачал головой Конан.

— Стадо привели не для жителей, и даже не для жрецов, господин. Коровы предназначены в жертву Зацу.

— В самом деле? — изумился Конан. — Невероятно. Я бывал во многих храмах и видел немало жрецов. Везде, где в жертву божеству приносят животное, на алтаре сжигают кожу, кости и требуху. Мясо остается жрецам, которые пируют вдоволь. Почему ты думаешь, что в храме Заца другие обычаи?

— Но, господин, в Йезуде каждому известно, что скотина пожирается Зацем! Был ли ты в святилище храма?

— Нет ещё. А что?

— Ты все увидишь сам, как только придешь на богослужение. Там находится статуя Заца, в облике гигантского паука, вырезанная из огромного камня. Туловище его такое огромное, а ноги… ноги…

Мальчик содрогнулся и замолчал.

— Статуя не может поедать коров, — возразил Конан, удивляясь ужасу мальчугана.

— Каждую ночь статуя оживает, — продолжал паренек. — Сквозь люк в полу святилища Зац спускается в подземелье, где хватает и пожирает приведенных для него животных. Так говорят жрецы.

— Много я встречал удивительного в своей жизни, — задумчиво проговорил Конан. — Но даже если это правда, слопает ли такой паук столько скота за один присест? Ручного паука я не держал, но знаю повадки животных. Думаю, половины быка ему хватило бы на полмесяца.

— Ах, господин, все это священные тайны! Слабому уму смертных не постичь их, — Лар коснулся лба указательным пальцем.

— Возможно, — хмыкнул Конан. — Берись за растопку горна, а я иду в гостиницу за пожитками.

Вскоре, ведя под уздцы Имира, Конан подошел к воротам храмовой конюшни, где для его коня отвели стойло. Пока Конан рассказывал конюху, как надо ухаживать за Имиром, в дальнем стойле послышалась возня. Лошадь вставала на дыбы и била воздух копытами с возбужденным ржанием.

— Что там такое? — спросил Конан.

Конюх обернулся.

— А, это тот проклятый жеребец, которого викарий купил в Туране, — ответил он. — С ним нет сладу: никого к себе не подпускает.

— Вот как! — хмыкнул Конан. — А можно взглянуть?

Подойдя к стойлу, он узнал Эджила. Конь радостно заржал и ткнулся в него носом. Не смея заговорить со своим любимцем, Конан обратился к конюху:

— Я ему как будто понравился, одному небу известно почему.

Конюх оперся на лопату, раздумывая. Наконец он пробурчал:

— Может быть, ты, господин, объездишь его? Возьмешься за это? Жрецы разрешат, я уверен.

Конану так и хотелось сказать «да!», но он боялся, что Харпагус тотчас догадается: новый кузнец и прежний хозяин Эджила — одно и то же лицо. И потому он ответил:

— Посмотрим. Сейчас у меня нет времени даже на Имира.

Глава 6 Храм Бога-Паука

В Йезуде не было ни гостиницы, ни харчевни. Конану не хотелось всякий раз тащиться в Кшесрон, и он договорился с матерью Лара, чтобы она готовила для него пищу. Вечером Конан смывал с лица и рук копоть и шел вместе с Ларом в их небольшой домик, где жили мальчик и его рано овдовевшая мать. Свежевыбеленный домик был чист и уютен, с тенистым садом во внутреннем дворике.

Амитис, женщина средних лет, с морщинистым лицом и седыми волосами, готовила довольно вкусно, хоть Конан и ворчал, что нет пива — прихлебывать за ужином. Молча он слушал, как хозяйка болтает о себе, о своей родне и сыне, о незабвенном супруге.

— Нам приходится туго с тех пор, как он скончался, горемычный, — вздыхала она. — Но Лар получает как подмастерье, да ещё заработок дочери в храме, да я кое-что зарабатываю, стирая белье, — вот и сводим концы с концами.

— У вас есть дочь? — с любопытством спросил Конан.

— Да, Рудабе — главная танцовщица храма; помимо того, на ней много других обязанностей. Очень смышленая девушка, счастлив будет тот, чьей женой она станет.

— Танцовщицам разрешается выходить замуж?

— Да, по истечении срока службы в храме. Жрецы поощряют брак: если девушка работала старательно, её наделяют приданым.

— Как выбирают для храма танцовщиц? — спросил Конан, принимаясь за еду.

— Жрецы ежегодно устраивают смотр, — пояснила Амитис, — чтобы выбрать двух самых красивых девушек. Иные семьи приезжают из Шадизара, привозят дочерей, но в основном приходят жители округи. Считается честью, если дочь берут в услужение Зацу.

— Каков срок их службы?

— Избранницы работают в храме пять лет.

Конан взглянул на Лара:

— Почему ты не сказал мне, что у тебя есть сестра?

Мальчик скривил губы:

— Разве я думал, что такой великий человек заинтересуется какой-то девчонкой?

Конан обернулся к Амитис, чтобы скрыть улыбку от своего юного почитателя, и спросил:

— Ваша дочь когда-нибудь навещает вас?

— Да, примерно раз в неделю её отпускают поужинать с нами. Не далее как три дня назад она провела вечер дома.

Конан лениво потянулся и поднялся из-за стола.

— Лар, — бросил он небрежно, — тебе придется взять меня в храм на службу и пояснить обряды. Викарий велел посещать храм не менее трех раз в месяц, мне следует повиноваться.

Попрощавшись с Ларом и Амитис, Конан вернулся к себе в кузницу. Он подумал, не пойти ли ему в гостиницу Бартейка, чтобы весело провести остаток вечера, но день работы с тяжелым молотом давал себя знать. И поэтому Конан улегся спать гораздо раньше, чем хотелось бы.

* * *

Весь следующий день Конан провел у горна и наковальни. Он подковал нескольких лошадей, перековал зазубренный серп, расправил вмятину на шлеме одного из бритунийцев и между делом выковал множество гвоздей самой разной величины; Лар при этом исправно раздувал мехи. Конану приятно было сознавать, что он не забыл ремесло, которому с охотой обучался ещё мальчишкой.

Наутро Конан вместе с мальчиком отправился в храм Заца, народ стекался на богослужение со всего города.

И огромная входная дверь, и дверь в притворе были распахнуты. Стражи с алебардами стояли не шевелясь, но глаза их были скошены на хорошеньких женщин, сочетавших набожность с весёлым нравом.

Возвышаясь над толпой, Конан вошел в святилище. Запах падали тут ощущался сильней, но Конан привык к запаху смерти на полях битвы и потому не почувствовал тошноты. Круглый зал святилища, располагаясь в центре храма, вмещал тысячи молящихся. Но так как до большого праздника было далеко, около сотни местных жителей собралось в огромной ротонде. Конан заметил, что весь пол украшен изысканной мозаикой в виде узора из паутинок. Каждая сеть была не шире, чем плечи человека; в центре одной из них поместился Лар и жестом пригласил Конана встать рядом.

Конан с изумлением глядел на высокие колонны, поддерживающие купол. Всюду повторялся узор паутины. Он украшал алебастровые стены, колонны, огромной сетью простирался по золоченой поверхности купола. Нити паутины были то чёрными на белом фоне, то белыми на черном, алыми на голубом, золотистыми на зеленом, пурпурными на серебристом; было и много других цветовых сочетаний.

Блеск позолоты, отражающий блики сотен ламп, которые свисали на бронзовых цепях из углублений в куполе, и бесконечно повторяющийся узор паутины зачаровывали зрителя. Конан закрыл глаза, чтобы не видеть ни круглых ламп, ни мозаики, и постарался представить тихий садик чародея Кушада.

Решившись наконец открыть глаза, Конан сосредоточился на том, что было перед ним.

Наполовину вдаваясь в стену и наполовину выступая в святилище, располагалось священное ограждение, по форме представляющее квадрат. Площадка эта возвышалась над полом, чтобы молящимся лучше было видно храмовое действо; к ней вели три широкие ступени.

Медные полированные перила на подпорках, по пояс высотой, плавной линией огораживали ступени от остальной части святилища.

На площадке, с правой стороны, стоял тяжёлый старинный сундук из чёрного эбенового дерева с бронзовыми замками, позеленевшими от времени. Сундук был украшен вездесущей паутиной, сплетенной из серебряной проволоки, искусно вделанной в полированную поверхность дерева.

Как бы уравновешивая сундук, на левой стороне площадки возвышалась, наподобие алтаря, позолоченная мраморная плита; вся она была покрыта вязью древних заморийских письмен. На этом великолепном основании высилась чаша, вырезанная из халцедона; в ней горел неугасимый огонь — в знак преклонения, понял Конан, пред богом-пауком. В дальнем конце площадки, декорированной кроваво-алой тканью, была ниша, перед которой помещалась статуя Заца. Идол был вырезан из чёрного оникса с такой тщательностью, что и впрямь можно было поверить, будто он оживает по ночам.

Тяжелое овальное туловище опиралось на подставку, покрытую алым бархатом; в мерцающем сиянии ламп казалось, будто оно висит без опоры; восемь членистых ног паука, каждая прочней галерного весла, покоились на мраморном основании. Статуя напомнила Конану огромного паука, с которым он когда-то сражался в Слоновой Башне, но представленное здесь насекомое было вдвое крупней.

Спереди на голове у паука — или на том отростке, что пауки имеют вместо головы, — помещались четыре огромных глаза, отливавшие голубоватым цветом. С места, где стоял Конан, были видны ещё четыре глаза: два по бокам и два на верхушке. Воровской инстинкт пробудился в Конане, и он спросил:

— Из чего сделаны глаза, парень?

— Тсс! — прошептал Лар. — Жрецы идут.

И слева, и справа на площадку выходили двери: одна располагалась за чашей с неугасимым огнём, другая — за эбеновым сундуком.

Внушительная процессия появилась слева: дюжина жрецов в шелковых тюрбанах и парчовых халатах, у каждого в руках — жезл с золотым или серебряным набалдашником. Процессию возглавлял самый рослый жрец, в белоснежном балахоне и дымчато-черном тюрбане; кустистые чёрные брови, орлиный нос и пышная белая борода придавали ему внушительный вид.

Другие жрецы были одеты в балахоны яркие, как цвета радуги. Один был в алом балахоне и лазурном тюрбане, другой — в пурпурном балахоне и головном уборе цвета шафрана, третий — в сапфирно-голубом балахоне и тюрбане цвета морской волны. На Харпагусе, как всегда, был черный балахон и белоснежно-белый тюрбан.

Двенадцать жрецов выстроились в ряд перед богом-пауком. По знаку Харпагуса молящиеся воздели руки и воскликнули:

— Хвала Зацу, богу всех! Хвала Феридуну, Верховному Жрецу Заца!

Самый молодой из жрецов защелкал в вонючем воздухе длинными тонкими пальцами, и молящиеся запели гимн Зацу. Понятнее всего Конану показался припев: в нем утверждалось, что величие бога Заца летит по всей Заморе, как паутина на крыльях ветра.

Четверо жрецов медленно подошли к неугасимому огню и встали полукругом. Каждый вытащил из рукава какой-то предмет. Конан увидел серебряный кубок, кинжал с инкрустированной драгоценными камнями рукояткой, бронзовое полированное зеркало и золотой ключ. Жрецы исполнили некий сложный ритуал: над чашей взвился и рассеялся по площадке дымок, при этом жрецы произносили заклинания, из которых Конан не понял ни слова.

Жрецы, ступая размеренным шагом, перестроились и стали в два ряда вдоль стен площадки; правая дверь отворилась, и оттуда вышли восемь девушек-танцовщиц и приблизились к богу-пауку. На них не было ничего, кроме длинных нитей, унизанных чёрными блестящими бусинами; нити хитро переплетались в виде огромной паутины. Драгоценные камни сверкали в эбеновых волосах и на пальцах девушек, подобно каплям росы.

Жрец в сапфирно-голубом балахоне достал флейту и заиграл чарующую мелодию, и девушки исполнили величественный танец вокруг огромного идола. Стройные тела танцовщиц сплетались и изгибались, бусины сверкали и сталкивались при каждом движении.

— Я понял, что Зац — бог чистоты, — прошептал Конан. — Но эти девушки никак не вяжутся с проповедью о воздержании.

— Тсс! Господи, ты не понимаешь, — выдохнул мальчик, глаза которого горели религиозным восторгом. — Это священный танец, древний и почитаемый.

Конану словно кто на ухо шепнул, что украсть такую девицу и сделать её своей наложницей — затея, достойная похвальбы.

— Которая твоя сестра? — не отставал он.

— Вон та — слева от центра, сейчас она за статуей. Она самая высокая.

— Хорошенькая, — пробормотал Конан. — Если это только она.

Девушка была и в самом деле и выше ростом, и красивей сложена, чем большинство низкорослых, сухощавых замориек. Глядя на нее, Конан почувствовал, как кровь у него закипает.

Танец закончился тем, что восемь девушек простерлись вокруг идола, каждая у края паучьей лапы. Поднявшись и взявшись за руки, они цепочкой покинули площадку. Верховный жрец Феридун выдвинулся вперёд и, оперевшись костяшками левой руки о крышку старинного сундука, воздел правую, призывая к вниманию. Он начал свою проповедь:

— Возлюбленные! Мы переживаем дурные времена, времена падения некогда великой Заморы. Мы, жрецы, множество раз твердили — увы, напрасно! — о греховной распущенности народа. Развращенность распространена среди вас, источник её — королевский трон: мы, некогда великая нация, варимся в котле интриг, преступлений и прочих злодеяний. Привычными стали воровство, убийство, разврат. Культы других богов, призванные остановить падение нравов, оказались бесполезны или — увы! — способствуют неправедному обогащению и утопанию в грязи чувственных удовольствий.

Ораторские интонации Феридуна раздражали киммерийца, Конану так и хотелось выкрикнуть, что, в каких бы злодеяниях ни погряз народ Заморы, он ничуть не хуже, чем любой другой народ. Но, понимая, что один человек ничего не сделает против сотен воодушевленных религиозным пылом фанатиков, Конан попридержал язык. Тем временем Верховный Жрец продолжал:

— Только истинная вера, вера в бога Заца, способна в корне пресечь разложение. Только вера в Заца способна очистить королевство от порока и восстановить Замору во всем её древнем величии. Уверяю вас, возлюбленные, день очищения недалек. Все, преданно собравшиеся здесь, доживут до него. Это будет великий переворот, схватка со злом, какой мир ещё не видывал, но вы её увидите. Пламя великого отмщения охватит страну, поглощая грешников, как насекомых, попавших в костер! Час близится! Готовьтесь, дорогие, вступить в ряды священной армии Заца…

Конан, слушая Феридуна, беспокойно ерзал на месте. Наконец Верховный Жрец закончил свое выступление молитвой. Восемь девушек, одетые в соблазнительные полупрозрачные накидки всех оттенков радуги, торжественно вышли и пропели гимн, пока жрец в сапфирно-голубом балахоне и тюрбане цвета морской волны подыгрывал им на флейте. Под музыку служители в изумрудно-зелёных туниках обходили верующих, потряхивая чашами для сборов. Позвякивание монеток весело, хотя и не в такт, аккомпанировало звонкоголосому пению девушек.

Один из служителей протянул чашу Конану. Заглянув в чашу, Конан увидел груду самых разных монеток. Ворча, киммериец выудил из своего тощего кошелька медную монету и бросил в чашу.

Служитель презрительно фыркнул.

— Ты не слишком щедр к богу, чужеземец, — пробормотал он.

— Пусть жрецы побольше платят мне за работу в кузнице, — прорычал Конан. — Тогда я стану щедрей.

Служитель уже приготовил резкий ответ, но сердитый блеск в глазах Конана заставил его прикусить язык.

Когда сборы подаяния завершились, девушки умолкли и исчезли. Верховный Жрец Феридун подошел к сундуку, церемонно отпер его и откинул крышку. Служители торжественно прошествовали мимо, опоражнивая свои чаши; эхо от гремящих монет гулко разносилось под куполом храма.

Феридун пропел ещё одну молитву, благословил приношения и запер набитый монетами сундук. Воздев руки, молящиеся вновь возгласили хвалу богу Зацу, и богослужение закончилось.

* * *

Когда Конан и его юный провожатый вышли из храма, Лар, кипя воодушевлением юности, воскликнул:

— Разве Верховный Жрец Феридун не замечательный человек? Не наполняет ли он сердца духовным горением?

Конан помедлил, прежде чем ответить:

— Я уверен, что жрецы ничем не отличаются от прочих людей. Они стремятся к власти, деньгам и славе, как и все мы, только маскируют свои желания благочестивой болтовней.

— Ах, господин! — воскликнул мальчик. — Не дошли бы твои слова до ушей жрецов! Возможно, они простят тебя, как невежественного чужеземца, но ты не должен отзываться непочтительно ни о боге, ни о его служителях, находясь в священном Йезуде, — если не хочешь послужить пищей для бога-паука.

— Такова судьба всех нечестивцев? — поинтересовался Конан.

— Да, господин. Так обычно казнят нечестивцев.

— Как совершается казнь?

— Служители бросают преступника в подземелье под храмом. Когда наступает ночь, бессмертный Зац принимает облик паука и спускается вниз, чтобы пожрать виновного.

— Кто-нибудь видел превращение Заца?

— Только жрецы, господин.

— Но хоть один житель Йезуда присутствовал при этом чуде?

— Н-нет, господин. Никто не осмеливается входить в обиталище бога-паука, кроме жрецов. В прошлом году, говорили, один нечестивец тайком проник в подземелье, надеясь похитить сокровища. Вы слышали о заморийских ворах?

— Я слышал, что никто не сравнится с ними в ловкости и смелости. Так что же случилось с тем храбрецом? Его сожрал Зац?

— Нет, ему удалось ускользнуть. — Мальчик содрогнулся. — Но он вышел оттуда сумасшедшим и через несколько дней умер.

— Хм… Да, подземелья вредны для здоровья. Скажи-ка мне, Лар, из чего сделаны глаза Заца?

— Из того же, что и твои и мои, думаю, но когда Зац возвращается на пьедестал и застывает в своем каменном облике, тогда, наверное, его глаза состоят из какого-то голубоватого минерала. Большего я не могу сказать.

До конца пути Конан не промолвил больше ни слова — все его мысли были связаны с новой затеей. Глаза Заца, конечно, сделаны из какого-то драгоценного камня. Если удастся украсть хотя бы парочку, он обеспечит себя на всю жизнь. Обычно Конан с легкостью принимал культ чужого бога, но он не мог поверить в божественность паука, пусть даже самого огромного. Превращается или не превращается статуя в живое существо, Конан ни за что не стал бы поклоняться ей как богу. Он чувствовал, что жрецы Заца надувают доверчивых заморийцев и что поступит справедливо, если лишит их неправедно нажитых сокровищ.

К вечеру Конан, устав от царящей в Йезуде трезвости, прицепил меч и отправился в Кшесрон, в таверну Бартейка. Посетителей было немного, чем Конан остался доволен, так как ему хотелось поразмышлять в одиночестве.

Конан, с кружкой пива, сел в дальний угол. Он сожалел, что так цинично беседовал с Ларом о богах и жрецах, потому что его неосторожные слова давали набожному и впечатлительному мальчику власть над ним, Конаном. В случае если они поссорятся или Лар сделает какую-нибудь глупость, а Конан накажет его, мальчик может пойти к жрецам и, сгустив краски, рассказать о ереси кузнеца. Из жизни в цивилизованных странах он усвоил многое, но трудней всего было научиться держать язык за зубами и взвешивать каждое слово, которое собираешься сказать.

Мрачные размышления киммерийца были прерваны перебранкой: на противоположном конце тускло освещённой залы препирались сидящие за столиком мужчина и женщина, меж ними стояла пустая бутылка вина. Женщина, в плотно прилегающем платье из алого с белым ситца, с огромным декольте, из которого выступала пышная грудь, была Мандана, дочь хозяина гостиницы. В мужчине Конан узнал капитана Катигерна, которого мог бы приметить сразу, как тот вошел, по закручивающимся кверху рыжим усам. Но, поглощенный собственными мыслями, Конан не заметил присутствия офицера. Катигерн нагрузился так, что не мог подняться из-за стола, и женщина бранила его за это. Капитан, тупо слушая её, громко рыгнул, уронил голову на рук