Сумерки Бизнесонии (fb2)

- Сумерки Бизнесонии 1.56 Мб, 275с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Александр Яковлевич Винник

Настройки текста:



Александр Винник СУМЕРКИ БИЗНЕСОНИИ

ТАЙНА ДОКТОРА ХЕНТА


ГЛАВА ПЕРВАЯ

Сообщение о самоубийстве доктора Хента заняло всего пять строк и было напечатано на задворках последней страницы газеты «Вечерние слухи». А материалы, посвященные панике на бирже, заняли всю первую полосу и были снабжены пятиэтажным заголовком. Ни одному читателю не могло прийти в голову, что между этими газетными сообщениями имеется какая-нибудь связь.

Знали обо всем лишь главные акционеры Общества покровительства талантам да несколько самых доверенных лиц из числа их сотрудников. Но они хорошо усвоили первую заповедь хозяев: «Молчание!» Пренебрежение этой заповедью могло означать не только потерю должности, но и принести самые неожиданные неприятности. Всем памятна печальная история Реди Фурса, жизненный путь которого так хорошо начался и так внезапно оборвался.

Реди Фурса рекомендовала Обществу сама госпожа Чёрч. А слово супруги одного из держателей контрольного пакета акций — достаточное основание для того, чтобы молодой человек — русоволосый атлет с хорошими манерами — мог быстро продвигаться по служебной лестнице. Начав с билетного кассира, Реди Фурс спустя всего два года стал главным администратором театральной конторы. И кто знает, как далеко шагнул бы молодой человек, пользовавшийся расположением госпожи Чёрч, если бы не нарушил упомянутую заповедь.

Как-то, хлебнув в ресторане лишнего, Реди Фурс позволил себе ироническое замечание о названии фирмы, в которой служил.

— Я думаю, точнее было бы «Оптовое производство талантов», — сказал Реди своему собеседнику, администратору другой театральной конторы.

— Почему?

— У меня есть основание так думать. Я узнал нечто такое, что вам и не снилось…

То ли его остановило удивленное лицо собеседника, то ли он вспомнил о первой заповеди — во всяком случае, Реди Фурс осекся, произнес что-то извиняющимся тоном, быстро расплатился и ушел.

Под утро его труп выловили из сточной канавы на сто семнадцатой улице.

Кто докажет, что Реди Фурса погубила болтливость? Даже тот, кто догадывался, помнил о первой заповеди и молчал.

После этого не покажется удивительным, что два репортера одной газеты писали об одном событии по-разному. Читатели не могли заподозрить, что причину самоубийства Улисса Хента надо искать в делах Общества покровительства талантам и что смерть доктора имеет прямое отношение к панике на фондовой бирже. И, повторяем, ни король репортажа Фить Трехсон, автор сенсационного сообщения на первой странице газеты, ни Тау Пратт, чья пятистрочная заметка пряталась среди красочных объявлений на последней странице, об этом не знали. Каждый сделал свое дело и в соответствии с заработанным гонораром завтракал в ресторанчике «Утиное перо», где обычно собирались сотрудники «Вечерних слухов».

Тау Пратт заказал скромный завтрак, быстро проглотил его, но продолжал сидеть за кружкой пива, исподволь поглядывая на Трехсона, кутившего в кругу друзей.

Какой начинающий журналист не мечтает о славе? Когда чувствуешь, что читатель тебя знает, ждет твоего слова, — и писать легче. И редактор находится уже во власти всеобщего поклонения перед тобой, и поручает самые интересные дела. Но как создать себе громкое имя? Не пятистрочными же заметками на последней странице!

Тау Пратт не завидовал, однако, Трехсону — звезде «Вечерних слухов». Он не любил Трехсона.

А Трехсон был весел. Его продолговатое, невыразительное лицо раскраснелось. Он по привычке размахивал руками, подбрасывая костлявые кисти вверх. Долговязый, худой, он был похож на ветряную мельницу. Костюм спортивного покроя висел на нем мешком и еще больше подчеркивал несовершенство фигуры ведущего репортера «Вечерних слухов».

— Я уже считал день пропащим, — рассказывал Трехсон о событиях вчерашнего дня. — Пять часов бегал по городу, и ничего. Когда захожу на биржу и узнаю, что кто-то бросил в продажу акции Общества талантов. И тут пошло… Налей еще, Майкл. Еще, еще, не жалей, я плачу за все… Вчера я встретил старика Джонса, его снова взяли в «Голос нации».

— При чем здесь Джонс? Ты о бирже начал.

— О бирже?.. Да, о бирже… — Утеряв нить разговора, Трехсон никак не мог ее снова уловить, и его понесло, как невзнузданного мустанга. — Биржа все там же стоит… Да, стоит… среди бушующего финансового мира…

Вряд ли из сбивчивого рассказа полупьяного Трехсона удастся составить ясное представление о событиях минувшего дня. Тем более, что Трехсон часто сбивается на окольные дорожки, а отступления, которые он делает, никакого отношения к нашему повествованию не имеют. Лучше, пожалуй, перескажем то, что писал Трехсон в «Вечерних слухах», будучи в более трезвом состоянии.

Слово «более» приходится употреблять не случайно. Король репортажа сам говорил, что даже действуй в Бизнесонии «сухой закон», это не остановило бы его перед риском навлечь гнев земных властей и немилость богов за пристрастие к выпивке. А так как «сухой закон» давно отменили, то Трехсон не отказывал себе в удовольствии пользоваться спиртным по случаю и без случая. Но это к слову. А теперь о том, что сообщалось на первой странице «Вечерних слухов».

Прежде всего уместно сказать несколько слов об истории Общества покровительства талантам и его целях. Надеемся, что читатель не осудит нас за это отступление, ибо оно очень важно для понимания событий как злополучного дня, так и последующих. Для того чтобы не нарушать стройности повествования, мы расскажем сейчас о деятельности Общества в пределах того, что знает рядовой читатель бизнесонских газет.

Года четыре тому назад газеты сообщили, что группа учредителей основала Общество покровительства талантам. Вначале никто не проявил особого интереса к Обществу, рассматривая его, как затею честолюбцев, решивших прославиться благотворительностью. В числе учредителей назывался известный театральный администратор господин Чёрч. Ну что же, и это особого удивления не вызвало. Благотворительностью не запрещено заниматься и театральным администраторам. У подавляющего большинства публики не вызвал интереса и тот факт, что правление согласился возглавить господин Нульгенер, наживший миллионы на торговле ваксой. Основываясь на рассказах, что он был когда-то чистильщиком обуви, его называли иногда попросту Блеком. По секрету скажем, что чистильщиком обуви Блек никогда не был, а нажил миллионы, умудрившись сбыть вагоны краденого военного обмундирования. Но во избежание недоразумений приходится считаться с официальной версией… Он так богат, что может позволить себе роскошь заниматься благотворительностью, — думали читатели, встретив эту фамилию в числе учредителей нового Общества.

Но тех, кто знал господина Нульгенера лично, а не понаслышке и газетным сообщениям, это известие заинтересовало. Не таков пройдоха Блек, чтобы выбрасывать деньги на предприятие, не дающее дохода.

И проницательные люди не ошиблись.

Некоторое время о новой организации почти ничего не было слышно. Но вот в газетах появилось сообщение, что Общество приняло на себя заботы о музыкальном воспитании двухлетнего сына буфетчицы, госпожи Ричар. У мальчика Люо оказался беспримерный даже среди самых известных вундеркиндов абсолютный слух. Впервые прослушав довольно сложную музыкальную пьесу, он тут же без единой ошибки повторил ее. Газета сообщала, что обучение Люо Ричара поручено лучшим преподавателям музыки.

Вскоре состоялось первое выступление мальчика в самом большом концертном зале столицы Бизнесонии. А затем об удивительном ребенке заговорил весь мир. Естественно, что газеты отдавали должное Обществу покровительства талантам, разыскавшему вундеркинда и бескорыстно принявшему на себя заботы о его воспитании.

Бескорыстие, как и догадывались многие, знавшие Чёрча и Блека, было весьма относительным. Доходы от концертов Люо Ричара с каждым днем возрастали и шли, разумеется, в карманы учредителей Общества, преобразованного к тому времени в акционерное.

Люо Ричар оказался не единственным вундеркиндом в стране. Через некоторое время был разыскан второй ребенок, наделенный исключительными музыкальными способностями. После недолгого обучения Марсин (так звали второго мальчика) стал выдающимся пианистом, а Куинси Кемб, третья питомица Общества, — скрипачом.

Время шло, и на попечении Общества покровительства талантам оказалось несколько одаренных детей, имена которых прогремели на весь мир. Многих искусствоведов удивляло то, что за всю историю Бизнесонии не рождалось одновременно столько вундеркиндов. Как бы угадывая сомнения, «Вечерние слухи» разъясняли: «Тем более следует приветствовать деятельность Общества, сумевшего обнаружить в народе таланты и бескорыстно воспитать их».

К этому времени слово «бескорыстно» звучало уже иронически даже для непосвященных, ибо все знали, что владельцы основной массы акций Общества — Нульгенер, Чёрч и другие — получают от концертов вундеркиндов неслыханные в театральной истории доходы.

Надеемся, что теперь понятно, почему так высоко котировались акции Общества и почему вызвало сенсацию сообщение Трехсона о панике на фондовой бирже. Утром того памятного дня, когда открылась фондовая биржа, кто-то выбросил в продажу крупную партию акций Общества. Их вначале охотно покупали. Однако поток акций не убывал, и это насторожило: в чем дело? Не пошатнулись ли дела Общества?

Желающих купить акции становилось все меньше, и курс их начал падать. Сначала на пять, десять мезо, потом на целый бульген.

Следует напомнить, что описываемые события происходили до известной в истории Большой инфляции, следствием которой была девальвация ценностей в Бизнесонии. Молодые читатели, не бывшие свидетелями этого события, могут не знать системы денежного обращения тех времен, и потому мы считаем своим долгом напомнить, что основной денежной единицей в Бизнесонии был бульген — полоска искусственного шелка, на которой золотистой краской тиснены портрет бога торговли Меркурия и знаки, удостоверяющие цену этого куска материи. В правом верхнем углу помещены были начальные строки государственного гимна Бизнесонии:

«Бульген — владыка нашей жизни,
Ему покорны стар и млад…»

Бульген разменивался на сто мезо — кругляшки, вырезанные из особой породы дерева.

Итак, на бирже поднялась паника. Люди бросились к телефонам, пытаясь выяснить в чем дело. Но никто ничего не знал.

В течение какого-нибудь часа десятки богачей потерпели убыток, а тысячи людей стали нищими. Пронесся слух, что акции выбросил в продажу Нульгенер. Это еще более усилило панику. Если сам Блек не хочет держать капитал в этих акциях, значит дело плохо и нужно немедленно бежать с гибнущего корабля…

Трудно сказать, чем все это кончилось бы, но в решающий момент, когда казалось уже, что акции Общества покровительства талантам превращаются в ничего не стоящие бумажки, агенты Чёрча пошли вспять течению — начали скупать акции по номиналу. Они брали все, что предлагалось, и положение было восстановлено.

Именно в этот момент состоялся визит репортера «Вечерних слухов» Трехсона к Нульгенеру. Но послушаем, что рассказывает о визите сам Трехсон, тем более, что в газете этого нет.

Мы оставили Трехсона в тот момент, когда он принимал очередную дозу спиртного. За это время он принял еще две дозы и находился в «обычном своем виде», как он сам о себе в таких случаях говорит.

Трехсон никогда не считался поклонником строгой истины. Алкоголь усилил его красноречие, но при этом нетрудно распознать, где действительность и где домыслы Трехсона, и, таким образом, узнать правду о том, что произошло в особняке Нульгенера, а затем у Чёрча…

— Блек приказал гнать репортеров в шею. Но я раздобыл у знакомого полицейского форму и под видом блюстителя порядка заявляюсь к нему в дом. Звоню. Прохожу мимо служанки прямо в кабинет.

«В чем дело, кто вы?» — спрашивает меня Блек. — «Трехсон, — отвечаю, — Фить Трехсон». «Какой Трехсон? Что вам угодно? Говорите быстро и убирайтесь. Я занят».

Я сел в кресло, взял из ящика сигару, закурил и как ни в чем не бывало представляюсь: «Фить Трехсон, репортер «Вечерних слухов». Посмотрели бы вы на старика! «Что? Репортер? — орал он. — Вон отсюда! Я приказал не пускать репортеров».

— Ну а ты что?

— Я?..

Трехсон положил ноги на стол и пренебрежительно сплюнул табачную жвачку.

— А я говорю ему: «Спокойно, Блек. Фить Трехсон не привык к такому обращению. Как равный с равными он разговаривал с министрами. Мой отец — владелец магазина нижнего белья в Тонпуле, мать…»

— Ладно, ладно, Фить. Это мы уже слышали много раз. Говори, что было дальше. Только не завирайся.

Трехсон обиженно взглянул на того, что осмелился усомниться в правдивости его слов.

— Я правду говорю. Так ему и сказал: «Пока не узнаю, что произошло в Обществе покровительства талантам и почему вы изымаете оттуда свои капиталы, не уйду». А он как закричит: «К черту таланты! Не будет больше талантов! Где Люо, где Марсин? Где, спрашиваю? К черту вашего Чёрча! Мошенник он… Плевал я на его дурацкие выдумки. Лучше отдать деньги на постройку церкви, и то, наверное, больше пользы будет». Я записываю, а он, как увидел блокнот, набросился на меня: «Вон отсюда! — кричит. — Сейчас же уходите!» И за воротник меня цапнул. Ну, я ему дал… долго помнить будет. Р-раз!! — в переносицу. Потом в подбородок, потом в солнечное сплетение — бац, бац. Нокаут!

— Избил Нульгенера?

Этот вопрос несколько охладил воинственный задор рассказчика.

— Ну да… А что же тут особенного? Я и не таких колотил, — сказал он уже менее уверенно, и глаза его трусливо забегали из стороны в сторону. — А почему он меня ударил? Какое он имеет право? В суд подам! Фить Трехсон не привык к такому обращению.

Когда друзьям удалось успокоить Трехсона, он рассказал, что от Нульгенера отправился к Чёрчу и с опаской вошел в квартиру, но тот встретил его приветливо.

— Вы репортер «Вечерних слухов»? — дважды переспросил Чёрч.

— Да.

— Пожалуйста, прошу вас.

— Он пригласил меня за стол… Тут жена его, детки, — рассказывал Трехсон. — В общем, мы крепко пообедали: бульон из черепахи, паштет из омара, шоколад с бисквитами, сладкое мясо в раковинах… Ну и вина…

Не будем пространно описывать обед у Чёрча, тем более, что, между нами говоря, Трехсон крепко привирал. Чёрч действительно встретил Трехсона любезно, но без той помпезности, которую изображал подвыпивший репортер, не избалованный хорошими приемами.

— Вас интересует, почему Блек решил порвать связи с Обществом? — спросил Чёрч.

— Именно это!

— С господином Нульгенером меня связывают несколько лет совместной плодотворной работы, и это обязывает меня с уважением относиться к нему. Считаю, однако, необходимым заявить, что Блек — большой пессимист. Он разуверился в талантах нашего народа. Я же твердо верю в несравненную одаренность граждан Бизнесонии, в величие белой расы и заверяю акционеров Общества покровительства талантам, что им нечего опасаться. Никакие Хенты не свернут нас с правильного пути…

— И я согласен с ним! — закончил рассказ Трехсон. — К черту Хента!

— При чем здесь Хент? Почему он упомянул Хента? — загалдели собутыльники Фитя.

— Не знаю.

— А ты бы спросил.

— Не догадался… По-моему, он заговорил об этой обезьяне потому, что Хент связался с этой краснокожей и портит нашу расу.

— Но ведь Хента уже нет! Он покончил жизнь самоубийством, — заметил кто-то.

— Откуда ты это взял?

— Ты хоть бы свою газету читал, Фить. Вот заметка. «Самоубийство доктора Хента». Это твоя заметка, Тау? Что там произошло?

— Да, моя, — отозвался Тау Пратт неохотно. — Я взял материал в полицейском управлении. Никаких подробностей узнать не удалось.

— Молод еще! — пренебрежительно бросил в его сторону Трехсон. — Попадись это дело мне, я раздул бы его на полполосы.

— Господин Грахбан сказал, что пяти строк достаточно, — смущенно пояснил Пратт. — Он не хочет раздувать…

— Ну тогда другое дело, — заметил Трехсон. — А жаль, я бы заставил эту обезьяну в гробу перевернуться.

Тау поднялся из-за столика и направился к двери. Трехсон стал ему еще более противным. «Почему он преследовал Хента? — размышлял Тау. — Может быть, статьи Трехсона и привели доктора к самоубийству? Надо выяснить, кто вынудил Хента принять цианистый калий и почему так немногословен был на этот раз полицейский комиссар».

ГЛАВА ВТОРАЯ

Тау Пратт никогда не мечтал о карьере журналиста. Рассказы о ловцах новостей, сделавших карьеру благодаря тому, что умели, не смущаясь, лезть в окно, когда их выгоняли в дверь, вызывали у него чувство омерзения.

За два года пребывания в редакции «Вечерних слухов» он не нашел там себе друзей и не достиг прочного положения. Все, начиная с главного редактора господина Грахбана и кончая стариком швейцаром, относились свысока к тихому сотруднику. Любой репортер зарабатывал больше Тау. Сотрудники потешались над его щепетильностью, удивлялись тому, что человек, рискнувший посвятить себя газетному делу, тщится пробить себе дорогу правдой.

Только один человек в редакции уважал Тау. Это был выпускающий Честер Богарт. В той степени, в какой это зависело от него, Богарт всегда старался сохранить в номере заметки Тау. К каким только уловкам он при этом не прибегал подчас! И заголовки над соседними заметками переберет шрифтом помельче, и линеечки, отделяющие одну заметку от другой, выбросит, где возможно! Все ухищрения пускал он в ход, чтобы страница, на которой помещена заметка Тау, попала на глаза редактору вполне законченной и не нуждалась в сокращениях. Честер знал: если потребуется что-нибудь выбросить из газеты, уберут прежде всего заметку Пратта. К материалам Тау в редакции относились с такой же бесцеремонностью, как и к нему самому.

Богарт часто с иронией говорил Тау:

— Почему вы не пишете так, как другие, например, этот Трехсон? Зачем гнаться за правдой? Кому она нужна? Пишите, что взбредет в голову. Вас будут печатать на первой странице, и вы получите большой гонорар. А с правдой вы останетесь без штанов. Правда у нас не приносит доходов.

Скажи это кто-нибудь другой, Тау принялся бы ожесточенно защищать свое право писать правду, наговорил бы собеседнику немало колкостей. Но Тау понимал, что Богарт шутит.

— Не могу я быть таким, как Трехсон. Брр! Не могу… Не по мне это.

— Тогда не надо было идти в газету.

Лицо Тау становилось печальным.

— А что мне оставалось делать? Отец умер, пришлось бросить университет. Хорошо, что мне помогли устроиться в редакцию.

Эти разговоры уводили Тау и Честера от чисто личных дел к положению в Бизнесонии, где тысячи людей не могут приложить руки к любимому занятию и должны работать не по специальности, заниматься тем, к чему не лежит душа, или подыхать с голоду.

…Идя к дому доктора Хента, Тау Пратт размышлял: почему судьба таланта должна зависеть от подачек Блека и почему на чужом труде наживаются всякие неучи, пройдохи, подобные Чёрчу или Грахбану?..

Странно как-то устроен мир. Один рождается сыном Нульгенера и всю жизнь проводит в праздности и довольстве. А другому положено на роду стать наследником безработного, и он всю жизнь прозябает в нищете. Не помогают ни талант, ни знания. Одному все дается без труда, а другой работает, как каторжник, но не может пробить себе дорогу в дремучем лесу невзгод. Когда человек верит в бога, все просто объясняется: что богом предначертано, тому и быть. Бедствующим на земле уготована райская жизнь на том свете, а кто пресыщается сейчас, пожнет муки ада после смерти. Любопытно все же, как устроится на том свете Блек? Ведь он, наверняка, из своих миллионов не пожалеет несколько десятков тысяч бульгенов на постройку какого-нибудь храма, чтобы заслужить милость богов. А богам, как видно, не чужды земные искушения. Если всевышний равнодушен к земным радостям, зачем тогда религия так настойчиво требует, чтобы ему воздавали хвалу, приносили дары служителям неба? Значит, ему по нутру почести! И, возможно, другие человеческие слабости тоже… А раз так, то бульгены откроют замочек в его сердце, и оно начнет источать жалость к раскаявшемуся Блеку.

Да, когда перестаешь верить в бога, надо найти другое объяснение всему, что делается вокруг. А как найти это объяснение? Вот Честер твердо верит в то, что все на земле свершается по определенным законам развития общества и природы. Объяснения его кажутся логичными, но от этих объяснений не легче. Будь Тау сыном Нульгенера, он мог бы делать все, что ему заблагорассудится, а так ему, Пратту, пришлось оставить университет. Что же делать? Силой отобрать богатства у Блека? Но если стать на такой путь, то можно подорвать основу общества — право частной собственности. Кто же тогда будет трудиться, зная, что в любой момент у него могут отобрать нажитое? Здесь Богарт и его друзья чего-то недодумали. Но ругают их зря. Тау чувствует, что такие люди, как Богарт, не могут быть предателями родины, заговорщиками, как их изображают газеты. Но кто знает, может быть, товарищи его вовсе не такие, как он сам?.. Можно понять дружбу Честера с печатником Анри Симоном и наборщиком Жаном Камилом. Они долгие годы работают в одной типографии. Но что общего у Честера — человека образованного, начитанного — с простым шахтером Лоренсом? Зачем они встречаются, о чем они могут говорить?..

Размышляя таким образом, Тау дошел до небольшого домика, где жил доктор Улисс Хент. У двери его остановил полицейский.

— Вы куда, молодой человек?

— Я репортер «Вечерних слухов». Кто-нибудь есть в квартире?

— Есть, — нехотя выдавил из себя полицейский.

Тау взялся за ручку двери, но полицейский заслонил вход своей грузной фигурой.

— Не велено пускать, — сказал он решительно.

— Кто не велел?

— Лейтенант Бимба.

— Вызовите лейтенанта, я с ним поговорю.

Но полицейский был непреклонен:

— Не велено звать. Они там заняты.

— Чем занят?

Полицейский молчал.

Тау выругался про себя. Можно, конечно, развязать язык этого буйвола, но жаль тратить на него полбульгена… Ничего не поделаешь, однако, придется задобрить его, иначе уйдешь ни с чем.

Тау вынул из кармана две круглых деревяшки по двадцать пять мезо.

— Ну вот что, дружище, — произнес он с наивозможной приветливостью. — Возьми полбульгена, выпьешь потом за свое здоровье.

Полицейский великолепно понимал, что не забота о его здоровье заставила этого репортера раскошелиться. Две монеты вмиг превратили стража в общительного собеседника.

— Так что же там делает лейтенант Бимба? — спросил Тау и по-дружески подмигнул полисмену.

— Ищет прошлогоднего снега.

— Почему прошлогоднего?

— Потому что в этом году снег еще не выпадал.

Полицейский расхохотался, довольный своей остротой. Тау из вежливости тоже засмеялся, фамильярно хлопнув собеседника по животу. Полицейский захохотал еще сильнее, сотрясаясь всем телом. Когда он пришел, наконец, в себя, Тау спросил:

— Ну и что же, нашел твой Бимба прошлогодний снег?

— Нашел!.. Где же его найдешь?.. Ха-ха-ха…

— Веселый ты парень, однако!.. А кто еще с Бимбой в доме?

Полицейский с опаской покосился на дверь.

— Ученые.

— Какие ученые?

— Не знаю, — шепотом ответил полицейский. — Профессоров привезли. Они уже четыре часа копаются в книгах. А лейтенант не отходит от них ни на шаг.

Любопытство Тау разгоралось.

— Пропустил бы ты меня в дом, приятель. Я бы еще монетку тебе подкинул.

Крепость на миг дрогнула, но страх перед начальством взял верх.

— Не могу… Никак не могу. — Полицейский переминался с ноги на ногу, поглядывая на дверь.

По всей вероятности, Тау не удалось бы проникнуть в домик доктора Хента. Но вот за дверью послышались шаги, и знакомый старческий голос произнес:

— Так-так… Я сейчас. Вот только пошлю за водичкой…

Дверь открылась, и Тау, к удивлению и радости, увидел подвижного человека с лысой головой.

— Профессор Монферр! Здравствуйте.

Старик близоруко взглянул на Тау, но, занятый своими мыслями, не ответил на приветствие, а обратился прямо к полисмену:

— Вот тебе деньги, сбегай, пожалуйста, в аптеку и принеси бутылку содовой. Да, да. Содовой. Понял? Изжога мучает. Лейтенант разрешил, — добавил он, заметив, что страж не решается идти с поста.

Когда полицейский ушел, профессор повернулся к Тау:

— Так-так… Очень приятно вас видеть. Здравствуйте. Кажется, ваша фамилия Пратт? — И, не ожидая подтверждения, продолжал: — Да-да, припоминаю: Пратт. Тау Пратт. Куда же вы сбежали с третьего курса, молодой человек? Или, может быть, профессия врача вам не по душе?

— Почему не по душе? Мне очень нравится профессия врача, — смущенно ответил Тау. — Но… я не мог учиться. — Тау заговорил совсем тихо. — Отец умер… денег не было.

Профессор еще ближе подошел к Тау, точно близорукость мешала ему на таком расстоянии разглядеть собеседника, и сказал не то с сожалением, не то осуждающе:

— Денег нет? Так-так. Неуважительная причина. Слышите, молодой человек? Считаю, что причина неуважительная… В нашей великой Бизнесонии, как остроумно пишут в газетах, денег нет только у лентяев и бездарных людей. Ясно? А вы, мне помнится, не принадлежите ни к той, ни к другой категории… Впрочем, чем же вы сейчас занимаетесь?

Тау потупил взор и ответил, заикаясь:

— Я в га-газете работаю… «Вечерние слухи».

Профессор удивленно, поверх очков взглянул на Тау и сказал:

— Так. В газете, говорите, молодой человек? Плохо… совсем плохо.

Тау все же попытался защитить репутацию журналиста:

— Почему плохо? Можно и в газете делать полезное дело.

Теперь лицо профессора изображало уже не удивление, а сожаление. «Вот что может сделать жизнь с талантливым парнем», — говорил его взгляд. Но вслух он сказал:

— Не представляю себе, что полезного могут дать ваши газеты?

— Даже в маленьких заметках можно рассказывать людям правду, — заговорил Тау скороговоркой, словно боясь, что профессор уйдет, не дав ему досказать. — Я стараюсь писать правду… Не всегда помещают, но я стараюсь… Хочу быть честным…

Почти детская наивность, звучавшая в голосе Тау, тронула профессора.

— Правду, молодой человек?.. — сказал он задумчиво. — Тогда идемте, я вам покажу кое-что интересное, раз вы отважились писать правду.

Они вошли в дом, миновали две комнаты и вскоре оказались в библиотеке.

За столом сидел полицейский. «Лейтенант Бимба», — подумал Тау. У открытых шкафов с книгами Тау увидел профессоров Гонро и Дебса. Он хорошо знал их по университету.

На приветствие Пратта профессор Гонро ответил кивком головы, а Дебс, увлеченный перелистыванием какой-то книги, не обратил на вошедших внимания.

— Бумажки ищем, — сказал профессор Монферр, обращаясь к Тау. — Занятие как будто неподходящее для ученых мужей. Но Общество покровительства талантам хорошо платит за это. А деньги… вы сами знаете, что такое деньги. Ради них можно бросить науку и заняться перелистыванием бумажек. Да. Только об этом писать в газеты не нужно, господин Пратт. Мы связаны с фирмой договором.

Услышав слово «газеты», лейтенант Бимба вскочил из-за стола.

— Вы репортер? — спросил он грозно Тау.

Но профессор Монферр остановил его.

— Не волнуйтесь, Бимба. Я лично знаю господина Пратта и рассчитываю на его скромность. Да, да. Он ничего лишнего не напишет. А вот это возьмите и почитайте. — Монферр передал Тау листок бумаги. — Об этом можно писать в газетах… Даже нужно, если только в газетах можно писать правду, как вы утверждаете.

Тау быстро пробежал строки, написанные торопливой рукой взволнованного человека.

«Я убедился, что в Бизнесонии нет правды. Всюду деньги, деньги — ложь, ложь, ложь! Как и всем людям, мне хотелось счастья, но я познал горе. Я любил — меня ненавидели. Мне хотелось сделать людей талантливыми и счастливыми, — а они стали несчастными. Я убедился: талантам не цвести там, где владычествуют деньги.

Признаюсь в малодушии. Я знаю, что надо было драться. Но у меня нет сил вступить в борьбу с самим собою и теми, кто под видом покровительства талантам душит все живое.

Мне хочется верить, что наступит рассвет и людям будет хорошо. Но у меня нет сил бороться и ждать.

Мое последнее слово любви тем, кто понимал меня.

Прощайте.

Улисс Хент».

Дочитав записку, Тау услышал голос профессора Монферра:

— Ну, что скажете, молодой человек?

— Не знаю, что сказать. Здесь кое-что… непонятно.

— Вот это «кое-что» и мы не понимаем. Роемся, роемся среди бумаг и даже намека не находим. Впервые встречаю ученого, который не оставил бы после себя никаких следов научной работы. Ни одной записи, ни одного дневника. Вот так. Даже врач, который занимается частной практикой, ведет регистрацию больных, записывает для памяти новые рецепты. А здесь ничего. Ни-че-го, молодой человек. Одни книги, книги да отравленные обезьяны. Доктор Хент унес с собою на тот свет научное наследство. А наследство было. Общество покровительства талантам не платило бы нам таких бешеных денег, если бы здесь не требовалось выяснить что-то очень важное.

Профессор Гонро все так же копался в бумагах. При этих словах раздался его голос:

— Мне кажется, коллега, вы позволяете себе чрезмерную откровенность с этим парнем, даже если поверить, что он порядочный человек… Все-таки — репортер. А у нас есть обязательства перед фирмой.

Это замечание вызвало раздражение Монферра.

— Пошла она к черту, ваша фирма! — воскликнул он в сердцах. — Никаких тайн мы не открываем. Мы обязались не предавать гласности найденное. Я ничего не нашел и ничего, таким образом, не раскрываю. Я высказываю свои предположения. И вообще плевать хочу на всякие тайны. Вот так… Доктор Хент производил какие-то опыты, связанные с изучением высшей нервной деятельности животных и человека. Вот что ясно.

Словоизлияние Монферра прервал неожиданный скрип двери. В комнату ворвался тонкий и длинный, как жердь, мужчина с красным прыщавым лицом. У него было лицо забулдыги и рецидивиста, хотя одежда свидетельствовала о том, что это представитель власть имущих. Ни к кому не обращаясь, он спросил тоном человека, привыкшего повелевать:

— Нашли что-нибудь?

— Пока ничего, господин Чёрч, — ответил Гонро.

— Плохо. Не может быть, чтобы не осталось и следов, — сказал раздраженно Чёрч.

— В жилетном кармане покойника я обнаружил квитанцию почтового отправления, — робко вмешался в разговор лейтенант Бимба.

— Куда отправлено? — повернулся к нему Чёрч.

— Заказная бандероль на имя профессора Райса.

Чёрч ударил тросточкой по столу и завопил:

— Задержать! Немедленно задержать! Двадцать тысяч бульгенов тому, кто задержит.

Услыхав цифру, лейтенант Бимба даже побледнел. Комок застрял у него в горле. Он открыл рот, жадно глотнул воздух и, тараща глаза на Чёрча, сдавленным голосом сказал:

— Поздно… Прошло два дня. Я уже проверил. Бандероль получена… Профессор Райс скрылся…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Фамилия доктора Хента была знакома Тау Пратту не только по скандальному делу, которое раздули «Вечерние слухи» и другие газеты. Тау видел Улисса Хента и однажды далее задумывался над его судьбой.

Было это на одном из научных конгрессов. Молодой ученый, с которым Тау прогуливался в вестибюле, указал ему на человека, одиноко сидевшего в углу и перелистывавшего какую-то книгу.

— Это доктор Хент. Он недавно женился на дочери миллионера Моунта.

Нотка зависти прозвучала в голосе молодого ученого.

Что касается Тау, то он почти равнодушно взглянул на Хента. Фраза собеседника прозвучала иносказательно: не «женился» на дочери миллионера, а «продался» ей.

Еще запомнилось Пратту выражение глубокой сосредоточенности, с какой доктор Хент впился глазами в страницы перелистываемой книги. Таким сосредоточенным может быть только человек, занятый глубокими раздумиями…

Все, что произошло в последние дни, окружило имя доктора Хента ореолом загадочности. «Какое имеет отношение Хент к Обществу покровительства талантам? — размышлял Тау. — Зачем он умертвил подопытных обезьян и собак? Что отправил бандеролью профессору Райсу и почему именно ему?»

Тау побродил по садику во дворе Хента, постоял у холмика, под которым покоились трупы подопытных животных, и осмотрел пустые клетки, где они содержались. Потом, сам не зная почему это делает, поехал на кладбище.

На окраине он вышел из метро. Здесь начинались рабочие кварталы Бизнесонии.

До кладбища еще оставалось больше километра. Туда курсировал автобус, но Тау решил идти пешком. Он шел по узенькой улочке, застроенной стандартными домиками. Здесь было сравнительно тихо: не мчались обезумевшие от скорости автомашины, не громыхала подвесная железная дорога… В луже нежилась йоркширская свинья, и рядом с ней пускали кораблики полуголые замурзанные ребятишки. Все это выглядело странно, неожиданно после небоскребов и шума большого города. Тау подумал: «Эти люди всегда так живут, а мы ничего о них не знаем…»

Бродячая собака тащилась по его следам и, дойдя до ворот кладбища, заскулила по-волчьи…

Тау зашел в погребальную контору. В небольшой комнате за письменным столом сидела девушка лет восемнадцати — двадцати и, глядясь в зеркало, старалась туалетным карандашом изменить хороший, естественный цвет своих бровей. Она вмиг оставила это занятие и, улыбнувшись посетителю, спросила:

— Вам угодно кого-нибудь похоронить?

Этот вопрос так не вязался с нарядным видом девушки, что Тау растерялся. Потом объяснил:

— Нет, не хоронить. Я хочу узнать, где похоронен доктор Улисс Хент?

— Улисс Хент? Когда он похоронен?

— Сегодня утром.

Поднявшись из-за стола, девушка подошла к огромному шкафу, занявшему половину комнаты. Она открыла ящик, на котором черной краской были выведены буквы «Хе», порылась в нем и, вынув бланк, прочитала:

«Хент Улисс. Сто двадцать пятая улица, номер сто сорок восемь».

И стандартно, как полагается примерной служащей, улыбнулась Пратту.

Тау шел по кладбищу, размышляя: здесь тоже кварталы и проспекты, как в городе, который оставили мертвые. Только «мертвый город» меньше, потому что человеку, даже самому богатому, требуется не так уж много места. Здесь не нужны десятки комнат, ванные, кино, рестораны… Два метра земли и над ними глыба камня, бетонная плита или просто деревянный крест — в зависимости от того, сколько заплатили родственники покойного. И все…

Солнце скрывалось между каменными памятниками. Они напоминали карликовые небоскребы. Изредка трещали кузнечики, которых Тау слышал в те далекие детские годы, когда он побывал однажды на ферме тетушки Мэди, в горах. Пахло полынью и еще какими-то травами, названия которых Тау никогда не знал.

У могил виднелись черные дощечки. На них значились номера улиц и кварталов кладбища. Свернув вправо, Тау заметил, что у одной могилы стоит на коленях женщина. Услыхав шаги, она вздрогнула и поднялась.

На вид ей было не больше двадцати трех — двадцати четырех лет. Печаль заметно состарила ее миловидное свежее лицо. Прядь каштановых волос выбивалась из-под простенькой шляпки. Она медленно подняла на Тау глубокие черные глаза.

Остановившись возле нее, Тау прочитал надпись на табличке, еще пахнущей крепким запахом наструганной сосны и свежей краски:

«125-я улица, № 148. Доктор Улисс Хент».

Оба стояли молча, глядя на свежий холм коричневой земли. Тау вздохнул.

— Жаль! — вырвалось у него.

Очнувшись от горестного молчания, она тихо спросила:

— Вы знали Улисса?

В голосе ее прозвучали нотки надежды, словно положительный ответ мог что-нибудь изменить в этой трагедии. Тау машинально ответил:

— Знал… Хороший был человек.

Глаза ее заволокло слезами. Она зарыдала. Тау осторожно взял ее под руку и отвел к скамейке.

— Да, Улисс был хорошим человеком, — сказала она. — Он хотел сделать всех людей хорошими. Лучшими, чем они есть… Милый, хороший Улисс! Боже мой, нет Улисса. Нету!.. Что у меня осталось без тебя, Улисс?.. Что будет с детьми? Все пропало…

Тау подошел к ней и ласково сказал:

— Не печальтесь, госпожа Моунт. Что же делать! В этом мире нет ничего вечного.

Женщина вздрогнула и, перестав плакать, сказала:

— Я не Моунт. Я Эли Милоти… Я не Моунт.

Тау растерялся. Так, значит, это не жена доктора Хента, не дочь миллионера Моунта! Кто же тогда она, почему здесь и что означают ее слова о детях?

— Простите, — стал он извиняться. — Я принял вас за жену доктора Хента.

— Я не жена доктора Хента, — строго возразила Эли и отчужденно взглянула на Тау. — А вам, собственно, какое дело? Кто вы такой?

— Я журналист.

Эли Милоти испуганно отшатнулась от Тау.

— Журналист? Боже мой! Я умоляю вас… Вы ничего не слышали… Не надо писать… Я не хочу… Не надо…

Тау, наконец, сообразил, в чем дело. Ее надо было успокоить.

— Не беспокойтесь, госпожа Милоти, — сказал он, — я не напишу ничего, что повредило бы вам или доброму имени доктора Хента. Он был хорошим человеком. Не волнуйтесь. Я готов помочь вам. Мой товарищ, Богарт, рассказывал мне о Хенте. Мы готовы вам помочь.

— Богарт? Из типографии?

— Да.

— Мне говорил о нем Улисс… Если Богарт ваш товарищ, — прошептала Эли Милоти, протягивая Тау свою руку, — я верю вам… Они погубили Улисса. Пойдемте, я вам все расскажу. Если вы честный человек, вы напишете правду, и вам поверят.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Когда Грахбан прочитал статью Тау о причинах самоубийства Хента, глаза редактора зажглись таким бесовским огоньком, какого сотрудники редакции давно не видели. Пожалуй, с тех пор, как Трехсон принес в редакцию весть о том, что звезда экрана Биби вышла замуж за престарелого президента. Прочитав статью Тау, Грахбан завопил на всю редакцию:

— Вы гений! Вы классик! Триста строк на первой странице! Пять заголовков самым крупным шрифтом! Вызвать сюда Богарта.

Когда выпускающий предстал перед главным редактором, последний, казалось, готов был взорваться.

— Честер! Вы знаете, что такое газета? — спросил он, вращая белками почти обезумевших глаз.

Богарт улыбнулся.

— Знаю ли я! Знал бы так наш президент, чем ему заниматься! Тогда бы меньше безработных и нищих было в Бизнесонии.

Замечание Богарта лишь на секунду охладило пыл Грахбана.

— К черту остроты!.. Вот вам статья. Ей цены нет. Набрать так, чтобы у читателя глаза на лоб полезли. Первую строчку заголовка квадратным черным. Остальные — тоже самым крупным шрифтом. Все взять в рамку. Вот когда мы наконец заглушим этот истерический «Голос нации». Вы понимаете, Честер, что у вас в руках? Это — величайшая сенсация! Весь мир загремит. Помните: у нас в редакции работает гений. Тау Пратт — гений!

Богарт, конечно, понимал, что Тау Пратт не гений, но успех товарища порадовал его, и свое удовлетворение он выразил крепко, по-мужски пожав руку Тау.

— Все будет сделано, — сказал он весело. — Статья заиграет на странице, как все сто миллионов огней Центрального проспекта.

…Поздно вечером, развернув «Вечерние слухи», Тау не поверил своим глазам.

Статьи в газете не было.

Он еще раз пробежал газету от первой до последней страницы. Статьи не было.

Тау оторопело глядел на газету. Как же можно это понять?

Он выбежал из читальни и помчался в редакцию. Но к Грахбану его не пустили.

— Господин редактор будет долго занят, — сказала секретарша. — У него важный посетитель. Господин Грахбан просил вас прийти попозже.

Тау направился к Богарту.

— Статью выкинули в последнюю минуту, — рассказал Честер. — Этого следовало ожидать.

— Почему?

— Неужели ты думаешь, что тебе разрешат раскрыть кухню таких крупных финансовых тузов?

— Но люди должны знать об этом!

— Конечно должны.

— Что же делать?

— Прежде всего пойти к Грахбану и выслушать его объяснения. Потом будет легче решить, как действовать. Но помни: нужна твердость. Если ты дорожишь правдой, не сдавайся ни при каких обстоятельствах. Думаю, что лучше посоветоваться с Лоренсом.

— При чем здесь Лоренс? — удивился Тау и добавил с некоторым раздражением: — Что он понимает в искусстве и науке?

— Он знает, как пробить дорогу правде.

— Шахтер… в науке? — повторил свой вопрос Тау.

— Правда не разбирает профессий, не знает бедных и богатых. Она служит тем, кто борется за нее. — Богарт мгновенье помедлил. — Ты хочешь знать, при чем здесь Лоренс? — продолжал он. — Я скажу, потому что верю тебе. Лоренс — руководитель нашей организации. Мы вынуждены скрывать это, иначе и ему, и нам грозит тюрьма. Но тебе не страшно сказать. Мы доверяем тебе. Ты не продался за бульгены, хотя работаешь, как и я, в «Вечерних слухах». Я много лет верстаю эти «Вечерние сплетни». Но живу надеждой, что когда-нибудь выпущу «Голос правды».

Не скроем от читателя: нам известны все подробности дальнейшего разговора Тау Пратта с Честером Богартом. Больше того, нам доподлинно известно, что Тау встретился с шахтером Лоренсом, фамилию которого мы вынуждены скрывать, учитывая законы Бизнесонии. Мы скрыли бы и все остальное, но уверены, что читатель не поспешит с письменным донесением в министерство по проверке благонадежности, и поэтому рассказываем, что между шахтером Лоренсом и журналистом Тау Праттом произошел важный разговор, последствия которого станут ясными к концу книги.

Итак, побеседовав с Богартом и Лоренсом, Тау направился в редакцию. Как раз в тот момент, когда Пратт вошел в приемную главного редактора, открылась дверь его кабинета и оттуда вынырнула долговязая фигура. Тау сразу узнал Чёрча.

Вслед за ним вышел Грахбан. Он кланялся, прощаясь с высокопоставленным посетителем.

— Будьте уверены, господин Чёрч, — говорил он, расплывшись в подобострастной улыбке, — все сделаем. Не волнуйтесь, господин Чёрч. Все будет хорошо.

Увидев Тау, редактор осекся, придал своему лицу выражение официальности и сухо спросил:

— Вы ко мне, молодой человек?.. Прошу вас, заходите.

Тау вошел в заваленный газетами и журналами кабинет Грахбана. Пахло слежавшейся бумагой. Верхний свет был погашен и полутьма придавала кабинету вид лавки старьевщика. Наклоненная настольная лампа уставилась всеми своими двумястами свечами в гранки, лежавшие на столе Грахбана. Это была статья Тау, испещренная красным карандашом.

Грахбан уселся в глубокое кресло и предложил Тау:

— Садитесь… Я вас слушаю.

— Благодарю, — ответил Тау раздраженно. — Почему нет моей статьи в номере?

Глаза господина Грахбана уже не горели бесовским огоньком. Они оставались холодными и спокойными.

— Видите ли, молодой человек, — сказал он рассудительным тоном. — У вас все получилось очень невероятно и бездоказательно.

Грахбан презрительно взглянул на гранки статьи.

— «Стимулятор таланта!»… «Удар по расовой теории»… «Эксплуатация талантов!»… — иронически читал он. — Нет, дорогой мой, все это смахивает на какие-то восточные сказки.

Тау вспылил:

— Я ручаюсь за каждое слово. А вы… вы хотите сейчас сделать то, что сделали со статьей о конгрессе психиатров? Это бессовестно, нечестно!

— Не волнуйтесь, молодой человек, — сказал Грахбан спокойно. — Я понимаю, вы потратили много труда, собирая факты для статьи. Но… нам она не нужна. Понимаете? Не нужна. Читатель этому не поверит. Я знаю нашего читателя. Он не верит в такие вещи… Но… учитывая ваши труды и… так сказать, рвение, я решил вас вознаградить. — Он протянул Тау пучок стобульгеновых лент. — Здесь гонорар за десять таких статей. Гонорар за то, чтобы вы… забыли всю эту историю. Возьмите и поезжайте на побережье отдохнуть. Погуляете месяца два, покупаетесь, а потом со свежими силами за работу… Берите. Тау механически взял пучок бульгенов.

— Ну чего вы так надулись, — примиряюще сказал Грахбан. — Не надо. Здесь десять тысяч. Мало?.. Захватите с собой какую-нибудь девчонку и езжайте к морю отдыхать. Только одно условие: молчать!

«Десять тысяч, — подумал Тау. — Можно вернуться в университет. Стать врачом…» Но он вспомнил разговор с шахтером Лоренсом и бросил пачку бульгенов на стол:

— Не хочу! У репортеров тоже бывает совесть!..

ГЛАВА ПЯТАЯ

Был еще один человек, который мог бы объяснить причину самоубийства доктора Улисса Хента и все другие, связанные с его именем, события. Это — Лайга Моунт. Но и она, конечно, не была заинтересована в открытии тайны.

…Лайга Моунт, полулежа, устроилась в плетеном кресле перед зеркалом и следила за тем, как горничная подкрашивала ей ресницы. В тот период, о котором повествует наша книга, наиболее модным цветом ресниц у блондинок выше среднего роста в Бизнесонии считался зеленый. Косметических дел мастера, может быть, со временем объяснят причины возникновения этой причуды. Что касается Лайги Моунт, то она не задумывалась над психологическими корнями этой проблемы. Раз считают модным зеленый цвет ресниц, значит, они должны быть зелеными. Тем более, что ей любой цвет ресниц к лицу. Это все говорят. Это сказал даже старый тюфяк Нульгенер, снискавший уважение слабого пола тем, что, помимо богатства, обладал нечастой у мужчин устойчивостью перед чарами женщин и никогда не говорил им комплиментов.

Любуясь подкрашенными ресницами, Лайга подумала: хорошо, что разделалась с этим «обезьянщиком» Хентом.

Улисс Хент был беден. Несмотря на это Лайга любила его. Так, по крайней мере, ей одно время казалось. Лайга Моунт вовсе не из тех девушек, которые пренебрегают богатством. О нет, она хорошо знала, что означают деньги. Но у ее отца столько бульгенов, что Лайге не приходилось задумываться над судьбой бедняков. «Если встречаются плохо одетые люди или дети, протягивающие руку за милостыней, то это… это, наверное, лентяи или совсем бездарные».

Улисс Хент учился вместе с Лайгой. Они одновременно закончили школу. Затем она поступила в университет. Ну как зачем? Надо же иметь образование! Все учатся, и Лайга училась. И Улисс учился. Но он совсем не такой, как все. На него даже смешно было смотреть, когда он день и ночь корпел над книжками. Лайге, однако, нравилось, что Улисса всюду ставили в пример, ему предрекали большое будущее.

И еще нравилось, что Улисс такой ручной и без обидный. Прогонишь — уйдет, а потом, когда позовешь, вернется как ни в чем не бывало…

Улисс любил Лайгу. И это очень странно, хотя любовь иногда так неразборчива и слепа!

Улисс был серьезным, думающим человеком, с тонкой душой и острым умом. Ему часто не хватало решительности, смелости, упорства. Он терялся, разговаривая с девушками.

Улисс с отличием закончил университет. Однако искренне удивлялся, когда на выпускном вечере о нем говорили, как о будущем ученом. Ему все это казалось недоразумением, и он избегал встречаться глазами со знакомыми, точно его могли уличить в чем-то нехорошем.

И только одного взгляда он искал. Он мог, не отрываясь, глядеть в голубые глаза Лайги Моунт.

Улисс любил ее. Трудно объяснить причину сердечной привязанности скромного, умного юноши к взбалмошной Лайге. Нет, не за деньги, разумеется, полюбил он ее, хотя многих Лайга прельщала именно своим приданым. Будущий муж дочери фабриканта Моунта мог получить состояние, одни проценты от которого гарантировали безбедную жизнь.

Улисс Хент был почти равнодушен к деньгам. Слово «почти» не описка. В Бизнесонии считают, что только сумасшедший может быть равнодушен к деньгам. Там, где все продается и покупается за деньги, знают цену им даже такие наивные и тихие люди, как Улисс Хент.

У Лайги Моунт было привлекательное личико, немного продолговатее, чем полагается по мнению бизнесонских ценителей женской красоты, но достаточно все же миловидное, чтобы завладеть воображением такого впечатлительного юноши, как Улисс Хент. Кроме уже упоминавшихся голубых глаз, лицо Лайги привлекало маленькими подвижными губами цвета спелого граната, умеренно вздернутым носиком, прекрасным цветом кожи — очень белой, и тем резче оттенявшей нежный румянец на щеках. Добавим еще, что у нее был средний рост, стройная фигура. А все остальное уже само собою казалось Улиссу в Лайге лучшим, чем у всех девушек на свете, и он не замечал в Лайге многого, что стало заметным только после их свадьбы.

Это событие произошло, разумеется, помимо воли господина Моунта. Миллионер не мог примириться с мыслью, что его единственная дочь станет женой полунищего докторишки.

А Лайга? Пожалуй, Лайга тоже не могла бы себе этого представить. Решающую роль сыграло упрямство дочери миллионера. Раз все говорят «нет», Лайга назло станет женой этого мальчика, который ее понимает, поклоняется ей, как божеству, не требуя никаких объяснений ее поступкам. Именно такой муж ей нужен!

Свадьбу сыграли в кругу самых близких друзей. Старик Моунт на торжество не явился, но в последнюю минуту прислал записку, в которой сообщалось, что, следуя велению отцовского сердца, выделяет дочери десять тысяч бульгенов в год. У Лайги эта сумма вызвала презрительную улыбку. Этого хватит лишь на то, чтобы провести летние месяцы на пляже Мосирена. Но она утешилась мыслью, что муж сумеет заработать, сколько потребуется для приличной жизни. Недаром же Улиссу пророчествовали успех!

Однако спустя несколько месяцев после свадьбы Лайга поняла, что надежды на приличные заработки Улисса весьма зыбки.

Хент много трудился, но работа не приносила больших доходов. Первое время, когда Хент поселился в новом домике на одной из центральных улиц и вывесил табличку о приеме больных, к нему зачастили пациенты. Скорее всего в этом играло роль не столько имя безвестного молодого эскулапа, сколько имя его жены. Люди считали, что дочь миллионера Моунта не выйдет замуж за рядового врача. Шумиха, поднятая газетами в связи с женитьбой Хента на дочери миллионера, оказалась прекрасной рекламой. В пациентах не было недостатка.

Улисс был, конечно, не хуже тысяч других молодых медиков и во многих отношениях явно превосходил их. Он часто вспоминал слова профессора Монферра, известного фармаколога, довольно метко охарактеризовавшего отношение многих врачей к больному.

— Фармакология, — говорил он, — большая и сложная наука. Уже сейчас известны тысячи всевозможных химических комбинаций, применяемых в качестве лекарств. К тому же, фармакология — тончайшая наука. Если в лекарстве увеличить или уменьшить, хотя бы в минимальных долях, содержание того или иного вещества, оно может оказать принципиально новое воздействие.

Он подходил к доске и писал рецепт:

«pulvis radicis Rhei».

— Если взять этот препарат в дозах 0, 5–2, 0, он оказывает слабительное действие. А стоит уменьшить дозу до 0, 05–0, 2, эффект будет противоположным: лекарство окажет закрепляющее действие. Вот так! Человеческий мозг не в состоянии запомнить многие тысячи рецептов. Но хороший врач не постесняется заглянуть в справочник и поразмыслить над тем, какое именно лекарство избрать для данного больного… Так. Но много ли у нас хороших, добросовестных врачей? Подавляющее большинство врачей запомнило десятка полтора рецептов и пользуется ими, не задумываясь. Живот болит? Так-так, — экстракт белладонны и салол. Кашель? — кодеин с содой или сахаром. Спину ломит? — пожалуйста, салициловый натр и растирку.

Слушая профессора Монферра, Улисс понимал, что старик несколько утрирует, но в его словах было много правды.

Улисс Хент не хотел обманывать людей, он был честен, но в то же время простодушен и нерешителен. Это порождало недоверие больных. Улисс подолгу осматривал и выстукивал пациента, дотошно расспрашивал его об условиях жизни, о болезнях, перенесенных в детстве, о заболеваниях, которым подвергались его родные. Закончив расспросы, зарывался в различные справочники и тетрадки студенческих лет.

— Прошу вас потерпеть несколько минут, — говорил он извиняющимся тоном. — Я загляну в справочник… Боли по ходу тройничного нерва… Вот. Сейчас выберем, что бы вам лучше прописать…

Больные не любят нерешительности. На них хорошо действует бодрый, уверенный тон врача:

— Здесь болит? Нет? Ясно. Здесь болит? Нет? Так-так. Здесь? Болит! Все ясно. Вот вам рецептик: десять капель три раза в день. На ночь поставите горчичник… Как рукой снимет.

Улисс видел в любом пациенте особый случай, ибо каждый человек своеобразен и болеет по-своему. И ему хотелось найти самое верное средство лечения. Нерешительность и простодушие, принимаемые за незнание, отпугивали пациентов от доктора Хента.

…Звонки в частную клинику Хента раздавались все реже. Дела молодого доктора пошли хуже. И Лайга Моунт стала проявлять недовольство.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Вдобавок ко всему Улисса отвлекала работа в лаборатории над «Возбудителем таланта».

Нужно заранее сказать, что честь открытия препарата принадлежит не Улиссу Хенту. И он, собственно, никогда не присваивал себе этого открытия, хотя во всех документах, связанных с производством и применением препарата, упоминалось только имя Улисса Хента.

Открытие, конечно, принадлежит профессору Умбийского университета Кальду Милоти. Улисс одно время работал в его лаборатории. Профессор вначале почти не замечал молодого лаборанта, но потом все чаще стал задерживаться возле него во время утреннего обхода лаборатории.

— Ну чем мы сегодня занимаемся? — спрашивал он обычно.

Лаборатория изучала влияние различных лекарств на органы чувств. Под наблюдением Улисса находилась группа человекообразных обезьян и собак, которым вводились различные дозы брома и кофеина.

На вопросы профессора Улисс отвечал предельно сжато, стараясь ни одним лишним словом не задерживать ученого. Но иногда речь его становилась несколько запутанной, и профессор догадывался, что произошло что-то необычное, взволновавшее лаборанта.

— Вообще, все в порядке, господин профессор. Обезьяны чувствуют себя хорошо, вполне хорошо. Они едят нормально… овощи, фрукты. Им дали, как вы сказали, двойную порцию сахара… И жидкостей принимают достаточно. Только Бетти… У нее сегодня увеличилось отделение слюны. На полтора кубических сантиметра.

— Бетти что вводили?

— Кофеин.

— Правильно. Кофеин, как вы знаете, усиливает возбуждение. Опыт подтверждает это. Поэтому Бетти в ответ на тот же звуковой сигнал отделяет больше слюны. У собак, которым введен кофеин, теперь должно усилиться восприятие звука. А вот собаки, принявшие бром, будут более точно различать тона, потому что бром усиливает способность анализирования, дифференцирования, различения.

Профессора привлекали в молодом лаборанте наблюдательность, живой ум, добросовестность и тщательность, с которыми он выполнял порученное дело, и в то же время страстное увлечение экспериментами.

— Без страсти нет науки, — говорил профессор. — В науку нельзя приходить, как на службу, — отсидел положенное и ушел. Науке надо отдаваться всей душой.

Улисс проработал у Милоти недолго — всего около года. По требованию Лайги, ставшей в то время его невестой, он покинул лабораторию и занялся частной врачебной практикой. Изредка он встречался с Милоти. Встречи эти всегда оставляли у него осадок горечи и тоски по чему-то очень дорогому, но безвозвратно утраченному.

— Ну, чем мы сегодня занимаемся? — спрашивал профессор при встречах, словно они по-прежнему находились в лаборатории.

— Чем занимаюсь? — смущался Улисс. — Да вот… частной практикой.

— Это хорошо, — говорил Милоти, но слова его звучали не как одобрение, а как утешение. — А я все с обезьянками. Люблю это дело.

— И я полюбил, — со вздохом признавался Улисс. — Дни и ночи проводил бы в вашей лаборатории.

— Так в чем же дело?

Улисс старался не глядеть профессору в глаза.

— Не могу. Женился. И… в общем, стыдно и говорить.

— Жаль! А я уверен, что из вас вышел бы солидный ученый. У вас есть то, что требуется для науки: аналитический ум, наблюдательность и… честность. О, дорогой мой, честность — это обязательное условие настоящего успеха в науке. Грязными, нечестными руками можно занести в науку страшные микробы мертвечины.

Однажды Улиссу позвонили по телефону. Он услышал взволнованный женский голос:

— Вас очень хочет видеть профессор Милоти. Приезжайте, пожалуйста. Только сейчас же… ему плохо…

Пятнадцать минут спустя Хент был уже у двери дома Милоти и нажал кнопку звонка. Ему открыла девушка. Улисс заметил глубокие черные глаза, слегка раскосые, со вздернутыми бровями, смуглую кожу лица. И удивительно яркие, но не накрашенные губы.

— Вы господин Хент? — спросила девушка. И, не дожидаясь ответа, торопливо сказала:

— Пойдемте, пожалуйста.

Улисс поспешил за ней.

Профессор лежал на широкой тахте в своем кабинете, лицо его, вытянутое, бледное, избороздили морщины. Седые, редкие волосы серебристой паутинкой разметались по подушке.

— Что с вами? — спросил Улисс, подходя к Милоти. — Вызывали врача? — обратился он к девушке.

— Нет, врача уже не нужно, — сказал больной. — Я сам достаточно опытный врач, чтобы определить бессилие медицины в таких случаях… Мне осталось уже немного. Садитесь, Хент. И ты оставайся, Эли. Садись тоже. Это — дочь моя, познакомьтесь.

Улисс пожал руку Эли. Девушка пододвинула к постели больного отца два кресла и села рядом с Улиссом.

— Я скоро умру, — слабым голосом сказал Милоти. — Слушайте, Хент, и постарайтесь все запомнить. Даже то, что покажется вам сейчас недостойным внимания…

Приступ кашля заставил Милоти замолчать. Он долго не мог успокоиться.

— Подай мне синий флакон, — попросил он.

— Не надо, папа, — взмолилась Эли. — Это же вредно, ты сам знаешь.

Кашель не давал Милоти говорить.

— Подай, Эли, флакон, — сказал он строже. — Сейчас уже все равно… Отсчитай двадцать капель.

Эли взяла со столика синий флакон и дрожащими руками начала отсчитывать капли. Улисс механически считал за ней: одна, две… пять… десять…

Эли перестала считать и умоляюще взглянула на отца:

— Довольно, папа.

— Еще!

Эли отсчитала еще десять капель и, долив в стакан воды, подала отцу. Он выпил, поморщился.

— Теперь лучше, — удовлетворенно сказал Милоти.

Лекарство подбодрило его, он перестал кашлять и заговорил ровным голосом.

— О наследстве моем… — сказал он, обращаясь к Улиссу. — Деньги и ценности я завещаю дочери. Я знаю, вы не нуждаетесь в этом. Мне сказали, что вы женились на дочери миллионера. Это… важно, — произнес он с ударением на последнем слове. — Кроме всего остального, вы наблюдательны, умны, честны… Однако деньги могут помешать в том деле, о котором я вам хочу рассказать.

Он задумался, потом продолжал:

— Да, они могут помешать. Деньги — это большое зло, хотя без них не обойдешься. И все же это зло… Подай мне, Эли, вон ту книгу. Нет, не ту. Рядом. Да-да. Эту.

Эли подала толстый томик в зеленом переплете. Милоти взял его и, взглянув на переплет, прочитал:

— «История музыки». — В голосе его прозвучали нотки иронии. — Нет, это не просто история. Здесь есть несколько любопытных страниц, которые имеют отношение к нашему разговору.

Он перелистал книгу.

— Вот прочитайте, Улисс, это очень важно… Хотя нет, это вы успеете прочитать потом… Музыка — величайшее из искусств, — продолжал он мечтательно. — Только чистая душа может создать такую музыку, которая найдет отклик и в душе честного человека, и в сердце разбойника. Да-да, разбойника, — подчеркнул он, точно боясь, что с ним не согласятся. — Мало ли известно фактов, что музыка вызывала слезы у самых закоренелых, бессердечных преступников? Так ведь?

— Так, — согласился Улисс.

— И вместе с тем, — продолжал Милоти, — на музыке, на талантах наживались разбойники. Не профессиональные грабители, но, по существу, разбойники. А как же иначе их назовешь? Дай-ка мне воды, Эли.

Отпив несколько глотков воды, он спросил:

— Слышали вы такую фамилию: Мак-Нэнси?

— Мак-Нэнси? Знаменитый дирижер, профессор музыки?

— Да, он. А знаете, чем занималась эта музыкальная знаменитость? У меня точные сведения, это не выдумки, а десять раз проверенные факты… Он «срывал» голоса у самых талантливых учеников. Предложит взять такую ноту, какая юному певцу явно не под силу. Тот берет заданную ноту, и из одаренного певца с блестящим будущим превращается в безвестное, безголосое существо, которому только и остается дрова рубить или галстуки продавать. Зачем делал это профессор Мак-Нэнси, как вы думаете?

— Не знаю, — проговорил Улисс.

— А затем, что этот разбойник был подкуплен другими бандитами — представителями театрального общества. Они наживались на таланте нескольких певцов и боялись конкурентов из другой театральной конторы, тоже обучавшей у Мак-Нэнси своих певцов. Понятно?

— Не может быть! — воскликнул Улисс. — Это чудовищно!

— Это, дорогой мой, еще не все. История знает такие погромные налеты на талант человека, при воспоминании о которых стыдно становится за цивилизацию. Вот здесь в книге об этом написано. Мимоходом, так себе, в виде исторического анекдота. А вы вдумайтесь в то, что здесь написано. — Милоти постучал по книге худым, костлявым пальцем. — Вот я вам прочту… о том, например, что было в Италии в семнадцатом, восемнадцатом, девятнадцатом веках. Знаете ли вы, что подчас творили ради денег? Если у мальчика обнаруживали хороший голос, его кастрировали, оскопляли.

— Зачем?

— Да затем, чтобы он и в зрелом возрасте сохранил детский голос. О, это было очень заманчиво: мужчина пел так, что самая лучшая певица не могла с ним соперничать. Тембр и регистр у него были от детского голоса, а грудь и легкие — взрослого мужчины… И началась такая спекуляция, какую трудно себе представить.

Глаза старика пылали гневом.

— Разбойники, именовавшие себя покровителями талантов, выплачивали определенную сумму родителям, при условии, что они разрешат кастрировать ребенка. Покупали талант, так сказать, на корню… Дурные примеры заразительны. Ради того, чтобы накормить семью, одеться получше, родители часто оскопляли мальчиков, у которых и задатков-то особых не было. Выдающихся певцов из них, конечно, не выходило. И все это делалось явно с одобрения святейшей католической церкви, которая охотно принимала искалеченных детей в папскую капеллу. Вот вам и святая церковь. Мразь, кровь, преступления!

Губы Милоти от волнения дрожали, капли пота выступили на лбу. Эли осторожно вытерла ему платочком лицо и тихо сказала:

— Успокойся, папа… Господин Хент может сам прочесть.

— Ты права, Эли. Он сам прочтет, но сказать об этом надо. Чтобы господин Хент запомнил. Вы будете помнить?

— Конечно! — горячо ответил Улисс, хотя не понимал, какое это имеет отношение к нему.

— Вы должны помнить! Потому, что это имеет отношение к главной теме нашего разговора. Теперь слушайте, Хент. Формулы вы найдете в тетради, которую вам отдаст Эли. А об остальном, надеюсь, успею вам рассказать сегодня, завтра… Отсчитай мне еще десять капель, Эли.

— Не надо, папа. Это отберет у тебя остаток сил. Умоляю тебя, не надо.

Старик нежно взглянул на дочь.

— Сейчас уже все равно. Днем раньше, днем позже — все равно конец. Ты и сама знаешь это. А мне нужны силы именно сейчас.

Он пытливо взглянул на Улисса, как будто проверяя, способен ли этот человек оправдать его надежды.

— Так или иначе, сейчас уже поздно передумывать, — произнес он, точно отвечая на свои собственные мысли. — Вы богаты Хент. А это очень важно… Важно, чтобы вы не польстились на деньги. Слушайте, Хент. Вы должны продолжить дело, которому я отдал всю свою жизнь. Эли, подай мой дневник.

Эли принесла ему толстую тетрадь, и старик протянул ее Улиссу.

— Здесь вы найдете все формулы, все доказательства.

Он сел. Эли подложила подушку, чтобы отцу было удобнее сидеть.

— Всю свою жизнь я отдал разрешению одной проблемы, — начал Милоти. — Я близок к открытию величайшей тайны, осталось всего несколько шагов, но мне их уже не пройти.

Тень печали пробежала по его лицу, но он согнал ее и бодро продолжал:

— Я не жалею об этом. Я умираю, убежденный, что приблизился к самой тайне. Осталось только поднять завесу, и люди увидят то, что мне мерещилось долгих сорок лет. Мысленно я видел это уже много, много раз. И я счастлив. Потому, что люди воспользуются моим открытием и тоже будут счастливы. Улисс! Эли! Дорогие мои! Представьте себе новый мир, где люди не ощупью, как кроты в земле, ищут свое место в жизни, а с детских лет могут во всю силу проявить способности и таланты. Все люди будут талантливы и счастливы!

Глаза Милоти загорелись блеском юности.

— Это свершится! Я верю в это. И вы, Улисс, должны помочь мне достигнуть этого… Хотя мне уже не дожить…

Эли заплакала и прижалась к отцу.

— Не плачь, детка! — сказал Милоти нежно. — Слезы не помогут.

Он осторожно отстранил дочь и продолжал уже сухо, словно читал лекцию в университете:

— Я задался целью найти такой препарат, который стимулировал бы развитие способностей человека, возбуждал бы талант. Как зарождался мой замысел? Художник смотрит на вещи иначе, видит больше, чем другие люди. Вы видите снег белым, а художник подмечает в нем оттенки: синеватый, голубой, палевый… Музыкант, мне казалось, потому более восприимчив к звукам, что он лучше других слышит. И это, действительно, так. Есть люди, обладающие абсолютным слухом. Есть люди, у которых особенно хорошо развит тембровый слух, гармонический, мелодический слух, чувство ритма… Я занялся проблемой музыкальной одаренности людей. Не буду перечислять теории, объясняющие это явление. Но я их изучил и рекомендую ознакомиться с ними. Вот моя библиотека, я дарю ее вам.

Он обвел широким жестом книжные полки, расположенные вдоль стен кабинета.

— Это все ваше. Надеюсь вы будете любить эти книги так, как я их любил. Здесь величайшая мудрость, какую вы не найдете не только ни в одном из ваших друзей, но и у всех знакомых, как бы умны они ни были. Ибо здесь мудрость веков, раздумья и опыт многих тысяч величайших мыслителей истории человечества… Опять увлекся, — сказал Милоти с улыбкой. — Я всегда всем увлекался. И, наверное, поэтому сердце меня так подвело… Читайте, Хент, а прочитав, размышляйте над прочитанным. Много есть среди нас таких, что читают просто так — для удовольствия. Книги, конечно, тоже развлечение. Но это для легкомысленных, порхающих по жизни людей. Книги должны заставлять человека действовать. И вы действуйте. Только осмотрительно. Книги, как и люди, различны. Одни источают мудрость, дают пользу, другие — яд… Вот я умру. Не знаю, что станется с моим открытием, принесет оно пользу или вред… Одно меня утешает: я никогда не был эгоистом, мне хотелось принести счастье другим… Человек не смеет заботиться только о своей шкуре. Иначе его ничто не отличает от животного, обладающего инстинктом самосохранения и заботящегося только о себе и детенышах.

Милоти остановился, поглядел на Эли.

— Опять разговорился… Ну что ж, доченька, мне не часто приходилось говорить об этом людям… Я таил многое в себе… Мы говорили о музыкальных способностях, — обратился он к Улиссу. — Я заинтересовался, почему люди по-разному слышат. Вы помните, конечно, по учебнику анатомии строение человеческого уха?

— Помню, — отозвался Улисс.

— И помните о нервных волокнах? В ухе человека их от десяти до сорока тысяч. Вы знаете, какие функции они выполняют?

— Они резонируют звук.

— Да. Говорят, что волокна — это своеобразные струны. Я начал искать способ усилить восприимчивость нервных волокон уха, хотел сделать более гибкой барабанную перепонку… Как скрипку «обыгрывают» или трубку «обкуривают». И достиг успеха. Мне удалось составить такой препарат, который обостряет слух.

— И, введя этот препарат, вы делаете человека музыкально одаренным? — воскликнул Улисс.

— Так мне казалось, — с горечью сказал профессор Милоти. — Но я ошибся. К счастью, я понял это раньше, чем перешел к опытам над людьми. В книжке, которую вы держите в руках, сообщается, что выдающийся композитор Бетховен плохо слышал, а потом совсем оглох. Но, и будучи глухим, написал свою девятую симфонию. Вы знали об этом?

— Слыхал.

— И я слыхал. Но как-то выпало из памяти. И я был потрясен, когда вспомнил об этом. Значит, вся моя работа впустую! Я готов был сдаться, оставить все. Потом взял себя в руки. Ознакомился с самыми различными течениями, изучил разнообразные теории. И остановился на одной, хотя многие в то время были против нее. Я взял за основу учение Павлова о высшей нервной деятельности.

Раньше мне думалось, что, улучшая акустические качества аппарата человеческого уха, можно повысить музыкальные способности человека, сделать его талантливым. Но в таком случае переоценивается роль уха. Я пренебрег тем, что звук, воздействуя на ухо, превращается в другой вид энергии, близкой по форме к электричеству, и течет по нервам к головному мозгу, где воспринимается и анализируется. Если грубо сравнить это с телефоном, получается, что, сведя все к телефонной трубке, мы забываем, что главное не в ней, а в телефонной станции. По Павлову, высшая нервная деятельность, наша психическая деятельность, зависит от функционального состояния коры головного мозга. Разные участки коры выполняют разные функции. Кора мозга, — будем условно считать ее телефонной станцией, — воспринимает и анализирует притекающие к ней раздражения от телефонной трубки — органов чувств: глаза, уха, носа, кожи и так далее. От особенностей клеточного строения коры головного мозга, характера связей между клетками, силы, подвижности и уравновешенности нервных процессов зависит то, что мы называем способностями человека. Головной мозг, благодаря наличию в коре анализаторов, воспринимает внешний мир со всем богатством его красок. Восприняв звук, мозг анализирует его и, соответственно этому анализу, передает разным органам нашего тела распоряжения, как реагировать на этот сигнал. Анализаторы возбуждают или тормозят, заставляют двигаться или застыть…

Милоти помолчал несколько секунд, он устал и собирался с силами.

— Это сложная теория, и о ней долго надо говорить. Вы сами потом прочтете в моих записях и в книгах то, чего не знаете… Человек отличается от животного не только видом, но и тем, что у него есть речь, сознание, мышление. Для того чтобы стать хорошим музыкантом, человек должен не только хорошо слышать, но «уметь» переживать, чувствовать, понимать… Вы, помнится, наблюдали за обезьянами, которым вводили бром и кофеин? Мы установили тогда, что бром, кофеин, эфедрин, фенамин, пантокрин оказывают влияние на процессы, происходящие в коре больших полушарий. Некоторые из этих препаратов усиливают тонус коры мозга в целом. Но известно и другое: обмен веществ в различных отделах коры мозга имеет свои специфические особенности. Используя эти особенности, я научился воздействовать тонизирующими препаратами на деятельность определенных участков коры полушарий — на слуховые центры.

— На центры, которые «управляют» музыкальным слухом человека?

— Совершенно верно. Я перепробовал на животных много различных лекарств, обостряющих память, внимание, чувства. И я открыл такой препарат, который в сочетании с теми, что вводятся для обострения слуха, очевидно, сделает человека музыкально одаренным. Он обостряет слух и возбуждает деятельность тех отделов головного мозга, от которых зависят музыкальные способности. И главное — этот препарат устойчив. Он сохраняется в организме и действует, как мне кажется, постоянно… Это надо еще проверить, Улисс. Я могу ошибиться, как в первый раз. Можно погубить человека… Надо проверять и проверять. Много раз. И это должны сделать вы. Я уже не успею…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Надо было сразу сказать, что денег у него мало, а если даже старик Моунт примирится с неудачным замужеством дочери и выделит им большую сумму, то вряд ли Лайга согласится тратить деньги на опыты. При первом разговоре Улисс так и не сказал об этом Милоти. Второй раз, увидевшись с профессором, Хент улучил минуту и сказал, что он вовсе не так богат, как может показаться со стороны. Но Милоти рассмеялся:

— Не прибедняйтесь, Хент. Кто не знает, что мошна у старика Моунта набита золотом и уступает разве только капиталам Нульгенера… И не в том ведь дело, много у вас денег или мало.

И заговорил снова о своем препарате. Как было разуверять его? К тому же при разговоре опять присутствовала Эли, и так трудно было при ней объяснить сложившуюся ситуацию.

Милоти умер, не зная, что передал свое открытие в руки человека, фактически не располагающего достаточными средствами для ведения широких научных опытов.

Улисс надеялся, однако, заинтересовать Лайгу опытами профессора Милоти и уговорить ее поступиться некоторыми расходами ради научной работы.

Однажды, проезжая со своей подругой Лиси Барви мимо Умбийского университета, Лайга зашла взглянуть, что там поделывает Улисс.

— Боже мой! Здесь можно задохнуться, — воскликнула Лайга, войдя в лабораторию.

— Невозможно дышать, — подтвердила Лиси.

— Это с непривычки, — пытался их успокоить Улисс. — Это первые минуты. Вы побудете здесь немного и перестанете замечать дурной запах.

— Но зачем нам здесь быть даже немного? — запротестовала Лиси Барви. — Поедем лучше на регби, Лайга.

Улисс чувствовал, что сейчас подходящий момент, чтобы заинтересовать Лайгу научными опытами, и он из кожи лез вон, стараясь задержать в лаборатории жену и ее подругу.

— Только несколько минут… — умолял их Улисс. — Я вам такие интересные вещи покажу. Вот смотрите. Я беру флейту и воспроизвожу ноту «до». Что произошло с этой собакой?

— Ничего, — равнодушно ответила Лайга.

— Ну, конечно, ничего! — обрадованно воскликнул Улисс. — Это и требовалось доказать. А вот я воспроизведу другую ноту — «ми». Что сейчас?

— Ничего.

— Правильно, ничего. А вот нота «си». Что?

— Ну что здесь интересного? — воскликнула Лиси. — Мы же не дети, нас мало увлекают такие забавы.

— Ничего с собакой не происходит, — сказала Лайга. — Я не понимаю, что ты хочешь этим доказать?

— Вот это я и хочу доказать: ноты «до», «си» и все другие никакого влияния на собаку не оказывают. За исключением «фа». Вот смотрите, я воспроизвожу ноту «фа». Что с собакой?

— Ничего, — сказала Лайга.

— И я ничего не вижу, — подтвердила Лиси.

— А вот взгляните сюда. Видите пробирку, прикрепленную к коже на щеке собаки? Как только я начал воспроизводить ноту «фа», через фистулу в пробирку потекла слюна. Раньше слюны не было. Это — условный рефлекс, выработанный у собаки. Ей давали пищу как раз тогда, когда флейтой воспроизводилась нота «фа»… А вот еще более интересное животное.

Улисс поторопился увести своих посетительниц дальше, видя, что первый опыт их немного заинтересовал.

— С этой собакой мы произведем другой опыт, — сказал он, остановившись возле маленькой клетки. — Следите за пробиркой. Я играю на флейте какой-нибудь мотив. Ну, например, «Вперед, Бизнесония, к победе над миром!»

Улисс сыграл гимн бизнесонских фашистов.

— Что с собакой?

— Ничего, — ответила Лайга.

— Никаких признаков, — подтвердила Лиси.

— Правильно. А вот я сейчас сыграю другой мотив — песенку «Я встретил девчонку в Батуге». Следите за собакой.

— Слюна потекла! — воскликнула Лайга.

— Значит, это музыкальная собака? — спросила Лиси.

— Нет, дорогая, — ответил Улисс. — Ее, конечно, нельзя так назвать. Этот опыт показывает, что хороший слух еще не музыкальность. Это всего-навсего пищевой рефлекс, выработанный на определенную песенку. Чтобы стать музыкальной, собаке не хватает общей одаренности, интеллектуального развития, что имеется только у человека.

Он подвел их к клеткам с обезьянами. Лайга и Лиси заинтересовались резвой игрой животных, ловко взбиравшихся по веревкам, гонявшихся друг за дружкой.

Пользуясь этим, Улисс пытался объяснить Лайге свои опыты:

— Одним обезьянам мы вводили кофеин, действующий на участки возбуждения. Помнишь, я объяснял тебе эту теорию?

— Да, да, — рассеянно ответила Лайга.

— Ну вот. А другим давали бром, возбуждающий участки торможения. Эти стали более тонко различать звук, малейшие колебания, которых раньше не воспринимали. Вводили бром и кофеин одновременно в разных дозах. Применяли и много других препаратов: эфедрин, фенамин, пантокрин, новокаин… Сначала воздействовали на всю кору полушарий мозга в целом, потом — на отдельные участки. А теперь вводим совсем новый препарат, открытый профессором Милоти…

— Да хватит вам, Хент, — прервала его Лиси. — Это ведь так скучно.

— Ты дома мне расскажешь. Хорошо, Улли? Это интересно. Но нам сейчас надо ехать, — сказала Лайга.

У двери их встретила вошедшая Эли. Хент познакомил их. Лайга свысока взглянула на девушку и, капризно дернув плечом, сказала:

— Вы простите, мы должны вас оставить… Спешим на регби.

Улиссу показалось, что знакомство пришлось ей не по душе.

…Дела у Хента складывались неблагоприятно. После смерти Милоти университет перестал интересоваться его лабораторией. Помещение было обещано преемнику Милоти, и Хент с трудом договорился об аренде его на три месяца. Наконец, университет отказался оплачивать труд двух лаборантов, работавших с профессором Милоти, и ветеринара, наблюдавшего за животными.

Надо было искать выхода из создавшегося положения.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Узнав, что к Улиссу в лабораторию ходит молоденькая женщина, Лайга пришла в неистовство.

— Мало того, что деньги на обезьян уходят, так ты еще любовниц заводишь! — кричала она.

Но когда Улисс объяснил, что Эли вызвалась помогать ему в опытах, Лайга успокоилась и даже проявила некоторый интерес к «странной» девушке.

— А кто она такая?

— Дочь профессора Милоти. Я же тебе говорил. Перед смертью он передал мне свои научные материалы, я смогу продолжать его работу. Требуется немного денег, чтобы снять помещение для лаборатории… ну, и еще немного… Я думаю, мы могли бы выкроить из своего бюджета.

— А зачем это тебе?

— Как зачем? Это очень важное открытие. Милоти нашел препарат, с помощью которого можно обыкновенного ребенка сделать гениальным музыкантом.

— Ну так что?

— Ты ведь знаешь, как редки у нас настоящие музыканты, а я впоследствии смогу любого человека сделать талантливым.

— Это выгодно?

— Я сейчас думаю не об этом. Важно закончить опыты.

Лайга пожала плечами.

— Мой папа никогда ничего не делал без выгоды. И он стал миллионером.

— Моя работа тоже, наверное, принесет деньги, — поспешил Улисс утешить ее, хотя не представлял себе, какую пользу можно извлечь из открытия профессора Милоти. — Может быть, со временем препарат будут покупать.

— Ты откроешь магазин? — обрадовалась Лайга.

— Не знаю, любимая. Я еще как следует не продумал. Сейчас мне надо продолжать опыты. Эли поможет, пока нет лаборанта… Ты не ревнуешь меня к Эли?

Улисс привлек Лайгу к себе.

— Ах, оставь, Улисс. Ну что ты вдруг вздумал целоваться? Я же с тобою серьезно разговариваю. И как тебе могло взбрести в голову, что я буду ревновать к этой… Как ее?

— Эли Милоти.

— Да, Эли. Она же такая… Ну, в общем совсем другая… Не такая, как я. Да?

— Ну, конечно! — согласился Улисс. — Она хорошая, умная, добрая… Но ты… самая лучшая, ты моя любимая!..

— Оставь, Улисс… Я пойду к Лиси, у нее сегодня бал.

…С Лайгой о деньгах так и не удалось договориться. Что же делать? Улисс не знал, где искать выход из затруднения. А тут, как назло, заболела одна обезьяна. Держать ее со всеми вместе было опасно, от нее могли заразиться другие. Улисс решил взять больную обезьяну домой. Он поместил ее в коридоре, отгородив угол у двери.

Появление в доме животного вызвало у Лайги истерику.

— Боже мой, что делает этот сумасшедший! Обезьяна в моем доме! Ужас! Каждый день новое. То все комнаты завалил книгами, потом начал приводить, студентов. Теперь обезьяны. Нет, он меня погубит. Я больше не в силах терпеть. Бедная, несчастная Лайга! Это тебе плата за непослушание родителей. Это бог тебя наказал… Книги и обезьяны ему дороже жены.

Улисс совсем растерялся. После скандала, устроенного Лайгой, Улисс поклялся, что снесет книги в свой кабинет, причем согласился сам приводить в порядок книжные шкафы, так как прислуга Петли, освоившаяся с мыслью, что важно угождать хозяйке и тогда можно не считаться с хозяином, наотрез отказалась иметь дело с книгами.

— Вы правы, госпожа, — сказала она Лайге. — Дом не библиотека. Книги отравляют воздух пылью.

Книги свалили в кабинет Улисса. Но что делать с обезьяной?

Когда Улисс заговорил об этом с Эли, она сказала:

— В коридоре, действительно, нельзя держать больное животное.

— А что же делать?

— Надо быстрее нанять лаборанта и прислугу, которая бы ухаживала за животными. Я не понимаю, почему вы медлите?

Улисс печально покачал головой.

— На это требуются деньги.

— У вас нет денег? — удивилась Эли. — Отец говорил, что вы богаты.

Улисс густо покраснел и опустил голову.

— Лайга вышла замуж против воли отца, и он выделил нам небольшую сумму… Сравнительно небольшую… Денег хватило бы на все. Но… — Он еще гуще покраснел. — Лайга бывает в высшем свете, ей нужно хорошо одеваться…

Эли прикусила губу. Морщинки сбежались к ее переносице. Избегая взгляда Улисса, она сказала:

— Я дам деньги на лаборанта и прислугу.

Улисс пробовал возражать. Но Эли решительным жестом остановила его.

— Того, что оставил отец, я не трачу… К тому же, по-моему, лабораторию можно перевести в наш дом. Он большой, а я там одна с прислугой… Найдется помещение и для обезьян.

Она повеселела, морщинки на лбу разбежались.

— Это будет очень удобно. Днем вы сможете там работать. А вечерами и ночью моя прислуга присмотрит за животными.

Глаза Улисса повлажнели, он поцеловал руку Эли. Она опустила глаза и покраснела.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Немного времени понадобилось для того, чтобы увлечение прошло, и дочь миллионера Моунта поняла, что не бедный врач Хент должен был стать ее мужем.

— Я не понимаю тебя, — говорила Лиси Барви Лайге, когда подруги оставались наедине. — Хент нищ и неизвестен. Вдобавок, эти обезьяны и собаки. Возится целый день с животными, как простой фермер. А потом идет к тебе — чистой и прекрасной.

— Да, ты права, я сама так думаю. Это ужасно, Я так ошиблась, так ошиблась! Не послушалась моего милого папу.

— Но еще не поздно, можно разойтись.

— Ты думаешь?

— Сейчас можно уйти от него, а со временем оформить развод и составить себе новую партию. Такую, какой достойна прекрасная Лайга.

— Ах, милая Лиси, ты права, но я не знаю, как это сделать?

— Уходи от него и все. Отец с радостью примет тебя.

— Конечно. Я уверена.

Лайга уже готова была прислушаться к совету подруги, но случайное знакомство нарушило ее планы. Собственно, это знакомство заставило ее на время позабыть об Улиссе, о его обезьянах и о многом другом.

Она увлеклась Смаем Чёрчем — театральным администратором, с которым познакомилась на ежегодном банкете Общества благонравия и трезвости.

Внешность Смая Чёрча отнюдь не отвечала представлениям Лайги о мужской красоте. Худое, вытянутое, прыщеватое лицо, разбегающиеся в стороны огромные уши, искривленный в презрительной улыбке рот с узенькими синевато-серыми губами…

Смай Чёрч был явно некрасив. Но в нем оказалось то, чего так не хватало Лайге в робком, покорном Хенте. Смай Чёрч был нахален, решителен. И хитер.

Чёрч не начал с обычных комплиментов, которые от частого повторения потеряли для Лайги свою остроту и прелесть.

— Госпожа Хент? Урожденная Моунт? — переспросил он, когда Лиси Барви представила их друг другу. Чёрч причмокнул губами и эффектно помолчал, словно размышляя.

Сердце Лайги быстро забилось. «Что скажет этот человек о ней? — мелькнула мысль. — Почему он молчит?»

— Лайга Моунт, — повторил Чёрч задумчиво. — В вашем имени есть что-то сильное, покоряющее… Я по именам стараюсь угадать характер человека. И редко ошибаюсь.

— Интересно!

— Вы не верите?.. С научной точки зрения это, пожалуй, необъяснимо, это скорее от интуиции. Мне ведь по роду деятельности приходится иметь дело с душой человека — я театрал. А профессия многому учит.

Он подал Лайге рюмку коньяка.

— Давайте выпьем, — сказал он. — Я преувеличил несколько. О характере человека я сужу не только по имени, но и глядя на того, кто его носит. Лайга, Лайга… Ваше имя и… ваше лицо вызывают желание покориться. Но простите, я вынужден вас покинуть, меня ждут дела.

Он коснулся губами руки Лайги. Блеснули смазанные кремом гладко причесанные волосы, источавшие тонкий возбуждающий запах дорогих духов. Чёрч снова взглянул на Лайгу, в глазах его скользнули лучи, заставившие ее потупить взор. И ушел.

Осталось ощущение чего-то недосказанного, едва уловимого, непонятного, интригующего.

— Он женат? — спросила Лайга у Лиси.

— Да. Но жена у него старая, противная.

— Он тоже не особенно красив.

— Ну что ты! Разве о мужской красоте судят по лицу? Он энергичен. Люблю таких! Настоящий мужчина!

Лиси даже прищелкнула пальцами.

«Настоящий мужчина!» — с каким восхищением это было сказано. А ведь Лиси, конечно, знает толк в мужчинах. Она не смогла бы даже временно увлечься этим несчастным Хентом.

Лиси вышла замуж за немощного шестидесятилетнего барона и с его молчаливого согласия ведет себя так, как ей подсказывает сердце. А сердечко у нее не выносит однообразия и постоянства.

— Он настоящий бизнесонец! — продолжала Лиси о Чёрче. — Ты присмотрись к нему. Прелесть! В моем вкусе, но, к сожалению, ко мне он совсем равнодушен. А ты ему понравилась. Я уверена, не отнекивайся. Я это сразу увидела. Стоит тебе только пальчиком поманить, и он у твоих ног.

Но, как это ни странно, Лиси на этот раз ошиблась. Так, по крайней мере, казалось Лайге.

Она начала ежедневно навещать Лиси. Каждый день, ровно в два часа туда являлся и Чёрч. Можно было подумать, что Чёрч ищет встреч с Лайгой. Но как же в таком случае понять его холодность в обращении с ней? Он разговаривал с Лайгой обо всем, но только не о том, чего она с трепетом ожидала.

Лайга удивилась: это был первый мужчина, не говоривший о ее неотразимой красоте, не добивавшийся ее расположения.

И Лайга влюбилась в Чёрча.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Однажды Чёрч пришел к ним домой.

Когда после обеда мужчины закурили, Лайга поднялась.

— Я вас оставлю, мне нужно подготовиться к вечеру. Улисс, развлекай гостя. Господин Чёрч заинтересовался твоими обезьянами. Это так смешно. Ха-ха-ха! Ну, я ухожу.

Когда Лайга вышла, Чёрч подсел ближе к Улиссу и сказал:

— Мы люди деловые, и, я надеюсь, можно отбросить всякие условности. Не так ли, господин Хент?

— Пожалуйста, прошу.

— Так вот. От госпожи Хент я случайно узнал о вашем открытии.

— Это не мое открытие.

— А чье же?

— Профессора Милоти.

— Но ваша супруга сказала, что он умер.

— Это не меняет дела. Честь открытия принадлежит ему.

— Позволю себе заметить, что смерть профессора меняет дело. Насколько я понял из рассказа Лайги, Милоти официально завещал открытие вам.

— Да.

— И нет других лиц, которые могли бы претендовать на наследство Милоти?

— Есть дочь профессора, Эли.

— Отец поручил ей вместе с вами продолжать работу над открытием и распоряжаться его последствиями?

— Нет. Она балерина. Помогать мне взялась добровольно. Отец ей не поручал этого.

Чёрч энергично потер руки.

— Итак, установлено, что вы вправе самостоятельно, единолично работать над изобретением и поступать с ним как заблагорассудится.

Улисс насторожился:

— Да, но я не понимаю, почему это вас интересует?

— Я сейчас все объясню. Из рассказа вашей супруги я понял, что вы изготовляете какой-то препарат, который позволяет делать людей музыкально одаренными.

— Не совсем так.

— Я понимаю, что госпожа Хент не могла точно изложить такую сложную проблему. Признаться, меня и самого этот вопрос интересует лишь в общих чертах. Я не ученый и, конечно, не сумею разобраться во всех тонкостях. Меня эта проблема интересует с деловой точки зрения.

— В таком случае моя работа вряд ли представит для вас интерес.

— Почему? — удивился Чёрч.

— Да потому, что никакого отношения к финансовым делам она не имеет, — решительно сказал Улисс. — А вас, насколько я догадываюсь, привлекает именно эта сторона дела.

— Совершенно верно. Поэтому я и пришел к вам. У меня есть к вам практическое предложение.

— Какое?

Чёрч с удовольствием затянулся и, выпустив несколько тонких колец дыма, сказал, задумчиво глядя на них:

— Я просил бы вас в самых общих чертах изложить суть своего открытия. Научные детали меня, разумеется, не интересуют. Мне важно главное: у вас в руках есть или вскоре будет препарат, способный обыкновенного ребенка сделать вундеркиндом, на редкость музыкальным ребенком. Так?

Улисс вспомнил предупреждение профессора Милоти: быть осторожным, держать пока все в тайне.

— Я предпочел бы пока об этом не говорить, — сказал он решительно.

— Я ведь не требую, чтобы вы раскрыли секрет препарата. Мне хотелось бы из ваших уст узнать: есть такой препарат или нет?

«От Лайги он все равно уже знает. Какой смысл скрывать?» — подумал Хент и неуверенно сказал:

— Да, такой препарат может быть создан.

— Это всего лишь предположение?

Улисс медлил с ответом. Чёрч взял его руку своими холодными пальцами и доверительным голосом сказал:

— Напрасно вы меня чуждаетесь. Как деловой человек я могу быть вам очень полезным. Скажите прямо: вы произвели уже опыты, чтобы проверить правильность предположений Милоти?

— Да.

— На людях?

— Нет, на обезьянах.

— Удачно?

— Да, удачно.

— Тогда переходите к опытам над людьми.

Улисс отрицательно покачал головой.

— Нельзя. Надо еще и еще проверять. Нельзя идти на риск.

— Какой же риск, когда вы говорите, что опыты на обезьянах оказались удачными? Когда-нибудь надо же переходить к опытам над людьми. Мы найдем детей для опытов, вам ни о чем не нужно беспокоиться. За последствия вы не отвечаете.

Улисс хотел возразить, но Чёрч не дал ему и слова сказать.

— Я предлагаю такой договор: мы создаем вам условия для продолжения опытов — лабораторию, аппаратуру. Будут животные, дети. В общем, все, что требуется. Раз. Мы выплачиваем вам определенный гонорар за открытие и труды. О сумме, надеюсь, мы договоримся. Два. А ваша продукция… прошу прощения, — поспешил он поправиться, заметив, что Улисс недовольно поморщился, — то есть дети, у которых после опыта появится талант, поступают в наше распоряжение.

— Но, как же…

— Простите, я еще не закончил. Мы — деловые люди и должны разговаривать по-деловому. Сумму, необходимую для продолжения опытов, мы выплачиваем немедленно. Но вы сразу же произведете опыты на детях. Сами понимаете, капитал должен приносить доход… Что касается гонорара за открытие, то он будет выдан, как только вы продемонстрируете одаренность первого ребенка.

— Я считаю разговор преждевременным.

— Ничего подобного, — поспешно возразил Чёрч. — Рано или поздно вам придется обратиться ко мне… или в другое театральное бюро. Вы сами сейчас это поймете. Представим себе, что у ребенка действительно необычные музыкальные способности. Так что же родители будут держать его взаперти? Они пожелают обучить ребенка, подготовить его к сценической деятельности. Вы представляете себе, как это будет звучать?

Чёрч вскочил с кресла и, отчаянно жестикулируя, как на арене цирка, произнес:

— Гастроли вундеркинда Мило Горва или Кипи Бетсон. Феноменальный слух! Невиданная музыкальная одаренность! Чудо природы!! Естественно, — продолжал он уже более спокойным тоном, снова усевшись в кресло, — ребенок должен выступать в лучших концертных залах. А это возможно только с нашей помощью. Итак…

Он протянул Улиссу руку, но тот решительно отстранил ее.

— Таких детей еще нет. Говорить не о чем… Да если бы они и появились, судьбой их могут распоряжаться только родители.

— О, не беспокойтесь! — воскликнул Чёрч. — С родителями мы договоримся сами. Мне кажется, что условия вам подойдут. Назовите только сумму.

— Я считаю разговор бесполезным, — отрезал Улисс.

Но это нисколько не смутило Чёрча.

— Я не тороплю вас с ответом, — сказал он. — Одно условие: с сегодняшнего дня никто не должен знать о ваших опытах и наших переговорах. Абсолютная и безусловная тайна. И второе: я предлагаю вам любую сумму под отчет для продолжения опытов — и сто тысяч бульгенов гонорара за открытие.

Чёрч ожидал, что цифра ошеломит Хента. Его поразил спокойный ответ Улисса:

— Деньги ни при чем.

В это время вошла Лайга. Находясь в соседней комнате, она слышала все.

— Ты должен согласиться, Улисс, — сказала она, подойдя к нему. — Господин Чёрч — мой друг и зла нам не желает. Раз он советует, надо соглашаться. Он деловой человек и лучше тебя разбирается в таких вещах.

Улисс стиснул зубы, желваки забегали у него на щеках.

— Пойми, Лайга, этого нельзя делать, я не имею права. Еще неизвестно, какое действие может оказать препарат на людей. Профессор Милоти предупреждал меня: могут быть самые неожиданные последствия, которые предугадать трудно. Дети могут заболеть, например, гиперакузией — это бывает при обострении слуха: больной воспринимает звуки с необычной силой, ему все время слышатся шумы, потрескивание, свист, гудение. У него могут начаться слуховые галлюцинации.

Чёрч раскатисто засмеялся.

— Не пугайте, ради бога, себя и нас. Ну, что за страхи вы выдумали. Все страшно, пока нет денег. Если даже случится беда, мы наймем для этого самого гиперакузника лучших врачей, и его вылечат. Ему уплотнят барабанные перепонки каким-нибудь новейшим химическим веществом, и он перестанет так сильно слышать.

Чёрч вновь захохотал, довольный своей шуткой. Лайга тоже рассмеялась звонко, весело. Так смеются дети, не познавшие горечи разочарований и житейских невзгод. Один Улисс сидел мрачный, тревожно поглядывая на Лайгу.

— Это не мое открытие, — упорно возражал он.

Чёрч с досадой махнул рукой.

— Ну какой вы, в самом деле, щепетильный! — воскликнул он, с презрением глядя на Улисса. — Кто докажет, что это — работа Милоти? Ведь все документы у вас?

— У меня. Но документы его. Я как честный человек…

— Оставьте, господин Хент, детские рассуждения. Профессор Милоти умер, кости его догнивают в земле. Ему уже все равно — останется слава за ним или за вами… Вы говорите, у него есть дочь… Кстати, в каком театре она выступает?

— В «Жюль-сен Опера», — нерешительно ответил Улисс.

— Вот и прекрасно. С дочерью мы легко договоримся. Это же наш театр. Дайте только согласие, и мы все сделаем.

— Нет. Не могу идти против совести, — упрямо твердил Улисс.

Чёрч распрощался, Лайга пошла проводить его.

Улисс отправился в свой кабинет и сел на диван. «Нет! Нет! Нет! — стучало в мозгу. — Не соглашаться, ни в коем случае! Пока еще рано».

Он не слышал, как открылась дверь, но почувствовал знакомый запах духов. Лайга села к нему на колени. От одного прикосновения к скользкому холодному платью, туго обтянувшему фигуру Лайги, Улисса бросило в жар. Он вдохнул в себя запах ее дыхания и закрыл глаза. Лайга провела мягкой теплой ладонью по его волосам.

— Послушай Чёрча, он наш друг, — прошептала она и приблизила свои губы к его губам. — Ты же говоришь, что любишь меня…

Улиссу хотелось отстранить ее. Но мягкие, теплые руки Лайги властно потянули его к себе.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Улисс боялся разговора с Эли. Но, сверх ожидания, она, почти не колеблясь, согласилась с его доводами. Скажем прямо: и здесь сердце взяло верх над рассудком. Эли, как и Улисс, хорошо помнила предостережение отца: не спешить. Но как часто улыбка или взгляд любимого человека заглушают голос рассудка. В устах Улисса доводы Чёрча казались такими убедительными, что Эли сразу согласилась.

— Если вы считаете, что можно приступать к опытам над людьми, действуйте. Вы сами должны решать. Что я понимаю в этом деле!

Улисс совсем не подозревал о чувствах Эли и принимал ее слова за мнение рассудительного человека. Одобрение Эли решило исход дела в пользу Чёрча. Тем более, что этого добивалась и Лайга.

Трижды заходил Чёрч к Улиссу, каждый раз предлагая все более высокую сумму гонорара. Когда он зашел четвертый раз, Улисс сказал:

— Я согласен.

Был заключен договор, по которому Хент получил от акционерного Общества покровительства талантам средства, необходимые для научной работы. Общество обязалось выплатить Хенту двести тысяч бульгенов гонорара за открытие, как только на одном ребенке будет доказана эффективность препарата, и по пятьдесят тысяч бульгенов за каждого следующего ребенка. Общество брало на себя музыкальное воспитание детей и, с согласия родителей, организацию их концертов. Особый пункт оговаривал ответственность Общества за здоровье детей и обязательство лечить их в случае возникновения какой-нибудь болезни от введения препарата. Был также пункт, строго обязывающий стороны хранить в абсолютной тайне научные работы Хента и его отношения с Обществом. Хент настоял также, чтобы в договоре был специальный пункт, дающий ему право не информировать акционеров и создателей Общества о научной стороне открытия и ходе дальнейших исследований. Таким образом, никто, кроме него, не мог воспользоваться препаратом.

Чёрч долго, но безуспешно оспаривал этот пункт.

— Вы сами должны понимать, — убеждал он Улисса, — что мы, деловые люди, не сумеем, конечно, разобраться в сложных научных проблемах. Но нам небезынтересно знать, какими средствами вам удается достигнуть таких удивительных результатов. Я не вижу оснований, почему вы должны хранить это в тайне от двух-трех учредителей Общества, людей, столь заинтересованных в судьбе вашего открытия.

На это Улисс отвечал своими претензиями:

— По непонятным мне причинам вы настаиваете на том, чтобы никто не знал о наших взаимоотношениях.

— Поверьте, у нас есть для этого веские основания, — говорил Чёрч. — Одно дело, когда широкая публика знает о том, что Общество покровительствует талантам. Это придает всему характер благородства, естественности, романтики. Другое дело, если широкая публика узнает, что дело связано с искусственным возбуждением талантов. Получится совсем иное. Поблекнет романтика, пойдут нежелательные толки, к вам хлынет стая репортеров, которая зальет потоком клеветы и вас и нас.

— Да. Я согласен с этим. Но у меня есть основания, по крайней мере, до определенной поры, никому не говорить о составе препарата. Исключение я сделал бы для ученых, фамилии которых готов назвать. Вот их список. С этими людьми я хотел бы посоветоваться.

Чёрч взял бумажку и ушел.

Спустя два часа он вернулся с этим списком и категорическим тоном заявил:

— Не может быть и речи. Мы, — я имею в виду учредителей Общества, — не верим в лояльность этих ученых.

— Тогда пусть это остается тайной для всех, — сказал Улисс. — Я никому ничего не скажу.

Обернувшись к сидевшей в кресле Лайге, он сказал:

— Все это я сделал для тебя.

— Ваша супруга достойна уважения, — заметил Чёрч. — Больше того, будь мое право, я назвал бы препарат ее именем — лайгамицин. Прекрасное название!

Лайга благодарно улыбнулась Чёрчу и выжидательно взглянула на мужа.

Необычайная суровость сковала лицо Улисса.

— Нет! — сказал он решительно. — Препарат, который должен сделать людей талантливыми и счастливыми, я назову милотицин.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

О первых месяцах жизни Люо лаконично, но точно рассказывают странички из дневника, который вел доктор Улисс Хент.

О языке ученых часто говорят со снисходительным пренебрежением, как о скупом, бесцветном, лишенном образов и ярких эпитетов…

Ну, что ж, нежным словам о цветущей магнолии и бледно-зеленых лунных ночах не дружить с математическими формулами и с предельно сжатыми, на тем не менее очень длинными и нелегко воспринимаемыми фразами философского трактата. Каждому произведению — свой стиль. Стиль ученого не заслуживает осуждения. Он краток, сух, но сколько подлинной страсти, какие чувства скрываются подчас в скупых строках труда ученого и, главным образом, между строк. То, что написано между строк, познаешь, только изучив жизнь и труд ученого, зная его быт, его радости и печали, успехи и неудачи.

Наука отнюдь не бесстрастна. Она не может быть бесстрастной, ибо наука — это творчество, горение, буря страстей, бездна человеческих чувств. Но, в отличие от писателей, призванных покорять души людей, люди науки обращаются к мозгу человека. Их язык должен быть как можно более краток и безусловно точен.

Поэтому мы и обращаемся сейчас к дневнику ученого.

Как у всех ребят, у Люо были пухленькие, словно перевязанные ниточками, ручки и ножки; круглое, совсем беззаботное личико, с черными, постоянно ищущими глазками; пучок шелковистых волос, торчащих на макушке. В общем, мальчик как мальчик. Но у него очень рано стало заметно необычное. Те места из дневника доктора Хента, где говорится об этом, мы приведем, а места, не представляющие интереса, опустим.

Итак, несколько выдержек из дневника доктора Улисса Хента.

10 февраля. Люо два месяца. Он лежит в люльке и бессмысленно глядит в пространство. В передней раздался звонок: кто-то пришел. Глазки Люо остановились. Он слушает? Я попросил госпожу Ричар выйти и позвонить. Опять то же. Люо застыл, как будто прислушиваясь.

12 февраля. Люо накормили, запеленали. Он лежит спокойно, видно, сейчас уснет. Раздался резкий звук: мать опрокинула стакан, и он ударился о графин. Люо повернул голову в ту сторону, откуда послышался звук. Надо узнать у педиатра, когда дети начинают реагировать на звуковые раздражения. Может быть, милотицин уже действует?

14 февраля. Люо плакал. Мать взяла его на руки, но он не успокаивался. Я сел за пианино, взял несколько аккордов. Люо неожиданно затих. Я перестал играть — он снова заплакал.

20 февраля. Госпожа Ричар, успокаивая Люо, запела какую-то однообразную песенку. И Люо вдруг начал тянуть «а-а-а, э-э-э». Не в тон госпоже Ричар, но одним тоном.

1 марта. Люо засыпает только под песню. Ничто другое не может заставить его лежать спокойно.

10 марта. Боюсь ошибиться, но мне кажется, что у Люо появилось чувство ритма. Госпожа Ричар однообразно напевала: «а-а-а! а-а-а! а-а-а!». Люо повторяет за ней, соблюдая тот же ритм.

14 марта. Мать поет. Люо вторит ей звуками «а» и «э». В тон. Да, в тон! Госпожа Ричар уверяет, что он «берет» «фа» и «си» — основные ноты ее колыбельной песни.

10 декабря. Люо год. Сегодня в комнате завели патефон. Люо начал выбивать такт ручонками и пританцовывать.

7 февраля. Люо сидит на полу и играет. Он очень увлечен. Пробовал его отвлечь — безрезультатно. В соседней комнате заиграли на пианино — Люо бросил игрушки и побежал на звуки.

20 мая. Люо поет на мотив песни «Я иду к тебе», которую часто напевает госпожа Ричар.

5 июня. Люо очень любит музыку. Это уже не вызывает сомнения. Если кто-нибудь начинает играть или мальчик услышит радио, он тут как тут.

10 июня. Госпожа Ричар играла на пианино. Люо спокойно стоял и слушал. Как только мать начала песенку «Я иду к тебе», Люо обрадовался, захлопал в ладоши и начал в такт притопывать. Когда госпожа Ричар закончила игру, Люо потребовал повторить.

15 июня. Я попросил госпожу Ричар сыграть начало песенки «Я иду к тебе» правильно, а затем допустить диссонанс. Люо сразу уловил эго.

20 июня. Сегодня продолжали опыт. Госпожа Ричар сыграла начало песенки «Я иду к тебе» в обычном такте, затем неожиданно изменила такт. Люо немедленно остановил ее.

18 сентября. Мы пригласили профессора музыки Оддо Квинта. При нем повторили опыты с Люо. Оддо Квинт сказал:

— Если бы все это происходило не при мне, я не поверил бы.

Оддо Квинт взялся обучать Люо.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Чёрч не пожалел денег на рекламу. За десять дней до концерта Люо весь город был заклеен афишами и ослеплен световой рекламой. О предстоящем концерте удивительного ребенка сообщали все газеты. Репортеры не скупились на краски, описывая необычайные музыкальные способности трехлетнего дирижера.

Но то, что ожидало публику в концертном зале «Блим» — самом большом в столице Бизнесонии, — превзошло даже обещания рекламы.

К восьми часам вечера зал был полон до отказа. Чёрч распорядился отвести за счет дирекции три ряда для знаменитых музыкантов и репортеров самых влиятельных газет. Им были посланы именные приглашения.

Многие не скрывали своего недоверия:

— Очередной трюк!

— Нашли, наверное, лилипута и выдают его за трехлетнего вундеркинда!

— Говорят, что этот вундеркинд не знает ни одной ноты!..

Но вот поднялся занавес. Зал утих. Замолк разноголосый хор настраиваемых инструментов оркестра.

И вдруг на сцену в сопровождении господина Чёрча вышел… Кто бы вы думали? Вместо трехлетнего малыша появилась стодесятикилограммовая фигура старого джентльмена, при виде которого публика разразилась хохотом. Но шум улегся, как только зрители узнали толстяка.

— Господин Хапп! Мэр города! — пронеслось по рядам. И люди умолкли, не столько из уважения к представителю власти, сколько недоумевая: что могло заставить Хаппа появиться на сцене?

— Господа зрители! — произнес Чёрч. — Среди вас могут найтись люди, которые не поверят, что трехлетний мальчик способен дирижировать крупнейшим оркестром страны.

В зале загудели.

— Тихо, господа! Мы предусмотрели это. И попросили власти нашего города засвидетельствовать точную дату рождения Люо Ричара. По просьбе акционерного Общества покровительства талантам всеми уважаемый господин Хапп великодушно согласился, ввиду исключительных обстоятельств, выйти на сцену нашего театра и огласить результаты проверки.

— Сколько ему заплатили? — раздался голос с галерки. Но публика возмущенно заглушила его.

Толстяк подошел к самой рампе и неожиданным для могучей фигуры тонким голоском прочитал по бумажке, которую держал в руке:

— Я, мэр города, Бипи Хапп, на основании записей в книгах Донтингского аббатства, свидетельствую, что дирижеру Люо Ричару, имеющему выступать в концерте, отроду два года одиннадцать месяцев двадцать три…

— Громче! — раздалось из зала.

По просьбе Чёрча Хапп назвал дату рождения Люо.

Чёрч поблагодарил мэра и провел его в первый ряд, где восседала тучная супруга отца города.

— Я задержу ваше внимание еще на несколько минут, — сказал Чёрч, возвратившись на сцену. — Мы попросили известного музыковеда профессора Оддо Квинта, знающего Люо Ричара, сказать о мальчике несколько слов. Прошу вас, господин Квинт.

Профессор Квинт, сопровождаемый театральным служащим, вышел на сцену и, отворачиваясь от ослепительного света прожекторов, проговорил в микрофон:

— Я обучал Люо Ричара и выдал ему диплом дирижера первого класса.

Он хотел было уже идти на свое место, но вдруг возвратился к микрофону, снял очки и, смешно приподняв брови, сказал:

— Это удивительно!

В зале рассмеялись и зааплодировали.

После того, как все ушли со сцены, зал затих. И в абсолютной тишине заговорили репродукторы:

— Начинаем концерт симфонической музыки. Исполняется «Фантастическая симфония» Берлиоза. Дирижирует трехлетний дирижер, воспитанник Общества покровительства талантам Люо Ричар.

Говорят, что словами можно передать самые яркие картины природы и самые тонкие отзвуки человеческой души. Может быть, это действительно так. Но мы не находим изобразительных средств, чтобы описать тишину, наступившую в зале.

Принято говорить в таких случаях, что был слышен полет мухи.

Согласимся, что в такой тишине действительно можно услышать полет мухи. Но дело происходило зимой и мух, как известно, в это время в Бизнесонии не бывает.

Другие прибегают к помощи сердец. Дескать, каждый слышал биение сердца соседа. Поверим, что в такой тишине действительно можно услышать, как бьется в ожидании чрезвычайного события сердце рядом сидящего человека. Но очевидцы утверждают, что им в это время было не до соседей.

Даже ко всему привыкшие, много повидавшие и во всем разочаровавшиеся репортеры не сводили глаз с дирижерского пульта, у которого должен был появиться удивительный ребенок.

И вот он подошел к пюпитру. Маленький мальчик, совсем ребенок, с бледным, миловидным личиком и большими черными глазами, горящими неестественным блеском.

Он неловко поклонился публике. Потом, смешно подтянув штанишки, постучал палочкой по пюпитру. Взметнулись к струнам скрипок смычки, уставили в потолок медные пасти трубы, задрожали арфы в нервных руках арфисток. Еще взмах — и сто голосов оркестра слились в одну прекрасную мелодию. Послушные приказаниям крохотных рук ребенка то затихали, то трубили во весь голос флейты, звали к безудержной пляске или плакали нежные скрипки, вздыхали или властно навязывали свою волю оркестру басы…

Не будем утруждать читателя описанием этого концерта. Ограничимся тем, что приведем рецензию, опубликованную в «Вечерних слухах». Заметим, что редакторская ручка основательно прогулялась по тексту, написанному Тау Праттом, отчего рецензия стала вдвое короче. Но не в этом дело.

«Мы были вчера свидетелями необычайного зрелища», — писал Тау Пратт.

Далее шло изложение того, что уже известно читателю: переполненный театр, выступление мэра города и речь знаменитого музыковеда.

«Автору этих строк, — писал далее Тау, — не раз приходилось бывать на концертах, не раз доводилось видеть и слушать знаменитых музыкантов… Концерт Люо Ричара превзошел все виденное и слышанное. У этого ребенка, дирижирующего на слух, такое тонкое чувство такта, такая глубина эмоций, что порою сомневаешься: явь это или сказка».

Проанализировав содержание исполненной симфонии и достоинства оркестра, автор статьи перешел к оценке мастерства трехлетнего дирижера.

«Мы присутствовали при рождении нового музыкального гения. Современники жалуются, что сейчас мало гениев в области искусства, и утверждают, что прошлый век был куда счастливее нынешнего. Концерт Люо Ричара доказывает неосновательность этих суждений. Мы — свидетели рождения таланта, неведомого прошлым векам!..

Слава ему! Слава тем, кто обнаружил и по-матерински пригрел этот талант, — Обществу покровительства талантам, возглавляемому именитыми гражданами Бизнесонии, господином Нульгенером и господином Чёрчем!»

Последняя фраза не принадлежит перу Тау Пратта. Ее дописал главный редактор «Вечерних слухов», господин Грахбан. Не будем вдаваться в подробности, что побудило господина Грахбана дописать эту фразу.

Сейчас важно отметить главное: концерт Люо Ричара прошел с огромным успехом.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

За первым концертом последовало турне Люо Ричара по Бизнесонии, а затем по другим странам мира. В короткий срок его имя стало известным во всех уголках земного шара. Выступления Люо всюду вызывали бурю восторга, они привлекали тысячи зрителей. Билеты всегда раскупались задолго до дня выступления, хотя цена их, как правило, была втрое выше обычной.

Сообщения о концертах Люо не сходили с первых страниц газет до тех пор, пока не произошли два других события. В залах Бизнесонии начались концерты второго питомца Общества покровительства талантам — дочери почтового служащего Куинси Кемб и почти вслед за ней третьего вундеркинда — сына гарунского шахтера Марсина Полли. Куинси играла на скрипке. А Марсин был пианистом. Лучшая музыкальная фирма страны «Лебрассо и сын» выпустила специальный рояль с уменьшенной клавиатурой для детской руки. В остальном, однако, инструмент ни в чем не уступал обычным роялям, выпускавшимся фирмой.

Мы привыкли делиться с читателем всем, что удалось узнать даже за кулисами повествования. Останемся и на этот раз верными традиции. Сообщим по секрету, что рояль стоил фирме «Лебрассо и сын» кругленькую сумму. Над изготовлением его трудились самые лучшие фортепьянных дел мастера, струны изготовлялись прославленным концерном цветных металлов. В общем, получился уникальный инструмент, стоивший баснословных денег. И все же дирекция фирмы «Лебрассо и сын», отнюдь не отличавшаяся щедростью, подарила его трехлетнему пианисту к первому концерту.

Мы рассчитываем на догадливость читателей, которые наверняка поняли, что подарок вовсе не такой уже бескорыстный и продиктован не только заботой о процветании талантов. На каждом концерте объявлялось, что Марсин Полли играет на специальном инструменте всемирно известной фирмы «Лебрассо и сын». Нам не довелось познакомиться с балансом фирмы, но можно полагать, что в конечном счете реклама окупила стоимость подарка.

Итак, вслед за Люо Ричар на сцене появились еще два питомца Общества покровительства талантам. Специальные самолеты носили их по воздуху из конца в конец планеты. На красочных афишах были вычерчены их пути по всему миру. Миллионы людей читали эти афиши и задумывались над капризами природы, так щедро одаряющей талантами представителей одной части света и так скупо относящейся к другим континентам.

Стоя у цветистых афиш, люди не подозревали, что синие линии, соединяющие Бизнесонию со всеми крупными городами мира, показывают не только дорогу славы вундеркиндов, но являются также обозначением незримых каналов, по которым деньги со всех концов земного шара текут в несгораемые сейфы Нульгенера и Чёрча.

При взгляде на афиши, многим не могло прийти в голову и то, что за фейерверком славы вундеркиндов скрывается трагедия создателя этой славы.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

А в доме доктора Хента назревала трагедия.

Лайга Моунт считала, что во всем виновна «эта танцовщица» — как она называла Эли Милоти.

— Если бы не она, Улисс, конечно, делал бы все, что я приказываю, — жаловалась она Чёрчу.

— Безусловно, — соглашался Чёрч. — Исполнять ваши приказы, должно быть, наслаждение.

— Вы думаете?..

— Я готов это повторять сколько угодно: исполнять ваши приказы — наслаждение для того, кто любит.

— Он всегда поступал, как я приказывала. И всегда получалось хорошо. Правда?

— Ну, конечно, — живо отозвался Чёрч, целуя руку Лайги. — По вашему настоянию Хент проделал опыты над детьми, и теперь весь мир должен благодарить вас. Вы дали миру гениев музыки! Если бы не вы, мир не наслаждался бы музыкой этих удивительных детей.

— Вы действительно думаете, что это моя заслуга?

— Ну, конечно, Лайга! Милая, божественная Лайга! «Лайгамицин!» — так я называю препарат, хотя это не по душе Хенту. В этом препарате — ваше обаяние, ваша душа. Вы же видите, что без вас от его препарата человечеству не было бы никакого толку. Вы тогда настояли, и он применил «лайгамицин». Но на этих ребятах долго не протянешь. Они растут, нужны новые вундеркинды. Надо заставить его действовать дальше. Мы предоставим ему детей, дадим… вам сколько угодно денег, только держите его в руках, Лайга.

— Он стал таким упрямым. Из-за той танцовщицы. Ради нее и вонючих обезьян он готов пожертвовать моей любовью. Боже мой, как я несчастна!

Лайга расплакалась.

Чёрч не выносил женских слез. Это хорошо знали сотрудницы театральных контор. Но то было там, на службе. Любимой женщине разрешалась даже такая вольность. И Чёрч не преминул сказать об этом плачущей Лайге:

— Я не люблю слез, Лайга, они обычно раздражают меня. Но ваши слезы разрывают мое сердце. Не будь Хент вашим мужем, я сделался бы его смертельным врагом. Не плачьте. Если моя жизнь может хоть на одну слезу уменьшить ваше горе, берите мою жизнь, она ваша…

Лайга любила романтические сцены. Этот «сухарь» Улисс не проник в ее сердце, не сумел затронуть самых звучных струн ее души. Тем хуже для него. Струны зазвучали для другого…

Улисс по-прежнему любил Лайгу и был ей покорен во всем. Когда Лайга настояла, чтобы деньги, полученные от Чёрча, были внесены на ее счет в банк, он согласился и на это. В доме все было так, как хотела Лайга, вернее, как хотел господин Чёрч, ибо с некоторых пор он распоряжался в доме Хента с большей свободой, чем в своем собственном, где господствовала хотя и поблекшая, но по-прежнему своенравная Гуги Тум, бывшая кассирша кабарэ — супруга Чёрча.

Но в одном Улисс проявил неожиданную самостоятельность: он отказался производить дальнейшие опыты над людьми с препаратом милотицин.

Ссоры следовали одна за другой. И однажды, сгоряча забыв о наставлениях Чёрча, просившего ее пока не порывать с мужем, Лайга ушла. В тот же день демонстративно покинула квартиру «этой обезьяны» служанка Петли.

Улисс остался один.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Это был страшный удар для Хента. Он все еще любил Лайгу, хотя происшедшее заронило в его душу подозрения, что не такая жена нужна ему.

Улисс провел мучительную, бессонную ночь. Он понимал, что в таком состоянии нельзя ничего решить, нужно спокойно, с ясной головой обдумать все случившееся, но не мог заставить себя уснуть.

К полуночи он лег в постель с твердым намерением ни о чем не думать, забыться. Он начал было погружаться в сон. Но вот опять выплыл образ Лайги — знакомый, близкий, желанный. Она говорила нежно, мягко, как тогда, когда он уступил: «Сделай это для меня, Улисс. Сделай. Я люблю тебя». И глаза ее заволокло лаской…

Он напряг все силы, чтобы думать о чем-нибудь другом, что могло бы отвлечь его от мыслей о Лайге. Можно, например, думать о книгах… Да, хорошо думать о книгах. Он мысленно прохаживался по полкам шкафа. В углу стоит трехтомник «Анатомии человека». Дальше книга о гипертонии, справочники по фармакологии. Всю вторую полку занимает медицинская энциклопедия. Не хватает пятого тома. Сколько раз он собирался пойти к букинистам и купить его. Лайга говорила, что это чепуха, не стоит бегать в поисках одной книги… Нет, нельзя думать о Лайге…

На третьей полке зеленые корешки «Истории музыки», о которой говорил профессор Милоти. Как настойчиво он просил не торопиться с опытами над людьми! Но трем детям введен милотицин, они стали талантливыми музыкантами, их знает весь мир. Надо же было когда-нибудь начинать опыты на людях! Да, это так. Но профессор Милоти говорил, что время — один из главных факторов в науке. Надо уметь ждать, терпеливо, годами ждать, чтобы успеть выслушать все возражения. Спокойно, когда уляжется пыл творчества, взвесить все противоречащие гипотезы. Ждать, ждать, пока всей душой, разумом не почувствуешь: вот сейчас наступило время, можно начинать… Значит, надо действительно ждать, проверить, чем кончится первый эксперимент…

Но Лайга, как же тогда Лайга? Тогда, значит, она потеряна для него. Навсегда! Нет, это невозможно…

Улисс вскочил с постели, включил свет. Он задел лампу, и она зашаталась. Тени предметов забегали по стенам. Улисс смотрел на них, и ему казалось, что комната раскачивается из стороны в сторону.

Он сел на кровать. «Принять снотворное? Но утром будет еще хуже».

Он выключил свет и снова улегся в постель. Не думать о Лайге… Думать о чем угодно, только не о Лайге… Но о чем же еще думать, если не о ней? Ведь она ушла, ее нет, он один… Нет, нельзя об этом думать. Ни о чем не надо думать. Уснуть. Только бы уснуть. Хоть на час… Это, наверное, освежит, и легче станет разобраться во всем, что произошло.

А кто виновен в том, что произошло? Лайга? Конечно, она. Ей нужны только деньги. Привыкла жить в роскоши. Она и сейчас забрала все деньги, не оставив ему ничего. Любит хорошо одеваться, блистать в обществе… Но разве можно ее винить в этом? Она была так прекрасна в новом черном платье, с ожерельем из великоокеанских жемчужин. А сейчас?.. Может быть, она и сейчас в этом платье где-нибудь на балу? Наверняка…

Улисс опять вскочил с постели.

Чёрч… Он, конечно, может помочь… Что если пойти к нему, согласиться произвести новые опыты? Да, да, это выход. Только за то, чтобы он помог, вернул ее. Не надо денег, ничего не надо. Только бы Лайгу вернуть!

Улисс лихорадочными рывками сбросил с себя пижаму и начал одеваться. Но вдруг вспомнил насмешливое лицо Чёрча, когда тот, не скрывая иронии, сказал:

«Я не думаю, что божественной Лайге могут нравиться кролики. Мне кажется, ей больше по душе львы».

И Лайга кивком головы подтвердила это. Они тогда ушли вдвоем. Они вообще всегда вдвоем. Все последние месяцы…

И эти тени на стене… Когда он пришел поздно и не хотел никого будить. Своим ключом открыл дверь. В гостиной, на стекле двери, отразились две тени. Две… Он хорошо разглядел это. Он не мог ошибиться. Они были рядом, совсем рядом, их губы сомкнулись. Улисс взбежал по лестнице. Пройти надо было тихо, чтобы они не слышали. Но это стыдно. Ах, как было стыдно!.. Он открыл дверь. Лайга одна. Она была необычно возбуждена, раскраснелась, волосы ее растрепались… И никого больше. Хотя Улисс готов поклясться, что видел две тени.

Дверь на веранду была открыта. В саду слышались шаги. Улисс постеснялся подойти к двери. А Лайга… Какие глаза были тогда у нее: немного испуганные и насмешливые…

Мысли одна другой страшнее гнали сон от Улисса.

Уже на рассвете он забылся в тревожном, тяжелом сне. Утром пришла Эли. Она взглянула на бледное, осунувшееся лицо Улисса, на его растрепанные волосы и с тревогой спросила:

— Что с вами, Улисс? Вы нездоровы?

Улисс не мог ответить. Судорога сдавила ему горло. С трудом сдерживая слезы, он прошептал:

— Лайга ушла… все пропало.

— Куда ушла?

Улисс протянул записку Лайги. Эли быстро пробежала ее.

— Этого не может быть! Как она могла это сделать? Я не верю… Уйти от такого человека!..

Она спохватилась, покраснела и закрыла рукой лицо. Но Улисс не обратил внимания на неосторожные слова Эли. Он был так поглощен своим горем, что ничего не замечал.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Худшее было впереди.

На другой день утром раздался звонок телефона. Улисс услышал взволнованный голос госпожи Ричар:

— Люо умер… Боже мой!.. Скорее приезжайте.

Улисс без пальто и шляпы выбежал на улицу, оглянулся по сторонам: автобуса не видно, такси тоже нет. Он бросился бежать к дому Ричаров. Прохожие сторонились, с удивлением глядя на бледного, растрепанного человека, бегущего по улице.

Наконец, из-за поворота показалось такси. Улисс вскочил в машину и назвал адрес. Спустя пять минут он был у Ричаров.

Лицо мальчика, всегда бледное, сейчас стало синеватым, глаза были закрыты, правая рука свесилась с кровати. Улисс взял руку ребенка. Она была холодной, пульс не прощупывался. Улисс поднес к губам Люо зеркальце. Оно слегка запотело.

В это время открылась дверь и вбежал Чёрч.

— Он умер?

— Нет, — ответил Улисс.

— В чем же тогда дело?

— Не знаю.

— Как это «не знаю»? Вы же врач, вы должны знать!

— Не знаю, — машинально повторил Улисс.

— Надо вызвать другого врача… Более опытного, — резко сказал Чёрч.

— Да, надо, — отозвался Улисс.

— Какого врача? Говорите быстрее.

— Я думаю, терапевта.

— Кто у нас лучший терапевт? Вы же должны быть с ними знакомы.

Улисс задумался.

— Профессор Гонро, но он, кажется, не занимается частной практикой…

— Ну, это я беру на себя, — самоуверенно заявил Чёрч. — Сейчас я его привезу. Где он живет?

— Я никогда не был у него.

— Сейчас разыщем… Где у вас телефонный справочник, госпожа Ричар?

Ричар подала ему книжку. Чёрч перелистал ее и нашел адрес. Потом подошел к Улиссу.

— Вот что, Хент, — тихо сказал он. — Я хочу вам напомнить обязательство — никому ничего не говорить о препарате. И сейчас тоже нельзя. Хорошие врачи и без этого поймут, что делать… Мне кажется, — добавил он, подумав, — лучше вам удалиться отсюда, пока здесь будет профессор.

— Ладно, — все так же вяло ответил Хент.

Когда спустя тридцать минут позвонили и госпожа Ричар сказала, что приехал Чёрч с профессором, Улисс перешел в соседнюю комнату.

После осмотра Люо, Гонро заявил, что у ребенка, по-видимому, летаргический сон. Он предложил вызвать невропатолога и по настоянию Чёрча остался участвовать в консилиуме.

Вскоре приехал невропатолог. Осмотрев Люо, он согласился с диагнозом и порекомендовал немедленно отправить ребенка в больницу, где он мог бы находиться под постоянным наблюдением врачей.

— В этом, я думаю, нет надобности, — заявил Чёрч. — Мы обеспечим надлежащий уход за ребенком здесь. Я просил бы вас назначить лечение и предписать все, что требуется. У Люо есть постоянный лечащий врач. Очень опытный, — добавил он, покосившись на дверь. — Он сейчас в отъезде, но с минуты на минуту должен возвратиться и будет постоянно находиться при ребенке. Кстати, госпожа Ричар, он еще не вернулся?

Госпожа Ричар поняла, что от нее требуется. Она вышла и спустя пять минут возвратилась с Улиссом.

— Доктор как раз приехал.

Профессор Гонро свысока посмотрел на этого безвестного врача, которому, как это ни странно, Общество покровительства талантам доверило наблюдение за гениальным ребенком. Только из вежливости Гонро и его коллега кое о чем расспросили Улисса, явно давая понять, что мало интересуются его мнением.

— Эта болезнь надолго? — спросил Чёрч.

— Гм-гм… — неопределенно промычал Гонро. — Главное сейчас, мне кажется, не столько в том, чтобы разбудить ребенка, сколько не дать угаснуть жизни. Да-да. Об этом надо беспокоиться.

Когда врачи ушли, Чёрч подошел к Улиссу и, положив ему руку на плечо, сказал:

— Не унывайте, Хент, мы вылечим Люо.

— Боюсь, что это от препарата, — со вздохом отозвался Улисс.

— Глупости. При чем здесь препарат? Мало ли бывает случаев летаргии… Сейчас как раз время широко применить препарат.

— Ни за что!

— Напрасно. Поймите, Люо сейчас нет. Нам нужны таланты, иначе — крах нашему Обществу, крах всему. Мы дадим вам сколько угодно денег. Назовите любую сумму.

Улисс молчал, он почти не слушал Чёрча. Две мысли переплетались в его голове: «Почему уснул Люо?» и вторая, столь же мучительная: «Как вернуть Лайгу?»

Он не выдержал и спросил Чёрча:

— Где Лайга?

Вопрос не застал Чёрча врасплох, он ожидал его.

— Где Лайга? — переспросил он. — Почему вы думаете, что я должен знать это?

Улисс стиснул зубы, чтобы не раскричаться, не сказать лишнего слова.

— Мне подумалось, что вы знаете.

— К сожалению, нет…

Чёрч начал одеваться.

— Мне кажется, — сказал он уже у двери, — что вы могли бы вернуть Лайгу, согласившись произвести новые опыты. Женщины любят покапризничать и помучить нас. И потом… вы сами должны понимать: Лайга из таких женщин, которым не пристало жить в нищете. Подумайте об этом, Улисс.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Денег не было. Улисс продал кое-какие вещи и выручил около пяти тысяч бульгенов. Этого хватит ненадолго. Особенно, если продолжать опыты. Единственная обезьяна, которая еще не подвергалась экспериментам, неожиданно издохла. До этого животных в лабораторию доставляли агенты Чёрча. Теперь Улиссу не хотелось обращаться к нему. Хент решил сам раздобыть обезьяну и отправился в зоологический магазин. Но там обезьян не оказалось. Продавец посоветовал Улиссу обратиться в институт изучения рас и народов.

— Там есть много животных, — сказал он, — может быть, вам продадут.

Директор института, низенький полный мужчина с добродушным лицом пастора, принял Улисса очень любезно и, выслушав его, с готовностью взялся помочь. Он вызвал одного из служащих и спросил его., можно ли удовлетворить просьбу Улисса.

— У нас имеется сейчас шесть больших человекообразных обезьян, — сказал тот. — Одна самка беременная. Может быть, она подойдет господину…

— Хент, доктор Хент.

— Если господин Хент найдет ее пригодной для своих опытов, мы можем ее продать. В связи с беременностью она для наших опытов не годится. А если этот экземпляр почему-либо не понравится господину Хенту, достаточно подождать неделю, и мы сможем предложить ему другой. В наш адрес уже выслана партия животных, она вот-вот должна прибыть.

Директор предложил пойти посмотреть обезьяну.

Миновав здание лабораторий, Улисс и его спутники подошли к небольшому деревянному сооружению, напоминавшему миниатюрный средневековый замок довольно привлекательной архитектуры. Фасад его был украшен всевозможными резными фигурами и увит плющом.

— Это наш обезьянник, — сказал директор.

Изнутри валил запах животных и слышались крики обезьян. Среди щелкающих звуков выделялся монотонный ноющий голос. Он был такой печальный, что Улисс остановился. Директор института спокойно сказал:

— Это снова капризничает Зома, никак не смирится со своим пленением. Пойдемте, поглядим на нее, она сидит в одной клетке с интересующей вас самкой.

В большой клетке сидела обезьяна и еще какое-то существо, забившееся в угол.

Увидев людей, обезьяна бросилась к передней стенке клетки и сквозь прутья протянула лапу за лакомством. Второй узник не обратил никакого внимания на вошедших, только перестал кричать и теперь тихо всхлипывал.

— Зома, Зома, иди сюда! — позвал директор. — Вот упрямица! У нее на днях издох детеныш, — объяснил он Улиссу, — и она никак не успокоится. Иди сюда, говорю тебе.

Зома не трогалась с места, только повернула лицо, и на Улисса глянули два человеческих глаза, застывших в безысходной скорби. Не могло быть никакою сомнения — в углу клетки сидела женщина. Кожа ее была красновато-кирпичного цвета, волосы спутанные, курчавые, черные. Губы толстые, красные, нос несколько вдавлен… Возле нее стояла миска с нетронутой едой.

— Это же человек! — воскликнул Улисс.

— Ну и что? — сказал директор. — Это туземка с Великоокеанских островов, служанка местного царька. Она нарушила закон, воспрещающий браки с иноземцами, и царек охотно продал ее, вместо того, чтобы вздернуть на кокосовую пальму.

Видя, что объяснение не совсем удовлетворило щепетильного посетителя, директор добавил:

— Мы изучаем сходство дикарей и обезьян и их отличия от белого человека.

— Но это же бесчеловечно! — воскликнул Улисс. Директор рассмеялся.

— Ну что вы, дорогой мой, разве можно быть таким мягкосердечным. Дикарь — животное. Что он понимает!

Женщина, забыв о посетителях, схватилась за голову и снова начала плакать. Сквозь рыдания ясно слышались слова:

— Ма, зеди… брахом, ука…

И бесконечно повторяемое слово «Чан». Имя умершего ребенка? Или имя любимого на далеких островах, с которым женщину разлучили?..

Чтобы скорее уйти из этого страшного домика., Улисс сказал:

— Я согласен взять обезьяну. Сколько вы за нее просите?

— Семьсот бульгенов, — ответил директор.

— Простите, — сказал Улисс смущенно, — но для меня это очень дорого.

— Тогда возьмите Зому. Ее можно случить с человекообразной обезьяной. Говорят, что от такой гм… случки дикарки беременеют. А впрочем… Наука еще не сказала последнего слова… Зому мы отдадим дешевле, пожалуй, за двести. Вы сами понимаете: дикаря куда легче купить на любом дальнем острове, чем возиться с поимкой человекообразной обезьяны в тропических лесах…

Улисс с удивлением взглянул на директора и, не попрощавшись, покинул институт.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Эли долго не приходила, и Улисс уже начал волноваться. Она обещала прийти в семь. Уже восемь, а ее все нет. Эли никогда не опаздывала. Что могло случиться? Улисс позвонил на квартиру Милоти, но никто не подошел к телефону.

Половина девятого. Улисс так ожидал звонка, что порой ему чудилось, будто позвонили, и он бежал отворять дверь. Но никого не было.

Наконец в двадцать пять минут десятого Эли пришла. Она, видно, спешила.

— Простите, Улисс, что я опоздала, — сказала она, с трудом переводя дыхание. — Мне пришлось задержаться.

— Я беспокоился. Вы мне так нужны были… Особенно сегодня.

— Что-нибудь случилось?

— Ничего особенного…

Улисс помог Эли снять пальто и, усадив ее на диван, сел рядом.

— Что же вас задержало? Вы так аккуратны всегда, я очень волновался.

Словно тень пробежала по лицу Эли и согнала радость, озарявшую ее лицо всегда, когда она была рядом с Улиссом. Она встряхнула головой, будто прогоняя мрачную мысль, и сказала бодро:

— Об этом потом, не к спеху… Расскажите лучше, что слышно у вас. Вам удалось купить обезьяну?

— Нет, Эли. За обезьяну просили такие деньги, что об этом придется пока забыть.

— Сколько же?

— Семьсот бульгенов. А ведь нужно купить не одну обезьяну. Хотя бы три, на первый случай. Это две тысячи сто…

— Много как! — вырвалось у Эли, но, взглянув на печальное лицо Улисса, она задумалась. У нее имелось на счету десять тысяч бульгенов. Обезьян можно было бы приобрести. Оставшихся денег хватит на год. Ну, а дальше что? Если бы она работала. Но ее уволили… Надо же было этому случиться именно сегодня. Кто знает, когда теперь найдешь работу?

Эли недвусмысленно дали понять, что ее увольняют из театра по настоянию Чёрча. Совершенно ясно, что он не даст ей устроиться ни в одном театре, пока Хент не согласится провести новые опыты на детях… Нельзя Улиссу говорить, что ее уволили. У него и без того много неприятностей. Ему труднее…

— Не беспокойтесь, Улисс, — сказала она ободряюще. — У меня есть деньги, мы купим обезьян.

— Ну что вы, я ни в коем случае не допущу этого. Вы и так уже потратили много на мои опыты. А я не сумел даже возвратить вам долг, когда имел возможность. Нелепо как-то получилось. Сразу не догадался сделать это, а потом… — Он густо покраснел. — А теперь уже не могу.

— Пусть это вас нисколько не беспокоит. У меня пока деньги есть. А со временем, когда у вас будут, вы мне возвратите. Я вас очень прошу, позвольте мне сделать это.

Улисс поцеловал руку Эли и тихо сказал:

— Спасибо, Эли. Какая вы славная! Я так волновался. Все казалось мне безнадежным. А сейчас, сейчас будто ничего плохого и не случилось. И не было этого кошмара с женщиной.

— С какой женщиной? — встревоженно спросила Эли.

— Ах, да, я же вам не рассказал самого главного, — спохватился Улисс. — Там, в институте рас и народов, в одной клетке с обезьяной содержат женщину.

— Что вы говорите? Какую женщину?

— С Великоокеанских островов. У нее на днях ребенок умер.

И он рассказал о своем посещении института.

Эли сидела молча, но Улисс видел, что ее трясет озноб. Он обнял девушку.

— Меня это самого потрясло, — сказал он. — Цель института — доказывать, что люди цветной расы не отличаются от обезьян.

— Почему люди так зачерствели? — с отчаянием прошептала Эли. — Неужели им недоступны человеческие чувства? Можно ли разрешать людям рожать детей для мук в этом мире подлости, человеконенавистничества?

— Это вы уже чересчур, Эли. Мало ли на свете хорошего! И надо, конечно, иметь детей, здоровых, талантливых, которые могли бы выстоять в этом мире зла.

Они сидели молча. Эли чувствовала на себе руку Улисса и не шевелилась. Она даже закрыла глаза, чтобы ничто не мешало ощущению счастья, охватившего всю ее от этого робкого объятия.

— У себя на родине, — сказал Улисс, — эта женщина была прислужницей у царька. Царек продал ее, потому что она вышла замуж за юношу из другого племени. Это так дико и нелепо! Но я подумал, наши законы о семье, браке, разводе так же дики и нелепы, если не хуже. Ханжеские законы! Государство и церковь нисколько не возражают против того, что на улицах городов широко раскрыты двери притонов и кабарэ для разврата. А когда человек хочет жить так, как ему подсказывают сердце, честь, совесть, на арену выступают карающие законы государства.

Они посидели молча некоторое время.

— Мне так жаль эту женщину, — вздохнул Хент. — Она, наверное, любила, была счастлива, а сейчас обречена на муки… Они ее оценивают дешевле обезьяны. Когда я сказал, что не могу уплатить семьсот за обезьяну, директор предложил мне эту женщину за двести бульгенов.

Эли вздрогнула.

— Улисс, давайте выкупим ее, — сказала она. — Разве можно допустить, чтобы из-за каких-нибудь двухсот шелковых тряпочек человек сидел в клетке?

— Но что мы будем с ней делать? Если ее выпустят, она затеряется и погибнет в этом огромном городе.

— Пусть пока живет у меня или у вас. Вам все равно нужно нанимать служанку. Она будет вам помогать, а потом решит сама, что ей делать.

— Какое у вас благородное сердце! — воскликнул Улисс. Он с восхищением глядел на Эли. — Милая, хорошая. Каким счастливым будет тот, кого вы полюбите!

Эли странно взглянула на Улисса, глаза ее засветились, потом их заволокло слезой.

— Я люблю… вас, — сказала она чуть слышно. — Вас, Улисс…

Она порывисто встала и бросилась к вешалке, чтобы одеться. Улисс подбежал к ней.

— Куда вы, Эли? Не уходите, садитесь.

Она покорно села.

— Вы все еще любите Лайгу? — спросила она.

— Да, люблю… Но с вами мне хорошо, спокойнее…

Он сел рядом и начал гладить рукой ее мягкие искрящиеся на свету волосы.

— И мне хорошо, — прошептала Эли. — Так хорошо, как никогда еще не было…

В доме было совсем тихо. Только тикали часы, напоминая о быстро несущемся, но бесконечном времени.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

В начале мая в Бизнесонии состоялся конгресс психологов, психиатров, невропатологов и физиологов. Вряд ли есть надобность прибегать к стенограммам конгресса, изобилующим научными терминами и положениями, которые могут оказаться недоступными для людей, не имеющих специальной подготовки.

Мы решили обратиться к какой-нибудь газете, где научные вопросы, обсуждавшиеся на конгрессе, излагались бы в популярной форме. Нам попалась уже известная читателю газета «Вечерние слухи», но по прочтении ее нас постигло разочарование. О таком важном и интересном событии «Вечерние слухи» информировали своих подписчиков очень скупо. Пытаясь выяснить, откуда у газеты такое пренебрежение к научным проблемам, мы узнали, что редакцию подвел репортер Тау Пратт. Да, да, тот самый, известный уже читателю Тау Пратт. Произошло то, о чем господин Грахбан говорил много раз: этот мальчишка Тау, не разбирающийся ни в политике, ни вообще в жизни, считает, однако, что он вправе оценивать события по своему усмотрению, а не так, как требуют интересы газеты. Отчет о конгрессе он написал столь беспомощно, что господину Грахбану пришлось больше часа потратить на правку и сокращение. Собственно, в отчете было столько несусветной чепухи, что его вообще надо было выбросить. Но, учитывая традицию «Вечерних слухов», поставивших себе за правило объективно информировать читателей о всех происходящих событиях, господин Грахбан, вычеркнув из отчета все несущественное и подправив явные несуразности, дал статью в газету.

Мы же считаем необходимым воспроизвести статью в том виде, в каком ее написал Тау Пратт. Фразы, взятые в квадратные скобки, выброшены господином Грахбаном, слова, набранные курсивом, то есть рукописным шрифтом, принадлежат его (Грахбану) перу, и Тау Пратт за них ответственности не несет. Надеемся, что читатель сам сумеет оценить по достоинству и труд Тау Пратта и меру объективности, которой любит хвастать главный редактор «Вечерних слухов» господин Грахбан.

Итак, вот о чем сообщала газета:

«Минувшая неделя ознаменовалась весьма важным событием в научной жизни: в Дробпуле состоялся конгресс психологов, психиатров, невропатологов и физиологов. В маленький городок на далеком Западе, до того известный только тем, что там минувшей зимой состоялся первый в мире [и нелепый по своему замыслу] бег на четвереньках, съехались величайшие ученые, изучающие [вопросы интеллекта, высшей нервной деятельности] великие извечные тайны человеческой души.

Конгресс заслушал много докладов и сообщений. Здесь же, в специально оборудованных помещениях проводились опыты, которыми ученые подтверждали свои теории.

Устроители конгресса позаботились о том, чтобы участники могли высказать самые разнообразные точки зрения. Это — в духе наших великих бизнесонских демократических порядков! И действительно, сколько было докладов, столько было разных точек зрения. Но не эту разноголосицу следует считать характерной чертой конгресса. Важно, что вновь торжествовала наша великая бизнесонская наука. [Разногласий было много, но, по существу, их можно объединить в две группы. На съезде столкнулись две разные школы. О них-то и следует говорить. Наиболее ярко проявилось различие этих двух школ в вопросе об одаренности, способностях, таланте, гениальности].

Кто из нас не задумывался над вопросом, почему одним людям дается легко то, что с таким трудом, а иногда и вовсе не удается достигнуть другим? Почему великие поэты умеют свободно мыслить образами, а простому человеку это недоступно? Почему Рафаэль создал такие картины, что люди замирают, глядя на них, а иной человек, даже под страхом смертной казни, не нарисует как следует стакана, ведра, кресла? Почему, наконец, трехлетний ребенок Люо Ричар с мастерством подлинно великого музыканта дирижирует лучшим оркестром страны, а есть люди, не понимающие музыки?

Точку зрения одной части ученых на все эти вопросы наиболее полно выразил профессор Дебс, светило мировой науки, непререкаемый авторитет для ученых всего мира.

— Пытаться проникнуть в мир чувств человека при помощи грубых хирургических инструментов или с помощью стеклянных колбочек, — сказал профессор Дебс, — равносильно попытке объяснить, почему вчера во время автомобильной катастрофы погибла киноактриса Лиси Барви, а не простая уборщица кино. Диалектики любят копаться в причинах, и они стремились бы доказать, что это случайность, но имеющая свои причины. Именно звезда экрана должна была в это время проезжать в машине господина Чёрча по улице и именно шофер господина Нульгенера должен был хватить в этот день лишнее и оказаться на углу шестнадцатой улицы как раз в тот момент, когда там проезжала любимица публики. Как будто логично. А мы говорим: судьба! Явление, независимое от человека, не поддающееся научному анализу и изучению.

Психология творчества — это темная, неизученная и не подлежащая изучению область подсознательного, неуловимых ассоциаций, не поддающихся учету и анализу эмоций и страстей. Царство таинственности, недосягаемое для науки. Орудуй сколько угодно над трупом, но если отлетела душа, это уже ничто — тело без чувств, без страстей.

Одаренность, наитие, экстаз, вдохновение, воображение — все это плоды Высшего интеллекта, недоступного пониманию даже того, кто обладает этими качествами.

Профессор Дебс привел многочисленные примеры, подтверждающие его мысль.

— Почему, — спрашивает он, — Наполеон, обдумывая планы сражений, резал ножом стол или ручки кресла, а Шиллер для вдохновенья держал в своем рабочем столе гнилые яблоки? Почему Руссо размышлял на солнце с открытой головой, а Боссюэ работал в холодной комнате, надев на голову меховую шапку? Почему великие идеи рождались у Мильтона, Декарта, Лейбница, Россини, когда они размышляли лежа, закутавшись с головой под одеяло, в полном покое, а Моцарт подготавливал себя к творческой работе физическими упражнениями? Кто может дать ответ на вопрос, почему Ламенэ творил во мраке, безмолвии, а Гвидо-Рени рисовал, облачившись в великолепные одеяния, в окружении учеников, почтительно, как патрицию, прислуживавших ему?

Я не жду ответа на эти вопросы, ибо уверен, что ответа не получу. Все это относится к категории воображения, которое не поддается контролю и изучению с помощью физиологии.

Это в тех случаях, когда речь идет о выдающихся дарованиях, о гениальности. Но это же применимо и в суждениях о способностях вообще.

— Одаренность, талант — счастье избранных, — сказал в заключение профессор Дебс. — Кому не дано это Высшим, тому следует довольствоваться скупыми дарами природы. Природа не так глупа, как считают некоторые. Раздать всем поровну, значит, свести все к однообразию, серости, посредственности. Природа одаряет одного, чтобы ему старались подражать миллионы.

Доводы профессора Дебса произвели большое впечатление на участников съезда.

[Вместе с тем даже сторонникам Дебса нелегко было удержаться на своих позициях, когда выступил профессор Райс — представитель другой школы, стоящей на противоположных позициях].

Выступление профессора Райса, пытавшегося опровергнуть тезисы великого ученого, прозвучало неубедительно и вызвало только иронические улыбки.

[Речь профессора Райса была на редкость лаконична и, что не часто встретишь на столь почтенных ученых собраниях, проста и доступна].

— Мы исходим из того, что люди различаются не столько по степени своих способностей, сколько по их своеобразию, — сказал профессор Райс. — Мы, разумеется, не отрицаем наличия особенно выдающихся способностей у некоторых людей. Но хотя одаренность у разных людей неодинакова, при нынешних социальных условиях способности основной массы людей используются не в полной мере. Способности человека проявляются в процессе его деятельности и по мере накопления опыта (практики) растут. Ведь нельзя же себе представить даже самого гениального человека, талант которого развернулся бы во всю силу вне условий внешней и социальной среды, без соответствующего опыта и практики. Я слушал концерт вундеркинда Люо Ричара. Это изумительно, это потрясает. Но Люо Ричар при всей своей одаренности, безусловно, не мог бы сыграть симфонию Берлиоза, не услышав ее, не заимствовав по слуху такта, ритма, мотива и всего прочего. Обладая незаурядными способностями, он стал музыкантом благодаря тому, что попал в благоприятные условия. Представьте себе, что Люо родился бы на каком-то отдаленном Великоокеанском острове, население которого в силу существующих социальных условий лишено возможности приобщиться к современной культуре. Это весьма вероятный случай. И там, на этих далеких островах, в глуши, вдали от цивилизации рождаются люди с большими творческими задатками. Но Люо не исполнял бы там «Фантастическую симфонию» Берлиоза, он хорошо пел бы песни своего племени.

Вывод: в ходе развития общества развивается человек, его мозг, органы чувств, органы движения, его способности.

Нельзя рассматривать проблему только с точки зрения теоретических положений психологии и медицины, отбрасывая главное — вопрос о социальных условиях жизни, от которых зависит развитие таланта.

Я не знаю, как сложится судьба Люо Ричара, когда он станет взрослым, и уникальность уступит место обычности. Ему придется выдерживать конкуренцию с сотнями других дирижеров, многие из которых оказались безработными. Но всем известно, что тысячи людей в силу социальных условий не могут проявить себя. Дети бедняков — талантливые, способные, очень и очень часто остаются в безвестности. А бездарные люди, располагающие средствами, нередко заполняют консерватории, университеты, театральные студии.

Таков закон нашего социального строя. При этом строе трудящимся, то есть большинству населения, закрыта дорога к знаниям, науке, искусству. Надо обеспечить каждому человеку, — сказал профессор Райс, — всестороннее и гармоничное развитие его способностей и наиболее полное удовлетворение его духовных запросов.

Перейдя к физиологической стороне вопроса, профессор Райс отверг понятие о «душе», объяснил все проблемы высшей нервной деятельности человека работой мозга, куда сходятся сигналы — раздражители извне — от рук, глаз, органов слуха, кожи и где, будучи подвергнуты анализу, вызывают ответную реакцию — врожденные или выработанные жизнью рефлексы].

Райс подкрепил свое выступление демонстрацией опытов на собаках, обезьянах и других животных, а также гипнотическим сеансом.

Выступление профессора Райса [прозвучало довольно убедительно] никого ни в чем не убедило. Смешно в таких вопросах, где речь идет о чувствах человека, оперировать слюной собаки. Но спор продолжался.

Этот спор, как видно, не решить на конгрессах. Его должна решить жизнь. И она, безусловно, решит его так, как это подсказывают наши великие бизнесонские ученые.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Как видно по скобкам и фразам, набранным курсивом, бизнесонцы вряд ли могли по статье в «Вечерних слухах» объективно судить о споре, разгоревшемся в ученом мире. Но Эли Милоти, прочитав статью, заинтересовалась ею и позвонила Улиссу.

— Я рада, что вы дома, — сказала она, услышав голос Улисса. — Если разрешите, я к вам приеду, у меня очень важное дело.

— Ну, конечно, приезжайте! Я жду все утро и не пойму, почему вы не звоните.

— Я не хотела вам мешать, вы говорили, что будете сегодня работать.

— Вы мне никогда не мешаете, Эли. Приезжайте.

Приехав к Улиссу, Эли показала ему статью о конгрессе.

— Здесь упоминается профессор Райс. Отец часто говорил о нем, как о большом ученом. Я подумала, что его стоит пригласить к Люо.

— Стоит, пожалуй. Я читал его книгу о высшей нервной деятельности. Там много пометок вашего отца. Очень оригинальные теории. Его, конечно, надо бы пригласить, но я не знаю, где его искать.

— Я поеду за ним, — решительно сказала Эли.

Спустя два часа профессор Райс приехал к Люо. В отличие от своих коллег, он держался просто и разговаривал без иронически-покровительственного тона, так раздражавшего Улисса. Осмотрев Люо и ознакомившись с анализами и данными всевозможных исследований, он спросил Хента:

— Вы его постоянный врач?

— Да.

Райс взглянул на Улисса так, как смотрит капитан на нового матроса, с которым предстоит далекое и трудное плавание: сурово, изучающе. Но это продолжалось только миг. Глаза его снова стали приветливыми.

— Вы, конечно, не хуже меня понимаете, что наблюдения врача, постоянно общающегося с больным, важнее любых анализов, — сказал он. — Особенно в таком случае, когда речь идет о заболевании нервной системы.

— Вы считаете, что летаргия вызвана расстройством нервной системы?

— Вероятно. Мальчик часто выступал в концертах, усиленно занимался. Можно предполагать нервное переутомление. На чрезмерное раздражение мозг ответил торможением, чтобы дать нервным центрам отдохнуть. Это своего рода защитный сонный рефлекс.

— Вы и здесь прибегаете к теории рефлексов? — заметил Улисс.

— У вас есть другое объяснение?

— Я предполагал, что мы имеем здесь дело с какой-то инфекцией.

— Но анализы не подтвердили это.

— Может случиться, что это объясняется несовершенством лабораторной аппаратуры и… наших знаний.

— Мне не хотелось бы сейчас вступать в научный спор, — осторожно прервал его Райс. — Если вы можете представить какие-нибудь доказательства, готов их выслушать. Вероятнее всего, сон наступил вследствие непосильной нагрузки, вызвавшей резкое ослабление высших отделов головного мозга. Не замечали ли вы раньше каких-нибудь симптомов нервной перегрузки: нервозности, рассеянности, не жаловался ли ребенок на головные боли?

— Да, замечал, — ответил Улисс. Ему стало стыдно, что он раньше не придавал значения очевидным фактам, которые должны были насторожить врача. — Люо в последнее время стал раздражителен, рассеян. Я относил это за счет его сосредоточенности на музыке. Он был так поглощен музыкой, что делал иногда невероятные вещи. Однажды за обедом, например, он по рассеянности начал вместо пищи жевать салфетку.

— Да, сосредоточенность в музыке отвлекала мальчика от всего остального. Возбуждение одних участков мозга вызвало торможение других.

— У мальчика были звуковые галлюцинации. Ему все время слышались шумы, звук пара, вырывающегося из узкого горлышка, и прочее. У него ведь такой острый слух!

Райс задумался. Он мял в руках уголок скатерти, точно пробуя ее качество.

— Я был на концерте Люо. Вы знаете, о чем я думал? — спросил он.

— О чем?

— Нельзя было разрешать ребенку каждый день выступать.

— Но миллионы людей хотят его слушать. Как можно лишать их этого удовольствия? Со всех концов земного шара идут телеграммы: Люо приглашают на гастроли.

— Вы думаете, дело только в этом?

Взглянув в открытые, доверчивые глаза Райса, Хент сказал:

— Вы правы. Главную роль играли деньги. Хозяева не хотели терять доходов. Я возражал, но… к сожалению, оказался бессильным.

Райс вздохнул.

— Простите, что я заговорил о таких вещах, вы, по-видимому, не этого ждали от моего визита.

— И этого тоже, — решительно сказал Улисс. — Раньше мне казалось важным поразить людей искусством трехлетнего мальчика, делающего то, что по силам не каждому взрослому. Теперь я понимаю, что ошибся. Надо было заботиться о сохранении таланта… о развитии его.

Райс взял со столика фотографию Люо, снятого у дирижерского пульта в день первого концерта. Он несколько минут молча рассматривал снимок.

— Вы думали в тот вечер о будущем Люо?

— Конечно, думал, — живо ответил Улисс. — Я сидел в первом ряду и не сводил глаз с мальчика. Аплодисменты были такие, что зал дрожал. И мне в ту минуту показалось…

Он умолк, смущенно глядя на Райса.

— Я понимаю вас, — мягко сказал Райс. — В такие минуты все кажется хорошим и достижимым. Но как часто лестница обрывается прежде, чем человек достигнет вершины… Люо хорош, как вундеркинд, но что будет с ним, когда он станет взрослым? Талантливых музыкантов в двадцать, тридцать, сорок лет много. Люо в эти годы перестанет быть исключительностью.

Улисс внимательно слушал Райса, но одна мысль тяготела над всем: «Мальчика загнали концертами. Нельзя было разрешать ему так часто выступать».

— Вы убеждены, что его переутомили концертами? — спросил Улисс взволнованно.

— Не могу достоверно говорить, так как не знаю всего, что следовало бы знать о ребенке. Но мне кажется, что мозг его устал и требовал отдыха. Этого… простите, не заметили. И мозг ответил защитной реакцией.

Райс прошелся по комнате.

— Коль скоро мы заговорили с вами о научных проблемах, я хотел бы сказать еще вот что: природа помогает людям, когда они делают то, что соответствует ее законам. И природа мстит людям, когда они идут против нее напролом.

— Но как же тогда понимать борьбу человека с природой?

Райс подумал.

— Мы, конечно, не должны подчиняться капризам природы. Но бороться с ней надо, используя ее же законы. Для этого их надо изучать.

Он снова взял в руки фотографию Люо и, точно обращаясь к ней, продолжал:

— Способности — достояние всех людей. Некоторые ученые говорят об исключительности таланта, способностей. А мы говорим, что бездарность — редкая вещь. Это патология, когда дети рождаются круглыми идиотами. За очень малым исключением люди от рождения одарены определенными задатками. И если создать условия для развития этих задатков, способности человека расцветают.

Улисс колебался: спросить или не спрашивать. Не вызовет ли это подозрение? Наконец он решился:

— А как вы относитесь к препаратам, которые могли бы возбуждать воображение, творческие возможности человека?

— Вам известны такие препараты? — быстро спросил Райс.

— Не-ет, — смущаясь, ответил Улисс. — Меня это интересует теоретически.

Райс снова изучающе взглянул на Улисса.

— А я вам отвечу языком практика. У меня в лаборатории разработан ряд новых препаратов. Они повышают тонус организма. Мы применяем их тогда, когда человек устал, для борьбы со старческим угасанием умственной деятельности… Но не для возбуждения таланта. Надо, конечно, искать препараты, которые усиливали бы тонус организма, делали человека более жизнерадостным, работоспособным, активным, обостряли его творческое воображение. Но не в ущерб здоровью, а для укрепления его. И… не на это надо делать основную ставку. Главное — это условия, в которых живет человек. Условия, дающие человеку возможность гармонически, всесторонне развиваться… Но мы увлеклись… Сейчас о Люо.

— Такое состояние может долго продолжаться?

— Это зависит прежде всего от того, какая сила воздействовала на нервную систему и от степени ослабления ее.

— Какое лечение вы считаете целесообразным?

— Лекарства, мне кажется, подобраны правильно. Но главное — надо убрать все, что когда-то послужило источником болезни. Подумайте об этом, господин Хент. Вы наблюдали ребенка и легче других обнаружите этот источник.

— А вы не могли бы взяться лечить ребенка? — с надеждой спросил Улисс.

Райс отрицательно покачал головой.

— К сожалению, не могу… Как вам сказать… У меня не совсем надежное положение. Моя общественная деятельность кое-кому не по вкусу. Не исключена возможность, что мне придется переменить образ жизни. Боюсь этого. Но готовым надо быть. Если у вас возникнет желание посоветоваться, прошу написать. Вот мой адрес. Всегда рад помочь.

Райс вынул блокнот и на листке написал адрес. Передавая листок Улиссу, он, как бы невзначай, спросил:

— Скажите, господин Хент, Люо не вводили никаких возбуждающих средств?

— Почему вы об этом подумали? — встревоженно спросил Улисс.

— Вы не хотите об этом говорить? — в свою очередь спросил Райс.

— Да, не хочу… Не могу.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Освобождение из неволи Нгнолы (так звали на родине Зому — пленницу с Великоокеанских островов) оказалось не таким легким делом.

Когда Улисс предъявил смотрителю обезьянника квитанцию об уплате денег, тот открыл клетку и стал звать Нгнолу, показывая, что ей надо выйти. Но она забилась в угол клетки. Глаза ее были полны ужаса, она тряслась от страха.

Смотритель предложил вызвать служащего и связать Нгнолу, но Улисс воспротивился этому. Он вошел в клетку и принялся жестами уговаривать Нгнолу выйти.

Вспышка магния осветила на мгновение клетку. Щелкнул затвор фотоаппарата, Улисс обернулся липом к фотографу, но тут же забыл о нем и продолжал жестами разговор с Нгнолой. Она все еще не хотела выходить. В клетку вошла Эли. Ласково погладив женщину, она сказала ей: «Пойдем, пойдем с нами!». Словно поняв, наконец, что ей ничто не угрожает, женщина вышла из клетки.

Здесь же, в каморке, позади клетки, Эли одела Нгнолу в привезенное с собою платье, и Улисс в такси повез ее домой.

Первый день Нгнола не притрагивалась к еде, плакала, пугливо забивалась в угол, когда Улисс заходил в ее маленькую комнату, рядом с кухней. К Эли она относилась с большим доверием, но и ее первое время боялась.

Постепенно Нгнола привыкла к новой обстановке. Она поняла, что избавилась от унизительного плена и в новом жилище ей не грозят никакие опасности. И тогда все существо ее наполнилось чувством благодарности к Улиссу и Эли.

Как только у Нгнолы прошел страх, Улисс взялся обучать ее языку. Это оказалось нетрудным делом. Она быстро усвоила такие слова, как «возьми», «кушай», «иди сюда», «уходи», «пить», «человек», «женщина», «посмотри» и т д. Труднее было с отвлеченными понятиями. Но старания Улисса и, главным образом, старания самой ученицы делали свое дело: она усваивала разговорную речь.

Судя по всему, Нгнола была из какого-то отсталого в культурном отношении племени, до которого цивилизация донесла больше плохого, чем хорошего. Она не знала назначения таких предметов, как книга, карандаш, вилка. Зато сразу узнала игральные карты, спирт, деньги.

Однажды Улисс заиграл на пианино. Увлекшись игрой, он не заметил, как Нгнола тихо, почти крадучись, вошла в комнату. Лишь закончив игру, Улисс почувствовал чье-то присутствие и обернулся. Служанка стояла у двери, не шевелясь, затаив дыхание. Глаза ее были широко раскрыты и полны удивления.

Улисс подозвал ее. Она подошла к фортепьяно и по знаку Хента ударила по клавишу. Звук вызвал улыбку на ее лице. Она ударила по второму клавишу, третьему…

Тогда Улисс решил провести небольшое испытание. Он ударил по клавишу и, вторя звуку, изданному фортепьяно, произнес «до», предложив ученице проделать то же самое. Нгнола правильно повторила ноту. Улисс взял другую ноту, третью… Она безукоризненно воспроизводила ноты. Улисс сыграл несколько тактов из несложной песенки. Нгнола повторила их. Удивление Улисса все возрастало: у дикарки с Великоокеанских островов был исключительно тонкий слух. Значит, профессор Райс прав — развитие способностей зависит от условий жизни человека! — мелькнула мысль…

Эли познакомила Нгнолу с ее обязанностями служанки, и та охотно их выполняла. Улисс поручил ей также уход за подопытными животными. Она и за это дело взялась с охотой, но к обезьянам относилась с нескрываемым презрением. Нгнола, видно, любила животных, ласкала собак, заговаривала с ними. Что касается обезьян, то она строго выполняла только то, что ей было поручено: видно, никак не могла забыть страшных месяцев, проведенных в клетке с обезьяной.

Улисс безуспешно пытался выяснить, какой из Великоокеанских островов является родиной его служанки. Географическая карта, которую он показал Нгноле, оказалась ей незнакомой. Улисс, усадив ее рядом с собой, начал перелистывать атлас флоры и фауны тропических стран, спрашивая, какие животные и растения ей известны. По картинкам Нгнола узнала кокосовую пальму, некоторых птиц. Однако по этому невозможно было решить, где родина пленницы.

В институте тоже никаких документов о месте рождения Зомы не оказалось. В Бизнесонию ее доставили агенты, снабжающие институт животными. В руки к агентам она попала от военных моряков, плававших у Великоокеанских островов.

Таким образок мысль о возвращении Нгнолы на родину пришлось пока оставить.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Получив воскресные газеты, Улисс с ужасом увидел, что стал злобой дня. Газеты с невероятными подробностями описывали выкуп Нгнолы и на все лады комментировали это событие.

Газета «Огни Бизнесонии», ссылаясь на заявление директора института, писала, что доктор Улисс Хент, производящий какие-то эксперименты, предполагал вначале купить обезьяну, но потом решил лучше взять для этой цели дикарку, содержавшуюся в клетке с обезьяной. Газета высказала самые фантастические предположения об экспериментах доктора Хента, вроде того, что Хент решил привить дикарке рак и затем изучать на ней способы его лечения.

«Голос нации», как известно, пользующаяся информацией в правительственных источниках, на основании данных министерства проверки преданности существующему режиму, заявляла, что доктор Хент подозревается в нелояльности. «Есть основание думать, — писали в газете, — что Хент выкупил женщину-обезьяну, чтобы с ее помощью, после соответствующей подготовки, совершить террористический акт».

Наибольшее внимание уделила событию газета «Вечерние слухи». Треть страницы занимал снимок, изображавший Улисса в тот момент, когда он протягивал руки к Нгноле, уговаривая ее выйти из клетки. Над всей страницей чернели заголовки, набранные крупным шрифтом:

«Великая тайна любви.

Доктор Улисс Хент влюбился в человекообразную обезьяну.

200 бульгенов за любовницу, содержащуюся в клетке.

Пикантные подробности любовной драмы человека и обезьяны».

Далее следовало такое, отчего у Хента глаза полезли на лоб. Едва дочитав статью, Улисс, взбешенный, выскочил из дому и поехал в редакцию «Вечерних слухов».

Он вошел в большой зал, где за пишущими машинками сидели человек тридцать и истошными голосами кричали в трубки телефонных аппаратов. Улисс спросил одного из сотрудников, где можно видеть автора сообщения, опубликованного на первой странице. Сотрудник мельком взглянул на газету и сказал:

— А! Это старина Трехсон. Пройдите к последнему столу у левого окна.

Улисс пошел к указанному месту и увидел долговязого человека, от которого за несколько шагов несло спиртом. Трехсон разговаривал с кем-то по телефону.

— Напрасно вы так думаете, — кричал он в телефонную трубку. — Я вовсе не забыл об этом деле. Что? И вовсе я не так уж пьянствовал. Просто позавтракал и сейчас отправляюсь к этому развратнику… Да-да, можете быть спокойны, господин Грахбан, материал будет. Оставьте для Хента с обезьяной триста строк.

Трехсон положил телефонную трубку на рычаг, взял шляпу, но Улисс преградил ему дорогу.

— Вам незачем, идти. Я здесь… Я Хент. Слышите?.. Я Хент. Говорит вам что-нибудь это имя?

Трехсон в испуге отшатнулся, но тут же овладел собой и, усевшись в кресло, сказал:

— А, господин Хент! Очень приятно, что вы пришли. Садитесь. Я как раз собирался к вам.

— Ответьте мне на один вопрос, — с трудом сдерживаясь, произнес Улисс, — сколько вы выпили, когда писали грязную статейку обо мне?

Сотрудники, привлеченные разговором, окружили Улисса. Трехсон, изображая на лице неподдельное удивление, обратился к сослуживцам:

— Вы слышали, господа, этот доктор обвиняет меня в пьянстве. Да как вы смеете? Фить Трехсон не привык к такому обращению!

— А я спрашиваю, как вы смели написать обо мне такую гадость?

— Разве не так было? — спросил один из сотрудников.

Улисс обернулся к нему.

— Неужели можно подумать, что это правда? — спросил он удивленно.

— А зачем вы тогда выкупили женщину-обезьяну? — крикнул Трехсон.

— Да, зачем? — раздались голоса.

— Зачем? — переспросил Улисс, глядя на обращенные к нему липа. — А я хочу спросить вас: почему во всех газетах написали столько чепухи и ни одному журналисту не пришло в голову, что я сделал это из сострадания к человеку.

— Ну, знаете, это сказка для дураков, — презрительно ответил Трехсон.

— Этого не понять только животным или людям, потерявшим всякое представление о человеческой морали! — с горячностью воскликнул Улисс.

— Но-но, потише, маэстро, — заметил Трехсон, — как бы вам не поплатиться за оскорбление представителя прессы. Фить Трехсон не привык к такому обращению.

— А меня вы не оскорбили?

— Какое же тут оскорбление? Каждому вольно любить, кого заблагорассудится.

Это переполнило чашу терпения. Улисс размахнулся и наотмашь ударил Трехсона по лицу.

Можно было ожидать, что Фить бросится в драку. Но так мог подумать тот, кто не знал Трехсона. Получив оплеуху, он вдруг обмяк и заскулил:

— За что оскорбляют нашу прессу? Что же это, господа? Фить Трехсон не привык к такому обращению…

— Подлец! — крикнул Улисс и пошел к двери.

У выхода его задержал человек.

— Вы напрасно связываетесь с этим отродьем, — сказал он.

— А вам какое дело? — грубо ответил Улисс.

— Я лучше вас знаю этих людей и советую не связываться с ними, — спокойно сказал незнакомец.

— Кто вы такой?

— Честер Богарт, выпускающий «Вечерних слухов». Я вынужден работать на этой фабрике сплетен, но презираю ее. И вам советую презирать, забыть о ее существовании. А еще лучше — бороться.

Улисс пожал руку Богарту.

— Спасибо за сочувствие, господин Богарт, — сказал он. — Но мне все надоело… Я очень устал!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Перед вечером, в понедельник, Нгнола пошла в булочную и не вернулась.

Служанка обычно аккуратно выполняла свои обязанности. Она бесшумно прислуживала у стола, но всегда охотно вступала в разговор, если его затевал Улисс.

— Ты хорошо поджарила утку, — говорил Улисс.

Утка действительно была поджарена так, что из мяса не вытек сок. Так любил Улисс. Гурманы могли посетовать на то, что утка сыровата, но Улисс любил, когда так поджаривали мясо. В нем остается сладость…

— У вас, наверное, так жарят дичь?

— Чьто? Я не пониль, Улись, я не пониль, — растерянно говорила Нгнола.

И Улисс принимался жестами, мимикой объяснять ей. Иногда он забывал о еде и поднимался в библиотеку, чтобы найти книгу с рисунками и с их помощью объяснить Нгноле смысл того, что не могли выразить слова…

На этот раз, спустившись вниз, Улисс не застал Нгнолу. Он удивленно оглянулся. Где же она? Ах, да, он попросил ее пойти в булочную напротив. Сейчас она, наверное, войдет.

Пять минут восьмого… Но почему не приготовлен ужин? Это странно.

Половина восьмого. А Нгнолы все нет.

В восемь Улисс справился о служанке в булочной.

— Да, она была здесь, — ответил булочник. И на его лице почему-то мелькнула ехидная улыбка. — Одну минуточку, я вам скажу точно: она была здесь без пяти минут семь. Я запомнил потому, что следил по часам, когда придет этот негодяй Капи. Он имеет обыкновение запаздывать. И я решил: если он на этот раз снова запоздает, даже на минуту — немедленно выгоню. Невзирая на то, что он сын пастора Смегли. Вы понимаете, господин Хент, этот негодный мальчишка не отдает себе отчета в том, что тысячи людей рады были бы занять его место.

Улисс не стал слушать дальше рассказ о страшных проступках сына пастора и побежал к себе. Он позвонил по телефону Эли, но тут же вспомнил, что она уехала на два дня в Цимбал, где, судя по объявлению, в местном театре требовалась артистка балета…

Поздно ночью Улисс позвонил в центральное полицейское управление. О судьбе Нгнолы туда не поступало никаких сведений.

Улисс плохо спал. Утром он обошел дом, словно Нгнола могла где-то спрятаться. Устав ходить по комнате, он опустился в кресло у вешалки.

Сейчас надо одеться и пойти посмотреть, что с Люо… Наверное, все по-прежнему. Случись перемена — госпожа Ричар немедленно позвонила бы ему…

Газета торчит из ящика… Сколько раз он собирался вызвать плотника, чтобы починить почтовый ящик. Газеты выпадают… Иногда они пропадают, и не узнаешь, что делается на свете.

Он взял газету и скользнул взглядом по странице.

«Белая раса — высшая раса».

При чем здесь белая раса? Его снова стали одолевать мысли: «Люо спит. Почему он уснул?.. Это он, Улисс, вмешался в биологию, пошел против ее законов. Но разве нельзя вмешиваться? Наука — это уже само по себе значит вторжение в природу… Хорошо сказал профессор Райс: «Природа помогает людям тогда, когда они учитывают ее законы»… Он, видно, хороший человек, этот Райс. Если бы ему рассказать все о Люо, он, может быть, спас бы его… Неизвестно, проснется ли мальчик… Я виновен в его несчастье…»

«Белая раса — высшая раса», — снова прочитал он заголовок, набранный крупным черным шрифтом.

«Белая раса должна постоять за себя!»

«Если не умеет защитить закон государства, — защищает закон чести».

«Казнь в Белсидском лесу».

Улисс, пробежав заголовки, взглянул на подпись под статьей: «Фить Трехсон».

Опять Трехсон… Да, это тот самый негодяй, который поднял шум вокруг Нгнолы. У-у, мерзавец!

Улисс уже хотел отбросить газету, когда вдруг увидел свою фамилию.

Не станем цитировать все, что писал небезызвестный репортер «Вечерних слухов». Перескажем главное: Трехсон сообщал, что в Белсидском лесу найден труп повешенной краснокожей. Она одета в зеленое платье с желтыми цветочками. (Такое платье подарила Нгноле Эли). На руке серебряный браслет (Улисс вспомнил, как надел на руку Нгноле свой подарок, на этом настояла Эли). На трупе дощечка с надписью: «Она осмелилась отдаться белому…»

Улисс не стал читать дальше.

Это невозможно! Чудовищная ложь! Она же ни в чем не виновна. За что ее линчевали?

Взгляд его нервно бегал по строчкам:

«На месте происшествия оказались двое, которые, придя в сознание, назвали себя: один — печатником Симоном, второй — наборщиком Камилом. Они рассказали, что хотели защитить краснокожую… Мы можем с удовлетворением сообщить читателям, что стопроцентные бизнесонцы воздали по заслугам этим подонкам общества, стоящим на одной ступени с дикарями… Со своей стороны дирекция типографии «Вечерних слухов», где, оказывается, работали Симон и Камил, немедленно уволила их, дабы наша газета делалась только чистыми руками!..»

Еще ниже Улисс увидел заголовок, набранный крупным черным шрифтом:

«Лайга Моунт отказывается от мужа-зверя».

В заметке сообщалось, что корреспондент «Вечерних слухов» побывал у Лайги Моунт, бывшей жены доктора Хента. Лайга Моунт сообщила корреспонденту, что считает своей величайшей ошибкой замужество. «Я не послушалась отца, — сказала она, — и сурово за это наказана. Пусть мой печальный пример послужит уроком для других. И да будет проклято имя того, кто, действуя чарами дьявола, сумел одурманить меня…»

Что это стучит: кровь в висках? Или сердце? Оно бьется так, точно ему стало совсем тесно в груди…

Стучат в дверь.

Улисс открыл.

Почтальон.

Телеграмма-молния.

Пометка: «Немедленно вручить адресату».

«Случилось несчастье. Марсин уснул летаргическим сном. Везем самолетом».

…Мелькнуло смертельно бледное лицо Люо… Рояль, на котором играл Марсин… Профессор Райс…

— Можно идти? — услышал Улисс голос почтальона. — Ответа не будет?

— Да… Нет… Ответа не будет…

Улисс закрыл дверь за почтальоном и вошел в гостиную. Луч солнца, прорвавшись в узенький переулочек между небоскребами, скользнул по комнате, но отразился в стеклянных предметах не веселыми «зайчиками», а быстро скачущими красными бликами.

Улиссу показалось, что вся комната залита кровью…

ЭПИЛОГ

Профессор Дебс уверяет, что Улисс Хент покончил с собой в состоянии невменяемости. Но профессор Монферр не согласен с его мнением. Он считает, что перед принятием цианистого калия Улисс Хент совершил ряд поступков, свидетельствующих о полном его сознании, хотя, разумеется, определенные жизненные обстоятельства угнетающе действовали на него. Хент привел в порядок свой кабинет, часть научных материалов, по-видимому, уничтожил, а часть отправил профессору Райсу. Он написал завещание: продать все принадлежащее ему имущество и вырученные деньги (по его подсчетам получалось около тридцати пяти тысяч бульгенов) отдать на воспитание самого бедного ребенка Бизнесонии. По этому поводу профессор Дебс сказал:

— Идея сумасшедшего! Как среди миллионов нищих детей Бизнесонии отобрать самого бедного?

Профессор Монферр возразил:

— Это — гениальная идея. Хотя бы потому, что вас она уже заставила признать наличие в Бизнесонии миллионов нищих.

Спор их затянулся.

А мы вернемся к судьбам других героев.

Чёрч бросил Гуги Тум. Театральный мир тоже. У него сейчас другая жена и другие дела. Став мужем Лайги Моунт, он целиком переключил свое внимание на производство церковного реквизита и, как говорят, неплохо зарабатывает.

Нульгенер, изъяв свой пай в Обществе покровительства талантам, передал капиталы Обществу нравственного возрождения Великоокеанских островов. В связи с тем, что интересы этого Общества связаны с международной политикой, господин Нульгенер решил на очередных выборах выставить свою кандидатуру в парламент. Поговаривают, что ему обещан пост министра иностранных дел.

Фить Трехсон спился. Из «Вечерних слухов» его выгнали. Но Трехсона подобрал «Голос нации», где он назначен репортером при министерстве по проверке благонадежности.

Улисс Хент похоронен рядом с профессором Милоти. На этом настояла Эли. На их могилах всегда лежат букеты живых цветов. Кто их приносит, — неизвестно, но кладбищенский сторож уверяет, что каждый раз приходят разные посетители и что людей, идущих к этим могилам, много. Мы вправе предполагать, что в этом сыграл немаловажную роль номер газеты «Голос правды», выпущенный Тау Праттом и Эли Милоти в подпольной типографии, которую организовал бывший выпускающий «Вечерних слухов» Честер Богарт. В этом номере подробно излагалась история открытия «Возбудителя таланта» и все события, связанные с ним. Выход газеты наделал много шума. Была создана комиссия для расследования деятельности Общества покровительства талантам. Она заседала несколько месяцев и пришла к выводу, что акционерное Общество не допустило никаких отступлений от закона, а вся беда в злонамеренной, подрывной деятельности антибизнесонских элементов. Комиссия «на основании неопровержимых документов, — как говорилось в ее заключении, — пришла к выводу, что деятельность издателей «Голоса правды» нелояльна по отношению к существующему строю и посему должна быть пресечена любыми средствами, какие найдут нужным применить власти».

Тау Пратт и Эли Милоти, таким образом, оказались в тюрьме. Они лишены свободы, но по сведениям, проникшим сквозь тюремные решетки, бодры и готовы к борьбе.

Лейтенант Бимба понижен в чине за то, что не сумел, — как сказано в приказе по полицейскому управлению, — локализовать всех преступников, возбудивших общественное мнение выпуском злокозненной литературы. Раскрывая полицейские тайны, скажем, что в данном случае имеются в виду Честер Богарт и шахтер Лоренс, фамилию которого полиции так и не удалось установить. Время от времени они дают о себе знать, выпуская очередные номера «Голоса правды».

Профессор Райс, как нам стало известно, находится в надежном месте и на средства, собранные среди населения, продолжает работу над «Возбудителем таланта».

Люо, Марсин и Куинси еще спят…

ОХОТА ЗА НЕВИДИМКАМИ


ГЛАВА ПЕРВАЯ

Ежегодное собрание акционерного Общества мясников и торговцев мясными изделиями, как всегда, проходило чинно, гладко. По заведенному издавна обычаю перед началом собрания акционеры осмотрели в фойе огромного клуба «Породистый бык» выставку изделий из мяса. В буфете каждый мог взять для себя и своей супруги или спутницы (правление не вникало в подробности интимной жизни акционеров) две порции любого мясного изделия и к ним два бокала пива. Можно было попросить и нечто покрепче, и буфетчицы безотказно отпускали бокальчик-два джина или чистого спирта с содовой водой.

— Мы заинтересованы в том, чтобы акционеры трезво разбирались в делах Общества, — говорил обычно председатель правления господин Хамертон.

Но бывалые участники ежегодных собраний знали: никто их не осудит за то, что они пропустят кроме пива что-нибудь покрепче. Благо, что за все съеденное и выпитое платил не держатель акций и не акционерное общество, а члены правления из своего собственного кармана. Почему же не выпить и не закусить за чужой счет?

Новичков на первых порах смущало это обстоятельство. За какие такие грехи члены правления, и без того отдающие столько сил хлопотливым общественным делам, должны еще оплачивать угощение акционеров в день ежегодного собрания?

— Ничего им не станется, — отвечал на это Харви Кювэтт, мясник с сорок второй улицы. — Слава богу, мы в правление избираем не голоштанников и безработных. Люди все при деньгах.

Председатель правления господин Хамертон, считавший своим долгом в день собрания обойти все столики и лично поздороваться с каждым акционером, слушая эти разговоры, замечал:

— Правильно говоришь, Харви, Кому почет, с того и деньги. В этом мире ничего не дается бесплатно. Даже за гроб и за место на кладбище приходится платить. Так уж лучше платить за почет. Ну, выпьем… только я чуть-чуть. Врачи не позволяют… А как я бывало пил!

Он охотно рассказывал о своей молодости, о том, как работал мастером на бойне и как, благодаря усердию и терпению, стал крупнейшим мясоторговцем Бизнесонии.

Его любили слушать: кому не хочется узнать секрет достижения богатства? А у господина Хамертона так просто все получается: трудиться, не быть расточительным и соблюдать интересы хозяина. А от хозяйского глаза никогда не укроется расторопность, услужливость и преданность хорошего работника.

Да, господина Хамертона стоило послушать. Человек пожил немало и повидал много. Что касается супруги председателя правления госпожи Падди Хамертон, то она не меньше мужа знала, чем расположить к себе людей. Ценителей женской красоты она вряд ли могла заинтересовать. Супруга господина Хамертона соответствовала ему и фигурой, и весом, значительно превосходившим обычный даже в среде мясников, не отличающихся, как известно, изяществом. Но вот Падди вместе со своим супругом подходит к столику и знакомится с подругой акционера. Она подробно вникает во все семейные дела, делится секретами поддержания молодости и красоты, которые ей удалось узнать у лучших косметиков бизнесонской столицы. Каким-то особым чутьем она угадывает, какой комплимент больше всего придется по душе собеседникам. После всего этого не только представители слабого пола, но и те, кого мы привыкли причислять к сильным, забывали, что перед ними женщина, вряд ли способная увлечь своей красотой, и проникались к ней симпатией.

Одним словом, когда началось собрание, в зале царила, как пишут в газетах, атмосфера непринужденности, взаимопонимания и тот особый дух удовлетворенности, который испытывают люди, хорошо знающие друг друга, доверяющие друг другу, далекие от мысли, что в их среде могут существовать обман, зависть, борьба.

Можно себе представить, как прозвучали в этой обстановке реплики какого-то сумасброда с галерки. А ведь если вдуматься, то легко прийти к выводу, что именно эти реплики были началом цепи событий, едва не ставших поворотным пунктом в истории человечества и грозивших ему страшными последствиями.

Но не будем забегать вперед. Пока все идет чинно, благообразно, по заведенному порядку.

Господин Хамертон поздравил присутствующих с новым годом. Оговорившись, что в силу не зависящих от него причин делает это с опозданием на девять дней, он привел в оправдание то обстоятельство, что сырокопченые колбасы, выдерживаемые в печах еще более долгий срок, а именно сорок пять дней, отнюдь не хуже вареных сосисок. Эта острота, которая возможно не пришлась бы по вкусу ценителям тонкого юмора, была, однако, одобрительно встречена залом. Ибо сидели здесь люди, знающие разницу между быстро портящимися сосисками и выдержанной, сырокопченой колбасой, выпускаемой на фабриках господина Хамертона.

После председателя правления слово было предоставлено казначею Общества господину Пфайфферу, в добропорядочности которого могли усомниться только люди, совершенно незнакомые с этим добродетельным и педантично-честным человеком. Именно эти качества возвели его в эталон, образец, ибо все помнили историю с одним бульгеном, ради которого господин Пфайффер пожертвовал почти годом своей жизни. Господин Пфайффер забросил все дела и приказал произвести проверку всех книг, всех записей за все годы существования акционерного Общества, так как баланс не сходился как раз на эту сумму, казалось бы, ничтожную, учитывая миллионные обороты, но весьма значительную с точки зрения честности и точности ведения акционерных дел.

— Я не пожалею всего своего богатства ради того, чтобы докопаться до истины, — говорил господин Пфайффер. — Мы обязаны гарантировать нашим акционерам здоровый, крепкий сон, не нарушаемый тревогами за свои капиталы.

И действительно, он нашел пропавший бульген! Разве это не основание для того, чтобы присвоить господину Пфайфферу звание почетного акционера и сохранить за ним должность казначея, которая требует от занимающего ее безукоризненной честности?

Кое-кто в кулуарах, правда, выражал удивление по поводу того, что казначей во время поисков пропавшего бульгена изъял из бухгалтерии некоторые документы, якобы для тщательного изучения, и позабыл их возвратить. Поговаривали также, что по странному стечению обстоятельств, окончание проверки совпало с приобретением господином Пфайффером роскошной виллы на курорте в Брамсберге. Но члены правления твердо заявили, что эти разговоры — плод зависти неудачников, и господина Пфайффера следует по-прежнему считать эталоном добропорядочности и честности.

Таким образом, когда казначей на описываемом собрании взошел на трибуну, он был встречен громким свистом, считающимся в Бизнесонии, как известно, выражением добрых чувств аудитории.

Присутствующие знали, что господин Пфайффер не отличается красноречием, и терпимо отнеслись к тому, что он читал отчет о финансовой деятельности правления монотонным голосом. В конце концов казначей — не сенатор и ему вовсе не обязательно быть хорошим оратором.

В зале стояла тишина. Акционеры подремывали, будучи спокойными за свои капиталы, охраняемые честнейшим казначеем, а отчасти еще потому, что покорились зову желудков, переваривавших колбасы и прочие мясные изделия, которыми правление нашло возможным угостить их по случаю торжественного, дня.

Тишина и мерный ход собрания были нарушены в самый неожиданный момент. Господин Пфайффер скороговоркой доложил, что правление сочло своим долгом оказывать помощь особо нуждающимся акционерам, израсходовав на это в общей сложности около девяти процентов средств.

— При нашем бюджете — это мелочи. Как вы думаете?

На подобные вопросы подремывавшая аудитория обычно не отвечала, и господин Пфайффер собирался продолжить речь, как вдруг с галерки раздался голос:

— А вы как думаете?

Господин Пфайффер удивленно взглянул на галерку и в свою очередь спросил:

— Что вы имеете в виду?

— Вас. Именно вас, — ответил голос с галерки. — Что вы думаете об этих девяти процентах?

На лице казначея ничего, кроме удивления, прочесть нельзя было. Это видели все в зале, от первых: рядов до последнего, ибо на сцену были направлены лучи юпитеров, щедро освещавшие докладчика.

— Отвечайте, о чем вы думаете сейчас, когда говорите о средствах, израсходованных на вспомоществование особо нуждающимся?

И тут юпитеры сыграли подлую роль: стало видно, что лицо казначея заливается краской.

— Вы молчите? — продолжал между тем голос с галерки. — Отвечайте!.. Не хотите? Тогда я скажу собранию, о чем вы думаете. Я читаю ваши мысли: «Кто это?.. Откуда он взялся?.. Что он узнал?.. Это мелькает у вас в голове. Берегитесь! Не думайте! Я читаю все, как по писанному. Ага! Вот вы подумали: «Неужели он знает, что деньги пошли мне?.. Хамертону… Ерунда, откуда он может узнать? Документы изъяты… Не думать… Не думать… Думать о другом…» Это вы приказываете себе. Но заставить себя не думать не так легко. Вот опять поймал вас: «Кто мог выдать? Господин Истлел? Но он ведь тоже получил свою долю…»

Можно было подумать, что все это — какая-то грубая мистификация, схожая с театральным представлением. Но господин Пфайффер вдруг схватился за голову и, словно спасаясь от одолевающих его мыслей, заметался по сцене.

И тут раздался в зале зычный голос:

— Не верьте этому галерочному крикуну. Он голодранец!

Все узнали голос Харви Кювэтта, мясника с 42-й улицы, бас которого выдвинул его в число лучших певчих столичного костела «Манна с неба».

Поднялся шум. На галерке началась драка. Подоспевшая полиция увела нарушителя порядка.

Допрошенный старшим лейтенантом Бимбой, он назвался ассистентом кафедры нормальной физиологии Блекпульского университета Терри Бруссом.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Прежде чем объяснить, почему Харви Кювэтт, мясник с 42-й улицы, взял под защиту казначея акционерного Общества мясников и торговцев мясными изделиями, расскажем, каким образом ассистент кафедры нормальной физиологии Блекпульского университета Терри Брусс попал на ежегодное собрание акционеров. Но до этого стоит, пожалуй, сообщить кое-что о дочери мясника.

Ее звали Юнита. Имя широко распространенное в Бизнесонии, но девушка, окрещенная этим именем, была далеко не заурядной.

У каждого, говорят, свой вкус, и поэтому не стоит удивляться тому, что красивый, представительный мужчина выбирает себе спутницей в жизни женщину, ничем особым не отличающуюся, а иногда даже обладающую такими чертами, какие в обществе считаются отклонением от нормы. Никто, например, не осуждает писателя Крона Штейна за то, что он выбрал супругой горбатую Иссу Кубаст. Их обоих охотно принимают в избранном обществе Бизнесонии. Злые языки утверждают, правда, что решающую роль в этом браке сыграли миллионы, оставленные Иссе Кубаст ее отцом. Но к подобным разговорам всегда нужно относиться с большой осторожностью: ведь завистники живут и умирают, а зависть, как известно, вечна.

Но не об этом, собственно, речь. Юнита была как раз из тех девушек, при виде которых люди разных вкусов и подчас противоположных взглядов на женскую красоту, говорят: «Да, она прекрасна!»

Можно было бы придраться к тому, что у Юниты был чересчур короткий носик и несоответственно ему чрезмерно полные губы. Но это не замечалось, как неприметны иногда детали в общем ансамбле. Возьмем хотя бы оркестр. Каждый инструмент в отдельности, как бы ни усердствовал играющий на нем, не доставит вам такого удовольствия, какое приносит оркестр в целом. В оркестре есть, например, барабанщики, и занимают они обычно подобающее им место. Да не обидятся они на нас. Тем более, что некоторые ценители музыки в Бизнесонии предпочитают оркестры, где главенствующую роль играют именно барабаны. Но речь идет не о такой музыке и не о таких оркестрах, которые рассчитывают главным образом на успех барабана.

Одним словом, Юнита была красива и не могла пожаловаться на отсутствие внимания к себе со стороны молодых, да и старых холостяков 42-й и не только этой улицы. Сам Хамертон сказал однажды, что готов отправить на бойню быстро стареющую Падди и бросить все свое богатство к ногам Юниты. Это было принято за шутку. Но шутка еще больше утвердила Харви Кювэтта в мысли, что надо действовать именно так, как он наметил: выдать свою дочь за сына достопочтенного господина Пфайффера. У Пфайффера завидное положение в обществе. Еще год — другой и он станет, как поговаривают, единственным и полноправным владельцем Хиксонских боен. К тому же он уже совсем немолод и вдовец, а это тоже кое-что значит. Короче говоря, надо быть ребенком или сумасшедшим, чтобы не понимать всей этой ситуации.

Харви ухлопал всю свою жизнь на поиски призрачного счастья. Долгие годы он трудился на бойне простым рабочим. Он убил за свою жизнь тысячи и тысячи коров, свиней, овец, не имея никакого желания лишать их жизни, и делал это только для того, чтобы самому не умереть с голоду. Он каждую получку угощал мастера и постоянно угодничал перед инженером. А однажды даже согласился произнести на банкете по случаю механизации предприятия тост за здоровье хозяина бойни господина Пфайффера, хотя стачечный комитет не рекомендовал рабочим участвовать в этом торжестве. Их, видите ли, возмущало, что с введением машин уволят 76 рабочих. А что же делать? Не механизировать производство? Но теперь двадцатый век и нельзя работать так, как работали два века назад. Если верить этим забастовщикам, следовало запретить выпуск автомобилей, чтобы не лишать заработка извозчиков. Так говорил хозяин. И Харви считал, что это правильно. А безработные?… Ну что же, кому что на роду написано, тому и быть. Это и пастор Купманн говорит. Вот к примеру он, Харви Кювэтт, никогда безработным не был. А почему? Потому, что выше всего считал обязанность трудиться. Даже те, кто устраивает забастовки, твердят, что труд — основа жизни.

Речь на банкете ему, правда, не хотелось произносить, но господин Пфайффер лично попросил его об этом. И он произнес ее. И ему аплодировали все, кто был на банкете. И господин Пфайффер посадил его рядом с собой за столом.

Правду сказать, Харви не любил вспоминать об этом тосте. Но факт остается фактом, именно тогда по рекомендации господина Пфайффера он получил место мясника в крупнейшей мясной лавке на 42-й улице.

И вот представьте себе чувства Харви Кювэтта, когда на прошлогоднем собрании акционеров он перехватил о многом говоривший взгляд, устремленный сыном господина Пфайффера на его дочь. А спустя три месяца сам казначей дал недвусмысленно понять Харви, что разница в общественном и имущественном положении не служила бы помехой, если бы его отпрыск и красавица Юнита пожелали соединить свои судьбы. Казалось, сам бог пришел, наконец, на помощь Харви, всю свою жизнь гнавшегося за призрачным счастьем.

Можно было, однако, подумать, что этот самый католический бог одной рукой протягивал Харви счастье, а другой отнимал его. Похоже было, что он, бог, сам задумавший всю эту историю (ведь на земле, как говорит пастор Купманн, все творится по воле божьей!), сам же и мешал осуществлению задуманного. Юнита, во всем послушная отцу, на этот раз взбунтовалась. Она наотрез отказалась выйти замуж за Бобби Пфайффера.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Хотя, казалось бы, по ходу повествования в этом месте не было надобности делать перерыв, автор вынужден все же начать дальнейшее изложение событий с новой главы, чтобы дать возможность читателю оценить поступок Юниты.

Подумать только, дочь мясника, еще недавно работавшего на бойне и вынужденного лебезить перед каждым встречным и поперечным, не желает породниться с сыном достопочтенного, уважаемого гражданина Бизнесонии, с которым он, простой мясник, мог бы после этого на правах родственника сидеть за одним столом! Но не это главное, не для себя же он старается! Что требуется в конце концов шестидесятилетнему человеку, потерявшему жену, которую он любил беззаветно на протяжении почти тридцати лет совместной жизни, и не знавшему ни одной женщины, кроме нее, хотя, как известно, либеральные законы и нравы Бизнесонии позволяют желающим вкушать сладости любви не только на супружеском ложе?

— Твое счастье, вот о чем я пекусь, — говорил Харви дочери. И мы без всякой иронии скажем, что это было действительно так. Чувства отцов и матерей следует уважать ради их искренности, даже если они расходятся с общепринятыми понятиями.

— Уходя из этого мира, — говорил Харви дочери, — я не оставлю тебя без средств. У меня есть сорок четыре акции нашего общества. А это тебе не акции военных компаний: пахнет войной — они поднимаются в цене, заговорили о мире — летят вверх тормашками. Люди всегда хотят есть, и мясо им всегда требуется. Место мясника в лучшей мясной лавке на 42-й улице тоже что-то значит. Если я почувствую себя готовым отправиться в лучший мир, можно заранее перепродать это место: желающих много. Но все, что я имею, нетрудно растранжирить. А если ты станешь женой Бобби… О! Тебя тогда ждет настоящая жизнь!

— Я не люблю его., — робко возразила Юнита.

— Любовью не бывают сыты даже влюбленные молодые люди, — так говорит наш пастор Купманн, а я привык ему верить. Влюбленные теряют аппетит ненадолго. Тем более, что любовь не вечна и когда она проходит, хочется кушать еще больше. Деньги! Деньги! И еще раз деньги! За бульгены приходится жертвовать не только любовью. Люди иногда жизни не щадят ради того, чтобы больше заработать, пускаются на всякие авантюры, которые неизвестно, чем кончатся… Ты уже не маленькая, сама понимаешь… Даже богу, и тому, оказывается, нужны бульгены, иначе не стал бы наш пастор проводить сборы в костеле. Понимаешь?

— Понимаю, — со вздохом вымолвила Юнита.

— Вот и хорошо. Значит, договорились…

— Нет, папа…

— Я не тороплю тебя, Бобби может подождать еще. Но особенно затягивать не стоит, такие женихи, как Бобби, на улице не валяются… Можно пока объявить помолвку, а там… походите немного, присмотритесь, привыкнете, можно и свадьбу.

— Нет, папа, — уже тверже возразила Юнита.

— Не дури, Юнита. Такое счастье выпадает раз в жизни. Я тоже не всегда считался с тем, что мне нравится, когда шел разговор о деле, о бизнесе…

— Брак — не бизнес.

— Все бизнес! Недаром страна наша называется Бизнесонией. Богачу прощается все: и незавидное прошлое, и преступления, и бесчестие.

— Товарищи тебе не простили.

Харви закашлялся.

— Не будем вспоминать об этом, — промолвил он.

Харви не случайно избегал разговора о злополучном тосте на банкете, ибо хорошо знал, что, хотя Юнита никакого отношения к стачечному комитету не имела, но не менее отрицательно относилась к его поступку.

Выросши в окружении, где о бесчестии говорили как о вынужденной уступке ради права на существование, Юнита, однако, сохранила добрые чувства, унаследованные от матери. А супруга Харви, прожив с мужем почти тридцать лет, сумела, как это ни удивительно, остаться при тех убеждениях, которые посеял в восприимчивом ребенке отец-пастух. Она никогда не устраивала сцен мужу, если он поступал не так, как ей бы этого хотелось, и даже не корила его в таких случаях. Но уже по взгляду жены, по тому, как она замыкалась, подобно улитке, при виде опасности прячущейся в свою раковину, Харви легко догадывался, что супруга не одобряет его действий. Единственная ссора, которая произошла в семье за тридцать лет, носила очень бурный характер и случилась она как раз в связи со злополучным тостом на банкете. Очевидно, и на этот раз все могло сойти мирно, без шума и ограничилось бы неодобрительными взглядами жены, если бы Харви проявил немного больше выдержки. Но как было сдержаться, если она в самой категорической форме отказалась пойти на банкет и Харви вынужден был объяснять всем, в том числе и господину Пфайфферу, отсутствие жены внезапной болезнью, хотя утром того же дня и на следующее утро все видели ее.

Самое обидное в том, что эта единственная ссора в семье произошла в присутствии Юниты. Она и без того находилась под влиянием матери, а с тех пор стала еще настороженнее относиться к действиям отца. Харви был уверен, что и отказ выйти замуж за Бобби Пфайффера, сына казначея, является следствием дурного воспитания.

— Это у тебя от матери, — говорил он.

Но оказалось, что дело не только в этом.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Странные вещи случаются в мире. Красавица Юнита, к ногам которой готов был бросить все свои богатства сам господин Хамертон (ведь известно, что в каждой шутке есть доля правды), которую соглашался осчастливить, взяв себе в жены, такой блестящий молодой человек, как Бобби Пфайффер, — эта самая Юнита влюбилась в Терри Брусса, ассистента кафедры нормальной физиологии Блекпульского университета.

Долгое время Харви Кювэтт ничего об этом не знал, но рано или поздно все тайны в нашем мире раскрываются. В конце концов стала известной и тайна сердца очаровательной Юниты. И тогда Харви Кювэтт рассвирепел.

— Так вот в чем дело! — не владея собой, вскричал он. — Значит, ты любишь этого голодранца с прыщавым лицом? Этого урода?

Без сомнения Харви несколько преувеличивал — Терри Брусса нельзя было назвать уродом. Но красотой он тоже не отличался. Не без основания упомянув о прыщах на лице молодого человека, Харви в запальчивости упустил еще ряд далеко не привлекательных черт его: длинноватый нос, болтавшиеся вдоль худого туловища руки. Как же могла полюбить его красавица Юнита и действительно ли она его любит или это только сдается ей, как нередко кажется неискушенным девушкам, принимающим по неопытности увлечение за любовь? Будущее раскроет истину, но пока надо думать, что Юнита вполне искренна в своем чувстве.

Не столь важно, может быть, описывать, как встретились молодые люди. Скажем только, что произошло это случайно, как многое в нашей жизни. Но, познакомившись близко с Терри Бруссом, Юнита поняла, что нашла честного, трудолюбивого, умного человека, возвышающегося этими качествами над толпой бесцветных, невежественных сынков мелких лавочников и бездумных барчуков, добивавшихся ее руки.

Но именно эти качества молодого человека не приводили, мягко выражаясь, в восторг Харви Кювэтта, мечтавшего о более подходящей партии для своей дочери. Он не замедлил сказать об этом Юните, а когда она однажды явилась домой вместе с Терри, сказал об этом и ему, не постеснявшись назвать Бобби в качестве желанного зятя. Разговор оказался неприятным для всех троих, и Терри предпочел больше не встречаться с отцом своей возлюбленной.

Особенно обидно стало Юните, когда, распалившись, Харви позволил себе грубый намек на возможные плачевные последствия встреч его дочери с человеком, от которого можно всего ожидать. Это было тем более обидно, что Терри не позволял себе в отношении возлюбленной даже того, что принято между молодыми людьми, встречающимися не один месяц. Целомудренность отношений еще более привлекала Юниту к молодому человеку, но иногда и огорчала ее.

Наступил такой момент, когда Юнита стала внутренне негодовать на робость и нерешительность своего возлюбленного. Неудобно же было подсказывать ему, что, прощаясь, он мог бы поцеловать ее. Но как непостоянны и непонятны порой женщины! Когда случилось то, чего хотела Юнита, они чуть не поссорились.

Вначале все шло как обычно. Они съели по порции мороженого в недорогом кафе, потом отправились в укромный уголок парка и уселись на скамейке, на берегу озера.

В парке было безлюдно, в озере умывалась смешливая луна, листики деревьев таинственно перешептывались под дуновением легкого ветерка.

Юнита снова подумала о том, что Терри следовало бы быть менее робким и обнять ее.

И, чего никогда до сих пор не было, Терри действительно обнял Юниту. Она вздрогнула и слегка отодвинулась, но при этом подумала: «Не бойся, это так полагается. Мне приятно».

И Терри не снял руку с ее плеча.

«Не будь он таким робким, он бы поцеловал меня, — подумала Юнита. — Ах, как мне хочется этого!»

Мысль еще не успела исчезнуть, как она почувствовала на своих губах жаркие губы Терри. Она ответила поцелуем на поцелуй, но тут же, придя в себя, закатила Терри пощечину.

— Как вы смеете?.. Кто разрешил вам? — воскликнула она с негодованием.

— Разве не вы разрешили мне? — возразил Терри.

— Вы — нахал! Я не давала вам повода так плохо думать обо мне, — еще более обиделась Юнита.

— Я сделал только то, о чем вы подумали, — сказал Терри.

— Откуда вы знаете, о чем я думаю? — несколько растерявшись, спросила Юнита.

— А вот смотрите, — Терри вынул из кармана какую-то коробочку. — Эта коробочка поможет мне доказать вашему отцу, что человек, с которым он мечтает породниться, жулик и прохвост…

Но Юнита не пожелала слушать Терри и, не попрощавшись, побежала к выходу из парка.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Харви Кювэтт по голосу узнал в крикуне с галерки Терри Брусса и, придя домой после собрания, дал волю своему гневу.

— Эта выходка едва не сорвала избрание господина Хамертона председателем правления и господина Пфайффера — казначеем, — возмущался он.

И действительно, с большим трудом удалось восстановить порядок на собрании и доказать акционерам, что все, о чем кричал неизвестный с галерки, — ложь, плод зависти неудачника.

— Правление не сомневается, — заявил господин Хамертон, — что органы БИП (Бюро исследования поведения граждан Бизнесонии) сумеют в самом непродолжительном времени привести неопровержимые доказательства принадлежности крикуна с галерки к нелояльным элементам, покушающимся на основы государства.

…Но чем больше отец бранил Терри, тем больше Юнита жалела о ссоре с возлюбленным. В конце концов, что он сделал плохого? Он поступил так, как ей хотелось. Почему же она закатила ему пощечину?..

«…Интересно все же, как он сумел узнать мои желания и обнять меня именно в то мгновение, когда я об этом подумала? — размышляла Юнита. — И поцеловать меня… Впрочем, ничего удивительного в этом нет. Другой парень, будь он на месте Терри, давно бы позволил себе попытки не только обнять и поцеловать возлюбленную… Пусть бы попробовал! Хорошо я сделала, что дала ему понять это… Просто случайное совпадение: я подумала — он обнял. Я подумала — он поцеловал… А коробочка? Любопытно, что это за коробочка? Жаль, что я убежала тогда».

Можно было бы томить читателя описанием долгих переживаний героини по поводу ссоры, но мы не станем этого делать. Уступая настойчивым просьбам Терри, высказанным в письмах, телеграммах, Юнита согласилась, наконец, на встречу, во время которой, поняв, как тягостна для них разлука, они целовались уже по обоюдному желанию и согласию, совсем позабыв о коробочке, сыгравшей не последнюю роль в этом. А вспомнили о ней, когда зашел разговор о том, что отец Юниты ни за что не согласится выдать свою дочь замуж за человека, не только не располагающего капиталом, но не имеющего даже средств для безбедного существования.

И тогда Терри снова вынул из кармана коробочку.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Первые сообщения о приборе Брусса появились в печати только во второй половине марта. Но если полистать газеты тех дней и внимательно вчитаться в них, можно обнаружить и более ранние факты, причастные к этому открытию. Это нетрудно понять сейчас, но в то время никому не могло прийти в голову, что малозначащие заметки окажутся столь важными для судеб Бизнесонии.

В самом деле, даже при беглом чтении становится ясным, что читатели ведущих бизнесонских газет были озабочены совсем иными проблемами и интересовали их совсем другие события.

Гвоздем газетных полос в первой половине февраля был сенсационный процесс кинозвезды Соллы Гирек, умертвившей разными способами одиннадцать своих любовников и провозгласившей себя на суде Клеопатрой двадцатого века. Это дало основание выдающемуся историку Бизнесонии Дюку Яресу взять под защиту обвиняемую. В письме, опубликованном на первой странице газеты «Вечерние слухи», этот досточтимый ученый, ссылаясь на исторические факты, брал под сомнение законность самого процесса над Соллой Гирек. Никто ведь не судил Клеопатру за содеянное ею, а наоборот, сия особа сохранилась в истории, окруженная ореолом романтики. К тому же обвиняемая представила суду неопровержимые документы своей невиновности в виде писем любовников, заявляющих о своей готовности пожертвовать жизнью ради нее, ради ее прихотей.

Это вызвало целый поток протестов со стороны читателей, преимущественно мужского пола, требовавших сурового наказания преступницы, воспользовавшейся невменяемым состоянием возлюбленных.

И тогда появилось письмо Брунзи во всех газетах, за исключением органов печати весьма левого направления. Эти газеты по каким-то особым причинам уделяли мало внимания процессу Соллы Гирек, а заполняли свои страницы письмами с требованием наказать владельца шахты, где вследствие плохой вентиляции погибло сорок рабочих. Кстати, как сообщали те же крайне левые газеты, умерщвленные были желтокожими, и тогда совсем уже непонятно стало некоторым читателям, почему надо поднимать шум вокруг этого дела. Повторяем, за исключением этих газет, все остальные органы печати Бизнесонии поместили возмущенное письмо Брунзи. Читатели газет хорошо знали эту почтенную даму, сохранившую непорочность тела и чистоту взглядов до глубокой старости. Она возглавляла в Бизнесонии Общество защиты женщин от биологического наступления мужчин, и к ее слову прислушивалось немало читательниц, разочаровавшихся в семейной жизни или же, наоборот, отчаявшихся найти мужей.

Госпожа Брунзи от имени своих подопечных оплакивала трагедию женщин, вынужденных в силу своей физиологии выносить тиранию мужчин. Придя к выводу, что патриархат чересчур затянулся, Брунзи настаивала на возвращении к матриархату, ибо женщина — мать всего живого. Она призывала истреблять мужчин всеми известными и еще не открытыми способами, не останавливаясь перед индивидуальным террором и войнами, во время которых погибает больше всего именно мужчин. Может быть, последнее обстоятельство, а может быть, и искренняя убежденность руководили главнокомандующим вооруженными силами Бизнесонии, когда он выступил против идей разоружения и в поддержку Брунзи.

Коль скоро этот вопрос случайно всплыл в нашем повествовании, считаем необязательным углубляться в его обсуждение, а упомянули об этой истории только потому, что она отодвинула на последние страницы газет сообщения, непосредственно касающиеся Терри Брусса. Может, правда, показаться удивительным невнимание газет, особенно такой, как «Вечерние слухи», к происшествию, дающему обычно репортерам пищу для пространного изложения. И если все же «Вечерние слухи» так скупо сообщили о нем, то по всей вероятности повинна в этом не только история Соллы Гирек, но и слабая квалификация репортера, не узревшего в случае, происшедшем в игорном доме «Дама треф», зерно всемирной сенсации.

Как это ни странно, события, разыгравшиеся в игорном доме «Дама треф», нашли отражение на страницах «Голоса правды» — газеты, не проявляющей обычно никакого интереса к подобным заведениям. Судя по всему, Тау Пратта, автора статьи, опубликованной в «Голосе правды», баталии, разыгравшиеся за столами в «Даме треф», интересовали с необычной точки зрения. В статье дается пространная оценка деятельности подобных учреждений с социальной точки зрения, но совершенно обходятся факты, имеющие непосредственное отношение к описываемым событиям. В свое время читатель узнает, почему это произошло. Ввиду того, что по газетам трудно составить себе более или менее связное представление о происшедшем, пришлось приняться за розыски очевидцев событий. Так мы столкнулись со швейцаром упомянутого игорного заведения Маком Бойкеном, показания которого были застенографированы впоследствии, когда Терри Брусс предстал перед специальной комиссией сената.

Не стоит сетовать на старика Бойкена за существенные пробелы в его рассказе. В конце концов трудно, стоя у входа в заведение, на основе обрывков разговоров составить себе представление обо всем происходящем в игорных залах. Потомки должны быть благодарны старику Бойкену даже за то немногое, что сумела сохранить его изрядно пострадавшая от склероза память.

Итак, вот что произошло в те дни в игорном доме «Дама треф».

В первых числах февраля, точнее, это было третьего или четвертого, к игорному дому подкатил черный лимузин с эмблемой кенгуру на передней дверце, из чего следовало, что это не личный автомобиль, а машина таксомоторного парка. Именно это и насторожило старика Бойкена, ибо игорный дом «Дама треф» посещали люди, карманы которых позволяют им ездить в собственных автомашинах. Небрежный костюм пришельца, долговязого, худого, и отсутствие хорькового хвостика в петлице, служащего, как известно, в Бизнесонии знаком благородства и безусловной чистоты расы, еще более насторожило швейцара. Он не то что захлопнул дверь перед посетителем, но стал так, что последний должен был каким-то образом представиться.

Пришедший, однако, произнес только один звук «хм», но зато сунул в руку швейцара пятибульгенную купюру.

Будучи впоследствии допрошен в БИП, Бойкен сразу сознался, что совершил проступок, польстившись на означенную купюру, хотя обязан был отдавать себе отчет в возможных последствиях этого. Ведь подобным образом он мог открыть двери перед авантюристом и поставить под удар репутацию такого солидного заведения, каким является игорный дом «Дама треф». Может ли служить оправданием Бойкену тот факт, что как раз в это время он был по уши в долгах и не мог заплатить за визит доктора к тяжелобольной жене! В этих условиях упомянутые пять бульгенов значили для него больше, чем еще один миллион бульгенов для богача Хамертона. Так или иначе, но Бойкен дрожащей рукой спрятал ассигнацию в карман, и это явилось тем самым ключом, который открыл новому посетителю вход в игорный дом. И не только ему. Вместе с ним прошел юноша с прыщавым лицом, которого посетитель назвал своим другом.

Первые три дня новички ничем особым себя не проявляли, если не считать, что приветливо раскланивались с Бойкеном и каждый раз, являясь в игорный дом, долговязый посетитель совал ему в руку трехбульгенную купюру. Заглянув несколько раз в зал, Бойкен заметил, что друг долговязого не участвует в игре, а, стоя позади, внимательно приглядывается ко всему, что происходит вокруг, словно изучая обстановку.

На четвертый день, уходя, долговязый сунул Бойкену десять бульгенов. Это привело старика в такое замешательство, что он не в силах был вымолвить даже слово благодарности.

— Ничего, ничего, дружище, — сказал ему щедрый посетитель, — бери. Я сегодня в выигрыше.

Это повторилось и в последующие два дня. А затем Бойкен услыхал, как, выходя из туалетной комнаты, господин Хикс сказал своему другу господину Телониусу:

— Я тебе не советую садиться с этим долговязым за один стол.

— Ты думаешь, он мошенничает? — спросил Телониус.

— Если бы я сам не стоял за столом, то готов был бы поверить, что он не только видит насквозь карты партнеров, но и читает их мысли или его прыщавый друг подсказывает ему ходы.

Телониус рассмеялся.

— Даже, если кто-нибудь и попытался бы ему подсказать, мы бы услыхали раньше него. Ведь он сам говорит, что глухой и слышит только благодаря этому шнурочку, торчащему в ухе.

— Да, он мне сказал, что и со слуховым аппаратом не очень хорошо слышит.

Когда под утро посетители расходились и долговязый, фамилию которого никто не знал, сунул, как обычно, в руку Бойкена десятку, стоявший тут же господин Телониус сказал:

— Бери, бери, старик. Господин мог бы дать и больше, он выиграл пять тысяч бульгенов.

Старик Бойкен опешил. Пять тысяч бульгенов! Но это были еще цветики.

15 февраля из «Дамы треф» ушел, шатаясь словно пьяный, господин Хикс, проигравший семь тысяч бульгенов.

16 февраля напился до бесчувствия пастор Купманн, пытаясь, видно, заглушить душевную боль от потери пяти тысяч бульгенов.

А 17 февраля увезли в полубеспамятстве казначея акционерного Общества мясников и торговцев мясными изделиями господина Пфайффера, который проиграл за одну ночь двенадцать тысяч бульгенов.

И все эти деньги выиграл долговязый. Он приходил еще два дня и каждый раз уносил целое состояние в виде массы денег, драгоценностей, чеков и векселей.

Завсегдатаи явились к содержателю игорного дома и потребовали не допускать к игре долговязого.

— История игорного дела не знает подобного везения, — заявил Телониус.

— Но вы ведь не можете представить доказательства, что он действует нечестно.

— Не можем.

— Тогда я не могу закрыть перед ним двери своего заведения. Он аккуратно вносит процент с выигрыша, а у меня бизнес, как и у всех вас.

— В таком случае мы перестанем посещать «Даму треф», — заявил Телониус.

Его поддержали и другие. Владелец «Дамы треф» оказался в затруднительном положении. С одной стороны, не хотелось лишаться доходов, которые он получал от нового игрока, с другой — жаль было расставаться с постоянной клиентурой.

К счастью, ни в этот, ни в последующие дни долговязый и его прыщавый друг не появлялись, точно почувствовали, что перед ними могут закрыть двери заведения, где они в течение какой-нибудь недели выиграли целое состояние.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Мы предвидим возражения многих читателей, недовольных поведением Терри Брусса, которого они несомненно признали в одном из героев предыдущей главы. «Как это получилось, — скажут они, — что герой повествования, которого автор характеризовал как честного, добропорядочного, скромного молодого человека, пошел ради денег на мошенничество и аферу?» Иначе никак не назовешь то, что произошло в игорном доме «Дама треф».

Признаться, это смущает и самого автора. Но что он может сделать, если все произошло именно так, как описано в предыдущей главе? Анализируя действия Терри Брусса, автор пришел к следующим выводам:

Во-первых, следует учесть, что описанные выше события произошли в Бизнесонии — стране, уже одним своим названием подчеркивающей значение бизнеса, «дела», денег в жизни своих граждан. С самой колыбели бизнесонцам всеми средствами вдалбливают в сознание, что деньги превыше всего. Ради них незазорно отказаться от чести, правды, достоинства. Ради них бросают на произвол судьбы отца и мать и прирезают в постелях старых, но богатых тетушек. Ради них отказываются от возлюбленной, если она бедна, ибо понимают, что за деньги можно купить сотни и тысячи возлюбленных с любыми достоинствами по вкусу. Ради них объявляют гениями бездарных, но богатых и втаптывают в грязь подлинные таланты. Учебник истории Бизнесонии поднимает на пьедестал славы завоевателей Черного континента как величайших государственных деятелей, которым обязано своим могуществом и высоким уровнем жизни нынешнее поколение бизнесонцев. А ведь если читать между строк учебник, станет ясным, что деньги во всей этой истории сыграли немалую роль. Желтому дьяволу были принесены в жертву миллионы человеческих жизней. Гибли люди, ни в чем не повинные и не ведавшие даже почему их заковывают в кандалы и увозят за тридевять земель, где они и многие их потомки будут трудиться на своих поработителей, обогащать их. Ко всему еще они будут презираемы за то, что у них не розоватый цвет кожи, как у всех бизнесонцев, и якобы совсем другого цвета кровь, хотя во время казней всем видно было, что кровь у жертв такая же, как у палачей.

Почему же надо винить Терри Брусса за то, что он, найдя способ обогащения не хуже другого, воспользовался им? Если щепетильного читателя смущает разорение нескольких картежников и в их числе казначея акционерного Общества мясников и торговцев мясными изделиями господина Пфайффера, то не служит ли оправданием Терри Бруссу то, что обыгранные им еще более нечестным путем нажили богатства?

Нельзя не принять во внимание еще одно обстоятельство.

Терри Брусс был без ума влюблен в Юниту Кювэтт. Любовь нередко сопровождается отрешением пораженного ею от многого, что считается нормальным для невлюбленных. Достоинства объекта любви могут казаться всем окружающим весьма сомнительными, а влюбленный не видит этого. Известны бесчисленные примеры самопожертвования, самоотречения, отказа от самых возвышенных идеалов ради любви. Другое дело, что кое-кто может рассуждать о правомерности этих отклонений от общепринятых взглядов с точки зрения интересов общества. Но факт остается фактом: во все времена, у всех народов наблюдались примеры беззаветной, всепокоряющей, не знающей рамок законов и запретов любви.

Нет ничего удивительного в том, что такой впечатлительный юноша, как Терри Брусс, боготворивший свою возлюбленную, готовый ради нее пойти в огонь и воду и лишенный надежды соединиться навек с предметом своей страсти, вступил на путь, суливший ему осуществление мечты. Он был убежден, что Харви Кювэтт смягчится, когда увидит, что будущий зять ни в чем не уступает отпрыску казначея Пфайффера. И тогда Юнита, бесценная, любимая Юнита — его!

И, наконец, еще одно обстоятельство, объясняющее поведение Терри Брусса. Но прежде чем изложить его, мы должны представить еще одно действующее лицо.

Зовут его Пирс, фамилия Шэй. Это — юноша, о которых принято говорить: из молодых, да ранний. Скорее всего, деловые качества он унаследовал от своего отца — коммивояжера фирмы «Гопкинс, сын и внук», снабдившей жителей Бизнесонии эластичными, красивыми мужскими поясами. Отец Пирса считался лучшим коммивояжером фирмы. Он умудрялся сбыть пояса даже страдающим расстройствами кишечника, которым врачи рекомендуют пользоваться подтяжками. Но коронным номером расторопного агента было нашумевшее дело, когда он сумел пробраться в Коричневый дом, разложил свой товар перед самим президентом Бизнесонии, уговорил его примерить образец продукции фирмы «Гопкинс, сын и внук» и в таком виде (без пиджака, без жилета!) сфотографироваться. Снимок замелькал на страницах большинства бизнесонских газет и в немалой степени содействовал процветанию фирмы. В одной из газет, правда, появилась заметка о том, кто Коричневый дом и сам президент огорчены появлением в печати снимка, не предусмотренного протоколом распорядка дня главы государства. Фотограф, предоставивший торговой фирме означенный снимок, был отстранен от занимаемой должности. Но со слов отца Пирс знал, что бедняга не жалеет об этом. Фирма «Гопкинс, сын и внук» умела вознаграждать людей, содействующих рекламе мужских поясов.

Одним словом, Пирсу было у кого научиться умению выколачивать деньгу. И с малых лет он усердно принялся за дело.

Первые взносы на личный счет в Серажулосском отделении коммерческого банка он сделал в ущерб собственному желудку, экономя по мезо — два из карманных денег, получаемых от родителей на завтраки. Ему стоило немалых усилий подавить чувство голода и зависти, когда он видел, как его сверстники в школьном кафе уплетали бутерброды, котлеты, яичницы с беконом, пирожные и прочие яства, от одного вида которых у Пирса выделялась слюна обильнее, чем у любой собаки, наблюдаемой экспериментирующим физиологом.

Кстати, экспериментирующие физиологи упомянуты здесь не случайно. В одном классе с Пирсом учился тихий, щупленький мальчишка по прозвищу Мышонок. Учился он хорошо, был аккуратен, дисциплинирован. Все в классе перед экзаменами обращались к нему за помощью. И он никогда никому не отказывал, ничего за это не требовал, что особенно удивляло и не раз озадачивало Пирса. «Если бы я знал столько, сколько Мышонок, я бы из них выколотил не один десяток бульгенов», — думал он. А Мышонок охотно делился своими знаниями с каждым, кто бы к нему ни обратился. И что самое странное, очень невразумительно отвечал, когда его спрашивали учителя. Робел, видно. А ребят это потешало. И больше всех злорадствовал по поводу каждой неудачи Мышонка Пирс.

— Болван! Ты же знаешь. Почему молчал? — обрушивался он на Мышонка на перемене.

— Знал, — нерешительно говорил Мышонок.

— Знал? — с издевкой переспрашивал Пирс.

— Конечно, знал — отвечал Мышонок. — Я же тебе объяснял эту теорему.

— Объяснял! Так почему же ты мямлил у доски?

Мышонок и сам не понимал этого.

И этот самый Мышонок, фамилию и имя которого позабыли не только ученики, но и учителя, пользовавшиеся этим прозвищем, когда вызывали его к доске, был единственным близким существом Пирсу во время тягостного получаса завтрака в школе. Мышонок тоже стоял в углу ученического кафе и большими голодными глазами глядел на то, что ели соученики, а жевал в это время такую же малосъедобную, черствую булку, какой давился и Пирс. Знай Пирс, что Мышонок терпит все эти муки ради счета в Серажулосском коммерческом банке, он бы видел в нем своего единомышленника. Но он знал, что Мышонок жует эту малосъедобную булку, потому что у него нет денег. А денег у него нет потому, что отец Мышонка по глупости все деньги тратит на то, чтобы прокормить подопытных собак и обезьян. Пирс понять этого не мог, и потому относился к Мышонку с презрением и только из голодной солидарности становился иногда на его защиту.

Вскоре, однако, Пирс пришел к выводу, что ради увеличения счета в Серажулосском банке не обязательно жертвовать своим желудком, а можно заставить подтянуть пояса других.

Однажды, прислушиваясь к разговорам взрослых, Пирс узнал об аресте мелкого афериста, который, работая в типографии, аккуратно надрезал несколько колод карт таким образом, что если нужную карту повернуть, то рукой нетрудно обнаружить ее среди других, тогда как глаз совершенно не улавливает подделки. С помощью этих карт аферист нажил немалую сумму, но все же попался и, не сумев откупиться у полицейского, угодил в тюрьму.

Отец Пирса показал собравшимся на обед друзьям, каким образом аферист надрезал колоду карт.

Пирс взялся за дело. В типографии газеты «Вечерние слухи» работал переплетчиком соседский мальчик. Пирс попросил его надрезать три колоды карт так, как показывал отец, пообещав в награду полный комплект детективной серии книжек за текущий месяц.

Не составило также труда вызвать интерес к карточной игре среди однокашников. Класс и оглянуться не успел, как стал поголовно должником Пирса. Отдавали завтраками, деньгами, книжками — вообще всем, что представляло ценность и могло быть продано тут же, в классе или в ближайшем магазине подержанных вещей.

Ребята диву давались, каким образом Пирс при любых обстоятельствах оказывался в выигрыше. А Пирс, важничая, уверял:

— Думаете, только в фортуне дело? Я умею угадывать мысли на расстоянии.

Партнеры Пирса не верили в это и все же за игрой старались не глядеть на противника, дабы он не прочитал по глазам их мысли. Но Пирс все равно выигрывал.

Мышонок ни разу не участвовал в игре, но лихорадочно-возбужденными глазами следил за баталиями, разыгрывавшимися на переменках и после уроков, в сквере. Не раз Пирс уговаривал Мышонка:

— Возьми «на счастье» карту.

Но Мышонок испуганно отворачивался. А вдруг он проиграет? Тогда голодать до обеда. Но можно же и выиграть. При всей своей наглости Пирс, понимая, что может быть разоблачен, время от времени проигрывал. Это вызывало бурю восторга. Выигравшего чествовали как подлинного героя. И сам Пирс, понимавший, что он в конце концов ничего не теряет ни в моральном, ни в материальном отношении от этого проигрыша и всегда свое возьмет, великодушно поздравлял противника. Это стяжало ему славу справедливого парня. Вскоре Пирсу представилась возможность еще более упрочить свой авторитет.

Ему все же удалось уговорить однажды Мышонка сесть за игру. Было это как раз после одного из поражений Пирса. Один из соучеников выиграл у него крупную сумму — в банке было что-то около пятидесяти мезо. «Вот бы мне! — подумал Мышонок. — Пять — десять мезо!»

Словно читая его мысли, Пирс сказал:

— Садись, Мышонок, определенно выиграешь.

Мышонок неуверенно закивал головой.

— Садись, садись, — настаивал Пирс. — По глазам вижу: выиграешь. А я ведь умею читать чужие мысли.

Класс загудел, уговаривая Мышонка.

И Мышонок сдался. Он поставил два мезо. И выиграл. Оставив два мезо на булку и чашечку кофе, он выложил на карту выигранные два мезо. И снова выиграл. Тогда он поставил четыре мезо. В игру включились остальные ребята. Банк рос и достиг семидесяти мезо. Когда Мышонок взял карту, Пирс предложил ему:

— Может, сыграем ва-банк?

Подогреваемый всем классом, Мышонок рискнул.

И выиграл.

Но на беду свою, он не нашел в себе сил остановиться. Азарт был слишком велик. Не прошло и получаса, как Мышонок расстался с выигрышем, отдал Пирсу два мезо, припрятанные на завтрак, и проиграл ему двадцать завтраков вперед.

Похмелье было ужасным. И не столько потому, что голод терзал его. Терзало сознание униженности, которое он испытывал, глядя, как уплетает за обе щеки свой завтрак Пирс.

Мышонку очень хотелось есть, но он отворачивал глаза от завтракающих, делая вид, что происходящее нисколько его не интересует.

— Чего ты отворачиваешься? — громко спросил однажды Пирс. — Или кушать не хочешь?

— Не хочу, — промямлил Мышонок.

Пирс расхохотался.

— Не хочешь? Так мы тебе и поверили… А если я дам тебе сейчас яичницу с беконом, стакан сока, пирожное… Три пирожных! Съешь? Или откажешься?

Мышонок глотнул слюну, но промолчал.

Пирс почувствовал, что может сейчас вволю поиздеваться над Мышонком. Но что-то остановило его. Он по-дружески обнял Мышонка и сказал:

— Ты честно выплачивал долг. Все остальное списывается.

Об этом случае еще долго вспоминали в классе и считали Пирса покровителем Мышонка.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Пирс никогда не считал добродетель достоинством. Он твердо усвоил правило, что только деньги определяют место человека в жизни, и не стремился поэтому призвать на службу своей карьере такие зыбкие вещи, как честность, отзывчивость и тому подобное.

И надо же тому случиться, что одним из немногих, кого Пирс облагодетельствовал дважды, оказался Мышонок. Второй раз Мышонка настигло великодушие Пирса уже на той незримой черте, которая отделяет юношу от зрелого мужчины.

Пирс к этому времени еще не был принят в число «сильных мира сего», но он уже вышел из того круга, где прославился активной продажей мужских поясов коммивояжер фирмы «Гопкинс, сын и внук», и о коммерческих подвигах своего отца предпочитал не распространяться. Может быть, стоило бы заинтересоваться, как Пирс дошел до успеха. Но ведь бедность легко объяснима, а источники возникновения богатств в такой стране, как Бизнесония, не всегда бывает легко установить.

Что касается Мышонка, то его судьба, как не трудно догадаться по тому, что мы уже знаем о его поведении в школе, сложилась, разумеется, иначе, чем судьба Пирса.

В отличие от Пирса, не испытавшего интереса к наукам, Мышонок, которого теперь все уже называли его законным именем Терри Брусса, решил пойти по стопам отца, углубившись в дебри малоизведанных областей высшей нервной деятельности человека. Благодаря незаурядным способностям Терри был принят в высшее учебное заведение, успешно закончил его и стал помогать отцу в его опытах.

Но видно на роду было написано Терри Бруссу преодолевать тернистый путь в жизни, то и дело наталкиваться на шипы там, где другие срывают розы. Неожиданно умер отец, верный наставник и единственный настоящий друг Терри. Оставшись один без средств, без поддержки, Терри при всей своей неприспособленности к жизни проявил, однако, удивительную стойкость и весь отдался интересовавшей его научной проблеме.

Трудно сказать, что привело его к мысли углубиться в изучение биотоков мозга, а затем еще более узкой темы передачи мыслей на расстояние. Может быть, толчком послужили появившиеся в печати сообщения об опытах, подтверждающих возможность такого контакта между людьми.

Вот что писали газеты:

«25 июля 1959 года в 15 часов 3 минуты в совершенно изолированной комнате биологической лаборатории человек сел у аппарата в виде барабана, где перемешали тысячи так называемых карт Зенера. Их используют при опытах передачи мысли на расстояние.

Человек вынул первую попавшуюся карту. Знаки в ней были расположены так:



Человек глядел на эту карту, стараясь ни о чем, кроме расположенных на ней знаков, не думать. Директор лаборатории взял из его рук карту, подписал ее и, запечатав в конверте, непроницаемом для света, положил его в несгораемый сейф.

В этот же день за много тысяч километров от берега бороздила океанские глубины подводная лодка. На борту ее, в совершенно изолированной каюте сидел пассажир. В условленное время он положил перед собой листок бумаги и написал:

«25 июля 1959 года. 15 часов 3 минуты».

Он старался забыть обо всем, что происходит вокруг него, и узнать, какую карту Зенера вынул из барабана его помощник на берегу.

Спустя минуту он нарисовал на листке квадрат, крест, волнистые линии, звезду, круг.

— Возьмите и подпишите, — сказал он капитану, присутствовавшему при опыте.

Тот подписал листок и, запечатав его в конверт, положил в несгораемый сейф.

Спустя шесть часов опыт повторили. На этот раз пассажир подводной лодки нарисовал фигуры в таком порядке: круг, крест, звезда, квадрат, волнистые линии.

Какую же карту вынул из барабана его помощник? Такую же? Об этом никто не знал. Шестнадцать дней продолжался опыт.

10 августа 1959 года подводная лодка причалила к берегу. Конверты с листками, заполненными пассажиром, разложили на столе в лаборатории. Из сейфа вынули карты Зенера, которые дважды в день отбирал человек в лаборатории. Распечатали первый конверт пассажира лодки и первый конверт, запечатанный в лаборатории.

— Знаки Зенера совпали.

Второй.

— Совпали!

Третий.

— Совпали!

В семи случаях из десяти совпало расположение знаков на листке пассажира лодки и на карте, вынутой в эту же самую минуту из барабана в лаборатории.

«Значит, один человек может передать другому свои мысли даже на расстояние многих тысяч километров», — писали газеты.

Науку, изучающую проблемы передачи мысли на расстояние, назвали парапсихологией или биоэлектроникой. Ею и увлекся Терри Брусс.

Действительно ли возможна передача мыслей на расстояние?

Есть и сторонники и противники «феномена пси». Сторонники ссылаются на существование биотоков мышц, мозга, сердца. Их уже записывают с помощью аппаратов. Остается усилить их, «понять». Противники утверждают, что «феномен пси» основан на случайностях, что бессловесного мышления нет, значит, без слов мысль не передашь. Третьи говорили, что в мозгу 10–15 миллиардов нервных клеток. Взаимодействие их еще не изучено, а мысль рождается в результате деятельности клеток мозга.

«Согласимся, что это так, — размышлял Терри Брусс. — Но то, что не изучено сегодня, может оказаться истиной завтра. Разве мало мы знаем примеров, когда ученые посягали на истины, казавшиеся неоспоримыми и незыблемыми. Это воспринималось современниками, как святотатство, как ересь, заслуживающую самого строгого осуждения, и виновников предавали анафеме, жгли на кострах, подвергали пыткам. Но проходило время, и история увековечила тех, чью неправоту и заблуждение современники считали очевидными.

Если говорить и о других импульсах, поддерживавших Терри Брусса в его стремлении посвятить себя зыбкой с точки зрения современной науки проблеме передачи мыслей на расстояние, то, кто знает, не играло ли здесь какую-то роль, может быть, и второстепенную, то, что произошло в школе, когда Мышонок задумывался над тем, как удачник Пирс отгадывает мысли партнеров по карточной игре. Не станем утверждать, что это так, но однажды сам Терри в разговоре со своей возлюбленной упомянул об этом.

Во всяком случае Терри всей душой отдался заинтересовавшей его научной проблеме, позабыв о многом, в том числе и о благах жизни.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

К моменту знакомства с Юнитой финансовое положение молодого человека было еще хуже, чем предполагал Харви Кювэтт. Израсходовав небольшую сумму, оставшуюся после смерти отца, на продолжение опытов и создание прибора для улавливания мыслей и зарабатывая очень немного в университете, Терри Брусс ограничивал себя в самом необходимом, но и при этом был в долгах.

К счастью, Юнита оказалась очень нетребовательной девушкой, и свидания с ней не могли быть разорительными для молодого человека. Но в положении Терри Брусса даже два билета в кино и две порции мороженого означали серьезную брешь в бюджете.

Однажды, когда они проходили мимо недорогого ресторанчика «Утиная шейка», Юнита, не подозревавшая о бедственном материальном положении Терри, предложила пойти пообедать.

Терри с тоской подумал, что это означает потерю трех бульгенов из суммы, отложенной на покупку материалов для прибора. Но отказать любимой он не мог и решительно открыл дверь ресторана.

Здесь было уютно, обед оказался вкусным. Как ни умерен был Терри, заказывая к обеду вино, все же оно сыграло свою роль, отогнав последние тени страха и тревоги перед будущим.

Все шло отлично до момента расплаты. Прикинув приблизительно стоимость обеда, Терри пришел к выводу, что трех бульгенов вполне хватит для оплаты. Но он не предвидел, что Юните вздумается вдруг заказать ананасы и торт. Не зная их стоимости и не решаясь остановить девушку, Терри к концу обеда настолько встревожился, что это обратило на себя внимание Юниты.

— Что с вами? — спросила она.

Терри сослался на головную боль и всеми силами старался не выдать своей тревоги. Но момент расплаты наступил, и Терри с ужасом увидел цифру под чертой, подводившей итог: четыре бульгена двадцать мезо. И надо еще хотя бы пятьдесят мезо дать официанту.

Терри похолодел.

— Хорошо! Сейчас… я вас позову, — сказал он официанту.

Тот покорно отошел.

Юнита, однако, заметила растерянность друга.

— В чем дело? У вас нет с собою денег? — спросила она.

Проще всего было признаться. У Юниты были с собою деньги, и все легко разрешилось бы. Но Терри стыдно было признаться, что у него нет пяти бульгенов и он не в состоянии оплатить обед.

— Ничего, ничего, — пролепетал он в ответ на вопрос Юниты. — Я плохо почувствовал себя после вина. Оно крепкое.

— Я не заметила.

— Да, конечно… Но я давно не пил… Посидим несколько минут.

— Хорошо, Терри, посидим, — согласилась Юнита, тревожно глядя на молодого человека, лицо которого действительно побледнело и покрылось капельками пота.

— Может быть, врача? — забеспокоилась Юнита.

— Нет… зачем? — промолвил Терри. — Извините, Юнита, я на минуту выйду…

Поднявшись из-за стола, он не знал, что намерен делать. Подойти к официанту и попросить его подождать до завтра? Но он может не согласиться. Отдать в залог какую-нибудь вещь? Терри лихорадочно шарил по карманам, но ничего не находил… Часы? На них дарственная надпись отца в день совершеннолетия. Терри так дорожил ими!.. Но другого выхода не было. Он снял часы и направился ко входу в служебные помещения, где рассчитывал найти официанта и договориться с ним. Как вдруг его кто-то окликнул:

— Мышонок… Терри! Да ты ли это, друг мой?

Пирс сидел за столиком в компании хорошо одетых молодых людей. Что касается их спутниц, то и туалет, и ярко накрашенные липа наводили на мысль, что в этом обществе они непостоянны.

Терри, однако, было не до размышлений. Он ухватился за Пирса, как утопающий хватается за соломинку. Отозвав его в сторону, Терри, даже не ответив на вопросы своего бывшего соученика о здоровье, попросил:

— Ты мог бы дать мне взаймы два бульгена? До завтра. Я завтра же верну.

Он не особенно рассчитывал на отзывчивость Пирса, зная его расчетливость. Но Пирс вынул портмоне и вручил Терри трехбульгенную купюру.

— Бери-бери, — великодушно сказал он. — Я, благодарение богу и нашему отечеству, не прозябаю в нищете…

— Где я тебя увижу завтра? — спросил Терри.

— Седьмая улица, дом тридцать шесть, квартира первая… Хотя, если не возражаешь, я лучше зайду к тебе. Ты завтра свободен? Пообедаем, потолкуем.

Терри назвал свой адрес и, попрощавшись с Пирсом, вернулся к Юните.

— Ну вот, теперь я чувствую себя совсем хорошо, — весело сказал он и, подозвав официанта, расплатился с ним.

Остаток дня прошел хорошо, если не считать время от времени возвращавшейся тревоги о бреши в бюджете и необходимости возвратить долг Пирсу.

Но опасения оказались напрасными. Встреча с Пирсом нежданно облегчила положение Терри.

Пирс явился вскоре после двенадцати, держал себя, хотя и несколько развязно с точки зрения робкого и забитого тяготами жизни Терри, но по-дружески тепло. Он проявил интерес к научным исследованиям Терри и, узнав, что тот конструирует прибор для улавливания мыслей на расстоянии, удивился:

— Неужели это возможно?

— Я уверен. Как только будут деньги, я куплю кое-какие материалы…

— Обожди, обожди, не в деньгах дело, — прервал его Пирс. — Как можно читать мысли другого человека?

— Но ты же всегда умел читать чужие мысли, помнишь, в школе?

— Чепуха! Неужели ты верил этому? — рассмеялся Пирс. — Я же дурачил вас. А у тебя, надеюсь, основано на науке.

— Ну, конечно. Я убежден, что аппарат будет действовать безотказно.

Пирс подумал, что поддержка, оказанная Терри в такой момент, вознаградится в будущем сторицей.

Обедали в первоклассном ресторане «Звезда экрана». Пирс заказал изысканные блюда и дорогие вина. После обеда он предложил «поехать к девочкам», но Терри, смущаясь, отклонил это предложение, заявив, что любит одну девушку и не хочет разменивать свое чувство. Пирс слегка пожурил его за святость, не соответствующую духу времени, но настаивать не стал.

Вечер провели в мюзик-холле, потом поужинали в ресторане.

Все остальное прошло незаметно и казалось естественным. Пирс, не особенно распространяясь, вручил другу тысячу бульгенов, заявив, что хотел бы участвовать в осуществлении его творческих замыслов. Терри поначалу отказывался, но Пирс не слушал era возражений.

— Отдашь, отдашь, я знаю, ты честен, как никто другой, — твердил он. — Главное — успех твоей работы. Так?

— Ну, конечно! — согласился Терри. — Это так интересно! Это открывает такие возможности!

— Какие? — поинтересовался Пирс.

Этот, казалось бы, естественный вопрос привел Терри в замешательство.

— Ну как? — пытался он объяснить. — Передача мыслей на расстояние, это же очень важно в психологии, невропатологии, при изучении высшей нервной деятельности человека…

Пирс не стал настаивать на дальнейших пояснениях. Он снова предложил поехать к девочкам, но видя, что это не вызывает воодушевления у Терри, попросил официанта вызвать такси и отвез товарища домой, пообещав на досуге заглянуть к нему.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Кредитор вскоре предъявил свои права. Вначале в мягкой форме, а потом более настойчиво.

Терри собирался опубликовать сведения о своем открытии в медицинском журнале, но Пирс удержал его от этого, высказав разумную мысль, что прибором могут воспользоваться злонамеренно.

— А вот давай сядем и подумаем, что можно сделать, имея такой приборчик, — сказал Пирс. — Читать чужие мысли, когда думающий не подозревает об этом. А если и подозревает, то все равно бессилен остановить мысль. А? Интересно?

— Неудобно, — робко возражал Терри. — Мысли — единственное, что принадлежит человеку безраздельно и над чем он хозяин, какое бы место ни занимал в обществе, как бы его ни подавляли. Мысль о хорошем, радостном может поддерживать человека, даже, когда ему безнадежно плохо.

— Ты говоришь, как поэт, — заметил Пирс. — Но разве нельзя извлечь из этого пользу? Поймать мысль, узнать, использовать для себя. — Холодные глаза расчетливого Пирса загорелись неистовым блеском. — Это ведь клад! — воскликнул он. — Мы станем богачами, властелинами мира. Ты понимаешь, что в наших руках?

Терри, создавая прибор, вовсе не предполагал использовать его для таких целей.

— Не для этого он, — возразил Терри. — Вот, например, в медицине, в частности в невропатологии и психиатрии…

— Я вижу, ты остался большим ребенком, — перебил его Пирс. — Этот приборчик может принести миллионы.

— Каким образом?

— Думать надо!.. — Пирс похлопал себя по лбу. — Ты бывал когда-нибудь в игорном доме?

— Нет.

— То-то же. Я тебя научу игре, отправимся-ка в игорный дом, и твой аппаратик принесет нам миллионы.

— Я не пойду, — возразил Терри.

— Почему?.. Впрочем, если это тебе не по душе, дай на несколько вечеров прибор мне. Доход — пополам.

Терри наотрез отказался и от первого и от второго предложения. Пирс увещевал его, доказывая, что нег никакого греха в том, чтобы выиграть у людей, наживших свое богатство нечестным путем. На личном опыте Пирс достаточно хорошо убедился в том, что из правды не сошьешь себе шубы и честным путем не накопишь миллион. Разоткровенничавшись, он рассказал, каким путем ему самому удалось выкарабкаться «в люди».

Сверх ожидания этот рассказ произвел на Терри обратное действие. Он возмутился, нагрубил Пирсу и заявил, что считает ниже своего достоинства знаться с подобным негодяем.

Тогда означенный негодяй, оскорбленный в своих лучших чувствах, не преминул напомнить Терри об услугах, которые оказал ему, и предложил возвратить долг.

Терри сгоряча заявил, что сделает это без промедления. Пирс не торопил его, сказав, что подождет до завтра.

На другой день он явился. Терри и не пытался раздобыть огромную сумму, которую предоставил ему Пирс для продолжения опытов. Да если бы он и пытался это сделать, можно было бы заранее считать попытку обреченной на провал. Кто мог предоставить малоизвестному ученому подобную сумму под залог честного слова.

Еще и еще раз приходил Пирс и в конце концов добился своего.

К этому времени Терри уже успел испытать свой аппарат во время свидания с Юнитой и на ежегодном собрании акционерного Общества мясников и торговцев мясными изделиями. В первом случае это носило характер шутки. Идя на свидание, Терри не предполагал использовать прибор против своей возлюбленной со злым умыслом. Он хотел «разыграть» ее, а потом рассказать о своем открытии. Но неожиданные последствия этого розыгрыша, последовавшая затем ссора с возлюбленной озлобили молодого человека. В таком состоянии он отправился на собрание акционерного Общества, вызвав там скандал, а затем, уступая настойчивым требованиям Пирса, дал на несколько дней свой прибор с условием, что в игорный дом они пойдут вместе и что после игры Терри будет забирать аппарат.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Боясь, как бы неожиданное появление Терри Брусса в доме отца не закончилось скандалом, Юнита считала нужным предупредить его, что пригласила молодого человека на свои именины. Она долго не решалась затеять разговор с отцом, зная его крутой нрав и неуступчивость. Предстоящий разговор осложняло еще то обстоятельство, что Юнита хотела провести день своего рождения только в обществе Терри и отца. В узком кругу легче будет уговорить старика.

Накануне дня рождения отец вдруг сам заговорил с ней:

— Не забудь бульон приготовить на завтра, я бычьи хвосты принес. Рув любит бульон из хвостов.

— Но я думала, что Рув не придет, — робко промолвила Юнита.

— А почему бы ему не прийти? — удивился Харви. — Мы стоим вдвоем за прилавком. Надо быть в таких случаях уверенным, что рядом с тобой надежный, свой человек.

— Он мне не нравится…

— Я не заставляю тебя выходить за него замуж. А для меня его дружба очень важна.

— Я хочу, чтобы мы были одни, — сказала Юнита, обняв отца.

— Но Рув нам не помешает, он совсем свой парень.

— Он мне неприятен, — заметила Юнита.

— Глупости, — возразил Харви. — Рув — хороший парень. Мы с ним сдружились.

— Он как-то все разглядывает.

— Вот еще выдумка! — Харви сердито отстранил от себя Юниту. — Мне с Рувом дружбу терять нельзя. И я ему уже сказал, что ты завтра именинница… Какой подарок он тебе готовит!

Юнита поняла, что отца на этот раз не переубедить: придется терпеть общество этого филина, как она мысленно окрестила Рува за его большие, немигающие глаза. Тогда она решила ценою этого поражения выиграть главное.

— Хорошо, — сказала она, снова обняв отца. — Именинница — я, и мое слово решающее, когда идет речь о приглашении гостей… Раз тебе хочется, пусть приходит Рув. Но тогда и я приглашу того, кого хочу.

— Кого? — насторожился Харви.

— Терри Брусса.

Лицо Харви налилось кровью.

— Его? — еле выговорил он.

— Его, — уже спокойно подтвердила Юнита. Она поняла: главное выиграно, Харви любил честное пари. И он действительно уступил.

— Ладно, приглашай этого голодранца, — выдавил он из себя.

— Он не голодранец.

— Голодранец! — Харви стукнул кулаком по столу. — Такие только и бывают голодранцами.

Юнита промолчала, не желая раздражать отца. Она вся отдалась хлопотам по хозяйству, чтобы достойно встретить гостей.

И вот они сидят за столом.

К чести и сообразительности хозяйки дома надо сказать, что она не только отлично все приготовила, но сумела использовать подходящий момент и для того, чтобы одновременно, проявляя гостеприимство и стараясь остаться без свидетеля, с особой настойчивостью потчевала Рува. А тот не отказывался. И до бульона из бычьих хвостов добраться не сумел. И так как не только не в состоянии был отведать специально для него приготовленное блюдо, но и стоять твердо на ногах, то был с превеликим трудом выведен из-за стола и приведен в горизонтальное положение на кровати в соседней комнате.

Когда за столом осталось трое, как и намечали с самого начала молодые люди, они принялись выкладывать на этот самый стол свои козыри.

— Простите, — сказал, несколько смущаясь, Терри Брусс, — я впопыхах забыл вручить имениннице подарок. Вот.

И он положил на стол небольшой футляр. Открыв его, Юнита ахнула от удивления. Харви не издал такого же звука, и на лице его нельзя было ничего прочесть. (Харви умел держать себя в руках, когда следует!). Но надо быть круглым дураком, чтобы, даже ничего не смысля в ювелирном деле, не понять, что диадема, лежавшая в скромном футляре, является настоящей драгоценностью.

— Спасибо, — сказала Юнита, тепло улыбнувшись Терри и взглянув на отца. — Зачем такой дорогой подарок?

— Хм-хм… — произнес Харви, и этот звук можно было понять двояко: «подумаешь, велика важность, в нашем доме не такое видели!» или: «а вещь и в самом деле редкая!». Судя по интонации, в голове Харви преобладала вторая мысль.

За столом наступило молчание, которое нисколько не смущало молодых людей, но удручало, однако, хозяина дома. Мучительно раздумывая, как прервать затянувшуюся паузу, но так ничего и не придумав, Харви призвал на помощь себе джин.

— Выпьем! — сказал он, подняв бокал.

Молодые люди охотно поддержали тост Харви, хотя и немногословный, но все же означавший, что лед тронулся, так как до этого хозяин всем своим поведением подчеркивал, что ему в этом доме желанны дочь и сосед по мясному прилавку Рув, а третьего он вообще не считает нужным замечать.

Помня, что железо надо ковать, пока оно горячо, Терри с ходу пошел в наступление и предъявил свои права на именинницу. Сделано это было в форме разговора о том, что человек, хотя и не принадлежащий к деловому миру, какими можно считать Пфайффера и Хамертона, но имеющий голову на плечах, может не только безбедно прожить в Бизнесонии, но и оказаться в ряду именитых граждан.

— То есть? — насторожился Харви.

— Я! — выпалил Терри, опьяневший не больше хозяина дома, но меньше его по неопытности владевший собою. — Какую сумму вы хотели бы видеть здесь на столе?

— Для чего? — удивленно спросил Харви.

— Для чего угодно! — распаляясь, ответил Терри. — Могу проиграть, могу подарить… Могу вообще выбросить или отдать на сооружение памятника господину Пфайфферу.

Даже не взглянув на побагровевшее лицо отца, Юнита поняла, что ее возлюбленный перехватил.

— Он шутит, — сказала она мягко.

— С деньгами не шутят, — строго возразил Харви.

— Вот деньги! — воскликнул Терри, выложив на стол пачки бульгенов, подтверждавшие не хуже хорькового хвостика в петлице, что за столом не голодранец, а вполне почетный и заслуженный гражданин Бизнесонии.

На этот раз Харви Кювэтт произнес именно тот звук, который ему удалось удержать при виде драгоценной диадемы и не оставлявший никакого сомнения в том, что удар Терри Брусса попал в самое сердце намеченной жертвы. Придя в себя, Харви спросил:

— Откуда?

Будь Терри при трезвом уме и светлой памяти, он вел бы себя более осмотрительно и во всяком случае не стал бы пускаться в научные объяснения. Он хлопнул себя по лбу и с ребяческим хвастовством произнес:

— Отсюда!

Это мало что объяснило хозяину дома, отлично разбиравшемуся в головах коров, свиней, овец и имевшему весьма отдаленное представление о строении человеческого мозга и его возможностях.

— Вот вы сейчас думаете… Я могу легко узнать, о чем вы думаете…

— Опять? — вскричал мигом отрезвевший Харви, вспомнив злополучную историю на ежегодном собрании акционеров.

Положение спасла Юнита, дернув за рукав зарвавшегося молодого человека и одновременно подлив спиртного в рюмку отца. Терри пустился в научные объяснения своего открытия.

Рассказав о «феномене пси», он заявил, что пошел дальше всех исследований, проведенных в этой области.

— Многие считали причиной «феномена пси» электромагнитное поле, создаваемое биотоками мозга. Но им неизвестны были некоторые свойства нейронов — этих мельчайших структурных частичек мозга. А свойства нейронов оказались такими же неисчерпаемыми, как свойства атома. Мне удалось обнаружить новое физическое поле, связанное с активностью нейронов, усилить их…

— Ну и что? — перебил его Харви, потеряв, наконец, терпение.

— А то, что я сконструировал миниатюрный аппарат, умещающийся вот здесь в кармане и позволяющий мне улавливать мысли, возникающие в голове другого человека… читать их, понимать…

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Мы незаслуженно мало внимания уделили Руву Остригу, который недолго восседал за праздничным столом в доме своего коллеги, но сыграл не последнюю роль в том, что произошло дальше.

Знакомство с Рувом Остригом следовало бы, нам кажется, начать с того, что однажды, указывая отцу на фигурку обнаженного юноши, стоявшую на пианино, он сказал:

— Папа, надо пошить ему трусики.

— Зачем? — удивился отец.

— Ты знаешь, как Сузанна смотрит на него, когда тебя с мамой нет дома! — воскликнул Рув.

Если опустить аналогичные подробности детского возраста и перейти к тому времени, когда Рув оказался в школе, то соприкасавшиеся с ним в этот период единодушно характеризуют его немногими, но достаточно точными словами: «фискал», «ябеда», «доносчик».

К тому, что оказалось заложенным в Руве от рождения, добавилось и немало от бизнесонского образа жизни.

Не станем брать на себя смелость утверждать, что БИП (Бюро исследования поведения) пользуется услугами как раз тех граждан Бизнесонии, которые меньше всего заслуживают уважения с точки зрения общечеловеческих понятий о добропорядочности. По в данном случае, и это совершенно точно подтверждено теперь документами, Рув Остриг оказался на службе в БИП в качестве платного агента.

Читатели, достаточно хорошо знакомые с современной техникой, вправе выразить свое удивление: зачем в наш век электроники, автоматики и всего прочего рассчитывать на человека, когда можно подслушивать разговоры по телефону или поставить в квартире звукозаписывающий аппарат?

К чести БИП надо сказать (и это опять-таки подтвердилось в данном конкретном случае), что оно поступает разумно, сочетая новейшую технику с доисторическими методами полицейской слежки.

Харви Кювэтт дома телефона не имел и с дочерью на политические темы не разговаривал.

И тут как раз пригодился мясник Рув Остриг.

В самом начале обеда Терри, провозгласив тост за здоровье и счастье именинницы, добавил, нагнувшись к ней:

— И да поможет нам в этом «феномен пси!»

— Тихо! — прошептала Юнита.

Как ни тихо это было произнесено, Рув Остриг услышал разговор. Он понял, что влюбленные ждут его ухода, чтобы поговорить с отцом. Упоминание о «феномене пси» еще больше насторожило его. Что бы это могло означать? Рув Остриг решил сделать все возможное, чтобы не мешая разговору, все же оказаться свидетелем его. Он прикинулся пьяным и таким образом очутился в соседней комнате, откуда мог все слышать.

Будучи твердо убежденным, что никто из посторонних не присутствует при разговоре, Терри рассказал о своем открытии.

Кто мог подумать, что в тот же вечер, не дождавшись окончания торжества, Рув Остриг, великодушно отказавшийся взять себе в провожатые кого-нибудь из этой счастливой семьи, отправится на 13-ю улицу, где, как известно, помещается БИП Бизнесонии, и в мельчайших подробностях изложит содержание разговора, свидетелем которого он оказался.

Единственное, во что Рув Остриг не мог посвятить своих хозяев, — это конструкция прибора улавливания мыслей. Но не он в этом повинен. Нетерпеливый Харви прервал объяснения ученого как раз в тот момент, когда он дошел до главного.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Спустя два дня Терри возвращался после свидания с возлюбленной и улыбался полнощекой луне, чистой, омытой недавно пробежавшими облаками. Ночь была прохладная, можно сказать, даже морозная. Движение на улицах прекратилось, пыль и бензиновая гарь успели улечься, и было приятно полной грудью вдыхать легкий морозный воздух.

Нельзя сказать, что Терри одержал полную и окончательную победу. Старик Харви ничего определенного еще не сказал. Но стало ясным, что он больше не считает Терри Брусса голодранцем. А это уже кое-что значило. Терри надеялся, что теперь он с помощью Юниты сумеет уломать старика.

Понятно, что юноша был в приподнятом настроении и не чувствовал под собой грешной земли. Он витал в сладостных мечтах о тех, уже не далеких днях, когда сможет назвать очаровательную Юниту своей женой и не разлучаться с ней никогда, всю жизнь.

Чей-то глубокий вздох, скорее даже приглушенный крик боли, вернул размечтавшегося юношу к земным делам. У двери дома, мимо которого он проходил, прислонившись к стене, стояла молодая женщина. Терри поддержал ее.

— Что с вами? — спросил он.

— Помогите! — едва слышно вымолвила женщина… — Плохо…

Терри оглянулся вокруг. Улица была пустынной, не было ни пешеходов, ни такси. Что же делать?

— Извините, — прошептала между тем женщина.

— Ничего, ничего, не волнуйтесь. Надо бы вызвать врача. Ноя боюсь вас оставить.

— Спасибо, — поблагодарила его женщина. — Я здесь живу, вот ключ от двери, не поможете ли вы мне войти в дом?

Терри открыл дверь и, поддерживая женщину за талию, ввел ее в дом. К счастью, в прихожей горел свет. Терри помог женщине снять пальто, он мельком заметил, что она очень стройна и хороша собой. Бледность придавала еще большее очарование и какую-то особую красоту ее лицу, на котором пламенели большие черные глаза.

— Спасибо, — снова сказала женщина. — Извините, что я вас задержала.

— Ну что вы? У вас есть телефон?

— Есть.

Терри, все также поддерживая женщину, вошел с ней в большую, со вкусом обставленную комнату. В ней было уютно, все подобрано в тон; единственное, в чем можно было упрекнуть хозяйку — это неумеренное освещение. Лампы были расположены почему-то в разных концах комнаты и светили, точно прожектора.

Терри подвел женщину к тахте и помог ей лечь, подмостив под голову подушечки.

— Расстегните, пожалуйста, кофточку, — все тем же тихим голосом тяжелобольной произнесла женщина. — Я задыхаюсь.

Неловкими движениями Терри расстегнул верхние пуговки и увидел обнаженную грудь.

Он отвел смущенный взгляд и принялся искать телефон, чтобы позвонить врачу, но женщина сказала:

— Не надо ничего, мне уже лучше. — Она взяла руку Терри и приложила к груди. — Чувствуете? Сердце уже бьется ровнее.

Терри чувствовал не столько биение ее сердца, сколько стук своего собственного. Он ответил, стараясь говорить спокойно:

— Да, чувствую.

И резко отнял свою руку. Ему показалось, что на губах женщины мелькнула улыбка.

— Со мной это бывает иногда. Подайте, пожалуйста вон тот флакон со столика.

Терри подал синий флакон, этикетки на нем не было.

— Что это? — спросил он.

— Новое лекарство, мне рекомендовал его лечащий врач, я не помню, как оно называется. Отсчитайте, пожалуйста, двадцать капель.

Терри исполнил просьбу.

— Если нетрудно, — попросила женщина, — подайте вон ту бутылку. Это лекарство рекомендуется пить с вином. Оно быстрее оказывает тонизирующее действие.

Терри долил в рюмку вина.

— Надеюсь, вы не откажетесь со мной выпить, — сказала женщина. — Я вам так обязана… Вам, конечно, можно без капель. Но если хотите… Для здорового человека они безвредны, но придают вину особый вкус. Попробуйте.

Терри, не желая огорчать больную, отсчитал и в свою рюмку двадцать капель, густых и черных, как смола.

— За знакомство! — предложила женщина.

— За знакомство! — механически повторил Терри.

Вино было очень крепким, и то ли само по себе, то ли от добавленного лекарства действительно обладало каким-то очень приятным вкусом.

— Минут через десять — пятнадцать я приду окончательно в себя, — сказала женщина, передавая Терри пустую рюмку. — Вы не откажетесь побыть это время со мной? Я боюсь оставаться одна.

Терри придвинул кресло к тахте, уселся в него и заговорил о футболе. Он продолжал чувствовать себя стесненно или, вернее сказать, так, как чувствует себя человек, оглушенный неожиданно громким звуком или ослепленный резким светом.

Спустя минут десять женщина сказала бодро:

— Ну, теперь мне уже совсем хорошо. — Она встала и от резкого движения юбка приподнялась, обнажив ее колени. Она быстро одернула ее.

— Я вам не сказала: меня зовут Марин Беллоу. А вас, если не секрет?

— Терри Брусс.

— Красивое имя! — она встала с тахты и, подойдя к столу, налила две рюмки: — Ваше здоровье, Терри Брусс!

Они выпили. Словно что-то жгучее разлилось по телу Терри. Он почувствовал тяжесть в ногах и удивительную легкость в голове. Ему хотелось думать и говорить только о хорошем, и все в мире стало казаться ему сказочно прекрасным, как и эта странная женщина, с которой его так нежданно свела судьба…

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

К ужаснейшему состоянию похмелья прибавилось чувство неловкости за то, что произошло ночью. Терри помнил, что женщина поцеловала его. К счастью, он, несмотря на опьянение, нашел в себе силы противостоять соблазну и вовремя уйти.

Но так или иначе, а чувство чего-то нечистоплотного, нехорошего осталось и тяготило его.

В таком удрученном состоянии и застал его утром Пирс. Терри не стал рассказывать ему о том, что произошло ночью, да Пирс и не допытывался. Он уговорил Терри выпить стаканчик джина, уверяя, что это излечит его. Все еще не придя по-настоящему в себя, Терри покорно поплелся за Пирсом, прихватив с собой прибор для улавливания мыслей.

Они вошли в огромное серое здание и попали в круглый зал, набитый громко разговаривающими, спешащими куда-то людьми. На телевизионных экранах, установленных в разных местах зала, вспыхивали названия фирм и бесконечное число цифр.

Пирс остановился у какого-то возвышения, с которого человек монотонным голосом объявлял:

— Покупаю «Смит, Браун компани» по номиналу.

Терри понял, наконец, что находится на финансовой бирже, и собирался спросить Пирса, зачем они явились сюда, когда тот сказал:

— Послушай, о чем он думает, — и указал на человека, стоявшего у пюпитра.

— Зачем? — спросил Терри.

— Потом объясню, пустяк… Скорее.

Терри послушал и сказал Пирсу:

— Он думает: «Скорее, скорее, пока нет сообщения о взрыве новой бомбы. Тогда все они взбесятся. Скорее, ох, скорее… Вот-вот должно прийти сообщение…»

— Тихо! — воскликнул Пирс. — Почему ты так громко говоришь?

— Громко? — удивился Терри, едва слышно передававший Пирсу то, что он узнал с помощью аппарата.

— Ладно, — махнул рукой Пирс. — Теперь стой и молчи. — Он бросился к какому-то окошку и вскоре вернулся с пачкой бумаг.

— У тебя есть деньги? — обратился он к Терри.

— Зачем тебе? — спросил тот.

— Потом объясню. Давай все, что у тебя есть. Не пожалеешь.

Терри не имел никакого намерения пускаться в биржевую авантюру, но, уступив просьбам Пирса, дал ему пятьсот бульгенов.

Спустя полчаса на бирже началось настоящее столпотворение.

Подробности того, что произошло здесь в этот день, по-видимому, памятны многим читателям, хотя газеты разных направлений по-разному комментировали одно и то же событие.

Больше всех места ему посвятили «Вечерние слухи». Финансовый репортер газеты сообщил читателям не только о существе дела, но и снабдил свой репортаж снимками тех, кто оказался в выигрыше на повышении курса акций «Смит, Браун компани».

Некоторые газеты отвели меньше места этому событию, чем «Вечерние слухи», но все поместили сообщения о нем на первых страницах, ибо значение его никак нельзя было считать заурядным. Дело в том, что в этот день было произведено испытание новой сверхмощной бомбы, над созданием которой не один месяц трудился концерн, управляемый акционерным обществом «Смит, Браун компани». Неоднократные испытания, проводившиеся до этого, заканчивались неудачами, и акции общества не очень-то высоко котировались на бирже. Как только было получено известие о том, что очередные испытания прошли успешно, стоимость акций сразу подскочила. Это и вызвало ажиотаж на бирже. В выигрыше оказались те, кто скупил акции, в проигрыше — те, кто, разуверившись в будущем «Смит, Браун компани» и поддавшись слухам о том, что правительство Бизнесонии склонно следовать политике разрядки международной напряженности, продали имевшиеся у них акции.

Меньше всех места отвела этому событию газета «Голос правды». Она занялась, казалось бы, совсем неуместным сопоставлением миллионов бульгенов, нажитых в этот день «биржевыми спекулянтами», и миллионов человеческих жизней, которые погубит вызвавшая этот ажиотаж бомба, если она будет применена в войне.

Что касается Терри Брусса, то он отказался принять от Пирса вдвое большую сумму, чем дал ему полчаса назад.

— Но это твои деньги, — уговаривал его Пирс, — Твой капитал удвоился, а я люблю вести дела честно… с друзьями.

Но Терри категорически запротестовал:

— Эти деньги я тебе одолжил и ничего, кроме долга, не приму, тем более, что заработан капитал нечестным путем.

— О чем ты говоришь? — возмутился Пирс. — А кто здесь честно зарабатывает?

— Пошли отсюда! — решительно сказал Терри и, не дожидаясь Пирса, направился к выходу.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Представьте себя на месте Терри Брусса. У вас в руках небольшая коробочка, от которой идет шнур с маленькой пуговкой, вставляемой в ухо. И вы можете, сидя с человеком и нажав незаметно кнопку на коробочке, слушать его мысли. Самые сокровенные. Желает он этого или нет, расположен он делиться с вами своими думами или предпочитает скрыть их от вас.

Что может принести такое открытке простому человеку, не желающему нечестным путем оказаться победителем за игрой в карты или участвовать в спекуляции на финансовой бирже по случаю рождения нового адского средства истребления миллионов человеческих жизней. Кстати, в числе этих жертв можешь оказаться и ты, ибо новейшие бомбы, как подлинное олицетворение смерти, не щадят ни бедных, ни богатых, от них нет защиты в бомбоубежищах и на самых далеких островах планеты. Губительные лучи настигают того, кто спасся от взрывной волны, а радиация на долгие годы превращает в зону смерти площадь радиусом в десятки километров. К чему тогда акции «Смит, Браун компани» и что пользы от бульгенов, которые ты нажил за игорным столом!

Можно сесть рядом с человеком, о котором ты заведомо знаешь, что он не расположен к тебе, и ты услышишь отзывы о себе, как о дураке, невежде и негодяе. Ты услышишь все это через пуговку в ухе вперемежку со льстивыми фразами, которые этот человек вынужден говорить тебе во имя сохранения своего благополучия.

Может быть, ты воспользуешься этим аппаратом для того, чтобы узнать, верна тебе любимая женщина, или в ту самую минуту, которая кажется тебе такой значительной, думает о другом?..

Зачем же честным людям в быту аппарат подслушивания мыслей?

Может быть, в быту он действительно не нужен людям и прав Терри, когда предназначал его для узкомедицинских целей.

Нашлись, однако, люди, которые глядели дальше, чем создатель феноменальной коробки, и даже дальше, чем Пирс, который вовсе не выглядит простачком.

И здесь мы считаем себя обязанными снова отдать должное Бюро исследования поведения, которое первым оценило значение нового открытия.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Терри разбудил резкий стук в дверь.

— Кто? — спросил Терри недовольно.

— Откройте, пожалуйста. Срочное, неотложное дело, — произнес хрипловатый мужской голос.

Терри, оставаясь в пижаме, открыл дверь. В комнату вошел атлетического вида мужчина в коричневом пальто и такого же цвета шляпе.

— Надеюсь, я не ошибся, вы господин Брусс? Терри Брусс?

— Да. Что вам угодно?

— Разрешите присесть?

— Пожалуйста.

— Извините, что я вас так рано побеспокоил, — сказал нежданный гость. — Но дело, которое вынудило меня так поступить, имеет чрезвычайное, государственное значение.

Последние слова он произнес с ударением.

— Слушаю, — недоумевая, промолвил Терри.

— Видите ли, — подчеркнуто мягко сказал посетитель. — Домашняя обстановка мало благоприятствует разговору, который нам предстоит. Не согласились бы вы одеться и составить мне компанию за завтраком в ресторане… Любом, по вашему выбору.

— Я еще не собирался завтракать, — возразил Терри. — Я вообще так рано не завтракаю.

— У каждого свои привычки и их нужно уважать, — заметил посетитель. — Но мы не можем уклониться от предстоящего разговора, который, как» уже отмечал, имеет важное государственное значение.

— Говорите, — перебил его Терри.

Посетитель снова оглядел комнату.

— Видите ли, — сказал он вкрадчивым голосом. — В частных домах стены нередко имеют уши.

— Здесь никто не подслушивает, — резко сказал Терри.

— Не говорите. Если бы люди знали, что их подслушивают, они бы никогда не говорили того, что не положено… или, точнее сказать, то, что им может повредить.

Поднявшись из-за стола, он вынул из кармана какую-то хитроумную отмычку, мгновенно вскрыл газовый счетчик и вынул из него красный цилиндрик, напоминающий катушку фотопленки.

— Вот! — все тем же вкрадчивым голосом сказал он, показывая цилиндрик Терри. — Здесь записано все, что говорилось в этой квартире последний месяц, в том числе и наш разговор. Если у вас есть сомнения, пройдемте в БИП, я предоставлю вам возможность послушать эту пленку. Мы вам, как видите., вполне доверяем.

— Послушайте, вы!.. — вскипел Терри. — Я не хочу иметь дело ни с каким БИП.

— Жаль. Я все же попросил бы вас, если вам не угодно позавтракать со мной в ресторане, поехать на тринадцатую улицу, это совсем недалеко. Там мы сможем поговорить обо всем откровенно, не боясь чужих ушей.

Посетитель отвернул лацкан пальто, и Терри увидел большой медный знак агента БИП.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Они вошли в просторный кабинет, почти пустой, если не считать большого письменного стола и двух шкафов. В стенах кабинета имелись, очевидно, ниши или несколько дверей, завешанных коричневыми портьерами.

В легком плетеном кресле, никак не соответствовавшем массивности письменного стола, сидел плотный мужчина за шестьдесят лет, о чем можно было судить по его солидно поврежденным сединой черным волосам и немного потускневшим глазам. Щеки его, однако, отливали румянцем и свидетельствовали о том, что этот человек отнюдь не беззаботен в отношении своего здоровья. Он был подтянут, сохранил юношескую фигуру, поблескивал зубами. И весь вообще был точно скопирован с рекламы фирмы, взявшей на себя заботу о процветании рода человеческого.

У Терри, как впрочем, и у многих граждан Бизнесонии, сложилось определенное представление о Бюро исследования поведения, как об учреждении, не могущем уже в силу своих прав и обязанностей предаваться филантропии, человеколюбию. Государственному учреждению поручили функции выявления нелояльных, нежелательных, угрожающих благополучию Бизнесонии элементов. Пользуясь соответствующими его назначению методами, оно должно подавлять, не допуская распространения, все злокозненное, что может повредить принципам, идеологии, экономике, обороне, благосостоянию Бизнесонии, уверенности ее граждан в незыблемости строя, в правильности деяний правительства и тому подобное.

Можно было слышать различные толки о методах, какими БИП достигает своих целей. Кое-кто высказывал сомнение в конституционности этих целей и праве данного учреждения распоряжаться судьбами нации в зависимости от того, что оно считает правильным. Ведь история знает немало примеров, когда людей жгли на кострах, четвертовали, бросали в котлы с горящей смолой за выраженные ими мысли, а впоследствии оказывалось, что цивилизация стала возможной именно благодаря тому, что человечество в конце концов уверовало в мудрость мыслей, идей, высказанных жертвами невежества, тирании, произвола. Почему какому-то чиновнику из БИП дано судить, что правильно с точки зрения интересов государства и человечества и что идет во вред Бизнесонии и всему мировому правопорядку? Тем более, что, судя по отзыву людей, которых судьба свела с этим учреждением, здесь окопалось немало карьеристов, невежд, людей бесчестных, неумных, а то и просто пройдох.

Терри Брусс был поэтому приятно удивлен тем, что произошло после ухода агента, который привел его. На него не кричали, ему не загоняли под ногти иголки, ему не грозили на его глазах четвертовать мать и отдать на съедение диким зверям возлюбленную. Человек, восседавший за письменным столом, встал со своего места, сел рядом с Терри и представился, как принято в воспитанном обществе, а не на допросах в следственных и судебных органах:

— Гарри Бахбах… Извините, что фамилия неблагозвучна. Не виновен. История ее уходит в далекое прошлое, когда мои предки явились в эту страну и, по-видимому, выбирали фамилии в зависимости от профессии. Тогда было смутное время: местное население сопротивлялось насаждению цивилизации, бах-бах. — Он по-детски показал, как стреляют из ружья. — А вас?..

Терри тоже ничего другого не оставалось, как представиться:

— Терри Брусс.

— Так, так, очень рад знакомству, — заметил Гарри Бахбах. — Надеюсь, мой подчиненный не причинил вам никаких неприятностей?

— Не-ет, — промямлил Терри, все еще не зная, как расценить тот факт, что его подняли с постели и заставили отправиться в учреждение, где он вовсе не собирался бывать.

— Вот и хорошо, — проворковал между тем Гарри Бахбах.

И это насторожило Терри: он вспомнил все, что читал и слышал о коварных методах, применяемых в учреждении, куда его привела судьба. Но можно было подумать, что в руках Бахбаха коробочка, которую сконструировал Терри для улавливания мыслей, Словно оседлав «феномен пси», Бахбах сказал:

— Может быть, и не совсем тактично было поднять вас с постели и пригласить сюда. Наше учреждение, вполне возможно, кажется вам, если не средоточием несчастий, то во всяком случае, обязывает человека насторожиться. Судьба и патриотический долг, — он глубоко вздохнул, — обязывают нас трудиться на том поприще, куда призвало отечество. Но, право, слухи, распространяемые о нашем учреждении, весьма далеки от действительности. Вы сможете в этом убедиться.

— Буду рад, — сказал Терри.

— Вот и хорошо. Прежде всего о провокационных методах, о которых столько говорят люди, не осведомленные или злопыхательски настроенные. Надеюсь, мой сотрудник показал вам аппарат подслушивания, установленный в вашей квартире?

При воспоминании об этом, Терри взорвало:

— Это безобразие! — воскликнул он. — Это посягательство на свободу мысли…

— Не торопитесь с выводами, — мягко остановил его Бахбах. — Вы сделали открытие, представляющее большую ценность не только для чистой науки, но и для государства…

— Я трудился для науки, — возразил Терри.

— Извините. Вы сможете высказать все, что пожелаете… Продолжаю: и не только для нашего государства.

— Не вижу.

— Я вам докажу это… Для государств, являющихся злейшими врагами Бизнесонии и правопорядков в мире. Должны были мы убедиться в том, что автор такого открытия лоялен, не окажется в сетях наших врагов?

— Чепуха! — не удержался Терри. — Ни с какими врагами Бизнесонии я не знаюсь.

— Вот и хорошо. И мы знаем это не только из вашего нынешнего заявления, но и потому, что, выполняя тягостные обязанности, возложенные на нас служебным долгом, сами убедились в вашей лояльности.

— Но это бесчеловечно, не по-джентльменски! — опять вспылил Терри. — Подслушивать чужие разговоры…

Он сам осекся, сказав эту фразу, но Гарри Бахбах не стал его добивать, он только вяло заметил:

— Разговоры!.. Иногда, оказывается, полезнее подслушивать мысли… Извините, что я сказал это вам. Мы, отнюдь, не так сурово оцениваем вашу научную работу, как вы нашу государственную службу. Мы располагаем средствами для подслушивания разговоров, а вы создали прибор для подслушивания мыслей.

— С научной целью, — возразил Терри.

— Знаю, знаю. Мы знаем также, что не по своей воле, а по чужой, в силу безвыходности положения, вы воспользовались своим открытием… как бы это сказать… одним словом, не только в чисто научных целях.

Терри опустил голову.

— Ну что вы, друг мой, — услышал он все тот же мягкий голос Бахбаха. — Простите, что я напомнил вам. Вас и самого это угнетает, я знаю. Но происшествие в «Даме треф», случай на бирже… Боже, какая это ерунда, если сопоставить ваши невинные и, по сути дела, вынужденные действия с колоссальными аферами, которые создают людям богатство в нашем мире. Думаете, мы не знаем об этом? Не возмущаемся этим? Не пытаемся бороться? Но мы часто бессильны. Ибо те, настоящие аферисты и казнокрады, не столь наивны, как вы. Они умеют оформлять свои сделки настолько совершенно в документальном отношении, что к ним не придерется самый дотошный ревизор. Они, подобно, извините, таким простакам, как вы, не ведут разговоры о своих делах там, где могут быть установлены подслушивающие аппараты. Как их разоблачить? Ведь мысли — это невидимки! А политические враги государства? Они притаились в наиболее уязвимых учреждениях, сеют смуту в народе, подрывают основы нашего строя. Мы вывели бы на чистую воду смутьянов, предупредили бы многие преступления и спасли тех, кто лишь готовится встать на опасный путь, мы бы создали вокруг нашего отечества более надежную защиту, чем армия и флот… если бы могли контролировать мысли, поймать этих невидимок.

Терри сделал протестующий жест, но не успел еще ничего сказать, как Бахбах добавил:

— Я имею в виду тех, кто подозреваем в нелояльности или злоупотреблении служебным положением. Я с вами совершенно откровенен, как видите.

— И я буду откровенен, — сказал неожиданно твердым голосом Терри. — Прибор, улавливающий мысли, уничтожен.

— Кем, когда? — спросил Гарри Бахбах.

— Мною. Этой ночью.

— Почему?

— Я убедился в том, что он может служить не только науке, но и приносить зло людям. Я не желаю этого.

В это время в кабинет вошел агент, который привел сюда Терри, и, отозвав в сторону Бахбаха, что-то тихо сказал ему.

Агент вышел, а Бахбах снова уселся рядом с Терри и в том же спокойном тоне продолжал беседу.

— Значит, прибора нет? Вы его действительно уничтожили и можете присягнуть, что это правда?

— Клянусь!

— Великолепно. Вы подтвердили клятвой то, что установили наши агенты, произведя только что обыск на вашей квартире. Как видите, я с вами опять откровенен. И было бы глупо поступать иначе с человеком, который владеет средством читать чужие мысли. Охотник на невидимок!.. Мы вынуждены были произвести этот обыск, сколь ни далеко, казалось бы, от джентльменства подобное вторжение в чужую жизнь. Извините, служба!

Терри не нашелся, что ответить, хотя был возмущен этим обыском и с тревогой думал о том, что могли обнаружить чужие люди в его квартире.

— Но я рад, безмерно рад тому, что вы сделали, — продолжал между тем его собеседник. — Теперь мы спокойны, что вашим выдающимся открытием не воспользуются враги нашего государства. Надеюсь, в случае надобности, вы сумеете создать дубликат своего прибора?

— Я не буду больше создавать его, — решительно заявил Терри. — Ни для кого!

— Не торопитесь, друг мой, — все так же мягко, по-отечески возразил Бахбах. — Ведь вас никто не подгоняет. Мы еще как-нибудь встретимся и поговорим. А сейчас, если ко мне вопросов нет, я вызову машину, которая отвезет вас куда прикажете.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Следующая встреча Терри с Бахбахом, которая опять-таки произошла отнюдь не по инициативе первого, оказалась еще более странной с точки зрения понятий о методах работы БИП, как их представляют себе обыватели Бизнесонии.

На третий день после визита в БИП, когда Терри еще не успел позавтракать, к нему постучались и в комнату вошел Гарри Бахбах. Он извинился, что явился без приглашения, заметил, что имеет на это право по роду службы, но не хотел бы воспользоваться своим правом и, если хозяин дома простит ему вторжение, он будет чувствовать себя не связанным официальными формальностями.

Терри не оставалось ничего другого, как помочь гостю раздеться и пригласить его сесть.

— Ну вот, я в гостях у вас, — сказал Бахбах. — Теперь — вы хозяин и вам надлежит вести беседу, чтобы гость не скучал.

— Право не знаю… — смешался Терри. — Что вы хотели бы услышать от меня?

— Только то, что вы сами захотите сказать мне.

— Я все сказал.

— Что не будете создавать больше прибора?

— Да.

— Допустим. Допустим, далее, что вам лично ни для каких целей этот аппарат не понадобится. Ведь ваш будущий тесть…

— Я просил бы никого в эту историю не вмешивать, особенно семью Харви Кювэтта.

— Извините, не буду. Я ценю вашу добропорядочность и чистое отношение к женщине.

Бахбах почему-то сделал большую паузу и, внимательно взглянув в глаза Терри, продолжал:

— Но ваш прибор может оказаться полезным в медицине, как вы и предполагали, создавая его.

— Ну и что же? — возразил Терри. — Я убедился в том, что вред, который он принесет людям, не восполнится пользой на столе нейрохирурга или в кабинете психиатра.

— Допустим. Но что же вы теперь будете делать? Чем вы станете заниматься?… Я спрашиваю вас об этом не по долгу службы, а как человек человека. Вы читаете мысли людей, нас тоже обучают этому. Вы ученый. Из настоящих ученых, которые не мыслят себе жизни без науки, опытов, исканий. Я это сразу понял. Значит, из боязни причинить зло людям вы прекратите работу над проблемой, которая в будущем может сулить благо всему человечеству? Из-за чего? Из-за того, что вы боитесь, как бы ваше открытие не пошло во зло людям? Но его можно поставить под контроль государства. Создать специальную комиссию сената, которая следила бы за тем, чтобы ваше открытие не было использовано в корыстных целях отдельными людьми, а служило интересам страны. Мы можем добиться этого. Дать вам гарантию. Не бумажку человека, а законодательный акт государства!

— Сказать вам откровенно? — промолвил Терри.

— Я только на это и рассчитываю. Мне кажется, я настолько доказал вам свою откровенность, выходящую за рамки дозволенного службой, что могу рассчитывать на взаимность.

— Хорошо, я скажу. — Терри, волнуясь, сжимал пальцы рук. — Я не знаю, как вам ответить. У вас получается все очень логично, убедительно. Но интуитивно я чувствую, что не имею права создавать прибор подслушивания мыслей.

Он умолк.

— Хорошо, — сказал Бахбах. — Представим себе, что я принял это за объяснение. Чем же вы будете заниматься дальше? Переключитесь на торговлю мясом и мясными изделиями?.. Извините, я не в осуждение вашего будущего тестя сказал это. Каждый занимается тем, что его увлекает и что… доступно ему. А я ведь знаю, что увлекает вас. Мы можем вам предложить любую сумму для дальнейших исследований. Разумеется, под соответствующим контролем, чтобы результатами исследований не воспользовались враги государства.

— А если я откажусь? — спросил Терри.

— Не торопитесь. Прежде чем вы скажете «нет», я хотел бы вам кое-что показать.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Это был всего-навсего киносеанс, но в самом не подходящем, казалось бы, месте — в департаменте вооружения Бизнесонии.

Демонстрировались, на первый взгляд, совсем безобидные хроникальные фильмы, часть которых Терри уже видел:

Запуск первого искусственного спутника Земли.

Полет первой автоматической станции к Венере.

Полет первого человека в космос.

700-тысячекилометровый полет второго человека в космос.

Групповой полет космонавтов.

Первая женщина в космосе.

Военный парад в очередную годовщину основания государства Красной Звезды…

По левую руку Терри сидел Гарри Бахбах, по правую — неизвестный мужчина в военной форме. Оба они, пока демонстрировались фильмы, молчали.

По окончании сеанса Бахбах представил Терри военного:

— Гуг Холфорд, заместитель министра вооружения Бизнесонии.

Терри никогда не доводилось бывать в таком обществе, и он оробел. Но господин Холфорд совсем запросто, без церемоний предложил Терри и Бахбаху закусить в его кабинете. Он приказал адъютанту принести джина и вина, но не стал настаивать, когда Терри отказался выпить, и сам только отведал сухого вина. Поговорили об очередном матче регби и новом кинофильме с участием Влади Бене.

— Кстати, о кинофильмах, — сказал Холфорд. — Надеюсь, вам понятно, зачем мы показали эти фильмы?

— Не совсем, — ответил Терри. — Часть я видел до этого.

— Можно сожалеть, что они весьма популярны у нас, ибо это, мягко выражаясь, мало содействует подъему патриотического духа народа. Но вам мы показали их, ибо убеждены в ваших высоких патриотических чувствах, и хотели только подчеркнуть опасность, нависшую над правопорядком, который Бизнесония защищает на всем земном шаре. Не мы оказались пионерами в освоении космоса, а это особенно тревожно с точки зрении обороны страны и защиты цивилизации. Наши соперники окружили тайной многие данные, полезные для целей нашей обороны. Они засекретили людей, работающих в этой области. Но всех засекретить невозможно. Есть ученые с мировым именем, появляющиеся на международных конференциях. Это — люди, в которых наши соперники безусловно уверены, фанатично преданные их идеям, взвешивающие каждое слово перед тем, как его произнести.

— Простите, что я перебиваю, — сказал Бахбах. — Я хочу напомнить нашему другу, которого мы считаем чистокровным патриотом и поэтому совершенно откровенны с ним, что мы могли бы, используя методы, не нами выдуманные, а широко известные в истории разведки, выкрасть, похитить… задержать под каким-либо предлогом одного из этих ученых и попытаться выведать у него интересующие нас секреты. Но, как правильно заметил господин Холфорд, надежды на то, чтобы развязать язык этим фанатикам, мало. Другое дело…

— Другое дело, — вмешался Холфорд, — если бы, на международной конференции или во время частного приема в процессе беседы со специально подготовленными лицами…

— Или в крайнем случае при допросе, если бы интересующее нас лицо оказалось задержанным при расследовании какого-нибудь инцидента, — добавил Бахбах.

— Будем считать, что это — крайний случай, — заметил Холфорд. — Мы могли бы не только слушать, что говорят интересующие нас лица, но и прочитать их мысли.

— Шпионаж? Вы хотите сделать меня шпионом? — возмутился Терри.

Бахбах мягко положил ему руку на плечо.

— Во-первых, одни и те же понятия по-разному именуются. Шпионом называется тот, кто действует против нашего государства, а тот, кто рискует жизнью ради интересов пославшей его страны, именуется словом «разведчик». Как видите, одно и то же лицо может по-разному именоваться и соответственно этому оцениваются его действия. Или вы думаете, враги не засылают к нам шпионов? Не интересуются нашими военными секретами? Не хотят знать наши планы? Что же нам, сидеть и покорно принимать чужих лазутчиков, не пытаясь противопоставить врагу свою разведку?

— Но я не хочу быть шпионом, — сказал Терри.

— А вас никто и не заставляет. Вы — ученый, ваше дело двигать вперед науку, а уж другие люди, кого отечество призвало к трудной и неблагодарной работе, сделают то, что иные считают грязным, не достойным джентльмена, — с обидой сказал Бахбах.

Терри стало неловко.

— Извините, я не хотел обижать вас, — сказал он. — Но я не могу… Понимаете, не могу…

— Да никто вас и не заставит делать то, что не согласуется с вашими убеждениями, воспитанием и прочим. Мы просим вас только… от имени отечества просим… отдать свое открытие для блага цивилизации. Вы сконструируете новую модель прибора, а мы уж подыщем человека…

— Это невозможно, — перебил Терри.

— А если такое изобретение окажется у наших врагов, вы думаете, ученые откажутся пустить его в ход? Наши ученые устроили целую мелодраму из-за того, что Бизнесония воспользовалась их изобретением и, прекратив одним ударом войну, сохранила сотни тысяч жизней наших сограждан. А ученые в стане врага спокойно, без мелодрам отдают свои открытия государству.

— Простите, Гарри, — сказал Холфорд, — я хотел бы добавить, что открытием нашего друга заинтересовался еще один департамент. Я имею в виду департамент иностранных дел, — обернулся он к Терри. — Ведь дипломатия — это как раз умение скрывать свои мысли. Понимаете ли вы, какое значение приобретает ваше открытие, мой друг?

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Терри ушел из здания департамента вооружения в смятении чувств. Он отказался от предложенной Холфордом автомашины, предпочтя пройтись и поразмышлять.

Признаться, он до сих пор не представлял себе степени ответственности за то оружие, которое готовился передать в руки человечества, и не задумывался о правах и обязанностях ученого.

Мысли об этом однажды у него возникли, но, следуя примеру отца, поставившего себе за правило избегать всего, что связано с политикой, Терри постарался уйти от взволновавших его событий.

Это было в те дни, когда взорвалась первая атомная бомба. Газеты захлебнулись в огромных шапках, ликовавших по поводу мощи нового оружия. Ученых, создавших это оружие, возвели на пьедестал, они стали заметными фигурами в государстве, затмив славу полководцев и дипломатов. Что касается самих ученых, то они принимали потоки славы и почета как должное, заслуженное признание полезности своих трудов. Это коснулось даже тех, кто никакого отношения к созданию нового оружия не имел. Насколько раньше, бывало, неприлично признаться, что в этом мире деловых людей ты отдаешься каким-то мыслям, которые ни сегодня, ни завтра, а может быть, и никогда не принесут ни тебе, ни твоим близким бульгенов, настолько в эти дни приятно было сказать: «Я занят научной работой». И это значило, что пройдет какое-то время и плоды твоих размышлений, возможно, засверкают в мире так же ослепительно ярко, как зарево, вставшее над городом, где взорвалась бомба.

Но патриотический угар вскоре прошел. Заговорили о сотнях тысяч жертв взрыва бомбы, об ужасах, которые она несет человечеству. Сами создатели этого оружия выступили за то, чтобы запретить его использование.

Вот тогда-то Терри задумался над тем, какими правами обладает ученый и какую ответственность он несет за свои действия перед человечеством.

Имел ли право ученый, который нашел свое призвание в работах над расщеплением атомного ядра, прекратить исследования на том основании, что его открытием воспользуются для умерщвления тысяч, миллионов людей? Но, во-первых, он мог и не представлять себе, что его научная работа будет использована для целей вооружения. Во-вторых, даже если он сознавал это, его оправдывало то, что расщепление атома может быть использовано в мирных целях и принести человечеству не только бедствия, но и благо. В конце концов мало сейчас в мире научных открытий, которыми не пользовались бы для целей наступления или обороны военные. Если бояться этого, то следует прекратить всякую научную работу, а это значит обречь на гибель цивилизацию и вернуть человечество к доисторическим временам. Ведь так рассуждая, нельзя было создавать аэроплан для того, чтобы впоследствии не появился бомбардировщик, и, боясь бактериологической войны, следует запретить изучение микробов.

В то же время Терри чувствовал, что кто-то должен нести ответственность за гибель сотен тысяч ни в чем неповинных людей. Но он постарался снять эту ответственность с ученых под видом моральной нейтральности науки. Они не отвечают за то, каким образом используют созданные ими орудия государственные деятели. Пусть последние и несут ответственность за свои действия. Что касается социального устройства мира, то Терри Брусс опять-таки, следуя советам отца, старался об этом не думать, убежденный в том, что это не его область деятельности. Его дело — изучение мозга человека. Есть люди, считающие своим призванием политическую деятельность, досконально разбирающиеся в хаосе социальных противоречий, имеющие твердые суждения о происходящем. Пусть они и благоустраивают мир, и отвечают за то, что в нем происходит.

Можно было и сейчас спрятаться за удобной ширмой моральной нейтральности науки, но Терри понимал, что это не так просто, как казалось тогда, когда речь шла о праве и ответственности других ученых. Сейчас это коснулось его лично.

И самое неприятное было то, что нельзя оправдаться незнанием. Уже тот факт, что прибором Терри заинтересовался не департамент здравоохранения, а военные и тем более БИП, ясно показывало, для каких целей он будет использован.

Но что, если такой прибор окажется в руках государств, враждебных Бизнесонии? Остановятся ли они перед тем, чтобы использовать его в своих целях? Может быть, правы Бахбах и Холфорд и его долг, патриота, помочь своему отечеству?

Никогда до сих пор Терри Брусс не чувствовал себя настолько беспомощным. Он шел по улицам, не замечая прохожих и реклам, машинально забрел в скверик и уселся на свободную скамейку. Он был настолько поглощен своими мыслями, что долго не замечал происходящего вокруг. Его вывел из задумчивости ребячий голос:

— Дядя, а дяденька, достань шарик.

Мальчонка лет шести теребил его за брюки, указывая другой ручкой на цветной шар, застрявший в ветвях.

— Сейчас достану, — сказал Терри и ласково потрепал белые кудри мальчишки.

Он встал на спинку скамейки и сбросил шар мальчику. Тот вежливо поблагодарил Терри и побежал к детям, игравшим неподалеку. Терри стал наблюдать за ними. Дети были опрятно одеты и, по всему видно, хорошо воспитаны. Они принялись по очереди подбрасывать шар. Терри с удовольствием заметил, как белокурый мальчишка, когда наступил его черед подбросить мяч, уступил очередь девочке.

«Как много хорошего заложено в человеке от рождения, — подумал Терри. — Дети так непосредственны, наивны, добры! Хорошо бы человеку сохранить эти качества на всю жизнь. Как чудесно бы тогда жилось людям! Не зная конкуренции, алчности, обмана…»

Гоняясь за шаром, дети оказались совсем рядом с Терри. Белокурый мальчик на правах старого знакомого подошел к Терри и, с детской непосредственностью отбросив всякие формальности, спросил:

— А как тебя зовут?

— Терри. А тебя как? — поинтересовался в свою очередь Терри.

— Барби.

— Очень приятно. Ты здесь один или с мамой?

— С мамой. Вон моя мама, — указал мальчик на даму, сидевшую со своими приятельницами на скамейке по ту сторону аллеи. Она заметила, что сын разговаривает с Терри, и поклонилась ему.

Терри приподнял шляпу. Мать Барби была, насколько это мог рассмотреть Терри, очаровательным существом лет двадцати пяти — двадцати семи, с копной волос таких же, как у сына, словно годы не властны над ними и они сохранили свою детскую мягкость, только стали пышнее. Голубые глаза под густыми ресницами очень гармонировали с прической и всем обликом этой хрупкой, нежной женщины. Терри старался не глядеть на нее, но с удовольствием прислушивался к ее речи, даже не воспринимая ее содержания. Голос у нее был такой же мягкий и нежный, как вся она.

Прошло минут двадцать. Дети продолжали спокойно играть. Терри приятно было наблюдать за ними. Осенняя задумчивость деревьев тоже действовала успокаивающе. И Терри понемногу забыл о печальных мыслях и событиях, которые одолевали его. «Мир вовсе не так плох, как порою кажется, — размышлял он. — Человек сам себе усложняет жизнь. Счастье в спокойствии, довольстве тем, что имеешь. Мечта о большем может оказаться вечной, непрекращающейся погоней за несбыточным. Стоит ли растрачивать на нее свои силы? Надо принять мир таким, каким он создан. Если все люди это поймут, сразу прекратятся распри, войны, вражда…»

Что-то снова прервало раздумья Терри, вначале он не понимал что именно. Потом увидел: темное пятнышко среди примелькавшихся белых детских лиц. В кругу игравшей детворы оказался негритенок. Он робко встал в круг и терпеливо дожидался, когда придет очередь подбросить шар. Дети не обратили на него особого внимания, только девочка, оказавшаяся по правую руку, немного отодвинулась. Шар теперь оказался у нее. Она ловко подбросила его, поймала., снова подбросила — поймала. И так семь раз. Терри, точно и сам участвуя в игре, считал. Восьмой раз она не поймала мяч, и он упал на землю.

Настала очередь негритенка. Он схватил шар обеими руками, черные зрачки его глаз буквально плясали от радости. Он очень высоко, не по возрасту., подбросил мяч и ловко поймал его. Второй раз — еще выше. Еще раз…

Терри вначале не узнал голоса. Грубый, властный. Он не сразу понял, что это кричит очаровательная женщина, мать Барби.

— Что это? Боже! Какой ужас! Посмотрите, куда забрался этот черномазый. Барби! Дети! Идите скорее сюда! За чем смотрит полиция?

Негритенок тоже не сразу понял в чем дело и продолжал подбрасывать шар. Но круг ребят стал редеть, потом Барби вырвал шар из рук негритенка…

Негритенок остался один возле Терри. Растерянный, оглушенный. Он повернулся к Терри и посмотрел ему прямо в глаза.

Все дети любят спрашивать. И порою нам бывает трудно ответить, так непосредственны и наивны их вопросы.

То, о чем молча спрашивал маленький негритенок, не было вопросом ребенка. И Терри Брусс это понял.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Сейчас наступила пора прервать повествование и рассказать о второстепенном персонаже., который, однако, сыграл немаловажную роль в судьбе и поступках главного героя.

Это Тау Пратт. Юным читателям он, пожалуй, неизвестен, но тем, кто следит за газетами по крайней мере шесть — семь лет, это имя должно помниться по делу доктора Хента, столь нашумевшему в Бизнесонии.

Несколько лет назад доктор Хент, продолжая опыты своего учителя Милоти, создал препарат, возбуждающий музыкальные способности у детей. Его открытием воспользовались дельцы, вынудившие Хента применить препарат до того, как он достаточно хорошо был изучен. В интересах наживы они бесчеловечно эксплуатировали одаренных детей. Затравленный дельцами, запутавшись в личной жизни, Хент покончил жизнь самоубийством.

Эта трагическая история не осталась, однако, в тайне, на что рассчитывали учредители Общества покровительства талантам. Ее предали гласности в газете «Голос правды» прогрессивный журналист Тау Пратт и дочь Милоти — Эли. Оба они угодили в тюрьму по обвинению в нелояльности к существующему строю.

Теперь мы имеем возможность сообщить читателям, что Тау Пратт удалось выбраться из тюрьмы и» в отличие от слабых, нестойких людей, у которых нет ясной цели в жизни, тяготы заключения не сломили его, а наоборот, убедили в том, что надо продолжать борьбу за подлинную свободу человека. С таким настроением, которое вполне одобряла Эли Милоти, ставшая к этому времени его женой, Тау Пратт оказался подходящим сотрудником для газеты «Голос правды».

Бизнесонский читатель знает, что газета «Голос правды» никогда не привлекала внимание читателей к таким заведениям, как игорный дом «Дама треф». Не на того читателя рассчитана газета, не те интересы намерена удовлетворять. И если редакция на сей раз изменила своему правилу, то на это были серьезные основания.

Когда Тау Пратт предложил дать в газету репортаж об игорном доме, это было встречено в редакции с удивлением.

— Этого еще недоставало, посылать сотрудников рабочей газеты в игорный дом, — сказал ему редактор газеты Лоренс. — Не выпил ли ты?

Но Тау Пратт, изложив план задуманного репортажа, доказал, что он в трезвом уме и при ясной памяти.

— Я покажу, как шалопаи проигрывают деньги, нажитые на труде и поте рабочих, — сказал он.

…Лицо одного из посетителей игорного дома «Дамы треф» привлекло внимание Тау Пратта. Этот человек приходил с долговязым посетителем, но сам не участвовал в игре. Он, однако, не случайно приходил сюда, ибо его спутник всегда уходил с большим выигрышем.

«Как сутенер за проституткой, так и этот увязался за игроком, — подумал Тау. — Пополам делят барыши». Он убеждал себя в том, что недостоин уважения и симпатии человек, прибегающий к подобным методам «заработка», и все же чувствовал какое-то неодолимое желание узнать поближе его, понять, что руководит им, представить себе ясно цели, которые толкнули интеллигентного и, по всему судя, мыслящего человека на такой путь.

Три дня ходил Тау Пратт в игорный дом и, фиксируя в своей памяти все, что здесь происходит, обращал особое внимание на долговязого человека, загребавшего на игорном столе одну кучу бульгенов за другой, и на его спутника.

В один из этих же дней Тау Пратт встретил прыщавого молодого человека в обществе Юниты, которую он хорошо знал и с матерью которой профессия журналиста столкнула его однажды. Это было как раз во время уже упоминавшейся забастовки в связи с механизацией боен и увольнением 76 рабочих. Редакция «Голоса правды» поручила Тау Пратту осветить эту забастовку, и он был свидетелем как событий, разыгравшихся на производстве, так и того, что произошло на банкете, где Харви Кювэтт произнес свою речь.

В поисках ответа на вопрос, что могло заставить простого рабочего пойти наперекор действиям своих товарищей по классу, Тау Пратт побывал в семье Харви Кювэтта и долго беседовал с его супругой. При разговоре присутствовала и Юнита. Мать Юниты откровенно изложила свои взгляды, но попросила об этом не писать. Тау Пратт пообещал и действительно ничего не упомянул об этом в своем репортаже. Репортер «Голоса правды» произвел весьма благоприятное впечатление на мать Юниты. Она согласилась даже распространять газету. Харви не подозревал, чем занимается его супруга, которую он считал образцом добродетели и смирения. Но Юнита знала и, хотя сама не участвовала в опасном поручении, добровольно выполняемом матерью, однако сочувствовала ей. Тау Пратт с большой чуткостью относился к Юните, как к цветку, которому судьба уготовила нелегкую долю: с одной стороны, испытывать осушающее дыхание пустыни — мира невежества, стремления к наживе, где прозябал отец, — и освежающего ветерка незнакомого, прекрасного мира, куда стремилась мать.

Можно себе представить огорчение Тау Пратта, когда он увидел Юниту в обществе одного из посетителей игорного дома «Дамы треф».

Не утруждая себя долгими поисками предлога, он встретился с Юнитой и в осторожной форме постарался предупредить ее о последствиях, которые могут иметь встречи с подобным молодым человеком.

Юнита, непосредственная, верящая в добрые чувства Тау Пратта и в то, что он не использует во зло рассказанное, ввела его в курс дела. Так Тау Пратт узнал об открытии Терри Брусса, о роли, которую оно сыграло в жизни двух влюбленных, об участии в этом деле Пирса, о предложении Бюро исследования поведения и всем остальном…

Терри Брусс после всего, что он увидел и о чем говорили ему Бахбах и Холфорд, был готов ответить: «Да!», ибо убежден был в том, что сделает это в интересах своей родины и мировой цивилизации, но по настоянию Юниты он заявил Бахбаху:

— Если можно, я подумаю.

— Пожалуйста, мы вас не торопим, — ответил Бахбах, уверенный в успехе бесед.

И это был первый просчет БИП.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

На другой день, когда Бахбах, как они о том условились, позвонил Терри, последний сказал: — Я все обдумал и решил прибора не создавать. Бахбах, по-видимому, был настолько ошарашен, что в первую минуту не в состоянии был вымолвить ни одного слова. Терри уже готов был повесить телефонную трубку, как услышал взволнованный голос Бахбаха:

— Не может быть.

— Мое решение твердое.

Бахбах неестественно быстро затараторил в трубку:

— Господин Брусс, это недоразумение. Я вас прошу об одном: никуда не уходите, я сейчас заеду к вам, нам нужно поговорить.

— Это бесполезный разговор.

— Все равно, нам нужно поговорить, — настаивал Бахбах, — подождите меня несколько минут.

— У меня срочное дело, и я ухожу, — ответил Терри и повесил трубку.

Он твердо решил уйти из дому, надеясь хотя бы на время оттянуть разговор, который, как он понимал, неизбежен и рано или поздно состоится. Не мешкая, Терри закрыл ящики стола, надел пальто и направился к выходу. Но как ни мало времени на это потребовалось, Бахбах сумел принять меры, чтобы удержать Терри дома. Не успел Терри открыть дверь парадного подъезда, как к нему подошел человек в коричневом пальто и такой же шляпе и, загородив дорогу, сказал тоном, не допускающим никаких возражений:

— Вам придется подождать. Таков приказ.

Терри понял, что за ним установлена слежка и что Бахбах успел по телефону или каким-либо иным путем передать агенту распоряжение задержать его.

Спустя несколько минут явился Бахбах. Ни на лице его, ни в движениях не осталось ни малейшего следа спокойствия, мягкости, отличавших его во время предыдущих встреч. Лицо его побагровело, глаза дико сверкали, он не сказал, а выплюнул:

— Вернитесь в дом.

Терри был подготовлен к разговору, и на этот раз собеседники обменялись ролями. Бахбах волновался, а Терри говорил спокойно, словно доказывал непонятливому ученику совсем немудрую теорему.

— Нечего, собственно, объяснять, — сказал он, когда они вошли в комнату. — Я обдумал все, что вы и ваш друг Холфорд, — он сделал ударение на слове «ваш», — сказали мне, и пришел к выводу, что, попав в ваши или в чьи-либо другие руки, мое открытие будет использовано во зло людям. И я решил приберечь его до тех времен, когда создадутся условия для того, чтобы оно могло служить только медицине, только честным людям.

— Значит, интересы Бизнесонии, цивилизации, по-вашему, это зло? — спросил Бахбах.

— Я не испытываю желания вступать в политические дискуссии, — ответил Терри.

— Вы уже вступили! — едва сдерживая себя, воскликнул Бахбах. — Вы становитесь рупором злокозненных элементов, пытающихся подорвать основы нашего строя. Кто вам внушал подобные мысли?

— Это допрос?

— Да, это допрос, если хотите… — Бахбах спохватился, что сказал лишнее. Он нашел в себе силы подавить гнев и, словно искусный актер на сцене, умеющий быстро перевоплощаться, предстал в одно мгновение перед Терри совсем другим — прежним, спокойным, логично мыслящим человеком. — Извините, ваш отказ несколько ошеломил меня. Поговорим спокойно. Разрешите присесть?

— Пожалуйста, — сухо ответил Терри.

Бахбах снял пальто, сел за стол напротив Терри и принялся спокойно, используя весь арсенал своей логики, убеждать его в неразумности отказа от предложения, сделанного ему отечеством.

Что касается Терри, то он, несмотря на все настояния Бахбаха, не приводил ему в ответ никаких доказательств, а отделывался стереотипными фразами:

— Я не намерен вступать в политическую дискуссию. Я делаю то, что подсказывает мне долг ученого, для которого единственным критерием правильности поведения является собственная совесть.

Он наотрез отказался также назвать лиц, с которыми встречался в течение последних суток.

Беседа длилась долго. Бахбах вызвал по телефону на помощь Холфорда. Сияние воинских знаков, однако, не могло переубедить упрямца. Холфорд тоже вышел из себя и, видя бесполезность дальнейшего разговора, резко сказал:

— Вам надлежит впредь до особых указаний находиться дома.

Но Бахбах остановил не в меру расходившегося союзника.

— Зачем же так? — возразил он. — Господин Брусс волен ходить куда угодно и общаться с кем угодно. У нас в Бизнесонии, стране подлинной демократии, не применяется ничто, ущемляющее права гражданина… до той поры, пока это не узаконено судебными инстанциями. Могу вас заверить, — обратился он к Терри, — а вы имели возможность убедиться в моей откровенности, что с вашего дома будет снято наблюдение и вы, равно, как ваши друзья и знакомые, не подвергнетесь слежке.

Действительно, выйдя спустя полчаса после ухода гостей из дому, Терри, сколько ни оглядывался, не видел, чтобы кто-нибудь за ним следил. Но, сознавая свою неопытность в конспиративных делах и понимая, что БИП не оставит его в покое, решил не ходить ни к кому, на кого мог бы навести ищеек.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Мы, естественно, увлеклись судьбой главных героев произведения, оставив без внимания второстепенных, в частности Пирса, которому в свое время отвели определенное место в повествовании. Но Пирс не из тех людей, которые прозябают в безвестности. Он вынуждает нас, хотели бы мы того или нет, вернуться к его особе, ибо в столь критический момент, какой переживает наш герой, посчитал своим долгом явиться к нему с визитом.

Избавим читателя от подробного описания первого получаса свидания, который Пирс старался использовать для того, чтобы убедить друга в своей искренности. Затем он завел разговор об открытии Терри и возможностях его дальнейшего использования, имея в виду повышение благосостояния своего личного и, главным образом, друга.

С удивлением узнав, что Терри уничтожил прибор, он принялся его уговаривать создать новый, пообещав за это любую сумму. Он на все лады расписывал возможности, которые раскрывает перед человеком богатство, с талантом поэта расхваливал лучшие курорты мира, где можно будет построить дворцы и проводить в них часы досуга, не пожалел красок, чтобы показать молодому ученому, какое широкое поле научной деятельности раскроется перед ним, если у него будет достаточно средств для создания лабораторий, аппаратуры, привлечения в помощь себе виднейших деятелей науки Бизнесонии и даже других стран мира.

Терри хорошо знал Пирса и очень скоро понял, что не его ограниченный ум диктует все эти слова, что поет он с чужого голоса. Терри без обиняков сказал это Пирсу:

— Ты по поручению господина Бахбаха?

— Почему ты думаешь? — всполошился Пирс. — Я ничего не говорил. Ты выдумываешь… Какого Бахбаха? — спохватился он. — Никакого Бахбаха я не знаю.

— Я к следствиям не привык, — прервал его Терри. — Чего тебе надо, говори прямо.

Словно почувствовав, что разговор принимает деловую форму, Пирс снова обрел себя.

— Я деньги вкладывал в твой прибор? Вкладывал. Значит, отвечаю за него и… доля доходов тоже моя. Так? Так. В игорный дом ходил? Ходил. Думаешь, это честно с помощью прибора наживать деньги? С тобой делился? Делился. На биржу ты со мной ходил? Ходил. Вместе прибыль, вместе на дно. — Он подошел к Терри и зашептал: — Я тебе всю правду скажу, как другу. Меня в БИП вызывали. Все выложили, они все знают. Только меня не возьмешь так просто. Я вроде испугался, потом туда, сюда. — Он заговорил еще тише. — Если хочешь, ничего не будет. Они и сами не дураки, им тоже бульгены нужны. Отказывайся, не давай прибора. Упорствуй, кричи, что хочешь… В тюрьме тебе будет лучше, чем на любом курорте. Не беспокойся, ты же меня знаешь. Потом утихнет, сделаешь вторую коробочку, и мы… — Пирс поперхнулся. — Я, ты, Бахбах и еще кое-кто… Я тебе пока сказать не могу… Ого! Мы такое наделаем! Вся Бизнесония будет нашей. Весь мир! Ты понял?

Терри молча слушал его. «Так вот, какие они патриоты? Все это, оказывается, слова. А они тоже мошенники».

Пирс до конца дней своих так и не понял, что произошло. Он не успел еще досказать фразу, которая, по его мнению и по мнению людей, пославших его, должна была добить этого недоразвитого мышонка (так они между собой называли Брусса), как полетел вниз.

Будучи допрошенным после того, как пришел в сознание, Пирс заявил одному репортеру (а может быть, это вымысел самого репортера — чего с ними не бывает!), что его выбросили с шестого этажа и он случайно остался в живых.

Но если придерживаться истины, следует сказать, что пролетел Пирс всего четыре метра — по лестничной клетке между 6-м и 5-м этажом. Увечья, однако, оказались серьезными. И это самое удивительное, ибо мы не знаем за Терри Бруссом особых достоинств в смысле тяжелой атлетики. Надо же так разозлиться!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Постучали поздно ночью. Терри услышал голос Бахбаха:

— Это я, откройте, Терри.

— Не открою, — ответил Брусс.

— Не глупите, у меня к вам серьезное дело.

— Не желаю ни о чем с вами говорить, — резко сказал Терри.

— Я к вам по-дружески, не как официальное лицо.

— Это одинаково, я теперь знаю, — сказал Терри и ушел в спальню. Но настойчивый звонок заставил его вернуться к двери.

— Я вам не открою, звоните хоть до утра, — сказал Терри.

— Вы откроете! — посуровел мягкий голос Бахбаха.

— Не открою. Оставьте меня в покое.

— Тогда я к вам как официальное лицо. Откройте дверь. Я представитель БИП.

— Предъявляйте ордер, берите понятых, тогда войдете, — теряя самообладание, сказал Терри.

— Я это сделаю, — пригрозил Бахбах.

— Делайте. — И, выругавшись, Терри ушел в спальню.

Несколько минут за дверью стояла тишина. Потом опять задребезжал звонок. Терри не вставал с кровати. Звонили еще и еще… Потом Терри услышал голос Бахбаха:

— Взламывайте двери.

Раздался лязг железа и звук отдираемой доски.

В комнату вбежал Бахбах, за ним два агента с пистолетами в руках и восковые с перепуга соседка и сосед из квартиры на пятом этаже.

— Почему вы не открывали? — гневно спросил Бахбах. — Я рассматриваю это, как сопротивление властям.

— А мне плевать на то, как вы это рассматриваете, — воскликнул Терри и повернулся на кровати лицом к стене.

Он ждал чего угодно, но только не того, что произошло дальше.

— Я прошу вас извинить меня, — услышал он вкрадчивый голос Бахбаха, обращавшегося, по-видимому, к понятым. — Господин Брусс удостоен чести быть принятым президентом Бизнесонии, но не поверил в это и отказался ночью открыть дверь своей квартиры. Нам пришлось прибегнуть к силе, и для того, чтобы засвидетельствовать соблюдение законности, пригласить вас. Теперь все в порядке. Благодарю вас, извините… И вас тоже прошу удалиться.

Терри понял, что последние слова относятся к агентам БИП. Он услышал, как хлопнула входная дверь, но не повернулся на кровати.

— Даже боксеры, изувечив друг друга на ринге, подают после поединка руки в знак примирения. А я вам не нанес ни одного ушиба, хотя мог… и имел право это сделать.

— Ваше право осталось за вами, — возразил Терри, не поворачиваясь к собеседнику.

— Оставим препирательства. Мы одни, и давайте поговорим начистоту.

— А звукозаписывающие аппараты? — зло спросил Терри.

— А мыслезаписывающие аппараты? Ведь я не боюсь их.

— Я и так знаю ваши мысли. Вы казались мне честным человеком, теперь я знаю, кто вы и чего хотите. Вы хотите завладеть моим прибором в своих личных, корыстных целях.

— Это откуда же у вас такая информация? — спокойно спросил Бахбах.

— От Пирса. Вашего знакомого… или агента. Пирса Шэя.

Бахбах с минуту молчал, потом сказал все так же спокойно:

— Слушайте, вы, теленок… или мышонок, как вам будет угодно. Я не знаю, о чем говорил вам этот Шэй, и знать не хочу. Вам понятно? Я не одного такого, как вы, скрутил в бараний рог. Встаньте и подойдите к столу! — крикнул он.

Терри, машинально подчиняясь, поднялся с кровати и подошел к столу.

— Довольно церемониться, — сказал Бахбах. — Я подготовил вам блестящие возможности. Не хотите?

— Нет, — твердо ответил Терри.

— Тогда мы вынуждены воспользоваться тем, чем располагаем в силу обязанностей, возложенных на нас государством, — сказал Бахбах и выложил перед Терри пачку фотографий, которые запечатлели его во время ночной встречи с Марин Беллоу.

Снимки отразили все, что произошло в течение часа с лишним, пока Терри был в комнате Беллоу. Часть фотографий была безобидной: Терри подправляет подушку, на которой видна голова Марин, подает ей флакон с лекарством… Но вот другие: он расстегивает ей блузку… Вот она сидит на тахте, ноги ее обнажены куда больше, чем это показывают на своих обложках даже самые легкомысленные журналы, и у Терри взгляд, не оставляющий сомнения в том, что его привлекает. Потом поцелуй, который Марин навязала Терри. Наконец один из снимков весьма удачно выразил стремление показать близость Терри к Марин, когда он укладывает ее на тахту, хотя известно, при каких обстоятельствах все это произошло.

— Что вы скажете? — спросил Бахбах.

Терри стоял перед ним бледный, растерянный.

— Подлецы! — сказал он. — Теперь я понимаю, зачем понадобилась вся эта комедия.

— Но поймет ли это ваша невеста? — хладнокровно заметил Бахбах.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

А что поделывает все это время старик Харви, которого мы оставили в состоянии, весьма далеком от того, что принято называть трезвым. Можно себе представить, как он выглядел на другой день утром, когда явился в мясную лавку на 42-й улице, где встретился за прилавком со своим другом Рувом Остриг.

Пожелав своему напарнику доброго утра, Рув пожаловался на головную боль, оговорившись, однако, что не винит Харви за обильное угощение.

— Я понимаю, что ты от души угощал. И я был бы самой последней скотиной, если бы стал тебе выговаривать. Но голова у меня, честно скажу, не лучше, чем у того старого быка, мясо которого мы с таким трудом сбыли на прошлой неделе.

Харви тоже пожаловался на головную боль. Тогда Рув взглядом указал ему на бокал с джином, приготовленный под прилавком.

— Выпьем, пока никого нет, — предложил он.

— Ты настоящий друг! — обрадовался Харви и, не медля, опрокинул рюмку похмеляющего.

Выпитое привело его в экстаз, он стал распространяться в дружеских чувствах к Руву. Последний в свою очередь с восхищением говорил о дочери Харви и приятном молодом человеке, с которым встретился за столом.

Харви, расчувствовавшись, подробно поведал другу историю отношений между дочерью и голодранцем, оказавшимся богатым человеком, сбивчиво пытался рассказать о чудесах, услышанных от Терри Брусса, и тщетно старался вспомнить, как называются токи, о которых говорил ученый.

Рув внимательно слушал, хотя не это его интересовало, все это он слышал из первых уст и настолько точно изложил в своем донесении в БИП, что Бахбах удивленно воскликнул:

— Трудно поверить, что человек, не причастный к медицине и физике, способен запомнить такое.

— Память, господин Бахбах, — скромно промолвил Рув.

У него действительно была феноменальная память, и это еще одно чудо, если не сказать причуда природы.

Разве не доводилось вам встречать людей, интеллект которых, при всей относительности этого понятия, никак нельзя признать даже средним? И вместе с тем у подобных лиц бывает феноменальная память. Говорят, будто это в известной степени объясняется тем, что их мозг не особенно обременен размышлениями и потому, дескать, там находится достаточно места для того, чтобы сохранять сведения, поступающие из внешнего мира. В связи с тем, что память — это удивительнейшее свойство человеческого мозга — продолжает служить предметом пристального внимания ученых и многое до сих пор остается даже для них неясным, мы не станем углубляться в этот вопрос, случайно возникший по ходу повествования.

И не память мясника Рува Острига нас интересует в данном случае, она уже сыграла свою коварную роль. Очень важно, с точки зрения дальнейшего хода событий, что Рув всячески склонял Харви в пользу молодого ученого. Остриг, а следовательно, и БИП рассчитывали, что, если Терри окажется зятем Харви, нетрудно будет с помощью последнего контролировать действия ученого и направлять их.

Свою агитацию в пользу Терри Брусса Рув продолжал в последующие дни, и старик Харви сменил наконец гнев на милость. Каким же было его удивление, когда, явившись однажды утром в лавку и поговорив со своим напарником о том о сем, услышал из его уст прямо противоположное тому, о чем тот говорил до сих пор. По словам Рува выходило, что Терри Брусс прохвост, человек, якшающийся со всяким сбродом.

— Я еще вчера узнал, в порту, куда, как ты знаешь, ходил за билетом на пароход для Мальвиры, она же едет в Хейпстон. Я тебе говорил.

— Ну да, ну да, так что? — торопил его Харви.

— Но мне не хотелось говорить тебе. Ты понимаешь сам, как неприятно выкладывать другу невеселое. Встретил я в порту одного знакомого. Когда-то знал его. Теперь он профсоюзом заворачивает. Одним словом, сам понимаешь, чего стоит этот народ и чего они хотят. Что мы с тобой делать будем, если они передадут магазины государству, а нас сделают служащими?.. Он мне и сказал, что этот твой… Брусс — самый красный из красных и дорога ему, если повезет, то на каторгу, а может, и на атомный стул. Ты читал, как их теперь взрывают, чтобы следа не осталось?

— Читал, читал, — растерянно сказал Харви и, томясь до закрытия лавки, ушел домой в глубоком раздумье. Он, однако, не стал в этот день ничего говорить дочери, хотя уверенность его в правильности выбора зятя основательно поколебалась.

Но то, что произошло на следующий день, повергло старика Харви в омут сомнений, а потом и окончательно утвердило в решении разорвать союз, вот-вот готовый было скрепить навечно судьбу его дочери и молодого ученого.

В двенадцать тридцать у мясной лавки на 42-й улице остановился роскошный «Цурбикс». Харви взглянул на висящие в лавке туши, определяя, какой кусок отвесит сейчас покупателю, явившемуся в таком роскошном автомобиле.

В магазин вошел высокий, атлетического вида мужчина в коричневом пальто и такого же цвета шляпе. Не замечая Острига, словно его нет в лавке, он подошел к Харви, но, к удивлению последнего, не попросил отвесить кусок баранины или переднюю свиную ляжку, а сказал так, словно всю жизнь был знаком с Харви и расстался с ним полчаса назад, условившись, что заедет за ним, чтобы позавтракать в соседнем ресторанчике:

— Вы поедете со мной.

— Куда? — полюбопытствовал Харви.

Вместо ответа вошедший отвернул лацкан пальто, и Харви ослепил большой значок агента БИП.

Уходя из лавки, Харви взглянул на Рува печальными глазами овцы, которая, подчиняясь стадному чувству, идет за бараном-наводчиком на убой. У него только и хватило мужества, чтобы трясущимися губами вымолвить:

— Последи за моей малюткой.

Можно себе представить, что испытывал старик Харви, когда атлетического вида мужчина довез его до серого здания, поднялся с ним по широкой лестнице на третий этаж и, пройдя по нескольким мрачным коридорам, ввел его в огромный кабинет, где восседал солидный мужчина, по всему видно, располагавший властью, не дарованной простым смертным.

Старика Харви принял уже известный Гарри Бахбах. Не надо обладать особыми психологическими данными, чтобы с первой минуты распознать в мяснике Харви человека, не только не хватающего с неба звезд, но не покушающегося и на менее далекие небесные светила. Тем более, что Бахбах располагал достаточной информацией о нем из донесений Острига.

Поэтому Бахбах, не надеясь выведать у него что-нибудь путное об открытии Терри Брусса, взял, как говорится, быка за рога. Харви, сам не раз по роду своей профессии применявший этот прием по отношению к рогатым существам, обреченным на заклание, понял теперь, как тягостно испытывать приближение ножа мясника к своему горлу. А именно так и повел себя Бахбах в отношении своей жертвы.

— Итак, нами установлено, что вы вступили в преступную связь со злокозненным типом из числа, элементов, покушающихся на основы нашего государства.

— Кого вы имеете в виду? — опешил Харви.

— Небезызвестного вам Терри Брусса, использующего изобретенный им прибор для уголовных махинаций и, главное, в интересах государств, которые являются нашими врагами.

— Неужели? — пролепетал Харви.

— Вы, может быть, станете утверждать, что не знакомы с этим типом?

— Не-ет…

— Не знакомы? — грозно переспросил Бахбах.

— Нет… Я имел в виду, что не стану утверждать. Знаком.

— И вы, разумеется, знали о его открытии?

— Да.

— И не уведомили об этом власти?

— Но я…

— Ну, конечно, этот проходимец настолько пришелся вам по душе, что вы решили выдать за него замуж свою дочь, словно не могли подобрать ей лучшей партии.

Бахбах вонзил нож в самое сердце жертвы. Ведь только об этом и думал все время Харви. Вид денег, выложенных Терри на стол во время именин, затуманил мозги старика, но в душе он по-прежнему предпочитал иметь зятем более достойную личность.

Харви низко наклонил голову. Но Бахбаха отнюдь не расчувствовал вид молча кающегося человека. Не желая тратить времени на обработку жертвы, оказавшейся в его руках, он продолжал еще более суровым тоном:

— И такого мерзавца не разглядеть! — воскликнул он, постаравшись, насколько это было в его силах, придать голосу трагедийные ноты.

— Но Терри казался хорошим, он всем так нравится, — промолвил Харви.

— Кому всем? — строго спросил Бахбах.

— Руву… Мы с ним вместе работаем в мясной лавке…

Улыбка мелькнула на губах Бахбаха, но подавленный допросом Харви, разумеется, не заметил ее.

— Так-так, значит, вы утверждаете, — Бахбах начал рисовать чертиков на чистом листе бумаги, и Харви решил, что это уже составляется приговор, — что ваш друг Рув поддерживает нелояльные…

— Нет, нет, извините, я не то хотел сказать, — спохватился Харви. — Он ничего не знает о политике, он просто так сказал, что это… ну, парень, который не водится черт знает с кем…

— Ах, так! — прервал его Бахбах. — Тогда взгляните на это.

И выложил перед стариком Харви, который и так уже едва соображал, что с ним делается, пачку фотографий, запечатлевших Терри в обществе Марин Беллоу.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

И это был второй просчет господина Бахбаха или, точнее, Бюро исследования поведения. Нам думается, что будь на месте Бахбаха другой человек, он, по всей вероятности, тоже просчитался бы. Ибо, занятые поисками всего, что, с их точки зрения, является предосудительным, они перестают верить в существование добропорядочных, честных людей, поставивших себе за правило оставаться чистыми в этом мире, где так много грязи, обмана, лицемерия.

Когда разъяренный Харви попросил Бахбаха отдать ему открытки, пообещав самому расправиться с дочерью и с подлецом, которого она ввела в дом, Бахбах великодушно согласился. Старику помимо всего подумалось, что он изъял из рук такой страшной организации, как БИП, снимки, в той или иной степени компрометирующие его дочь. Сообразить ли ему было в такой момент, что в распоряжении Бахбаха имеется пленка, с которой можно сделать бесконечное множество отпечатков? Но, сделав уступку Харви, Бахбах взамен попросил его подписать документы, которые, с одной стороны, характеризуют Терри, как бессовестного соблазнителя честных девушек, а с другой — показывают Харви, как истинного патриота, реем своим существом с первого дня чувствовавшего в молодом ученом врага государства.

Можно себе представить, в каком состоянии явился Харви домой и каким юном он разговаривал с дочерью. Следуя методам, позаимствованным у Бахбаха, он сначала в общих чертах изложил сведения политического характера о Терри, ставшие ему известными якобы из уст одного знакомого.

Это, однако, не возымело на дочь того действия, какое ожидал Харви. Ни с того ни с сего Юнита принялась спокойно, терпеливо разъяснять отцу первопричину несправедливостей, творящихся в Бизнесонии, и воспевать героизм людей, восстающих против этих порядков. Одним словом, она понесла такое, от чего Харви пришел в ужас, готов был сам себя схватить за уши, повести в застенки БИП и потребовать для себя жесточайшей кары за то, что воспитал такую дочь.

Не будучи в состоянии противопоставить дочери какие-нибудь разумные, логичные доводы, Харви сначала призвал на помощь себе дарованный ему природой бас. Но когда и это не возымело действия, он выложил перед дочкой пачку фотографий.

Каким же было его удивление, когда дочь, проглядев их, как просматривают колоду карт, спокойно спросила:

— Ну и что?

— Как что? — еще больше вскипел старик. — Он развратник! Разве ты не видишь?

— Не развратник он, папа, — возразила Юнита. — Все это специально подстроено, чтобы запутать его.

— Глупости!

— Мерзость! — гневно поправила Юнита отца. — Мерзость со стороны тех, кто преследует честных людей. Сядь, папа, и успокойся. Я расскажу тебе, как все это произошло.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Комиссия заседала в одной из рабочих комнат департамента земледелия. Бахбах добился этого под тем предлогом, что одна из лабораторий департамента занималась исследованиями биофизических излучений животных, и таким образом ее консультации могли оказаться полезными при научной экспертизе. Но в действительности Бахбах стремился к тому, чтобы повести все дело по таким каналам, которые вызвали бы как можно меньше любопытства и толков. Соберись комиссия в здании БИП, департамента иностранных дел или тем более департамента вооружения, это сразу же привлекло бы сюда свору репортеров и дело приняло бы огласку, которой БИП старалось всеми возможными средствами избежать. Весь расчет строился на том, чтобы не дать на заседании развернуться политическим дискуссиям, застращать упорствующего, сломить его волю и сделать все это в условиях строжайшей секретности.

И это был третий просчет Бахбаха.

Заседания комиссии носили характер самого обычного суда, хотя подсудимому предоставили мягкое кожаное кресло, а судьи не были в коричневых мантиях, как принято в Бизнесонии.

Председателем комиссии был сенатор Хамертонт известный мясоторговец Бизнесонии, которому место в сенате досталось на последних выборах. Членами комиссии сенат назначил: от департамента вооружения полковника Холфорда и от Бюро исследования поведения майора Бахбаха. Экспертом по научным проблемам выступал референт департамента земледелия и животноводства господин Купманн.

…Глупость — не вина человека, тем более, что все на свете, как говорится, относительно. Глупость тоже. Любой глупец может утешить себя тем, что есть люди еще глупее его. Беда в том, что мало кто в состоянии объективно оценить свой ум. Случаются парадоксальные вещи. Великий мыслитель, память о котором живет в веках, произнес фразу, ставшую исторической: «Я знаю только то, что ничего не знаю». Но есть люди, куда более счастливые, чем он: они вполне удовлетворены тем немногим, что даровала им природа, и жалкими крохами, которые впопыхах собрали на пиршестве науки. На этом основании они со спокойной совестью берутся поучать других, а в силу существующих в Бизнесонии порядков, обретя власть, начинают понукать другими, презирать тех, кто безмерно выше их, но оказался внизу, без власти, без прав.

Если действительно, как утверждают некоторые, существует католический бог, то к нему и следует обратиться с вопросом, каким образом оказался даже в таком захолустном, с точки зрения карьеры, учреждении, как департамент земледелия и животноводства, в должности референта Фреди Купманн. Тогда, пожалуй, уже нетрудно будет объяснить, каким образом он стал экспертом комиссии по расследованию нелояльной деятельности гражданина Бизнесонии Терри Брусса.

А стоит ли, собственно, подробно рассказывать это? Разве мало в Бизнесонии примеров, когда бездарности, неучи, пройдохи, пользуясь кто деньгами, кто протекцией, кто всевозможными жульническими махинациями, захватывают должностные места, которые по логике, праву и даже в интересах правящих кругов должны были бы занимать другие? Поэтому мы не станем подробно излагать биографию Купманна и пути, которые привели его в департамент земледелия и животноводства. Скажем только, что католический бог сыграл в его карьере не последнюю роль.

Отец Фреди Купманна был пастором. Действуя от имени бога, он сумел сколотить капиталец, открывший сыну дорогу в высшее учебное заведение и соответствующие общественные круги. Авторитет пастора был достаточным для того, чтобы его сыну после окончания учебного заведения предоставили место в департаменте земледелия. Для дальнейшей карьеры Фреди Купманну требовалось участие в каком-нибудь солидном деле, и оно представилось в виде заседаний комиссии по расследованию нелояльности гражданина Бизнесонии Терри Брусса, куда опять-таки не без помощи пастора, выполняющего, как известно, прямые директивы католического бога, Фреди попал в качестве консультанта по научным вопросам.

В целях объективности следует сказать: когда Фреди было предоставлено слово на заседании комиссии, он вначале вполне оправдал возлагавшиеся на него надежды, Фреди с большим пафосом говорил о патриотическом призвании ученого служить своему отечеству и гневно заклеймил тех немногих представителей науки, которые во имя эгоистичных, личных интересов или, что еще хуже, в угоду враждебным силам отказываются отдать свои знания делу прогресса отечественной науки и укрепления вооруженных сил, стоящих на страже мировой цивилизации.

Когда же дело дошло до научной части проблемы, интересующей комиссию, у Терри Брусса создалось впечатление, что перед ним невежда, если не сказать просто дурак. Разъясняя членам высочайшей комиссии научную сторону дела, Фреди Купманн начал с того, что поставил под сомнение саму возможность осуществления передачи мыслей на расстояние.

— Я ознакомился со всеми исследованиями, — заявил с апломбом Фреди, — которые велись в этой области на протяжении ста лет, и установил, что за это время не было передано на расстояние от одного мозга к другому ни одной фразы.

— Что вы ответите на это? — обратился к Терри Брусу председательствующий господин Хамертон.

Терри вначале изумило невежество эксперта и возмутил его апломб, но потом он подумал, что это, возможно, специально задуманный ход, и вступил в дискуссию.

— С таким же успехом мой коллега, — сказал Терри, — мог бы утверждать, что за многие тысячелетия до наших дней люди не сумели разгадать тайну атома.

— Но никто до сих пор не сумел объяснить природу парапсихологии — науки, на которой вы базируетесь. Ибо основана она на явлениях, которые невозможно объяснить. Они необъяснимы, находятся в сфере мистики и божественных влияний.

— Насколько мне известно, — возразил Терри, — были еще совсем недавно люди, подобные моему оппоненту, которые не верили в радио. То, что неведомо человеку сегодня, может быть, и будет познано им завтра, послезавтра.

Спор то затихал, то разгорался. (На это, заметим в скобках, и рассчитывали организаторы судилища, «подсунув» ученому Фреди Купманна и соответствующим образом проинструктировав его, чтобы попытаться между делом выпытать у подследственного хотя бы какие-нибудь подробности устройства аппарата).

Но Терри разгадал этот замысел и удвоил осторожность.

Дело зашло в тупик, и председательствующий объявил перерыв на полчаса. Надо думать, что в это время Фреди получил необходимые инструкции и, когда заседание возобновилось, выразил сомнение в возможности передачи мыслей на расстояние на том основании, что один из столпов науки утверждает, будто биотоки мозга настолько слабы, что для их улавливания понадобилось бы соорудить колоссальную антенну.

Тогда Терри рассказал об опытах, которые производились над одним из видов ночных бабочек.

Самцов выносили за 6–8 километров от оплодотворенной самки, и они возвращались к ней. Летели они по пересеченной лесной местности, по ветру. Таким образом, они не могли чувствовать запаха или «тока», испускаемого самкой.

Как же они находили дорогу и слетались к незнакомому месту, куда приходилось лететь 40–45 минут?

Возникло подозрение, что самцы воспринимают призыв с помощью усиков, являющихся своеобразными антеннами. И действительно, самцы с отрезанными усиками не находили дороги к самке. Но усики у них маленькие.

На это Фреди заявил, что бабочки и прочие насекомые не входят в число представителей фауны, которой интересуется департамент земледелия и животноводства, и потому он не считает нужным придавать значения этим опытам.

— А чему вы придаете значение? — вспылил Терри. — Вы пытаетесь доказать, что передача мыслей на расстояние невозможна. Значит, вы отрицаете возможность существования аппарата? О чем же тогда идет речь и чего вы хотите от меня?

Рано или поздно глупость проявит себя. Простой, непредусмотренный сценарием, разработанным для Фреди, вопрос поставил его в тупик. Он так и не сумел выкарабкаться из этого положения.

Ко всем бедам председательствующий господин Хамертон во время перерыва плотно подкрепился и, убаюкиваемый как этим, так и малопонятным ему спором между подследственным и экспертом, сладко задремал.

Он был выведен из этого состояния нарочито громкой репликой Бахбаха, но никак не мог понять, что делается вокруг него и что от него требуется. Так и не уразумев ситуации, он счел за благоразумное объявить перерыв до следующего дня.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Несколько последующих заседаний были посвящены допросу свидетелей.

Терри никак не подозревал, что его знает столько людей и что все так глубоко убеждены в его нелояльности по отношению к существующему в Бизнесонии строю.

Среди них оказались некоторые из преподавателей, которые его обучали в детстве и юности. Товарищи давно забытых лет, которых он когда-либо обидел или вообще едва помнил. Столь же мало запомнившиеся ему личности из числа посетителей игорного дома «Дама треф». Соседи с пятого этажа — свидетели взлома двери, когда по словам Бахбаха Терри хотел видеть сам президент. (Терри так и не понял, выдумка это Бахбаха или ему действительно предстояло свидание с главой государства)…

Одним словом, комиссия могла убедиться в том, что сотрудники БИП недаром едят государственный хлеб, они в поте лица потрудились над тем, чтобы собрать все, могущее наложить тень на облик подследственного.

Старик Харви, с ненавистью глядя на человека, посягавшего на его дочь, прочитал по бумажке гневную речь о злокозненных поступках Терри и покаялся в своей доверчивости, которая довела его до того, что он чуть было не отдал свою Юниту сатане в облике этого человека.

Перед комиссией прошли швейцар игорного дома «Дама треф» Мак Бойкен и «покровитель» подследственного Пирс Шэй, давали показания старший лейтенант Бимба, задержавший Терри во время скандала на ежегодном собрании акционерного Общества мясников и торговцев мясными изделиями, и председательница общества защиты женщин от биологического наступления мужчин госпожа Брунзи, неизвестно каким образом оказавшаяся у скамейки, когда обвиняемый впервые поцеловал свою возлюбленную…

Потом вошла Юнита. Она скользнула равнодушным взглядом по лицам членов комиссии и, увиден Терри, ласково улыбнулась ему.

— Вы знаете этого гражданина? — спросил господин Хамертон.

— Знаю.

— Вы можете назвать нам его фамилию, имя, отчество, год и место рождения?..

— Даже больше, — прервала Юнита.

— Что вы имеете в виду? — опешил председательствующий.

— Не стоит ломать комедию, — ответила Юнита. — Вам известны фамилия, имя, отчество и все другое о Бруссе не хуже меня. Спрашивайте о том, что вам неизвестно.

— То есть как? — растерялся председательствующий.

Его вывел из затруднения полковник Холфорд.

— Существует определенный порядок судопроизводства, и его следует соблюдать, — сказал он.

— Да, да, — спохватился председательствующий, — вы обязаны отвечать на вопросы.

— Что же вы хотите узнать у меня о Терри Бруссе? — спросила Юнита.

— Господин Брусс обвиняется в нелояльности по отношению к существующему в Бизнесонии государственному строю, — сказал Бахбах, — что выразилось в нежелании предоставить свое открытие на пользу отечеству и всей…

— Извините, — прервала его Юнита. — Я хочу сказать вам, — повернулась она к Бахбаху, — что мне известно, какие цели преследовали вы лично, господин Холфорд и… другие, вынуждая Терри Брусса отдать вам аппарат. Вы собирались с его помощью извлекать выгоду для себя лично. Вы хотели…

— Это провокация! — воскликнул господин Хамертон, проявивший неожиданный интерес к происходящему. — Я прошу вас не фиксировать показания свидетеля до тех пор, — он повернулся к секретарю, — пока я не дам указания. Вернемся к существу дела. Господин Бахбах, прошу вас задавать вопросы.

Бахбах принялся дотошно расспрашивать свидетельницу, при каких обстоятельствах она познакомилась с Бруссом, где встречалась с ним, о чем разговаривала.

Председательствующий господин Хамертон, почувствовав, что заседание вошло в нормальное русло, задремал.

Юнита односложно отвечала на вопросы. Когда же Бахбах спросил ее, знает ли она о существовании прибора для улавливания мыслей на расстоянии, Юнита ответила:

— Да, знаю. Терри Брусс посвятил меня даже и технические подробности.

По лицу Бахбаха можно было понять, что он мучительно раздумывает, как бы использовать это обстоятельство.

— Он вам подробно объяснил принципы устройства аппарата? — спросил Бахбах.

— Да, настолько подробно, что я, думается, могла бы с помощью специалистов создать такой же… Но вы не подумайте, — продолжала она после небольшой паузы, — что это в какой-либо степени окажется полезным вам. Ни Терри, ни я ничего не скажем. Эта тайна для меня теперь так же свята, как любовь.

— Любовь этого человека? — иронически произнес Холфорд.

— Да, я люблю его, — ответила Юнита. — И чем тяжелее ему приходится, тем больше люблю. Он добивается свободы мысли, чувств, мечты…

— Вы плохо знаете этого человека, — мрачно сказал Бахбах. — Разочарование может оказаться губительным.

— Можно подумать, что сенат создал эту комиссию ради того, чтобы помочь мне разобраться в своих чувствах, — отпарировала Юнита.

— Вы сами не подозреваете о том, как близки к истине, — ответил Бахбах. — В свободной стране Бизнесонии каждый хозяин своим чувствам. Вместе с тем государство озабочено тем, чтобы чувства достойных людей не подвергались пагубным влияниям бесчестия и разврата. Вы считаете Терри Брусса добродетельным и порядочным молодым человеком и согласились даже назвать его своим женихом? Так?

— Да.

— Хорошо. Прошу разрешения пригласить на заседание госпожу Марин Беллоу, господин Хамертон.

Председательствующий закивал головой.

В комнату ввели Марин Беллоу.

— Вы знаете эту женщину? — спросил Бахбах.

Юнита с удивлением, а потом с некоторым любопытством взглянула на красивую женщину.

— Нет, не знаю.

— Мы не стали бы вникать в интимные подробности поведения вашего возлюбленного, — продолжал Бахбах, — если бы это не соприкасалось с интересами государства. Как ни печальна и неприятна миссия, возложенная на меня государственным долгом, но я должен вам сообщить в интересах установления истины, что ваш возлюбленный был… в общем, вот взгляните.

Бахбах выложил перед Юнитой пачку фотографий и обратился к Беллоу:

— Не расскажете ли вы нам, госпожа Беллоу, при каких обстоятельствах вы познакомились с гражданином Терри Бруссом?

Марин Беллоу поудобнее уселась в кресло, которое услужливо пододвинул Бахбах, и, заложив ногу на ногу таким образом, что это вмиг вывело из сонного состояния председательствующего господина Хамертона, собиралась заговорить, но в это время раздался спокойный голос Юниты:

— Я эти фотографии уже видела.

— Ну, и что же вы скажете по этому поводу? — спросил господин Хамертон.

— Вам пока ничего, — ответила Юнита. — А вам скажу, — обратилась она к Беллоу. — Я вам признаюсь как женщина: мне очень неприятно, больно было глядеть… Я знаю, кто это подстроил и почему это сделали. Я верю моему Терри. Верю всему, что он рассказал мне на другое утро, после того, как это случилось. Я знаю, что он чист и честен. И все же мне больно. Наверное, вы это сможете понять как женщина. Если не сейчас, то после, когда уйдете отсюда… Но все это ничего не значит! — повернулась она к членам комиссии. — Вы хотите провокациями добиться того, чего вам не удалось достигнуть с помощью денег, посулов, угроз?.. Что касается бесчестия и разврата, о чем вы здесь говорили, то как бы выглядели вы, если бы я прочла ваши грязные мысли и рассказала о них людям? А ведь это не исключено. Вы уверены, что у меня нет заветной коробочки, читающей мысли на расстоянии? О чем вы думаете сейчас, господин Бахбах?.. И вы, господин Холфорд, и вы, господин Хамертон?.. Берегитесь! Я все слышу…

Господин Хамертон вмиг оторвал взор от чрезмерно оголенных ног Марин Беллоу и уткнулся в сценарий заседаний комиссии, боясь поднять глаза.

Полковник Холфорд заерзал на стуле и дико вытаращил глаза, уставившись в угол комнаты…

По распоряжению Бахбаха свидетельницу Юниту Кювэтт тщательно обыскали, рассчитывая найти при ней прибор для улавливания мыслей. Сделано это было в столь грубой форме, что не поддается описанию.

Прибора для улавливания мыслей у Юниты Кювэтт не оказалось.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

18 апреля на заседании комиссии выступил Терри Брусс. Выступление оказалось неожиданно коротким и этим удивило членов комиссии. Терри сказал:

— Меня обвиняют в том, что я отказываюсь передать государству свое открытие. Для чего оно ему? Для того чтобы правящие круги могли еще больше обострить истерическую обстановку в мире и разжечь войну? Для того чтобы расширить шпионаж? Для того чтобы поставить под контроль кучки эксплуататоров, насильников, кровопивцев мысли честных, прогрессивных людей, борющихся за свободу? Прибор для улавливания мыслей — в моей голове. Вам не добраться до него, ибо мысль честного человека никому не подотчетна. Я отдам людям свое открытие тогда, когда буду безусловно убежден в том, что оно сослужит только на пользу человечеству.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Комиссия заседала двенадцать часов. На это время были закрыты все входы в помещение, где происходили заседания, чтобы никто не мешал членам комиссии вынести объективное решение. Таким образом, находившиеся в здании не знали о событиях, разыгравшихся вне его.

В то самое время, когда Терри Брусс произносил речь, поразившую членов комиссии своей лаконичностью, вышел специальный номер газеты «Голос правды», посвященный процессу, который его организаторы так старались провести в обстановке глубокой секретности. В нем рассказывалось об открытии Терри Брусса, о возможностях, которые оно сулит человечеству, о несчастьях, которые оно может принести людям, если попадет в руки лиц, подавляющих свободу.

«Голос правды» призывал трудящихся Бизнесонии и, в первую очередь, рабочий класс страны встать на защиту ученого.

Как ни мал был тираж «Голоса правды» по сравнению с такими изданиями, как «Вечерние слухи», «Голос нации» и другие, страна узнала правду о том, что происходит в небольшой комнате, затерявшейся в лабиринтах коридоров и комнат департамента земледелия и животноводства Бизнесонии.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

В пять часов утра председательствующий начал читать решение комиссии.

«Этот ученый, — говорилось в решении, — располагая возможностями, которые, будучи поставленными на службу интересам государства, содействовали бы развитию великих идей свободы, инициативы, частного предпринимательства…»

В это время в комнате погас свет. Господин Хамертон выразил удивление по этому поводу и попросил вызвать коменданта здания. Впотьмах его, однако, не удалось найти. Потеряв впустую пятнадцать минут, пока кто-то разыскивал щит, обещая заменить предохранители и восстановить освещение, господин Хамертон попросил провести его к телефону. Хотя все помнили, что телефонный аппарат находится на столе председателя, его долго не могли обнаружить. Наконец господин Хамертон ощутил в своих руках трубку и услышал голос Фреди Купманна:

— Вот, извольте, телефончик.

Но трубка молчала. Ни зуммера, ни звука.

Минуты шли за минутами. Как слепые кроты, бродили по зданию члены комиссии, стараясь найти выход.

Наконец кто-то догадался отдернуть портьеру, которой было наглухо завешано окно.

В комнату ворвался свет наступающего утра и гул многоголосой толпы.

ЭПИЛОГ

Господин Хамертон собирался продолжить чтение приговора, но из-за криков толпы ничего не было слышно. В это время в комнату вбежал военный и что-то сказал на ухо полковнику Холфорду, тот быстро подошел к председательствующему и тоже что-то прошептал ему. Господин Хамертон объявил перерыв, и комиссия удалилась в другую комнату.

Пока члены комиссии совещаются, мы имеем возможность рассказать читателям о том, что произошло в городе.

Семена, посеянные «Голосом правды», дали ростки.

Первыми забастовали шахтеры. Но это заметили далеко не все: очень большой путь проходит уголь, пока становится коксом, самолетом, иголкой. Как ни значителен профсоюз металлистов, даже их отказ or работы показался обычным. Когда забастовали энергетики, вся страна заволновалась: остановились поезда метро, стало темно на улицах и в домах, умолкли телефоны и радиоприемники, погасли экраны кинотеатров и телевидения, не вышли газеты, потерял свою силу рентген, остановились лифты в небоскребах, прекратилась подача воды…

Миллионы людей вышли на улицы, протестуя против попыток поставить мысли под контроль сыщиков и шпионов. Тысячная толпа собралась у здания департамента земледелия и животноводства.

Вышедшая после окончания забастовки газета «Вечерние слухи» выразила удивление по поводу возникших беспорядков. Как сообщала газета, комиссия, расследовавшая дело Терри Брусса, вела себя весьма тактично и в своем заключении выразила надежду, что с течением времени ученый осознает свой патриотический долг и сделает все от него зависящее для того, чтобы содействовать защите свободы и цивилизации.

«К чему же было волноваться? — вопрошала газета. — Никто не собирался подвергать репрессиям ученого и даже угрожать ему. Это явствует из заключения комиссии, зачитанного сегодня в девять часов утра. Оно целиком выдержано в духе терпимости к взглядам и мыслям граждан, характерном для Бизнесонии».

При всем том, что сообщения «Вечерних слухов» редко соответствуют истине, мы должны засвидетельствовать, что на этот раз газета написала правду. Именно такое заключение было зачитано на заседании комиссии, и Терри Брусс отправился домой.

В действительности первоначальное заключение комиссии, которое в силу известных обстоятельств не было зачитано господином Хамертоном, проложило нашему герою дорогу в совсем иное место, куда он отправился бы уже не в сопровождении своей возлюбленной, а под конвоем дожидавшихся в соседней комнате жандармов. Так что «волнения и беспорядки», о которых с негодованием писали «Вечерние слухи», сыграли свою роль.

В результате происшедших событий полковник Холфорд вынужден был уйти в отставку, хотя раньше не собирался этого делать.

Такая же судьба ожидала и майора Бахбаха, но именно «волнения и беспорядки», чуть не погубившие вначале его карьеру, оказались спасательным поясом, за который он ухватился, уже идя на дно. Когда страсти улеглись, БИП принялось вылавливать зачинщиков забастовки. Как ни осторожно это делалось, чтобы снова не возбудить население, но подвалы БИП вскоре заполнились до отказа. В таких условиях лишаться столь опытного работника, как майор Бахбах, руководство БИП не пожелало. Он отделался строгим выговором и после этого с особым рвением принялся за исполнение своих обязанностей.

Но если говорить правду, что-то в нем надорвалось. Раньше его не смущало упорство допрашиваемого, он применял все допустимые и недопустимые методы, но добивался признания. Теперь же его неотступно преследует чувство горечи и досады, что нет прибора, который позволил бы ему прочесть мысли допрашиваемого. И это порождает у Бахбаха какую-то неуверенность в себе, словно другие методы, уже не раз испытанные, теперь не могут быть столь эффективными. Не таким достоверным источником, как раньше, кажутся ему аппараты подслушивания разговоров, не столь надежной агентура. Он знает, что люди не обо всем говорят, а средства поймать их мысли он лишился по собственной глупости. Надо было не церемониться с этим Терри Бруссом и любыми способами, дозволенными и недозволенными, выведать тайну чудесного прибора. Но Бахбах не теряет надежды, что со временем ему удастся уговорить начальство под любым предлогом изолировать ученого. Пока руководители БИП на это не идут, боясь повторения забастовки. Кроме того, встает тогда вопрос о жене Брусса. Она ведь тоже в курсе дела. Можно было бы, разумеется, взять и ее. Но что, если тайну аппарата улавливания мыслей знает еще кто-нибудь? Вот это и поручено выяснить Гарри Бахбаху. И если он это сделает, ему простят все.

Время от времени Бахбах внимательно прочитывает донесения агента, докладывающего о разговорах с мясником Харви Кювэттом. Но день за днем до несения становятся все скупее, и Бахбах понимает, что даже такие, как Харви Кювэтт, научились скрывать свои мысли.

Старик действительно стал молчаливее, осторожнее, и Руву Остригу теперь не так легко его расшевелить. Харви как-то вдруг потерял интерес к делам акционерного Общества мясников и торговцев мясными изделиями, не выносит, когда при нем упоминают имя господина Хамертона и особенно казначея Пфайффера. Он продал акции Общества и чуть было не перепродал место мясника в большой лавке на 42-й улице. Что его удержало, мы не знаем. Может быть, то, что Юнита вышла замуж и перебралась к Терри Бруссу. Старик мог подумать, что при такой ситуации ему нужно сохранить место в жизни, чтобы в случае чего не остаться «на бобах», — в прямом смысле слова на бобах без мяса. Ибо именно эта самые бобы без мяса — множество консервных коробок — он видел каждый раз, приходя к дочери. А это отнюдь не свидетельство благосостояния семьи.

Харви знал, что по настоянию дочери Терри Брусс внес все деньги, которые он нажил с помощью Пирса в игорном доме «Дама треф», в фонд борьбы за свободу мысли. Харви не раз предлагал свою помощь Юните, но она, и что всего хуже, зять, к которому однажды после долгих колебаний обратился Харви, отвергли эту помощь, поблагодарив старика и заявив, что хотят самостоятельно ходить по этой земле.

Кстати, когда они предпринимают такую попытку — сам ли Терри, или сама Юнита, или они вместе, — сзади всегда плетется мужчина. Терри и Юнита понимают, кто следует за ними. Они знают и то, что письмо могут прочесть, что разговор умеют подслушать. Но они рады тому, что мысли никому не удается поймать. Терри и Юните это приятно сознавать особенно тогда, когда они выходят на улицы города.

Толпа, тысячи людей проходят мимо них. На лицах улыбки и печаль, следы вдохновения и печать растерянности. Есть, наверное, среди прохожих люди, у которых мысли злые, намерения нечестные. Но ведь люди в массе своей добры. Их ожесточило бесправие и несправедливость, царящие в этом мире.

Какое счастье, что охота за мыслями-невидимками не удалась! Пусть останется людям счастье думать, не таясь, и вдоволь мечтать о чем угодно, не боясь недругов, завистников, агентов БИП.

Придет время, и Терри Брусс отдаст свое открытие человечеству.

КАТАСТРОФА В МИЛТАУНЕ


ГЛАВА ПЕРВАЯ

Жестокое разочарование ждет того, кто ищет забвения в алкоголе. Недаром говорят, что пьяный человек вначале похож на павлина — он пыжится, движения его плавны и величавы. Затем он обретает черты характера обезьяны — со всеми шутит и заигрывает. Потом ему кажется, что он уподобился льву — становится самонадеянным, уверенным в свои силы. И, наконец, превращается в свинью, валяясь подобно ей в грязи.

В этом четвертом качестве мы и застаем героя нашего повествования. Все беды, которые его угнетали накануне, сейчас стали казаться еще более грозными. Проглотив огромное количество виски, Фэди успел за ночь принять поочередно облик и павлина, и обезьяны, и льва… Да-да, льва тоже. И это было самое удивительное, ибо по натуре, как нам доподлинно известно, Фэди всегда отличался миролюбием, скромностью. А проклятое виски превратило его в зверя.

Он лежит сейчас на кровати, вперив глаза в потолок. Глядя на Фэди, можно подумать, что он спит. Но Фэди уже проснулся и предается весьма невеселым мыслям.

Каким?

В отличие от БИП, которое до сих пор тщетно пытается заполучить аппарат для чтения мыслей на расстоянии, мы в нем не нуждаемся. Нам достаточно войти в комнату героя повествования, и сами, оставаясь невидимыми, можем видеть все, что здесь происходит, и узнать даже самые сокровенные мысли человека, хочет он этого или нет. Таково уж неоспоримое преимущество читателя даже перед такими могущественными учреждениями, как БИП.

Итак, о чем же думает в этот момент Фэди Роланд?

«Видно, крепко он меня стукнул, если я потерял сознание. Но я ему тоже влепил в переносицу… Эзра. Как, она красива! Я еще никогда не видел таких женщин… Она красива? Ну да. Глаза. Немного раскосые, И брови разбежались дугою… Еще что?.. Я вижу ее и как будто не вижу. Мы ведь встретились первый раз. А Ралф, видно, с ней знаком давно. И он, возможно, имеет право обнять ее. Но она же не хотела этого, я видел. Рыцарь! Вступился за почти незнакомую женщину. Драка. Скандал. И это в моем положении…

Да-а, положение неважное. Это видно было и по лицу Галтона. Ему жаль было меня, он явно хотел помочь мне.

Так что же? Просить его? Клянчить для себя хоть какую-нибудь работу? Попасть под начало этого выскочки Дрессера?.. Я, кажется, так и сказал ему, что не хочу работать у этого кретина. Но этот кретин занимает пост начальника лаборатории, а я… я ничто. Почему ничто? Хотелось бы увидеть рожу этого Дрессера, если бы он узнал, чем я занимаюсь. Если бы хоть немного больше мощности локатору. Мне кажется, что я уже ощущаю тепло Бетси… Попробую еще раз».

Пока Фэди, вскочив с постели, возится у какого-то аппарата в темном углу комнаты, мы можем рассказать кое-что о том, что произошло ночью и накануне и что вызвало невеселые думы у героя нашего повествования.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Когда Галтон вошел в комнату, Фэди приводил в порядок последние записи. Фэди всегда робел перед шефом, а сейчас особенно: предстоял серьезный и, пожалуй, последний разговор.

— Итак, я прочитал ваш доклад, — с места в карьер сказал мягким женственным голосом Галтон. — Вы, следовательно, убедились, что идея обнаружения подземных стартовых площадок с помощью управляемого луча оказалась блефом.

Фэди подтвердил это кивком головы.

— Правильно, правильно, я это проверил, — спокойно продолжал Галтон. — И в шестнадцатой лаборатории тоже проверили. Фантазия. Мираж. Бесплодная трата усилий.

Он прошелся по кабинету, неожиданно снял пиджак и повесил его на спинку кресла.

— Садитесь, Роланд, — предложил он.

Фэди покорно сел в кресло напротив Галтона.

— И что же вы собираетесь теперь делать, молодой человек?

Это «молодой человек» всегда раздражало Фэди. Почему это пожилые люди позволяют себе покровительственный тон по отношению к тем, кто моложе их?

— Так что же вы все-таки собираетесь делать? — повторил свой вопрос Галтон.

— Не знаю, — резко ответил Фэди.

— И напрасно, — все так же мягко сказал Галтон. — Человек должен управлять своей жизнью. Я читал где-то, что время и случай ничего не могут сделать для тех, кто ничего не делает для самого себя. Почему вы молчите?

— Я слушаю вас.

— И что же?

Фэди прорвало. Чего хочет от него этот старик, кичащийся своим добродушием, но в действительности заботящийся только о своем благополучии? Он ведь звука не произнесет, если это будет противоречить не то что приказу — намерениям начальника управления. Чего же он добивается?.. Он, видно, из тех интеллигентиков, которые не протестуют против смертной казни, самых суровых мер наказания, лишь бы им лично не пришлось выступать в роли палачей и истязателей. Ему наверняка приказали уволить меня из лаборатории. Но не хочется, чтобы совесть когда-нибудь вдруг напомнила: ты выгнал на улицу молодого человека, оставив его без средств для существования, без мечты, без надежд. Тебе хочется, чтобы к этому злу не имели касательства твои холеные руки.

— И что же? — переспросил Фэди.

— Да.

— Я ухожу. Можете считать, что не оправдал возложенных на меня надежд, оказался неспособным, негодным… Одним словом, считайте, что я уволился. Сам. Семейные обстоятельства, состояние здоровья… Интерес к частной, личной работе.

— Какой?

— А это уж, извините, меня одного касается, — вспылил Фэди.

— Не горячитесь, — все так же мягко продолжал Галтон. Возможно, я мог бы быть вам полезным?

— Нет, — твердо возразил Фэди. — Это не из области вооружения. Наоборот.

Галтон повел плечами.

— Вам виднее. И все же мне не хотелось бы так расставаться с вами. Я вижу в вас способного научного работника. Вам попалась неудачная тема. Я могу поговорить с начальником управления. Вас переведут в другую лабораторию. Разумеется, с несколько пониженным окладом. На первое время. А там… Под началом, например, Ралфа Дрессера вы могли бы быстро успеть…

— Я не желаю служить под началом этого выскочки, — прервал его Фэди.

— Позвольте!

— Не позволю! — Фэди неожиданно для самого себя ударил кулаком по столу. — Он кретин. И я не желаю ему подчиняться.

— Спасибо! — сказал Галтон.

— За что? — удивился Фэди.

— За то, что вы не считаете меня кретином. — Галтон лукаво улыбнулся. — Ведь вы мне подчинялись три года И, как показалось мне, без всяких протестов.

Фэди удивленно взглянул на Галтона: он, оказывается, не лишен чувства юмора.

— Не только без протеста, но и с удовольствием, — сказал Фэди, остыв.

— Вот и хорошо… Как же вы все-таки смотрите на то, чтобы я ходатайствовал о переводе вас в лабораторию Дрессера?

Дрессер. Этот сынок фабриканта, выбившийся в люди благодаря деньгам отца. Выскочка с длинными ушами, прославившийся только потому, что сумел оседлать два десятка неудачников, вынужденных работать на него. Жалкий урод с отвислой губой, сумевший, однако, на свои миллионы купить красавицу Сэли и сделать своей женой. Сэли, которую так любил, обожал, боготворил несчастный Бен. Настоящий парень и друг.

— Нет! — Фэди снова ударил кулаком по столу. — Не будет верховодить мною Дрессер.

Галтон развел руками.

— Я преклоняюсь перед вашей решимостью, — сказал он. — Может быть, она со временем и поможет вам в жизни. А сейчас… Я переговорю с начальством. Не знаю, право, какое может быть принято решение в отношении вас.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Что считать нормальным в нашем мире и что не соответствует общим понятиям о норме? Что одобряется людьми и что они осуждают?

Почему, в самом деле, Фэди Роланд так ополчился против Ралфа Дрессера? И кто кого должен считать выскочкой?

Дрессер возглавляет лабораторию в весьма почтенном учреждении. Под его началом находится несколько десятков человек, вполне довольных судьбой.

Они не вынуждены ждать подаяния от «армии спасения», не стоят в очередях на бирже труда, не сидят в тюрьмах, куда в конце концов попадают те, кто оказался за бортом. Они на корабле. Правда, в каютах не первого класса. Но они не голодают, не ходят оборванные. Больше того, многие из них уже приобрели в рассрочку домики в пригороде Милтаун, где селятся обычно работники министерства вооружения, а некоторым удалось даже оплатить кредит. Их дети не должны бегать во дворе с этими черномазыми, а могут играть с себе подобными. Одним словом, жить можно.

Правда, приходится угождать человеку, который, судя по всему, ниже тебя не только на голову, подобострастно улыбаться его плоским остротам и, не моргнув глазом, выслушивать нелепые распоряжения. Ну что же, каждому, как говорится, свое.

Что произошло бы в мире, если бы все последовали примеру Фэди Роланда и начали выбирать себе начальника по вкусу?

Признаться, нас привела в ужас эта мысль. Это было бы катастрофой. Как мало встречается людей, умеющих объективно оценить свои способности. Человеку свойственно видеть себя лучше, чем он есть в действительности. Он не очень охотно признает превосходство над собой. И, может быть, разумно поступил тот, кто вершит всеми судьбами человечества, что предоставил самой судьбе решать вопрос — кому кем быть. И миллионы людей согласны с этим. Во всяком случае, если кое-кто из них и не согласен, он не выражает своего протеста в столь непринятой форме, как Фэди Роланд.

Кого же винить в том, что он поплатится за это?..

Нам стоит прервать рассуждения для того, чтобы взглянуть, чем занимается в этот момент Фэди Роланд.

Мы оставили его в комнате, у аппарата неизвестной нам конструкции. Скажем, кстати, что конструкция его не знакома не только нам, но и людям, более сведущим в науке и технике.

Наш герой мог поначалу показаться вам легкомысленным, неуравновешенным. Оно, пожалуй, так и есть. Но он обладает и определенными достоинствами. К числу их относится серьезное увлечение наукой, вернее, одной малозаметной ее веточкой. Но именно эта веточка оказалась для него заветной. В пылу фантазии он украсил ее такими цветами, каких не разглядеть не только простому смертному, но даже съевшим на этом зубы старцам от науки. Подойди они к этому самому аппарату, у которого мы застаем нашего героя, и кто знает, угадали бы они его предназначение или нет.

Пластмассовый ящик, раза в три больший комнатного телевизора. Но в отличие от него экран здесь очень небольшой. Зато всевозможных ручек и кнопок — великое множество. Перед аппаратом доска на уровне экрана, толстые изолированные провода идут в соседнюю комнату.

Мы застаем Фэди как раз в тот момент, когда он вышел из этой комнаты. Фэди включил плотно изолированный провод в розетку и повернул одну из ручек на аппарате, потом вторую, третью. Раздался щелчок. Спустя несколько мгновений засветился экран. На нем стало видно изображение черной пушистой кошки. Еще секунда, и изображение стало объемным, стереоскопичным, а потом словно соскользнуло на доску перед экраном. Фэди осторожно, точно боясь вспугнуть изображение кошки, подошел к доске и провел по ней рукой.

— Неужели это мне кажется? — произнес он вслух. — Но как слабо! Если бы увеличить мощность аппарата.

Он подошел к аппарату, повернул ручки, вырвал провод из розетки. Потом прошел в соседнюю комнату.

Если бы мы последовали за ним, мы бы увидели большую черную пушистую кошку, изображение которой появилось несколько минут назад на экране и на доске перед ним.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

После разговора с Галтоном Фэди вышел из управления и сел на скамейке в скверике.

Его угнетала мысль о том, что он остался без работы, а значит, без денег, без надежд. И в то же время, покинув серое, унылое здание министерства, он словно освободился от каких-то сковывавших его пут. Ему наплевать теперь было на начальников, на инструкции, регламентировавшие каждый его шаг в лаборатории, в коридорах и даже в туалете, где, если верить этим инструкциям, могли притаиться враги, стремившиеся выведать военные тайны Бизнесонии. Теперь можно было быть самим собой, думать о Бетси и о том, как сделать локатор более чутким. Проще всего, конечно, увеличить подачу энергии, усилить его мощность. Но для этого нужны огромные средства! А где возьмешь их?

Сейчас, пожалуй, придется думать не столько о Бетси и локаторе, сколько о себе, о своем желудке. Ведь за эти годы ему не удалось ничего скопить, все уходило на создание локатора.

— Привет, Фэди!

Фэди поднял голову и увидел рядом с собой грузную фигуру хорошо одетого мужчины.

— Ралф? — удивился Фэди.

— Да, да, дружище, Ралф Дрессер собственной персоной.

Высокий, с грубоватыми чертами лица, тот обладал какой-то неестественной при его внешнем виде мягкостью в обхождении. Если бы только это не напоминало кошачью вкрадчивость, он вполне мог сойти за хорошего парня.

Ралф уселся рядом с Фэди.

— Я говорил о тебе с Галтоном, — сказал он.

— Я не просил об этом.

— Мы с тобой провели вместе детство.

— Я предпочитаю остаток жизни провести в одиночестве.

— Ты сердишься на меня из-за Бена?

— Я не хотел бы слышать из твоих уст его имя.

— Романтик! Вы с Беном всегда были романтиками. Сказать по правде, Сэли при ближайшем рассмотрении оказалась не столь уж очаровательной. Такова судьба всех прекрасных девушек, ставших женами.

— Зачем ты говоришь это мне?

Ралф ответил не сразу.

— Знаешь, что я скажу тебе, Фэди? Я богат, это тебе известно. Многие добиваются моего расположения, а тем более дружбы.

— Я нет.

— Подожди, об этом я и хочу сказать. Мне нравится, что ты не похож на других.

— Кошка, перед тем как съесть мышь, любит с ней поиграться.

— А зачем, собственно, мне есть тебя? Я могу утолить голод другими.

— Чего же ты хочешь? — спросил Фэди.

— Ничего. Тебя это устраивает?

— Зачем же ты пришел сюда?

— Ни за чем. Проходил, увидел тебя, подошел. Хочешь, пообедаем вместе? — И не дожидаясь согласия, Ралф добавил: — В шесть приходи в бар «Это вам не дома!» На углу седьмой.

…Фэди долго бродил по улицам, не замечая окружающего, занятый невеселыми мыслями. Один раз, переходя улицу, он чуть было не попал под автомобиль.

Не отдавая себе отчета в том, куда и зачем идет, и совсем позабыв об обещании, данном Ралфу, он оказался, однако, на углу седьмой улицы, у входа в бар «Это вам не дома!». Фэди взглянул на часы: шесть. Именно в этот момент он всегда обедает. Желудку нет дела до его душевных переживаний, он напоминает о себе с точностью часового механизма. И впредь будет напоминать, очевидно, все более настойчиво, но кто знает, всегда ли можно будет теперь поесть, когда захочется?

Фэди собирался уже войти в бар, когда вдруг его остановил чистильщик обуви:

— Извините, мне думается, вам не лишне привести в порядок обувь.

Фэди взглянул на свои ботинки, — все эти дни он был так обескуражен провалом работы, что перестал с прежней тщательностью следить за своей обувью и одеждой. Да, ботинки явно нуждаются в чистке.

Он поставил ногу на подставку и только сейчас взглянул на чистильщика обуви.

Седина на пепельном лице мулата выделялась особенно заметно. У него был большой открытый лоб, и, когда он поднял голову, Фэди увидел неестественно большие, почти круглые глаза.

— Извините, что я вас остановил, — произнес чистильщик. — Наш бар посещает приличная публика… Нет-нет, не обижайтесь, я вижу, что вы как раз очень порядочный человек… Приличная публика! — Он замолчал, роясь в банках с кремом. — Это такое растяжимое понятие. То, что одни считают приличным, для других — дрянь, мерзость. Извините, что я надоедаю своими разговорами. Я весь день один. Такой большой город, столько людей проходит мимо меня. Я прочитал в «Вечерних слухах», что по этой улице проходит за сутки чуть ли не полмиллиона! А я один. Кто станет со мной разговаривать!

— Да, все спешат, — заметил Фэди.

— Я понимаю. А если бы не спешили? О чем им говорить с чистильщиком обуви? Обычно просматривают газету. Глядят по сторонам. Или просто молчат… Почему люди молчат, когда ждут их слова?.. Извините, готово.

— Благодарю вас, — сказал Фэди, вставая со стула и бросая на полочку мелочь.

— Это я вас должен поблагодарить, — произнес чистильщик. — Мне было приятно поговорить с порядочным человеком. Меня зовут Питер. Питер Каули. Всего вам доброго, господин…

— Фэди Роланд, — сказал Фэди, отворяя дверь бара.

Он увидел у столика в углу Ралфа и направился туда.

— Хорошо, что ты пришел, — приветливо сказал Ралф. — Извини, я отлучусь, чтобы позвонить жене.

Фэди развернул газету, но тут же забыл о ней, хотя продолжал держать ее развернутой. Перед глазами у него стоял чистильщик обуви… Большой лоб. Неестественно круглые умные глаза. Может быть, он тоже неудачник судьбы, вынужденный коротать век у дверей ресторана? Умный человек. У него могли быть свои мечты… «Могли быть» — какое высокомерие, когда речь идет о простых людях! Три миллиарда людей на земном шаре. У каждого свои мысли, стремления, мечты. И разве виновны люди, что порой их мечты кажутся примитивными, мелочными? Скоро и у меня мечты будут вертеться вокруг пустяковой добавки к жалованию и возможности пообедать лишний раз с виски… А впрочем, стоит ли думать сейчас об этом?

Фэди пытался прогнать назойливые мысли. Он взглянул на эстраду и увидел танцовщиц. Одна из них привлекла его внимание.

Стройная фигура выделяла ее среди танцовщиц, хотя все они были изящны, как этого требует профессия. Черты ее лица были правильными, исключая несколько большой рот. Над слегка раскосыми глазами взметнулись в стороны брови, еще более подчеркивая необычный разрез глаз.

Но самое удивительное в ней — это улыбка. И это опять-таки особенно бросалось в глаза на фоне заученных, стандартных улыбок, входящих как обязательный элемент в программу. Она улыбалась мягко, непринужденно, точно отвечала улыбкой на свои, хорошие мысли. Казалось, ей нет дела до того, что кто-то глядит на нее, она улыбалась своему, затаенному, но Фэди почувствовал, как и сам, помимо своей воли, ответил ей улыбкой…

— А вот и я! — услышал он голос Ралфа. — Что мы будем есть?

— Мне безразлично. Выпить что-нибудь покрепче.

Ралф подозвал официанта, заказал обед и бутылку виски.

Когда официант отошел, он спросил Фэди:

— Чем это ты покорил начальство?

— Кого ты имеешь в виду?

— Кого же, старика Галтона? Ни разу не слыхал, чтобы он так благосклонно отзывался о своих работниках.

— Бывших.

— Он настаивал перед министром, чтобы тебя оставили, несмотря на твой рапорт об увольнении.

— И чем же я стану заниматься?

— Галтон говорил, что ты увлечен какой-то личной работой. Это не секрет?

— Нет, не секрет, — не скрывая иронии, ответил Фэди. — Моя работа не рассчитана на убийство людей. Поэтому она не секретна.

— Ты считаешь…

— Да, я считаю, что и мы, и враги наши — все, кто занят в учреждениях, подобных нашему, озабочены только тем, как бы создать средства, которые уничтожили бы в случае войны больше людей.

Ралф раскурил сигару.

— Ты не находишь, что твои суждения окрашены в нелояльный цвет?

— Ты можешь донести на меня, это укрепит твой авторитет в управлении и увеличит счет в банке.

— Признаться, ты казался мне умнее, — спокойно возразил Ралф. — При нынешней технике нет нужды в осведомителях. Кому нужно — услышат. Ты не ребенок и должен знать: осведомителем теперь может служить и ножка стола, и абажур, и даже вот эта вилка… Оставим это. Я помню, ты интересовался биотоками.

— Да.

— Ты продолжаешь работу?

— Продолжаю.

— Расскажи.

— Зачем?

— Почему ты думаешь, что меня не может интересовать что-нибудь, выходящее за пределы моих обязанностей?

— Не уверен, что тебя очень интересуют обязанности. Скорее всего — деньги.

— Типичный образец примитивного суждения о богатых людях. Деньги у меня уже есть. Разве ты не знаешь, что в среде капиталистов есть любители живописи, поэзии, путешествий, политической деятельности?

— Не станешь же ты изображать себя меценатом науки?

— А почему бы и нет? У меня хватит средств для того, чтобы купить… я выражаюсь так, как ты думаешь… любого ученого.

— И ты хочешь купить меня?

— Ты не обидишься? — в свою очередь спросил Ралф.

— Нет.

— Я хочу знать, сколько ты стоишь?

— Ты судишь по тому, чем человек занимается, или по тому, сколько он за себя запрашивает?

— И по тому, и по другому.

— Тогда слушай, — сквозь зубы проговорил Фэди. — Я не продаюсь. Ни за какие, деньги. Мой отец врезался со своим самолетом в колонну фашистов, хотя мог выброситься на парашюте. Моего деда бросили в ковш с расплавленным чугуном штрейкбрехеры во время забастовки. А что касается моей работы — могу рассказать. Это не секрет.

Фэди помолчал несколько минут, потом заговорил уже спокойнее:

— Дело, на первый взгляд, невозможное. Но отец рассказывал, что когда он впервые услышал в наушниках музыку, которую передавали по радио из Бишпуля, он не поверил, что это возможно. Многим и сейчас кажется чудом передача по телевидению за много тысяч миль… Мы научились видеть и слышать издалека. Два чувства из пяти (не считая шестого чувства — интуиции) — слух и зрение — мы удлинили, усилили. Осталось еще три чувства: осязание, обоняние, вкус. Изучением осязания я и занялся.

Фэди отпил глоток виски и продолжал:

— Можно ли достигнуть того, чтобы человек не только слышал и видел на расстоянии, превышающем его естественные возможности, но и осязал? Я подумал: нужно дать возможность судить о предметах не только по их внешнему виду, но и по их консистенции — мягкости или твердости, шероховатости или гладкости, ощущать форму краев, сухость, влажность, температуру, расположение в пространстве и так далее.

— Ты добился чего-нибудь? — насторожился Ралф.

— Ты не поверишь.

— А если поверю?

— Так вот. Я ощутил под рукой щетину Бетси, кошки. И почувствовал тепло ее тела… Это было так удивительно, что, признаться, я сам сейчас уже не верю этому.

Ралф поднял бокал.

— За твой успех!

Фэди тоже выпил.

Он взглянул на сцену и снова увидел танцовщицу с таинственной, волнующей улыбкой на лице.

— Куда ты смотришь? — услышал он голос Ралфа. — На Эзру?

— Ты ее знаешь? — встрепенулся Фэди, и тут же подумал, как это нелепо: откуда знать Ралфу, на какую из танцовщиц он смотрит?

— Знаю, — ответил Ралф. — Хочешь, я приглашу ее к нам.

Фэди непроизвольно сделал предостерегающий жест. Он не представлял себе, о чем будет говорить с этой женщиной, если она окажется рядом с ним. Ралф понял этот жест по-своему.

— Платить за ужин буду я, — сказал он.

— Я тоже в состоянии заплатить, — обиженно ответил Фэди.

— Не петушись, Фэди, — спокойно сказал Ралф. — Деньги тебе еще пригодятся.

Он встал из-за стола и направился к служебному входу.

Как раз в это время закончился танец, занавес закрылся. Не прошло и двух минут, как Ралф вернулся в сопровождении танцовщицы.

— Мой друг, — представил он Фэди.

— Эзра, — мелодичным голосом ответила танцовщица и дружески улыбнулась Фэди.

Ралф подозвал официанта, заказал ужин и вино.

Они заговорили о театре. Ралф пытался втянуть в разговор Фэди, но тот давно не был в театре, к тому же робел перед женщиной. По тому, сколько взоров было устремлено на их столик со всех сторон бара, можно было понять, что его восхищение танцовщицей разделяют все присутствующие. Фэди решил выпить еще, чтобы придать себе смелости.

— За ваше счастье, — он поднял бокал и впервые взглянул в глаза Эзры. Она взметнула длинные, словно отяжелевшие ресницы и улыбнулась ему.

Фэди выпил еще бокал, еще. Потом потерял счет выпитому.

Неистово гремел джаз, сцена расцветилась радугой платьев танцовщиц. Но видя и слыша все, что делалось вокруг, Фэди по-настоящему видел только ее одну. Эзру…

Ралф стал ухаживать за Эзрой, и Фэди показалось, что ей это неприятно. Он пытался остановить Ралфа, и тот назвал Фэди перманентным неудачником. Ралф, правда, взял свои слова обратно, извинился. На какое-то время за столиком воцарился мир.

Эзра тоже много пила, и таинственная улыбка блуждала на ее губах. Теперь Фэди не мог оторвать взора от ее лица.

— Пожалуй, время уже по домам, — сказал Ралф. И Фэди подумал, что Дрессер приревновал его к Эзре.

— Мне некуда торопиться, — сказал он недовольно.

— Но ты уже изрядно набрался, — спокойно заметил Ралф.

— Не твое дело, — грубо ответил Фэди.

— А ты как думаешь? — обратился Ралф к Эзре, бесцеремонно обняв ее.

Эзра недовольно повела плечами, стараясь освободиться из объятия.

— Сними руку! — сказал вдруг Фэди.

Ралф рассмеялся и руки с плеча Эзры не убрал.

— Сними руку, говорю, — уже крикнул Фэди.

— Да ты что, спятил? — Ралф поглядел на пего, как глядит огромный дог на играющего с ним щенка.

В глазах Эзры светилось изумление. Фэди показалось, что она с нетерпением ждет его дальнейших действий, причем нисколько не сомневается в его смелости и решительности. Фэди поднялся со стула и со всей силы ударил Ралфа в переносицу.

Ответный удар Ралфа оказался сильнее. Фэди потерял сознание…

ГЛАВА ПЯТАЯ

Мало приятного в облике человека, проснувшегося после ночной попойки. И мы не стали бы приводить читателя в плохо убранное жилище Фэди. Но мы не вправе оберегать читателя от лицезрения теневых сторон жизни и услаждать его только запахом роз, так редко сопровождающим нас на жизненном пути. Для того чтобы по-настоящему понять характер лиц, о которых ведется повествование, уразуметь мотивы того или иного их поступка, надо знать о них и хорошее, и плохое. Даже то, что человек готов скрыть не только от других, но о чем приказывает забыть своей памяти.

Итак, мы поднялись па шестой этаж и входим в комнату № 684.

На столе пустая бутылка, недоеденный бэкон, огрызки хлеба. Только обладая незаурядными сыскными способностями, можно обнаружить в комнате, к разных ее концах и в самых неподходящих местах, предметы туалета жильца.

Сам Фэди лежит на кровати, и во взоре его есть все, кроме того, что живописуют газеты как неотъемлемый признак процветающих бизнесонцев. Он лежит, бессмысленно вперив взгляд в потолок, и продолжает предаваться невеселым мыслям о том, что произошло ночью.

Самое страшное, в конце концов, не драка с Ралфом.

…Бутылка пуста. Он допил виски ночью и заставил выпить Питера. Ага, это Питер доставил его сюда. Они еще о чем-то спорили… О чем?

Вот так. Значит, он проболтался. Он поведал чистильщику обуви, первому встречному, государственную тайну. Хотя какая это тайна? Ведь его работа провалилась. Ничего из этого не выйдет… Но он подписал обязательство не разглашать ничего о том, что делал сам в управлении, или что ему стало известно о работе других!

А что, если этот чистильщик обуви специально подослан к нему, чтобы выяснить, способен ли он соблюсти государственную тайну?

И так попасться! Сразу же…

Что произойдет дальше — угадать не трудно. Кто много знает, тот должен все забыть.

Услышав звонок, Фэди сначала подумал, что это телефон, но на полпути к аппарату остановился и пошел к двери. Он был так взволнован, что, ни о чем не спрашивая, хотя был в пижаме, открыл дверь.

Перед ним стоял Тадд Паппас.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Законы надо уважать, для этого они издаются. Но порою, сам того не желая, ты можешь угодить в разряд опаснейших преступников.

Есть люди, нутром, всем естеством своим не терпящие противозаконных действий. У них и в мыслях нет убить президента во время его предвыборной поездки. Они никогда не мечтали нажиться за счет ограбления поезда, в котором везут золотые слитки, принадлежащие государству. Им кажется диким, что можно устроить свое благополучие, организовав шайку, промышляющую шантажом, запугиванием, — то, что в Бизнесонии именуют странным словом «рекет», вызывающим совсем иные ассоциации, скорее спортивного характера.

Больше того, они не участвуют в движении, которое можно заподозрить в нелояльном отношении к существующим в Бизнесонии порядкам. Начитавшись фантастических романов и газетных сообщений о «детекторах лжи», применяемых для того, чтобы выведать нелояльные мысли подозреваемого, они стараются отогнать от себя любую опасную мысль. Дело это нелегкое. Мало ли какая дурь заползет в голову!

И все же один бизнесонец, говорят, столь преуспел в этом деле, что научился не мыслить пи о чем, кроме самых элементарных житейских дед.

Но как ни странно, это и послужило причиной целой серии неприятностей, выпавших на его долю. Дело в том, что в учреждении, где он работал, проводилась очередная проверка лояльности. Служащим вручили тесты, разработанные психологами. На большинство вопросов упомянутый выше бизнесонец ответил, как и подобает подлинно лояльному служащему. Он, не задумываясь, отвечал «нет» на вопросы: «Есть ли у вас или у членов вашей семьи основания быть недовольным чем бы то ни было?», «Не принадлежите ли вы к числу нервных, раздражительных, издерганных и непоседливых людей?», «Не скрипите ли вы зубами во сне?» и т д. И каждый раз, когда он произносил «нет», на табло электронного экзаменатора зажигалась зеленая лампочка: все в порядке.

И мог ли он ожидать, что споткнется на последнем вопросе: «Не чувствуете ли вы себя сбитым с толку, расстроенным, обескураженным, неспособным честно мыслить?»

Мысленно повторяя вопрос, он, дойдя до слова «обескураженным», ответил «нет». На табло тут же зажглась зеленая лампочка. Экзаменуемый лихорадочно стал думать, как ответить на вторую часть вопроса: «Не чувствует ли он себя неспособным честно мыслить?» «Нет, нет!» — воскликнул он. Но на табло загорелась красная лампочка. Автомат зафиксировал нерешительность, которую он проявил, отвечая на вопрос.

С этого и началось. Известно, что красных обвиняют в неспособности честно мыслить. А раз экзаменуемый получил на автомате плохую отметку именно по этому вопросу, следовательно он причастен к тем, кто ставит себе целью подорвать устои общества, ниспровергнуть… И пошло, и пошло. Его потащили из одной комиссии в другую… Одним словом, сведений о нем нет и поныне.

В свете всего этого не трудно понять чувство Фэди, когда, открыв дверь, он увидел перед собою Тадда Паппаса, которого все в управлении знали как уполномоченного разведывательного бюро. Из этого, собственно, никто и не делал секрета. Исследования, которыми занималось управление, были настолько секретными, что сотрудников не мог обижать почти откровенный надзор за их поведением. Именно этим и занимался, как все знали, Тадд Паппас.

И вот он здесь, у порога, вестник самого худшего, что может ожидать такого человека, как Фэди — много знающего, не сумевшего сохранить государственные секреты и к тому же проявившего себя отъявленным хулиганом.

Следствие?

Суд?

Пожалуй, нет. В связи с тем, что дело касается государственных тайн, это вряд ли захотят предать гласности…

Зачем же пришел Паппас?

Этот тип способен на все. Он не одного прикончил на своем веку.

— Нам надо поговорить, — сказал Паппас.

— Прошу вас, — Фэди указал на кресло.

— Не здесь. Вы поедете со мной.

Возражать, сопротивляться бесполезно. Фэди это знал. Не спрашивая, куда его собираются везти, он надел макинтош, взял со стола ключ от комнаты и направился к двери.

— Закрывать не нужно, — сказал Паппас. — Комната под надежной охраной.

Он открыл дверь, уступая дорогу Фэди, и тот увидел двух явных полицейских, плохо замаскированных гражданскими костюмами.

«Здесь на лестнице не убьют, — подумал Фэди, — они не любят шума».

У подъезда стоял черный лимузин. Едва они сели, как шофер тронул машину.

Они попали в водоворот, был час «пик». Лимузин то и дело останавливался. Паппас молчал. Фэди тоже. Ему почему-то вспомнился фильм о героях сопротивления минувшей войны. Там расстреливали партизан у стены. Глядя на обреченных, Фэди думал: «Как должен чувствовать себя человек, которому через мгновение предстоит умереть?» И еще его удивляло: «Какое имеют право эти жандармы, судьи — хорошие или плохие (не с точки зрения людей, а тех, кому они служат) — отнимать жизнь у человека, который любил, мечтал, мог создать такое, что никому еще не ведомо?..»

Он взглянул на Паппаса. Этого не тревожат подобные мысли. Служака, робот. Он исполняет свои обязанности, нисколько не задумываясь над проблемами морали.

…В пригороде Милтауна машина затормозила. Фэди увидел высокую бетонную ограду и двух человек у массивных железных ворот.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Дальше начинается такое, чего не только Фэди, но и читатель, предупрежденный о фантастическом характере повествования, не может ожидать.

Паппас, опустив стекло, сказал что-то часовому. Ворота открылись и, как только машина въехала, тут же захлопнулись за ней.

То, что оказалось за высокой бетонной стеной, нисколько не походило на тюремные застенки.

Заасфальтированная узкая дорога шла вдоль деревьев. Это был идеально спланированный парк. В просвете между деревьями виднелись поляны, поросшие свежей травой и оживленные удачно подобранными цветами.

«Психиатрическая лечебница, — подумал Фэди. — Как это раньше не пришло ему в голову? Зачем прибегать к убийству, когда проще всего засадить его в одну из подобных больниц, откуда нет выхода до самой смерти?..»

Фэди содрогнулся при мысли, что ему придется коротать свой век в обществе сумасшедших, и самому в конце концов превратиться в одного из этих несчастных. Нет, он так легко не сдастся. Лучше уж умереть…

Машина между тем остановилась у двухэтажного особняка с колоннами у входа. Паппас открыл дверцу и предложил Фэди выйти. Они поднялись по ступенькам, и Паппас нажал кнопку звонка. Открылась дверь.

На пороге стояла Эзра…

Фэди не верил своим глазам. При чем здесь Эзра?.. Вчерашний скандал… Паппас…

А она как ни в чем не бывало улыбнулась своей неповторимой улыбкой и ласково промолвила:

— Добро пожаловать!

Обернувшись к Паппасу, она сказала:

— Вам звонили и просили предупредить, что задержатся не больше чем на полчаса. За это время господин Роланд мог бы осмотреть дом.

Фэди ничего не понимал: почему он должен осматривать дом? Сумасшедшим обычно не показывают психиатрическую лечебницу, заключенных тоже не водят для обозрения тюрьмы. И тех, и других после недолгих проволочек заключают в камеру или палату.

И при чем здесь, в конце концов, Эзра?..

А она между тем повела их по коридору, сказав:

— Слева мои комнаты. А справа…

Она открывала одну дверь за другой.

Несколько комнат как раз напротив жилища Эзры были пусты. Дальше шли гостиная, столовая, спальня, ванная. Наверху размещалась большая библиотека. Туда и привела их Эзра после осмотра первого этажа.

— Я подам кофе, — сказала Эзра. — Вам, может быть, чего-нибудь покрепче? — обернулась она к Фэди. — Я знаю, что господин Паппас с утра не пьет. Я поддержу вам компанию, — добавила она, точно желая приободрить Фэди.

— Не возражал бы против виски, — ответил он.

— Сию минуту.

Эзра быстро спустилась по лестнице.

Не успел Фэди осмотреться, как услышал стук каблуков по лестнице.

Эзра заварила чашечку кофе для Паппаса и палила виски Фэди и себе.

— За успех! — она улыбнулась Фэди и выпила.

Фэди закурил сигару, предложенную Паппасом.

— Я вас оставлю, — полувопросительно сказала Эзра Паппасу и, когда тот кивнул головой, вышла из комнаты.

Паппас уселся в кресло у журнального столика и указал Фэди место напротив.

— Может быть, еще выпьете? — спросил он.

«С ним надо быть осторожным, — подумал Фэди, — в трезвом уме». Но состояние подавленности после вчерашней выпивки не проходило. «Может быть, второй бокал поможет?»

— Не возражаю, — сказал Фэди. — Я чувствую себя неважно, перехватил вчера.

— Знаю, — ответил Паппас, наполняя бокал. — Это поможет, пейте.

Затем он взял со столика журнал и начал листать его с таким вниманием, точно находился в комнате один.

После второго бокала виски Фэди почувствовал себя лучше. Он тщетно пытался понять, зачем его привезли сюда и что его ждет. Спрашивать о чем-либо Паппаса бессмысленно: они говорят только тогда, когда считают это нужным, и молчат, не задумываясь над тем, нравится это человеку, попавшему в их лапы, или нет. Даже молчание входит очевидно в тщательно разработанную программу устрашения жертвы.

«Эзра… Почему она здесь? Может быть, и она из этого зловещего бюро, а бар — только для отвода глаз? Наверняка! Иначе откуда ее знает Паппас?

Но что собираются делать со мною? Может быть, готовят мне какое-нибудь гнусное предложение: стать осведомителем, шпионить за своими друзьями, знакомыми? Они думают, что я раздавлен, уничтожен и рассчитывают, что на все соглашусь, лишь бы удержаться на поверхности.

Нет, шалишь, я не продам свою совесть!

Но как ловко все это обставляется! Значит, и чистильщик обуви подослан ими? Тогда конец. Такое не прощают…»

Его размышления прервал звук шагов па лестнице. Дверь открылась, и в комнату вошел грузный мужчина.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Не надо обладать пылкой фантазией, чтобы представить себе состояние Фэди, когда он увидел Ралфа Дрессера с большим синяком у правого глаза, напоминавшим о ночном происшествии в баре. «Сейчас начнется, — подумал Фэди. — Теперь-то со мною рассчитаются за все».

— Хелло, дружище! — как пи в чем не бывало приветствовал его Ралф. — Надеюсь, у тебя все в порядке? Я попросил чистильщика обуви доставить тебя домой.

«Так и есть, этот чистильщик тоже у них служит», — подумал Фэди.

— А у тебя, оказывается, неплохой удар, — продолжал между тем Ралф, притронувшись рукой к синяку. — Ну, да в общем, мы в расчете и не станем больше вспоминать об этом. У нас есть дела поважнее… Я знаю, что вы не пьете по утрам, Тадд, — сказал он Паппасу. — Похвально. Особенно, учитывая трудности вашего дела: трезвый ум и точный расчет. Ну а мы с тобой, дружище, — обратился он к Фэди, — можем и побаловаться. У меня зверски трещит голова после вчерашнего.

Он налил в бокал виски и выпил.

— Говорят, что к алкоголю привыкают, — продолжал Ралф. — Никак не привыкну, всегда после выпивки чувствую себя плохо… Надеюсь, ты пришел уже в себя?

— Как будто, — нерешительно ответил Фэди.

— Очень рад. Нам предстоит решить серьезное дело. Если не возражаешь, приступим прямо к делу.

— Пожалуйста.

Ралф уселся в кресло, взял в руку бокал и, глядя на него, сказал:

— Нам нужно уточнить некоторые обстоятельства. Теперь уже очевидно, что обнаружение подземных стартовых площадок с помощью управляемого луча — фантастическая, неосуществимая идея. Ты никому не говорил об этом выводе?

«Сказать о чистильщике?» — подумал Фэди. — Но если он подослан ими, они и сами должны знать».

— Никому, — решительно сказал он.

— Это очень важно, — вмешался в разговор Паппас. — Это, пожалуй, главное. Мы должны быть уверены в том, что никто не знает о провале ваших работ. Так?

— Так, — подтвердил Фэди и сам удивился, с какой легкостью говорит неправду, ибо не привык лгать.

— Тогда приступим к делу, — сказал Ралф. — Я обдумал вместе с господином Паппасом положение, и вот к какому выводу мы пришли. Первое. Тебе не стоит жить в меблированных комнатах. Ты можешь поселиться здесь.

Он помедлил немного, словно желая проверить, как отнесется Фэди к этому предложению, но тот молчал.

— В пяти комнатах на первом этаже разместят лабораторию, туда перевезут оборудование, и ты сможешь продолжать свои опыты над кошками, — он иронически улыбнулся. — Мы еще как-нибудь поговорим об этом. У тебя нет счета в банке?

Фэди развел руками:

— Откуда?

— Я так и думал. В банке «Тэрстон — сын — и дядя» будет открыт счет на твое имя.

Фэди ничего не понимал.

— Не удивляйся, — улыбнувшись, сказал Ралф, — тебе это не снится.

— Коль скоро мы дошли до денег, — вмешался в разговор Паппас, — требуется полная ясность и точный счет.

— Да, да, это по вашей части, — сказал Ралф.

— Вы получали, насколько мне известно, — продолжал Паппас, — пятьсот бульгенов в месяц. Эта сумма сохраняется. В год, таким образом, получится — пятьсот на двенадцать — шесть тысяч. Контракт заключается на три года. Шесть тысяч на три — будет восемнадцать тысяч. Эта сумма и вносится па ваш текущий счет. Это ваши деньги. Вы можете их израсходовать сразу, а можете растянуть удовольствие на несколько лет. Дело ваше. Мы не призываем вас к благоразумию, ибо не знаем га вами греха расточительства. Но нам хотелось бы, чтобы в изъятии средств из банка не было, так сказать, цикличности получения заработка. Желательно создать впечатление, что зарплату вы получаете своим чередом, а из банка берете деньги на непредвиденные расходы.

— Один раз взял, три месяца пропустил. И так далее, — заметил Ралф.

— Совершенно верно, — подтвердил Паппас. — Именно это я имел в виду. Думаю, что нам не трудно будет об этом договориться. Так, господин Роланд?

— Та-ак, — неуверенно ответил Фэди. — Но я не понимаю…

— Ты все поймешь… — сказал Ралф.

— Простите, — перебил его Паппас. — Точнее будет сказать: все, что следует знать. В нашем деле, — на его каменном лице появилось нечто вроде улыбки, — бывают вещи, о которых лучше не знать.

— Я понимаю, — сказал Фэди.

— Вот и хорошо. — Ралф отпил глоток виски. — Но в нашем мире, дружище, ничто, тем более деньги, без труда к усилий не дается. И ты, надеюсь, понимаешь, что не можешь служить исключением.

«Вот оно начинается, — подумал Фэди. — Какую же мерзость я должен совершить, чтобы получить возможность три года безбедно жить и продолжать свою работу?»

— Вся документация изъята из лаборатории. Если у тебя есть личные записи — ты их тоже должен передать нам. Все — до последнего листка.

— У меня ничего нет, — отрезал Фэди.

— Мы верим вам, — сказал Паппас. — И все же нам пришлось проверить.

— Пожалуйста, проверяйте, — вспылил Фэди.

— Напрасно вы обижаетесь, — сказал Паппас. — У нас никому не верят на слово. Поэтому нам пришлось оставить стражей в вашей комнате. Продолжайте, — предложил он Ралфу.

— Ты никому не должен говорить, что работа закончилась впустую. Наоборот, очень желательно создать впечатление, что работа вскоре будет успешно завершена. Мы поможем тебе. В газетах появится туманное сообщение об этом. Тебе придется встретиться с репортерами и не очень настойчиво опровергать написанное.

— Мы вас проинструктируем особо, — заметил Паппас. — Надеюсь, и это условие вы сможете соблюсти без особого труда?

— Но я не понимаю зачем? — Фэди все больше удивлялся.

— В свое время ты узнаешь, — ответил Ралф. — А сейчас, мне думается, будет лучше и для тебя, и для нас, если ты доверишься нам.

— Кому «нам?» — спросил Фэди.

Ралф вопросительно взглянул на Паппаса.

— Вы вправе задать этот вопрос и получить на него ответ, — сказал Паппас. — Чем занимаюсь я, вы знаете. Так?

— Да.

— Господин Дрессер занят тем же. В его ведении — вопросы науки и техники. Только глупцы думают, что нынешняя разведка состоит из сыщиков, подобных Шерлоку Холмсу. Там есть работа и для ученых. Кстати, господин Дрессер помогает нам не только своими знаниями. Он в определенной мере взял на себя финансирование этой операции. — Паппас закурил. — Нам думается, что это дает ему известные права на результаты исследований, которые вы будете здесь вести. Нас это не интересует. Но господин Дрессер — ученый. И как я уже говорил, он затратит определенные средства. Ему не безразлично, во что он вкладывает деньги. Вас это, надеюсь, не огорчит? Господин Дрессер для вас столько сделал! Положение ваше было не блестящим, и вы ему, прямо скажу, многим обязаны.

«Почему мне не согласиться? — подумал Фэди. — Чтобы я теперь делал, если бы не это странное предложение?»

— Значит, будем считать вопрос решенным? — прервал его размышления Паппас.

— Да, — нерешительно ответил Фэди.

— Ну вот и прекрасно. — Паппас встал из кресла. — Остается еще один вопрос.

Фэди насторожился. Все это время его мысли были заняты разговором с Паппасом и Дрессером, но подсознательно он ни на секунду не забывал, что в этом доме, внизу, Эзра. «Сейчас — о ней», — подумал он, и сердце его замерло.

— В этом доме, — продолжал Паппас, — живет Эзра Зимбал. Она входит в число лиц, несущих здесь определенные обязанности… Еще будет приходить экономка. И шофер. Охрана дежурит круглосуточно. Вы можете, разумеется, чувствовать себя свободно — охрана нужна, чтобы никто из посторонних не проник сюда. Вас будут сопровождать при выезде или выходе с территории особняка. Вот как будто и все.

Когда они спускались по лестнице, Паппас прошел вперед. Ралф по-дружески положил руку на плечо Фэди и, улыбаясь, сказал:

— Я вижу, тебе приглянулась Эзра. Смотри, осторожно! Это — крепкий орешек.

Фэди покраснел и опустил глаза.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Питер Каули страдал бессонницей. И мы, таким образом, не нарушим его покоя, если заглянем к нему, чтобы узнать, кто же он в действительности: простой человек, какими являются чистильщики обуви в этом мире, или шпион, подосланный к главному герою книги?

Сначала хочется сказать несколько слов о профессии Питера Каули. Уход за обувью (мы пользуемся терминологией журнала «Работы на дому») далеко не самое приятное из занятий человека. Однако носить нечищенную обувь не только не принято, но и неприятно. Воздадим же должное Питеру Каули, для которого его профессия началась по нужде, а стала призванием. Это относится ко всем профессиям, если их выполняют трудолюбивые, горячие, увлекающиеся люди.

А именно таким и был Питер Каули. Уж он-то знал толк в чистке обуви!

Но что угнетало Питера — это равнодушие клиентов. Будучи по натуре разговорчивым человеком, он был обречен на молчание. Питер завидовал парикмахерам, болтовню которых вынуждены выслушивать клиенты во время бритья, концертным конферансье, которых нередко слушают с удовольствием, и особенно (об этом он старался не думать) политическим деятелям.

Питеру приходилось работать молча. Почему-то в этом мире повелось не разговаривать с представителями его профессии.

И когда нашелся человек, откликнувшийся на его речь, а потом доставленный по поручению какого-то господина на дом, настойчиво потчевал его виски и посвящал в не понятные Питеру Каули тайны науки и техники, это оказалось достаточным основанием, чтобы чистильщик обуви полюбил этого человека и, страдая бессонницей, размышлял над его судьбой.

Нам придется оставить Питера наедине с его мыслями, как они ни любопытны, ибо уже ясно, что Фэди Роланд ошибается: Питер не шпик, приставленный к нему разведывательным бюро. Но в это самое бюро зайти нам не мешает. Причем как раз накануне описываемых событий. И тогда мы поймем, что происходит с Фэди и чего он сам так и не поймет до самой смерти.

В седьмой комнате на третьем этаже мы застаем уже знакомых нам Тадда Паппаса, Мата Галтона, Ралфа Дрессера и четвертого мужчину в форме генерала разведывательной службы, имя которого мало кому известно и которое не рекомендует упоминать цензура. Из уважения к ней мы и будем впредь именовать его по военному званию.

Мы незримо входим в кабинет генерала именно в тот момент, когда решается судьба Фэди Роланда. Разговор начался, по-видимому, давно, когда наше внимание было отвлечено бессонницей чистильщика сапог.

— Значит, вы уверены, что из этой затеи с локатором ничего не выйдет? — обращается генерал к Ралфу Дрессеру.

— Шеф может подтвердить.

— Да, — подтверждает Мэт Галтон. — Работу Роланда дублировали еще в одной лаборатории. Десятки раз все проверено. Обнаружение подземных стартовых площадок с помощью управляемого луча невозможно. Объяснить почему?

— Не думаю, чтобы в этом была надобность. Ралф возглавляет технический отдел нашего бюро, и это — на его ответственности. Таким образом, я считаю, что предложение Дрессера и Паппаса может быть принято. Теперь, Тадд, вы можете объяснить господину Галтону существо операции «Милтаун». Только прошу покороче, мне скоро — на доклад к министру.

Тадд Паппас встал с кресла.

— Можно сидя, — великодушно разрешил генерал.

— Красных, безусловно, интересуют наши работы в области локации, как и нас — их работы, — сказал Паппас. — До последнего времени мы были озабочены тем, как выведать секреты красных и возможно лучше законспирировать свои исследования. Мне думается, что наше разведывательное бюро может принять на себя еще одну не менее важную обязанность — дезориентировать красных, заставить их заниматься ненужными делами и отвлечь внимание от других важных проблем.

— Вы забываете о финансовой стороне дела, — остановил его Дрессер.

— Я и об этом скажу, — спокойно заметил Паппас. — Надо дать понять красным, что мы продолжаем работы над конструированием локатора и что исследования плодотворны. Для этого нужно создать бум вокруг имени этого неудавшегося ученого… Я забываю его фамилию.

— Фэди Роланд, — подсказал Ралф.

— Да, Фэди Роланд.

— Непростительная забывчивость, — недовольно заметил генерал. — А я всегда думал, что у вас память, достойная настоящего разведчика.

— Склероз, — улыбаясь, сказал Галтон.

— Не думаю, — обиделся Паппас. — Мне еще рано на пенсию.

— Уверен, что рано, — сказал генерал и по-дружески обнял Паппаса. — Мы еще поработаем с вами, Тадд. Продолжайте.

Ободренный генералом, Паппас заговорил с не присущим ему возбуждением:

— Красные, узнав об этом, постараются догнать нас и… опередить, — он рассмеялся. — Как и во всем остальном. А мы знаем, как они это делают. Они ничего не пожалеют, запрягут своих лучших ученых.

— Отвлекут от других дел, — заметил Дрессер.

— Да, — продолжал Паппас. — Этим мы заморозим исследования, которые для них действительно важны. Дальше. Нам вся эта история, я подсчитал, обойдется примерно в сто, сто двадцать тысяч бульгенов сверх того, что было затрачено на работу этого…

— Фэди Роланда, — подсказал Дрессер.

— Благодарю вас, — Паппас поклонился ему. — Но мы заставим красных выложить на это миллиарды. Вы же знаете, как у них делаются такие дела!

— Как вы находите этот план? — обратился генерал к Галтону.

— Я считаю его блестящим, — ответил Галтон. — Признаться, я не всегда был уверен в полезности… гм, извините, господин Паппас, в полезности создания в нашем управлении специального отделения во главе с господином Паппасом и Ралфом Дрессером, — он повернулся к Ралфу, — ученым, которого отвлекли от науки. Теперь я вижу, что ошибся.

Так решилась судьба Фэди Роланда и судьба других лиц, встретившихся на его пути.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Первые дни прошли спокойно. Фэди был целиком предоставлен себе, никто ему не мешал.

На другой день после беседы с Ралфом и Паппасом в особняк привезли оборудование для лаборатории. Установка его заняла почти неделю.

Затем монтажники удалились и Фэди весь окунулся в любимую работу.

Эзра появлялась редко. Иногда они вместе обедали. Без малейшей назойливости Эзра расспрашивала Фэди о работе, признавшись, что мало смыслит в технике. В свою очередь Фэди вынужден был сказать, что ему чужд мир искусства, которым жила Эзра. Разговор вращался, главным образом, вокруг газетных сенсаций.

Экономка, которую Фэди почти не видел, очень исправно, однако, выполняла свои обязанности. Это была старая дева, по виду которой невозможно было определить ни ее возраст, ни стремления. Казалось, у нее вообще отсутствует интерес к чему бы то ни было, кроме строгого исполнения своих обязанностей.

Но исполняла она их безукоризненно. Экономка попросила Фэди составить примерное меню на неделю. Больше она ни с чем к Фэди не обращалась. Только раз сказала, что ему следует вносить за питание десять бульгенов в день.

Вот тут-то Фэди вспомнил, что на его имя должен быть открыт счет в банке. «Это стоило бы проверить», — подумал он.

Фэди заглянул в список внутренних телефонов и набрал номер гаража. Ему тут же ответил по-военному бодрый голос:

— Шофер Бубби слушает.

— Я поеду в город, — несколько растерявшись, сказал Фэди.

— Выезжаю, — раздалось в ответ.

Фэди захватил макинтош и спустился вниз. У подъезда уже стоял черный «Брам-Польс».

Фэди открыл дверцу машины и увидел на заднем сидении двух мужчин.

«Зачем они здесь? — подумал он. — Ага, охрана, — вспомнил Фэди разговор с Паппасом. — Но какого черта им охранять меня?»

— Если вам безразлично, лучше садитесь впереди, — сказал один из них.

Фэди уселся рядом с шофером, и машина двинулась к воротам, которые немедленно, словно по заранее отданному приказу, отворились.

— Куда поедем? — спросил шофер.

— В банк «Тэрстон — сын — и дядя» — ответил Фэди.

Машина влилась в поток автомобилей, двигавшихся по трассе.

Промелькнули дома предместья, и водитель сбавил скорость, попав в медленно движущийся поток.

Шпики молчали. Молчал и Фэди, хотя это молчание и стоило ему немалых усилий. «Неудобно как-то ехать в одной машине с людьми и молчать, — размышлял он. — А почему они молчат? Значит, так им приказано! И чтобы я ни говорил, они будут действовать по инструкции. Ну, тогда и я буду поступать так, как мне удобно. Чужие люди. Не приятные мне. Почему я должен поддерживать с ними разговор?»

Вскоре машина подкатила к зданию банка. Шофер предупредительно открыл дверцу. Фэди вышел из машины и растерянно остановился у мраморной колоннады, украшавшей вход в банк.

— Мы пойдем с вами, — услышал он голос позади себя.

Бок о бок с ним двинулись к входу оба шпика.

Фэди взглянул на доску-указатель, но не успел еще ничего прочесть, как один из сопровождавших его тихо, но внятно произнес:

— Шестнадцатый этаж, комната сто восемь.

Они поднялись в лифте и скоро оказались в просторной комнате, где сидел пожилой мужчина, судя по костюму и спокойным манерам, из первостепенных служащих банка.

— Фэди Роланд, — представили Фэди.

— Очень приятно с вами познакомиться. Я ждал вашего прихода. Вы, очевидно, хотите получить деньги?

— Да. Полторы тысячи.

— Сейчас все будет сделано. Вам не стоит обременять себя формальностями, обязательными в нашем деле. Если позволите, я все оформлю сам, а вы сидите здесь, вам останется только подписать чек.

Он удалился, и в комнате наступило тягостное молчание. Фэди попробовал нарушить его, заговорив о последних событиях в районе Изумрудного залива, где операции Бизнесонского флота против островной республики оказались неудачными, но, почувствовав, что его охрану это мало интересует, умолк.

Вскоре вернулся служащий банка в сопровождении кассира и вручил Фэди чековую книжку. Фэди подписал чек, и кассир отсчитал ему полторы тысячи бульгенов.

Они распрощались, и Фэди, сопровождаемый своими стражами, вскоре оказался дома.

Второй раз он выехал в город для того, чтобы купить новую книгу по бионике. При выходе из магазина его остановил молодой человек и, представившись репортером «Вечерних слухов», попросил дать интервью.

— Это невозможно, — сказал один из сопровождавших Фэди шпиков.

Фэди втолкнули в машину, и она на предельной скорости ринулась к Милтауну.

Фэди неприятно было чувствовать себя под конвоем, и он предпочитал не выезжать из особняка.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Была еще одна причина, удерживавшая Фэди в доме. Он не хотел себе признаться, но знал, что это — главное.

Впервые в жизни он полюбил. Горячо, самозабвенно. У него бывали встречи с женщинами, он нередко увлекался. Однажды он решил, что по-настоящему влюблен в сокурсницу по университету Дельму Монтагю. Они встречались почти год. Фэди привык к этим встречам, ожидал их, тосковал, когда Дельма по какой-нибудь причине не могла прийти в его клетушку в студенческом доме. Но с некоторых пор причин стало больше. И однажды Дельма объявила, что по настоянию родителей выходит замуж за вдовца, владельца крупной аптеки. Это, однако, не вызвало у Фэди бурной реакции.

Вообще же Фэди Роланд в кругу однокашников, а затем знакомых по управлению слыл человеком не от мира сего, чрезмерно осторожным и непредприимчивым, когда дело касалось женщин. И поэтому кажется очень странным, что Фэди привлекла именно Эзра. Ведь он знал, что если кого и нужно остерегаться, то именно ее, — не случайно их поселили в одном доме.

Он думал теперь о ней днем и ночью, особенно ночью, когда она была в баре. Он метался в постели, обуреваемый томлением и невеселыми думами о том, что может позволить себе танцовщица. Он успокаивался только к утру, когда слышал стук двери и знал, что теперь она с ним под одной крышей, где-то совсем рядом, хотя от этого не более доступная, чем раньше. Каждый раз, ожидая ее возвращения, он мысленно рисовал себе самые смелые проекты объяснения в любви и картины счастья, которое он сможет обрести, если у Эзры обнаружится хоть капля благосклонности к нему. Но как только раздавался стук двери, возвещающий о ее возвращении, все проекты рассыпались, как карточный домик.

А днем, встречаясь с Эзрой за обедом или в лаборатории, куда она иногда заходила, он робел, не is состоянии произнести двух слов, если они не были ответом на ее вопрос. Но глаза его светились такой нежностью и преданностью, что этого не могла не заметить Эзра.

Надо отдать ей справедливость, она не поощряла Фэди, не делала ни малейшей попытки окончательно выбить его из седла, что было не так уж трудно сделать. Размышляя об этом в те минуты, когда сознание его работало более или менее ясно, Фэди решил, что так надо, что этого требует от нее разведывательное бюро.

Самыми мучительными были мысли о Ралфе Дрессере. Тот знал Эзру давно, это было видно уже по тому, как они вели себя в баре. Их связывала совместная работа в разведывательном бюро. Но что связывает их в личной жизни? Эзра нравится Ралфу, это ясно. У Дрессера, правда, есть семья. Но таких, как Ралф, не обременяют мысли о высокой морали. Ралф не упустит такого лакомого куска.

Однажды, проходя по коридору, Фэди оказался свидетелем случайного телефонного разговора, который показал ему, что не Ралф Дрессер — предмет вожделений очаровательной Эзры. Это было всего несколько слов.

— Вы вправе приходить, Ралф, — услышал Фэди голос Эзры. — Это не мой дом. — Она умолкла, выслушивая, по-видимому, ответ Ралфа, потом продолжала: — Нет, этого не будет, я не люблю вас.

Чем закончился разговор, Фэди не знал. Он был безмерно рад тому, что услышал. Но ведь это вовсе не означало, что прекрасная Эзра стала ближе к нему!

Он почувствовал это, когда Эзра однажды зашла в лабораторию и он попросил ее подержать кошку, не пожелавшую спокойно лежать на столе в соседней комнате.

— С удовольствием, — сказала Эзра.

Фэди прошел в лабораторию и включил аппарат.

На экране появилось изображение Бетси. Рельефное, объемное. Фэди протянул руку, чтобы проверить, усилилось ли осязание после усовершенствования индикатора.

Но вместо шерсти ощутил гладь и тепло человеческой руки.

Рука Эзры тотчас исчезла с экрана.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

В тот день, когда в газетах появилась заметка о неожиданной карьере молодого ученого из Министерства вооружений, который переселился в особняк в Милтауне и находится под охраной, Фэди целый день не давали покоя звонки, но, следуя указаниям Паппаса, он наотрез отказался принять репортеров.

На другое утро, опять-таки по указанию Паппаса, он сел в машину вместе с Эзрой и выехал за ворота. И тут же был атакован репортерами. Машина не смогла пробить себе дорогу.

Репортеры набросились на Фэди с вопросами:

— Над чем вы работаете?

— Почему удостоились чести переселиться из скромного жилища в этот роскошный особняк?

И так далее.

Строго выполняя инструкцию, полученную от Паппаса, Фэди нечленораздельно ответил на вопросы, сославшись на «сложность проблем, которые он решает и которые не могут представить интерес для широкой публики».

— А счетик в банке «Тэрстон — сын — и дядя» кем открыт? — раздался визгливый голос.

— Ученые Бизнесонии не могут обижаться на правительство. Им оказывают всемерную поддержку, если убеждаются в целесообразности и эффективности их работ. — Фэди, останавливаясь, словно бы для того, чтобы подобрать слова, только-только родившиеся в мозгу, произнес фразу, которую заучил.

Так и не выдавив из него ничего путного, репортеры набросились на Эзру, которую вначале не заметили в машине.

К удивлению Фэди, она нисколько не сопротивлялась, когда какой-то особенно бойкий репортер раскрыл дверцу и навел на нее фотоаппарат. Эзра вышла из машины и приняла очень эффектную позу для съемок.

Толпа ахнула и, позабыв о Фэди, ринулась к Эзре. Ее фотографировали во всех возможных ракурсах. Наиболее предприимчивые репортеры заставили ее стать рядом с Фэди и снимали их вдвоем. Уступая просьбам одного особенно нахального типа, она согласилась поцеловать Фэди.

Затем Эзру потянули от Фэди, и он среди гама и шума, царившего кругом, услышал обрывки ответов, которые она давала репортерам:

— Да, я знаю. Но не вмешиваюсь. Это — мужские дела, они меня не интересуют… Больше никого в доме нет, я и Фэди… Я не думаю пока бросать работу. Танцы — мое призвание, Фэди тоже любит искусство… Да, он мне нравится…

Вырвавшись из толпы репортеров, они поехали в центр города. Эзра попросила остановиться у большого универмага.

— Надеюсь, вы будете меня сопровождать, — не то тоном приказа, не то с просьбой обратилась она к Фэди.

Войдя в магазин, они отправились в дамский отдел, и Эзра придирчиво, проявляя большой вкус, стала выбирать себе белье.

Фэди услышал, как несколько раз за их спиной щелкнули затворы фотоаппаратов. Его предупредили, что в случае, если Эзра решит произвести покупки, платить должен он, расходы будут возмещены.

Он так и поступил.

А когда они вернулись в особняк и Эзра протянула ему деньги, Фэди с обидой произнес:

— Все остальное тоже бутафория?

— Что вы имеете в виду? — спокойно спросила Эзра.

— «Фэди тоже любит искусство»… «Да, он мне нравится», — повторил он то, что Эзра говорила репортерам. — И поцелуй тоже?

Дыхание его прервалось, словно кто-то клещами сжал его легкие.

— Нравитесь, — вызывающе ответила Эзра. — Вы милый, хороший мальчик. И если хотите, я вас сейчас опять поцелую. По-настоящему. Хорошо?

Не помня себя, Фэди сжал ее в своих объятиях и впился губами в податливые горячие губы Эзры.

Он почувствовал, как она вдруг обмякла, ему показалось, что она уже вся без остатка принадлежит ему.

Но Эзра вдруг выскользнула из его объятий я, поправляя прическу, спокойно произнесла:

— Вот и все. Больше это не должно повторяться. Понятно? Я здесь не для этого.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Фэди не раз приходилось оставаться наедине с Эзрой, но, чувствуя ее настороженность, он всеми силами сдерживал себя. Это было мучительно, непереносимо. Равнодушие Эзры отравляло ему существование.

Во всем остальном он не мог пожаловаться на свою судьбу. Шли недели и месяцы, никто его больше не тревожил. Он спокойно занимался своим делом и сумел усовершенствовать локатор чувств. Правда, случилось несчастье с Бэтси. Фэди стал замечать, что шерсть ее вначале потеряла блеск, потом начала выпадать. Кошка день ото дня становилась все более вялой, отказывалась от пищи.

Фэди решил обратиться к ветеринару. Тот осмотрел кошку, но причину заболевания установить не смог.

Спустя две недели Бэтси сдохла. Фэди стал приучать к опытам собаку и домашних птиц.

Ралф время от времени появлялся в особняке, бегло расспрашивал Фэди о работе, а потом отправлялся на половину Эзры и к вечеру уезжал с ней, по-видимому, в бар. Фэди обуревали все ужасы ревности, но он утешал себя тем, что встречи эти носят служебный характер. Упоминание имени Ралфа всегда вызывало на лице Эзры какую-то настороженность и выражение недовольства, если не сказать брезгливости. Фэди убедился, что она испытывает к Ралфу отнюдь не те чувства, на которые тот, по всему судя, рассчитывал.

Однажды Эзра приехала ночью раньше обычного. Фэди еще находился в лаборатории и, услышав стук двери, собирался подняться к себе. Он почти никогда не ложился спать, пока не знал, что Эзра уже дома.

Фэди не успел выключить аппарат, как дверь открылась и в комнату вошел Ралф.

— Ты еще не спишь, мученик науки? — По всему видно, он изрядно выпил. — Эзре что-то не здоровится, и она попросила подвезти ее. Но к себе не пустила… Недотрога, — со злостью добавил Ралф. — А ты все кошек гладишь?

— Уже не глажу, — мрачно промолвил Фэди.

— С чего бы это? — с иронией спросил Ралф. — Или на людей перешел?

— Ты с ума сошел! — вскочил. Фэди. Ралф удивленно взглянул на него.

— Чего ты так испугался?

Фэди как-то весь обмяк. Его в эту минуту покинула неприязнь к Ралфу, хотелось хоть кому-нибудь высказать мучившие его мысли.

— Я не знаю… Это может быть и не так, — сказал он сбивчиво. — Бэтси издохла. У Клака, пса нашего, тоже начинает вылезать шерсть. Может быть, это от того, что я их облучаю… Нужно обратиться к медикам.

Фэди взволнованно ходил по комнате.

— Успокойся, Фэди, — сказал Ралф. — Сядь и расскажи толком, в чем дело.

— В чем дело? — переспросил Фэди с таким видом, как будто его разбудили после глубокого сна. — О чем рассказать?

Он несколько минут помолчал и заговорил совсем спокойно:

— Мне удалось усовершенствовать индикатор. Это очень важно. Я уже говорил тебе, что доза биотоков, излучаемых живыми организмами, различна. Это зависит от их объема, интенсивности деятельности каждого органа, от привычек, даже от характера… В общем так же, как нет двух человек с одинаковым сочетанием линий на пальцах рук. Это называется у нас дактилоскопией… Так нет и двух существ, у которых одинаковая доза излучаемых биотоков. Вот этот индикатор, — Фэди указал на небольшой аппарат рядом с экраном, — когда мы направляем луч на интересующий нас объект и получаем рельефное, стереоскопическое изображение, он автоматически включает устройство, делающее изображение осязаемым.

— Неужели удалось? — спросил Ралф.

— Да, — ответил Фэди. — Но Бэтси давала другие показатели, чем Клак. Кроме того, я испытывал действие аппарата на воробья и кур.

— А человек? — спросил Ралф.

— Человек? — взволнованно переспросил Фэди. — Я боюсь… Бэтси сдохла. У Клака выпадает шерсть… Может быть, это излучение. Радиация. Мы же не знаем природу луча.

— Пустяки, — спокойно произнес Ралф. — Ученый не должен быть таким щепетильным. В былые времена считалось предосудительным препарировать во имя науки кролика. Невежество! Средневековье! Если слушать этих слюнтяев, наука будет ползти вперед черепашьим шагом. Ты знаешь, что я скажу тебе как другу? Я не считаю преступниками тех, кто вовремя войны производил опыты на военнопленных. Для того чтобы победить болезнь, надо изучать ее на людях. Подумаешь, я умертвлю сотню — другую. Найди я исцеление от недуга, которым страдают тысячи, кто меня осудит?

— Ты это всерьез?

— Романтик! — брезгливо свел губы Ралф. — У тебя здесь нет чего-нибудь выпить?

— Ты, по-моему, и так уже хорош, — сказал Фэди.

— Святоша! — презрительно произнес Ралф, но, увидев, что Фэди обиделся, попросил: — Принеси, будь добр, выпить…

Спустя пять минут Фэди вернулся в лабораторию и увидел, что Ралф впился глазами в экран, словно врос в него.

Фэди тоже взглянул на экран.

Он увидел угол комнаты, туалетный столик с зеркалом. И в нем глаза Эзры. Большие, задумчивые. Какое-то мгновение она была неподвижной. Потом взяла со столика баночку с кремом и начала втирать его себе в кожу. Прическа ее была освобождена от приколок, и волосы свободно рассыпались по обнаженным плечам.

Изображение было настолько рельефным, что Фэди казалось, будто он ощущает даже запах духов, которые она употребляла.

И вдруг на экране возникла рука. Она приблизилась к Эзре и коснулась ее плеча.

Фэди встретился в зеркале с удивленными глазами Эзры и увидел, как она дернула плечом, точно пытаясь сбросить с него руку, и оглянулась. И Фэди опять показалось, что ее удивленные глаза глядят прямо на него.

Он оттолкнул Ралфа и выключил аппарат.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Может показаться странным, что о новой болезни не писали газеты. Известно, как падка журналистская братия на всевозможные сенсации.

Вы помните, конечно, сколько страниц было посвящено маникюрщице, которая удостоилась чести принимать на своей квартире военного министра, считавшегося почтенным человеком, прекрасным семьянином. Оказалось, однако, что он предавался с упомянутой маникюрщицей таким утехам, о которых не принято говорить даже в самом развращенном обществе.

Журналисты, разумеется, могли погреть руки и на событиях, о которых ведется настоящее повествование, но они не сделали этого по той простой причине, что не пронюхали о них. А произошло это отнюдь не из-за недостатка рвения и профессионального мастерства. Дело гораздо сложнее, если вникнуть в психологию тех, кто стал жертвой новой, неведомой болезни.

Следует учесть, что ей оказались подверженными особы так называемого слабого пола, отличающегося, как известно, большей стыдливостью, чем представители противоположного пола, именуемого сильным. Не станем распространяться по поводу правильности этой классификации, особенно после того, что произошло между уже упоминавшимися военным министром Бизнесонии и безвестной до того маникюрщицей.

Сейчас речь о другом.

С некоторых пор к врачу Гуэн Вулли, практикующему в Милтауне, стали обращаться пациентки с необычными жалобами. Их беспокоили какие-то странные ощущения, которые и передать, собственно, трудно, настолько они были непонятными. Это случалось вечером или ночью, если по какой-нибудь причине женщины ложились спать позже обычного. Одним казалось, что в комнате возникал сквозняк, они ощущали, будто по телу бегают мурашки. Другие, боявшиеся щекотки, начинали вдруг истерично смеяться, точно их действительно кто-то щекотал. Третьи, до определенной минуты бывшие совершенно спокойными, вдруг беспричинно чувствовали какое-то томление, желание уйти из дому.

Терапевт по специальности, Гуэн Вулли искал причины заболевания в доступной и понятной ему сфере. Он направлял обращавшихся к нему женщин на рентгеноскопию, произвел все необходимые лабораторные исследования. Но ничего, что объясняло бы причину болезни, не было обнаружено.

Гуэну Вулли очень не хотелось прибегать к консультации других врачей, подвергая сомнению свою репутацию в глазах неискушенных пациенток и лишаясь — что уж скрывать! — определенной части гонорара. Но долг врача заставил его все же стать на этот нежелательный путь. Он пригласил на консультацию известного невропатолога и психиатра Кэла Пенн, стяжавшего славу далеко за пределами Бизнесонии своей работой о психоневрологических заболеваниях женщин, их диагностике и методах лечения.

Пенн внимательнейшим образом обследовал представленных ему пациенток, прописал им лекарства, успокаивающие нервную систему, но в частной беседе с Гуэном Вулли признался, что впервые сталкивается с подобным заболеванием и пока не находит ему объяснения.

Может быть, этим и закончилось бы дело, если бы не заметка, промелькнувшая в «Скандальной хронике» на последней странице газеты «Вечерние слухи». В ней сообщалось, что во время выступления танцевального ансамбля в баре «Это вам не дома!» танцовщицы вдруг испуганно завизжали и разбежались кто куда.

Хозяин бара извинился перед публикой, дело происходило поздно ночью, выступления ансамбля и так уже заканчивались, и все обошлось в общем благополучно. Но на другой день история повторилась. Хозяин бара, рассвирепев, обругал танцовщиц, обвиняя их в том, что они подкуплены конкурентом и доведут его до банкротства. При этом он употреблял такие слова, что даже видавшие виды певицы затыкали уши. Никто даже не подумал всерьез разобраться в причинах скандала.

То ли заметка в «Вечерних слухах» привлекла сюда Вулли, то ли какие-то другие причины, но, к счастью, именно в этот второй вечер он оказался в баре «Это вам не дома!» Когда произошла катавасия на сцене и поднялся бедлам за кулисами, Вулли проследовал туда и начал расспрашивать танцовщиц, одну за другой, о том, что вызвало переполох.

Выяснилось, что у всех у них — признаки все той же странной болезни.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

В сентябре в Манбиле состоялся симпозиум, посвященный диагностике и методам лечения редких заболеваний. Широкая общественность мало знала об этом собрании медицинских светил земного шара. Но врачи всего мира проявляли к нему большой интерес. И это естественно. Наука нашла средства побеждать болезни, которые в прошлом уносили не меньше жертв, чем самые кровавые войны. И в том, что жестокие эпидемии продолжают все же вспыхивать то в одной, то в другой части земного шара, следует винить уже не ученых, а, скорее, политиков, не нашедших средств, чтобы улучшить условия жизни людей, образцово поставить здравоохранение, снабдить всех нуждающихся действенными лекарствами, которые созданы упорным трудом медиков, фармакологов, химиков.

Так что ученые и, в частности, медики, вправе гордиться своими успехами куда больше, чем иные политики, которых между тем со всей страстью прославляет пропаганда.

Но именно в свете огромных успехов медицинской науки странно слышать, что существуют болезни, ставящие в тупик самых опытных врачей и самые совершенные кибернетические машины, созданные для установления диагноза болезней.

В самом деле. Профессор Турчинни рассказал о редком, но тем не менее весьма неприятном заболевании, которое ему довелось наблюдать среди некоторых мужчин в молодом возрасте. У одного из пациентов каждую последнюю субботу месяца, ровно в четыре часа дня, без всяких причин, начинались острые боли под ложечкой. Они продолжались пять часов, причиняя молодому человеку невыносимые страдания, и прекращались так же внезапно, как и начинались.

Такая же цикличность в заболевании наблюдалась У другого пациента, испытывавшего острые боли & области сердца.

Были заслушаны доклады и о некоторых других редких заболеваниях. Очень много говорилось, например, о гемоцитобластозе — роковой болезни крови, бурно протекающей и заканчивающейся, как правило, смертью пораженного.

На этом фоне сообщение Гуэна Вулли, рядового врача, о заболевании, поразившем в Милтауне, пригороде столицы Бизнесонии, десятка полтора женщин, не привлекло особого внимания. Тем более, что симптомы болезни вовсе уж не были столь грозными. Сам докладчик сказал, что пациентки очень невнятно рассказывают о своих ощущениях, в некоторых случаях схожих с галлюцинацией. Из шестнадцати пациенток, обратившихся к доктору Вулли (не считая массового психоза в среде танцовщиц в баре «Это вам не дома!»), только у двух заболевание приняло столь острую форму, что их пришлось водворить в психиатрическую лечебницу. Еще у одной проявились начальные симптомы лучевой болезни, но Вулли не связывал между собою оба заболевания.

Вулли выступил как раз перед перерывом, и кое-кто в буфете шутил по поводу странностей наблюдаемой им болезни, намекая на эротические причины.

Но вот после перерыва на трибуну поднялся академик Якутов. Его выступления ждали с большим интересом все участники симпозиума, ибо знали его как одного из самых видных представителей новой ветви медицинской науки — космической медицины. Но как ни странно, академик Якутов, отложив в сторону подготовленный доклад, заговорил о сообщении безвестного бизнесонского врача Гуэна Вулли.

Академик Якутов сообщил, что в последние годы группа его соотечественников работала над проблемой создания аппарата, который усиливает органы чувств человека. Ученым и техникам удалось сконструировать приспособления, позволяющие не только видеть и слышать на расстоянии, но и осязать, обонять, получать ощущение вкуса. Над решением этой проблемы трудится большой коллектив ученых и технических работников. Достигнуты определенные результаты, в частности в области осязания.

Не останавливаясь на значении этих работ в технике, хозяйстве, Якутов рассказал о возможностях, открывающихся перед медиками.

Как ни совершенны кибернетические машины, которым мы в последнее время все больше доверяем установление диагноза и методов лечения болезней, личное участие врача не стало второстепенным делом. Особенно в тех случаях, когда речь идет о так называемых редких заболеваниях; их не запрограммируешь для счетно-решающего устройства. Машина приходит на помощь людям и только в том случае может оказаться полезной, если человек даст ей правильное задание. Но она становится в тупик, как только соприкасается с неизвестным, незаданным, незапрограммированным. На данном симпозиуме речь как раз идет о неведомом, редко встречающемся.

Указав, что с давних времен врач, исследуя больного, осматривает его, выслушивает и выстукивает или осязает руками, академик Якутов отметил, что эти принципы не потеряли своего значения и при нынешнем уровне техники. Консультация опытного специалиста, который в состоянии, пользуясь специальной аппаратурой, на далеком расстоянии осмотреть, выслушать и пропальпировать (прощупать) тело больного, может спасти его жизнь.

Рассказав об успехах, которых добились его коллеги в этом направлении, академик Якутов ко всеобщему удивлению возвратился к докладу Гуэна Вулли. Он высказал предположение, что аппарат, позволяющий осязать на расстоянии, создан и в Бизнесонии, но, возможно, попал в руки нечестного лица и используется им в грязных, похотливых целях.

Это произвело впечатление взорвавшейся бомбы. Естественно, возник разговор о вещах, имеющих, казалось бы, весьма отдаленное отношение к медицине: о частном предпринимательстве в науке и о необходимости государственного контроля над важнейшими открытиями и изобретениями, о правах ученого и его долге, о судьбах человечества, которые в наш высокопросвещенный век могут оказаться подверженными случайностям, а то и прихотям не совсем нормального человека…

В связи с тем, что в этот день симпозиум отклонился от обсуждения основных вопросов, ради которых он был созван, сообщения об этом заседании не появились в широкой печати. Исключение составила лишь газета «Голос правды», но ее тираж столь ничтожен, что вряд ли можно было придать значение заметке, напечатанной на ее страницах.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Между тем клочок именно этой газеты попался на глаза Эзре, и это определило судьбу всех действующих лиц настоящего повествования.

Эзра трижды перечитала заметку о симпозиуме и пришла в ярость. Так вот объяснение того, что происходит с ней по ночам! При воспоминании об этом ее охватили дрожь и отвращение.

Началось это однажды ночью… Она хорошо помнит, как вернулась раньше обычного, ибо почувствовала недомогание, и хозяин отпустил ее.

Она сидела за туалетным столиком и вдруг ощутила на спине чье-то прикосновение. Она тут же вспомнила, что почувствовала такое же прикосновение к своей руке несколько месяцев назад, когда держала по просьбе Фэди кошку. Эзра знала об опытах, которые производит Фэди, и отдернула руку машинально. Она как-то даже сказала об этом Фэди, но тот смущенно пробормотал что-то невразумительное.

Потом странное прикосновение к плечу.

А затем очень часто по ночам она просыпалась в испуге и чувствовала, будто по телу пробегает ток…

Как осточертели ей эти прикосновения чужих, нелюбимых рук! Мало ей того, что она вынуждена переносить в баре, где каждый разгулявшийся может чувствовать себя не как дома? С женой не позволишь себе всех этих мерзостей. Эти озверевшие от прихоти пьяные рожи, потные руки, тянущиеся к телу…

Тихоня! Такие они все с виду. А на деле похотлив, как все. Добиваться с помощью машины того, чего не можешь, боишься добиться сам как человек!

Почему же, если Фэди действительно по-человечески ее любит, не пришел он к ней и не сказал?..

Мысли путались у нее в голове — выпила лишнего…

Разве она не знает, что он любит ее? Знает…

Может быть, позвонить Ралфу и рассказать ему обо всем? Этот сумеет свернуть шею младенцу!

Нет, она в состоянии сама постоять за себя. Пусть попробует! Хоть один раз. Она отучит его навсегда…

Эзра выпила полный бокал виски, погасила свет и улеглась в постель.

Не прошло и десяти минут, как она почувствовала уже знакомые, едва уловимые, но тем не менее явственные прикосновения.

Ее охватила дрожь…

Не зажигая света, чтобы не выдать себя, Эзра встала с постели и быстро метнулась к двери.

Коридор. Напротив — дверь в лабораторию Фэди. Она раскрыла ее и разрядила пистолет.

Что-то рухнуло на пол. Раздался глухой стон.

— Фэди! — истерически крикнула Эзра. — Я не хотела этого. Простите меня!

В это время на лестнице послышались шаги, и, обернувшись, Эзра увидела испуганное лицо Фэди Роланда…

ЭПИЛОГ

Федеральный суд, рассмотрев дело об убийстве Ралфа Дрессера, счел возможным отменить приговор местного суда о казни Эзры Зимбал на электрическом стуле, ввиду непреднамеренности преступления, и осудил ее на пожизненную каторгу.

Фэди Роланд решением того же суда водворен в психиатрическую лечебницу, так как по материалам предварительного следствия и на суде проявил себя психически неполноценным.

Больше никто по этому делу к ответственности не привлекался. Но однажды в газетах промелькнуло сообщение о том, что из разведывательного бюро уволен в отставку некий Тадд Паппас. Вездесущие репортеры связывали это с провалившейся идеей разведывательного бюро подбросить красным «ученую утку» в виде проблемы управляемого луча, который мог бы проходить в желаемом направлении, отражаться и проникать на достаточную глубину… Одним словом, речь шла о возможности обнаружения подземных стартовых площадок. Когда несколько лет назад стало ясным, что это — безнадежно фантастический проект, его «подбросили* красным, чтобы дезориентировать их. Но, как теперь выяснилось, красные еще до того пришли к выводу, что это блеф.

Нам остается добавить, что когда Питер Каули, чистильщик обуви у бара «Это вам не дома!», прочитал эту заметку, он спросил мужчину, подставившего ногу для чистки ботинок:

— Вы читали заметку о Тадде Паппасе, нашем Шерлоке Холмсе? — и будучи приучен долголетним опытом, что ему не ответят, продолжал: — Теперь я действительно верю, что все тайное рано или поздно становится известным. Но почему всегда так поздно? Даже я давно знал обо всем этом. А за что платили деньги Паппасу?

Нога вдруг исчезла. Ящик, на котором она только что покоилась, опрокинулся. Банки с кремом разлетелись во все стороны.

Чистильщик обуви так и не узнал, что не довел до блеска ботинки самого Тадда Паппаса.

ФИОЛЕТОВЫЙ ШАР


1

И так, попробуем, насколько это возможно, объективно разобраться в том, что произошло с Джо Филлом. Писалось об этом много, говорилось еще больше. Ему посвятило не одно заседание БИП (Бюро Исследования Поведения граждан Бизнесонии). О нем писали во всех газетах и журналах, в комиксах и многостраничных романах, месяцами шумели по радио, а лицо его мелькало на экранах кино и телевизоров.

Я не беру на себя смелость опровергать официальное мнение. Я хочу высказаться об этом потому, что лично знаю Джо. Знаю с самого детства, еще задолго до того, как он взлетел к вершине славы, а затем обрел печальную известность. И поэтому, думается, тоже могу судить о его поступках.

В чем же обвиняют Джо Филла?

Первое обвинение состоит в том, что он полюбил девушку, идейные взгляды которой не соответствуют кодексу морали и поведения, как его представляет БИП.

В связи с этим мне вспомнился случай из моей, увы, далекой юности.

Я шел однажды по восемнадцатой улице и вдруг увидел впереди себя девушку. Вернее, ее точеные ножки. Я еще не сообразил, что мне делать дальше, и лишь заметил, что столь же совершенна и пропорциональна ее фигура, которая могла бы украсить самое изысканное ателье мод на пятой улице, где вместо манекенов товары рекламируют очаровательные живые существа.

Следующее желание мое было уже вполне определенным: хорошо бы поглядеть, так ли она хороша лицом. Я прибавил шаг, обогнал девушку, обернулся и… О боже! Она оказалась прекрасной.

Не стану описывать в деталях красоту девушки, поразившую меня. Не в этом сейчас дело.

Я лихорадочно думал: замужем она или нет? Как с ней познакомиться?

Потом мелькнула тревожная мысль, вполне естественная в нашем мире: а вдруг она богата? Тогда мне с моими ста бульгенами месячного дохода не добиться ее расположения так же, как не вернуться на пост президента пройдохе Свенсону, опозорившему себя иезуитским законом о зарплате. Из-за этого проклятого закона я и оказался бедняком.

О чем я еще думал? Не помню уже, давно это было.

Когда девушка остановилась у какой-то витрины, я подошел к ней и, растерянный, даже не подыскав подходящего предлога, заговорил о первом, что пришло в голову: о последнем фильме, хотя об этой идиотской картине не стоило и заводить разговора.

И представьте себе, сошло.

Мы отправились в недорогой ресторанчик. Поужинали. Потанцевали… Еще встретились. Еще раз. И еще не раз. И поженились.

А уже много месяцев спустя после женитьбы, когда однажды, прочитав газету, я выругался по поводу совершенно дурацкого выступления пастора Купманна, жена удивленно спросила меня:

— Ты не веришь в его теорию деления человечества на типы и подтипы?

— Нет, — ответил я. — Это ведь бред бешеного мустанга.

Жена обидчиво надула губы, которые с некоторых пор, признаться, уже не казались мне столь четко и очаровательно очерченными.

— Ты не смеешь этого говорить! Я — сторонница его идей.

Так я познакомился с идейными воззрениями девушки, ножки которой привлекли мое внимание на восемнадцатой улице. Несмотря на эти воззрения, полностью противоположные моим личным, она стала моей женой, и мы не расстаемся вот уже сорок четыре года. И Купманну, в которого она верила и которого я считаю шарлатаном и, извините, мерзавцем, не удалось разлучить нас.

А если следовать указаниям и советам БИП, то все должно было бы выглядеть так.

Я иду по восемнадцатой улице, одолеваемый мыслями о том, как разгромить врагов Бизнесонии. Предо мной мелькнули ножки незнакомой девушки. Я, конечно, имел право мысленно оценить и другие ее достоинства, но…

Дальше уже следовало бы проявить определенную осторожность. Лучше всего было молча идти за ней. Проследить, в какой дом она войдет. Подежурить у подъезда с целью выяснения круга ее знакомых. Заинтересоваться их политическими взглядами. Обнаружив нежелательные отклонения, связаться с ближайшим отделением БИП и получить необходимые указания.

Обладая некоторыми сыскными способностями и надлежащим патриотическим рвением, можно было, конечно, действовать и самостоятельно. Под каким-нибудь предлогом остановить девушку и даже пойти с ней в ресторан, а может быть, и потанцевать. Но при этом во что бы то ни стало, прежде чем сделать следующий шаг, выяснить:

1. Как она относится к теории затухания классовой борьбы, столь блестяще изложенной в труде сенатора Сорелла?

2. Что она думает о возможности покорения мира чернокожими, желтокожими, краснокожими и лицами хотя и с белой кожей, но с неподходящего цвета звездой на левой стороне груди, если всех их не остановить с помощью сверхновейшего оружия?

3. Как она относится к конфликту в Изумрудном заливе?

4. Считает ли она господина Уинслоу наиболее подходящей кандидатурой из «бешеных» на пост президента, и если нет, то чем ее пленил кандидат от оппозиции шахтер Лоренс, который, как известно, себя и свою семью никак не прокормит. Как же можно ожидать, что он сумеет накормить и осчастливить двести миллионов бизнесонцев?

И т д. и т п. — по всем вопросам, которым ежедневно посвящают свои передовые статьи ведущие бизнесонские газеты «Голос нации», «Вечерние слухи» и др.

И уж только после того, как окажется, что ответы обладательницы очаровательных ножек, фигурки и прочего соответствуют воззрениям сотрудников БИП, можно делать предложение.

Возможно, найдутся люди, которые и следуют подобному образу действий. Что касается меня, то, каюсь, я пренебрег этими правилами.

Почему же, спрашивается, я должен поддерживать версию о виновности Джо Филла на том основании, что он влюбился в девушку, взгляды которой не соответствуют моральному кодексу, разработанному БИП?

2

Признаюсь откровенно, во втором обвинении мне, человеку мало осведомленному а технике, разобраться трудно. Хотя, судя по тому, что писалось в газетах, репортеры не больше моего смыслят в таких сложных делах, как устройство космической ракеты, траектория полета и все прочее. Но это не помешало им уверенно утверждать, что Джо Филлу предъявлено справедливое обвинение. Джо должен был, дескать, сильнее тормозить. Тогда он при посадке на Марс не повредил бы хвостовое оперение ракеты и свою собственную ногу, не попал бы в зависимость от этой красной девчонки (я имею в виду не цвет ее кожи, а политическую принадлежность), не подвергся бы ее влиянию.

Может быть, Джо действительно допустил какую-то ошибку. Но он ссылается на то, что потерял бы чересчур много горючего, если бы сильнее тормозил. Я в этих делах не силен и на первых порах присоединился к общему мнению: виновен! Ведь красные спокойно опустили свою ракету на Марс, провели намеченные исследования, вернулись на Землю и еще сумели подложить нам такую свинью: помогли несчастному, потерпевшему аварию бизнесонскому космонавту. Что же это, наши ребята хуже красных?! Нет, и еще раз нет!

Мало разве сделали мы и наши предки для своей страны, для процветания науки и техники? Пусть попробует кто-нибудь отрицать это. А что красные опередили нас в космосе — объясняется, наверное, другими причинами, и не о них сейчас речь.

Что касается Джо, то он — настоящий парень. Если на то пошло, я готов засвидетельствовать это даже под присягой хоть самому Купманну. Ведь я — то знаю Джо сызмальства, когда он еще в драных штанишках бегал по нашей улице.

Отец его ничем особым не выделялся. Механик, правда, хороший, но жили они неважно — семья большая. Джо был сорванцом, верховодил мальчишками всего квартала.

Потом он надолго исчез, не желая, видно, быть в тягость отцу. Работал грузчиком в порту, плавал матросом, потом воевал, там и стал летчиком… И вдруг… Первый гражданин Бизнесонии, полетевший на Марс!

Что тогда делалось на нашей улице — не описать! Всех подряд фотографировали, у всех брали интервью. Я собрал полтонны газет, в которых писали только о нашей улице.

Теперь я листаю их и размышляю над тем, что произошло. Я совсем не из красных. Говорят, что, приди они к власти, и такие, как я, лишатся собственности. Как ни мало ее у меня, все-таки жаль, если отберут. Но роясь в газетах, я не могу не задать себе и людям несколько вопросов.

Почему, спрашивается, получилось так, что на Марс в одной ракете полетело трое красных, а в нашей ракете поместился только один, и то горючего едва хватало?

Почему они полетели тогда, когда Марс был ближе всего к Земле, а Джо Филла отправили уже вдогонку спустя десять дней, когда планета отдалилась от Земли?

Джо Филл в этом виноват?

Нет, друзья мои, здесь что-то не то.

3

Труднее всего разобраться в третьем обвинении, которое выдвинуто против Джо Филла. Почему он представил в невыгодном свете марсианам Бизнесонию?

Прежде чем ответить на этот вопрос, надо посмотреть, что происходило на Марсе.

Итак, красные высадились на Марсе 12 февраля. Их было трое: Александр Мальцев — командир корабля, Леонид Тополь — штурман и астрофизик и Ольга Радько — радист, она же врач-астробиолог, та самая Ева, которую считают виновницей изгнания из небесного рая нашего соотечественника Джо Филла.

Я прочитал дневник перелета, который вела Ольга Радько, и позволю себе привести его с некоторыми сокращениями. Я опускаю технические подробности перелета, маловажные в данном случае, и некоторые явно патриотические записи в пользу идей красных. Обратим внимание на самое главное, что произошло на Марсе до прибытия туда Джо Филла и после того, как «Голубой дьявол» добрался до нашего небесного соседа.

4

Выдержки из дневника участницы первой экспедиции на Марс Ольги Радько и некоторые комментарии к нему.


«13 февраля. Второй день на Марсе. Мы заинтересовались таинственным фиолетовым шаром, так неожиданно появившимся метрах в двухстах от «Звезды». Мы заметили его, как только наступил день. По-нашему, по-земному, это можно было бы скорее назвать сумерками — далековато добираться сюда солнечным лучам! Но и при неясном, очень рассеянном свете мы сразу увидели фиолетовый шар, мутноватый, словно запотевший, диаметром метра два с половиной. Время от времени на нем вспыхивали небольшие серебристые квадраты.

Я первая увидела шар и сказала о нем Александру Федоровичу. Он взглянул в иллюминатор и взволнованно произнес:

— Вот он, первый вестник нового мира.

— Вчера его здесь не было, — сказала я.

— Возможно, мы в темноте не заметили, — возразил Александр Федорович.

— Не может быть, — настаивала я. — Мы ведь обследовали при свете прожекторов всю площадку в радиусе не меньше километра.

Леня поддержал меня:

— Ручаюсь, ничего не было. Мы видели эти голубые холмы, локатор предупредил нас о широкой расселине на юге. Вся остальная поверхность оказалась гладкой площадкой, покрытой слоем пепла.

Мы с Александром Федоровичем вышли из корабля, а Леня остался на вахте. Мы подошли к шару. Квадратные блестки то вспыхивали, то исчезали. Я хотела прикоснуться к поверхности шара, но Александр Федорович схватил меня за руку.

— Не притрагивайся! Мы не знаем, что это такое, — сказал он.

— А как же мы узнаем, если не притронемся? — заметила я.

— Терпение, друг мой, терпение, — сказал Александр Федорович. — Нас десятки раз предупреждали, что мы должны соблюдать максимальную осторожность, встречаясь с любыми не понятными нам явлениями. Ведь мы имеем очень смутное представление о том, какие формы может принять жизнь на других планетах, какими путями могут развиваться разумные существа, если они там имеются.

Я вспомнила бесконечные споры, которые мы вели об этом еще в университете, и научные статьи, в которых доказывалось, что жизнь может существовать на других планетах лишь в том случае, если природные условия хотя бы приближенно напоминают земные. Из этого делался вывод, что если и встретятся на других планетах живые существа, то они должны быть похожи на человека и, во всяком случае, не могут быть такими, какими их изображают в некоторых фантастических произведениях. В связи с этим мне врезалось в память высказывание Ленина о том, что, возможно, и на других планетах, в других местах Вселенной обитают разумные существа и что в зависимости от условий существования органы чувств этих существ могут отличаться от наших. Ведь еще недавно полагали, что и в глубинах океана невозможна жизнь. А теперь там обнаружили множество живых организмов самого причудливого строения.

Почему же обитатели других миров обязательно должны походить на нас?»


Я привел эту запись для того, чтобы показать, в каком духе была воспитана красная космонавтка. Это сыграло, мне думается, решающую роль в том, что произошло дальше. Что касается Джо Филла, то пастор Купманн, наши газеты, бесконечные разговоры об исключительности человека белой расы подготовили его совсем к иному восприятию жизни во Вселенной, и нам теперь приходится расплачиваться за это.

В дневнике дальше рассказывается о наблюдениях, которые красные провели в течение десяти дней пребывания на Марсе. Как известно, они обследовали довольно большую территорию вокруг места посадки, но ничего, свидетельствующего о наличии жизни на планете, не обнаружили. И все же руководитель экспедиции считал, что делать какие-либо определенные выводы еще рано, ибо обследована лишь крохотная часть планеты. На Земле тоже немало пустынных мест, и попади туда пришельцы с других миров, они могли бы решить, что жизнь на нашей планете не существует.

Но что же представляет собой фиолетовый шар?

Как ни ломали себе голову красные, они ни к какому выводу прийти не смогли. За все время их пребывания на Марсе фиолетовый шар не сдвинулся с места ни на один сантиметр. Только время от времени поблескивали на его матовой поверхности серебристые квадраты.

Из дневника Ольги Радько мы узнаем также, что красные проводили исследовательскую работу в трудных условиях. Однажды Ольга Радько, собиравшая образцы пород, попала в глубокую расселину и была спасена лишь благодаря мужеству и находчивости Леонида Тополя. Он прибежал на ее зов и рисковал жизнью, чтобы выручить девушку. Я не стану описывать этот эпизод, о нем много писалось в газетах.

Мне кажется очень важной запись в дневнике, относящаяся к предпоследнему дню пребывания красных на Марсе.

В некоторых газетах писали, что Джо Филл был не первым, кто полюбил Ольгу Радько. При этом ссылались на дневники ее и Леонида Тополя, опубликованные в печати. Я не берусь говорить об этих вещах. Очень уж тонкое дело любовь. Прочитайте отрывки из дневников и судите сами…


«22 февраля. Мы стоим у фиолетового шара. Я и Леня. Погрузка закончена. Все готово к старту, который назначен на завтра. Мы с Леней настаивали на том, чтобы с помощью имеющегося у нас инструмента попытаться взять пробу материала, из которого сделан фиолетовый шар, но Александр Федорович в самой категорической форме воспротивился этому:

— Может быть, он послан живыми существами, следы которых нам обнаружить не удалось. Неизвестно, как они воспримут нашу попытку тронуть шар, какие вообще последствия это может вызвать, ведь мы не знаем ни его конструкции, ни назначения.

…И вот мы стоим у таинственного фиолетового шара. И небо над нами кажется таким же фиолетовым. И все вокруг — невысокие холмы, песок, или скорее пыль, — фиолетовое. А дальше к расселине все уже синее. Закат на Марсе…

— Красиво! — слышу я голос Лени.

— Очень!

— Последний вечер на Марсе… Может быть, когда-нибудь вот в такой же фиолетовый вечер счастливая пара будет объясняться в любви, по-нашему, по-земному.

— Может быть.

— Представим же себя на их месте, — сказал Леня.

Мне вначале показалось смешным его предложение. Потом я подумала, что это должно быть действительно романтичнее всего, что можно себе представить: двое межпланетных путешественников на чужой планете объясняются друг другу в любви.

— Хорошо, — ответила я. — Как же это будет вы, глядеть?

Леня — хороший артист, недаром ему достался первый приз на вечере художественной самодеятельности в Космограде. Он прижал неуклюжий рукав скафандра к тому месту, где находится сердце, и заговорил:

— Я люблю тебя, Ольга. Ты единственная во всей Вселенной, к кому я обращаю эти слова. Одно твое слово — и я совершу невозможное. Я понимаю, может быть, ты меня не любишь. Не насилуй себя. Поступай так, как приказывает тебе сердце. Но я все равно буду тебя любить — теплой, прекрасной земной любовью… Ты молчишь? — воскликнул он трагически. — Значит, ты меня действительно не любишь… Что ж, я знал это уже давно и смирился. Только прошу, разреши мне поцеловать тебя, Ольга. Здесь, на Марсе, первый и последний раз.

Признаться, Леня так хорошо играл, что порою мне казалось все реальным, но при последних словах трудно было удержаться от улыбки.

— Как же ты поцелуешь? На нас скафандры.

— Это неважно, — глухо ответил Леонид.

Я приблизилась к нему…

И в это время небо, фиолетовое марсианское небо ослепительно вспыхнуло, и мы увидели сигарообразное, раскаленное добела тело, которое мчалось к Марсу».

Это была наша ракета. Красные космонавты знали из сообщений с Земли о ее запуске. Догадавшись по вспышке на небе о ее прилете, они направились на портативном вездеходе разыскивать бизнесонца.

Зрелище, которое предстало перед их глазами, когда они добрались до места посадки «Голубого дьявола», было очень тягостным. Наша ракета врезалась меж двух холмов, и хвостовая часть ее оказалась смятой.

Повторяю, я не знаток ракетной техники, но, думается мне, стоило лучше позаботиться о безопасности полета, чем о комфортабельности, которую так живо описывали перед полетом наши газеты в противопоставление ракете красных. Не спорю, может быть, и холодильник, и телевизор очень нужны в полете. Но зачем понадобился пылесос? Когда один из читателей задал этот вопрос, заметив, что в космосе нет пыли, газета «Вечерние слухи» ответила ему шуткой: этот аппарат будет улавливать космическую пыль. Пылесосу, говорят, нашли какое-то полезное применение, поместив в него нужный прибор. Но шумиха эта, я уверен, имела совсем другую цель: кто не знает, что таким образом рекламировали свою продукцию фирмы холодильников, телевизоров, пылесосов.

Что касается шуток, то их было явно больше чем допустимо, учитывая серьезность дела.

Газеты, например, высмеивали тот факт, что красные забросили на Марс сразу трех человек будто бы для того, чтобы следить друг за другом и пресекать нежелательные контакты с небожителями. «Наш Джо справится один за четверых», — писал «Голос крови».

У красных есть поговорка: «Не кричи «гоп», пока не перескочишь». По-нашему это звучит так: «Не подсчитывай страховку, пока дом не сгорел».

Так оно и получилось.

…Красные отдают должное Джо Филлу: он мастерски посадил космический корабль в узком промежутке между двумя холмами в каких-нибудь двадцати метрах от бездонной пропасти. Он мог заметить эту пропасть только в последнюю минуту, так как холмистая поверхность скрывала ее.

Красные космонавты остановились у ракеты, удивляясь тому, что Джо до сих пор не выбрался наружу, — ведь прошло по меньшей мере два часа, пока они сюда добрались.

Вот что говорится дальше в дневнике Ольги Радько:

«А может быть, с ним что-нибудь случилось? — высказала я предположение.

— Надо попробовать проникнуть в ракету, — сказал Леонид.

— Как это сделать? Ведь снаружи люк не откроешь, — заметил Александр Федорович. — А ждать нельзя, кто знает, что там с ним.

Он обошел вокруг ракеты.

— Можно попробовать через сопла, — сказал Александр Федорович, — но радиация может оказаться чересчур большой. Доза такая, что…

— И все же надо рисковать, мы не можем оставаться безучастными, — заявил Леонид.

— Ради спасения одного человека нельзя рисковать жизнью другого. Я не имею на это права, — твердо сказал Александр Федорович.

Леонид задумался и вдруг решительно заявил:

— Я пойду туда. Простите, Александр Федорович, я понимаю вас. Но я не могу… Не имею права стоять. Риск — это еще не гибель. Может быть, со мной ничего не случится. Я приму пилюли против радиации, неужели она так уж велика?

— Хорошо. Идите! — согласился Александр Федорович.

Прошло не менее получаса. Вдруг на гладкой поверхности ракеты возник едва заметный темный круг. И вот уже открылся люк, в нем показалась голова Леонида.

— Все в порядке! — воскликнул он. — Он здесь, скорее!

Мы вошли в ракету. Кабина оказалась очень маленькой и загроможденной различными предметами. В кресле лежал бизнесонский космонавт без кровинки в лице, с закрытыми глазами. Он конвульсивно вцепился омертвевшими руками в штурвал ручного управления.

— Содержание кислорода в кабине нормальное, снимем с него скафандр.

Как только сняли скафандр, я расстегнула костюм космонавта и послушала его сердце.

— Жив!.. Где здесь аптечка? Ага, вот…

Мне удалось быстро привести его в сознание.

— Где я? Что это? — спросил он, придя в себя.

— Спокойно, спокойно, — ответила я на его родном языке. — Вы среди друзей, не волнуйтесь.

— Ракета?.. — взволнованно спросил он.

— Посадка отличная. Но… ракета немного повреждена, — ответил Александр Федорович, — Все будет хорошо. Вы благополучно добрались до Марса.

— Добрался! — иронически произнес Джо Филл. — Вы с красной «Звезды»?

— Да…

Джо Филл пытался приподняться в кресле и вдруг вскрикнул:

— Нога!

У него оказалась переломанной правая нога, повреждены два ребра.

Пока я возилась, накладывая на ногу бандаж, Александр Федорович и Леня еще раз осмотрели снаружи ракету.

— Ремонт потребовал бы очень много времени, да и вряд ли удастся заделать отверстие, не имея специального оборудования, — сказал Александр Федорович, вернувшись в кабину. Он подумал некоторое время. — Вот что, коллега, — обратился он к бизнесонскому космонавту, — вы полетите с нами.

Джо Филл улыбнулся:

— Как бы не так! Нет, уж вы не думайте, что бизнесонские ребята хуже ваших! Нам наша родина тоже дорога. Какой же вид у нас будет, если вы меня привезете? Посмешище на весь мир.

— А если вы погибнете здесь? — возмутился Леонид. — Лучше?

— Лучше! — твердо произнес Джо. — Напишут, что умер как герой… Вы только правду там расскажите.

— А чего нам врать? — рассердился Леонид.

— Ладно, сейчас не до споров… Вы и двигаться не можете, — обратился Александр Федорович к Филлу.

— А на кой черт мне двигаться? — возразил тот. — Буду сидеть у телепередатчика и делиться впечатлениями.

— Но у вас не будет впечатлений — из кресла вам ничего не видно, — заметила я.

— Буду рассказывать, как умираю на Марсе.

Мы долго уговаривали Филла перебраться на «Звезду», но безрезультатно.

— Но мы не можем оставить его здесь одного в таком состоянии, — сказал Александр Федорович. — Кислородом он обеспечен надолго, я осмотрел аппараты, они в порядке, пищи и воды тоже хватит, мы можем оставить ему еще наш аварийный запас. Но он же не в состоянии двигаться, за ним нужен уход, так ведь, Ольга?

— Да, — сказала я. — Длительное время он должен лежать совершенно неподвижно.

— Что же делать с этим упрямцем? Мы не можем больше здесь оставаться.

— Перенести его в «Звезду», и разговору конец, — предложил Леонид.

— Как бы не так! — воскликнул Джо. — Включаю телевидение, попробуйте тронуть меня. Пусть весь земной шар увидит, как вы насилуете волю человека… По привычке.

И он нажал кнопку телепередатчика.

— Смотрите и слушайте! — заговорил он быстро в микрофон. — Я Джо Филл, Джо Филл. «Голубой дьявол» достиг Марса. Первая победа одержана. Я, правда, немного поцарапал ракету при посадке, но это ничего. Космонавты с «Звезды», которых я встретил здесь, предлагают мне перебраться в их ракету, но я решил остаться на Марсе. Слушайте и смотрите мои передачи каждый день в восемь часов по среднему бизнесонскому времени… Вот рядом со мной красные… Ну, что же вы медлите? — обратился он к нам.

— Выключайте! — сказал Александр Федорович. — Мы вас не тронем».

5

Как известно, красные после длительного обсуждения сложившейся ситуации решили оставить одного члена своей экспедиции, чтобы он ухаживал за Джо Филлом. Запросили по радио правительственную комиссию красных, и она дала согласие на это. С Земли сообщили, что очередной запуск корабля на Марс может быть осуществлен спустя шесть месяцев. Новая экспедиция и заберет на Землю Джо Филла, если тот пожелает и если до того за ним не пришлют ракету из Бизнесонии.

Когда зашел разговор о том, кому остаться на Марсе, у красных возникли серьезные разногласия. Командир корабля, конечно, не мог оставаться. Тогда Ольга Радько сказала, что Джо Филл нуждается в лечении и врачебном уходе. Таким образом, целесообразно оставить на Марсе именно ее, врача.

Это вызвало резкие возражения третьего участника экспедиции — Леонида Тополя. Он заявил, что будет себя считать трусом, если согласится, чтобы из трех участников экспедиции на Марсе оставалась женщина и подверглась неведомым опасностям. Он предложил свою кандидатуру.

Следует думать, что спор был очень жарким. Мы не знаем всех деталей его, но в конце концов командир ракеты согласился оставить на Марсе Ольгу Радько.

На борт «Голубого дьявола» были перенесены аварийный запас продуктов, посевы водорослей, обеспечивающих питание, установки, вырабатывающие кислород и воду.

Мы подошли к тому моменту, когда красные собрались в обратный путь. Расставание с Ольгой Радько было очень драматичным, хотя космонавты и старались сохранять спокойствие. Кто знает, они могли больше никогда не встретиться. Вот что написал об этом в своем дневнике Леонид Тополь.

«Ведь при всем том, что смерть на Земле тоже означает расставание навсегда, без надежды встретиться, все же у оставшегося в живых есть возможность прийти к могиле друга, посидеть у нее, положить букет живых цветов. А здесь? Безбрежное, бездонное небо, усеянное мириадами крохотных бусинок. Среди них — одна звездочка, далекая, как мечта. И на этой звездочке свой, родной, любимый человек. Знать, что он, возможно, нуждается в помощи, и оказаться бессильным даже ценой своей жизни спасти его.

Расставание было необычным и оттого еще более тягостным. Касаться ее руки и не чувствовать тепло сквозь химически мертвую ткань…

— Странное прощание, — сказал я.

— Странное, — чуть слышно произнесла Ольга. — И все же мы самые счастливые из людей.

— Почему?

— Мы узнали то, что пока не ведомо никому. Люди придумали ад и рай на небе. Большие сковородки, на которых день и ночь жарят грешников. Цветущие сады в раю… Но никто этого не видел… А мы оказались на небе и теперь знаем, какое оно… Потом сюда придут другие и в этой пустыне создадут не библейский, а настоящий рай.

— И на фиолетовом шаре воздвигнут памятник первооткрывателям, — пошутил я.

— А почему бы и нет?

Пора было расставаться.

А мне показалось, что я еще ничего не сказал ей, хотя сказать надо было так много.

— Я мысленно целую тебя, — сказал я.

— И я тебя, — ответила Ольга…

Спустя полчаса «Звезда» стартовала с Марса. Взглянув в иллюминатор, я увидел гладкую поверхность Марса, поблескивающий серебристыми квадратиками фиолетовый шар. И рядом с ним крохотную фигурку человека. Ольга!..»

6

Фиолетовый шар появился возле «Голубого дьявола» на другой день после старта «Звезды». Ольга могла поклясться чем угодно, что его здесь раньше не было, а сейчас он красовался в полукилометре от ракеты.

— Смотрите! — воскликнула Ольга, увидев утром шар.

— Что это? — Джо вскочил с кресла и вскрикнул от боли.

— Он был и там, возле нашей ракеты.

И Ольга рассказала Джо историю появления фиолетового шара.

— Вы думаете, он теперь к нам перебрался? — спросил Джо.

— Не знаю, может быть, это другой. — Надо бы пойти туда, где стояла наша ракета, и посмотреть, есть ли там фиолетовый шар.

— Не надо, кто знает, какую штуку он может выкинуть.

На третий день, убедившись в том, что и этот фиолетовый шар ведет себя мирно, Ольга решила отправиться к месту стоянки «Звезды», но ей не хотелось оставлять Джо одного. Догадавшись, Джо сказал:

— Вы боитесь меня оставить здесь, чтобы я не утащил этот фиолетовый шар и не продал его капиталистам?

— Неумная шутка, — рассердилась Ольга. — А что если там… В нем кто-то есть? Мы же не знаем… Вы и защищаться не сможете.

— Спасибо, друг, — взволнованно произнес Джо. — Но если в нем враги, у которых окажутся злые намерения, что один, что двое — нам не отбиться.

Захватив пистолет, аварийный запас воды, пищи и кислорода, Ольга отправилась в путь.

Всей этой тяжести на Земле не поднять и богатырю, но на Марсе с такой поклажей было не трудно справиться. И спустя два часа Ольга уже подходила к месту стоянки «Звезды».

Вот небольшая расселина, ее нетрудно одолеть прыжком, холм, за которым должен находиться тот, первый фиолетовый шар.

Ольга обошла холм и остановилась в изумлении: фиолетового шара не оказалось.

Теперь все было ясно. Шар переместился. Значит, им управляют, значит, на Марсе есть живые существа, наблюдающие за ними.

Ольга поспешила вернуться к «Голубому дьяволу», с тревогой размышляя над тем, что может произойти дальше.

Но ничего существенного в последующие дни не произошло, если не считать того, что на десятый день неожиданно перестали поступать радиосигналы с Земли. Джо продолжал передачи, но ответа не получал. Радиотелеприемник был мертв. Сколько ни копался в нем Джо, но повреждения не находил. И все же приемник не работал.

Джо и Ольга, потеряв связь с Землей, лишь теперь почувствовали со всей остротой свое одиночество. Но они старались не подавать вида, что обеспокоены. Каждый занимался своим делом. Ольга продолжала программу наблюдений, начатую на «Звезде». Джо быстро поправлялся и начал передвигаться по кабине, хотя продолжал чувствовать острую боль в правой ноге.

Наконец настал день, когда он сумел самостоятельно выйти из кабины.

7

Так развивались события до появления марсиан. Мне думается, что люди, обвиняющие Джо Филла, не совсем ясно представляют себе ситуацию. Особенно прискорбно то, что они пытаются истолковать в ложном свете дела, касающиеся очень тонких отношений между мужчиной и женщиной. Здесь надо исходить не из того, что ты наблюдал в жизни вообще, что кажется тебе обычным и естественным как читателю газеты «Вечерние слухи».

Конечно, кое-кому может показаться соблазнительным рисовать на свой лад поведение мужчины и женщины, оказавшихся совершенно одинокими на Марсе, вдали от людских взоров. Но одно дело — воображение, а другое — действительность. И я понимаю возмущение, которое вызвали у космонавтов грязные домыслы некоторых наших газет.

В связи с этим полезно привести показания Джо Филла комиссии БИП. Вот что он заявил:

— Я считаю себя честным человеком, несмотря на объективные обстоятельства, которые, казалось бы, свидетельствуют порой против меня. Я не в состоянии опровергнуть некоторые обвинения, ибо человек не всегда может объяснить свои поступки. Тем более трудно мне состязаться в красноречии с самыми опытными адвокатами, которых комиссия сочла нужным привлечь в помощь обвинению. Я, как известно, от защиты отказался. Не потому, что уверен в убедительности своих показаний. Для меня сейчас решается не только вопрос о том, по какой статье закона я виновен.

Несмотря на молодость, я видел многое на Земле и на небе, которое и верующие, и атеисты именуют сейчас космосом. Это не шутка — оказаться одному в просторах Вселенной. Совсем одному. В бесконечности. Когда кругом — бездна. Черная бездна, озаряемая только далекими светилами. Когда все зависит от того, правильно ли рассчитаны вес корабля, траектория перелета, расход горючего и тысячи-тысячи других факторов. Чуть что, и тебе никуда не добраться, и носиться по этой черной бездне до тех пор, пока не испортятся аппараты и ты выпьешь последнюю каплю воды или сделаешь последний вдох кислорода.

Я почувствовал это уже спустя два часа после старта и многое успел передумать во время перелета. И сейчас скажу без рисовки: мне в конце концов все равно, оправдаете вы меня или оставите в силе обвинение.

Гораздо важнее для самого себя решить вопрос: правильно ли я поступал, так ли вел бы себя на моем месте другой?

Я знаю, что меня вызвались защищать лучшие адвокаты Бизнесонии и всего мира. Я признателен им за это. Но я не желаю облегчать свою участь процессуальными, юридическими увертками. Я хочу знать правду. И прежде всего для самого себя.

Поэтому я расскажу все как было. Повторяю, у меня нет адвокатов, я по специальности летчик-космонавт. Я знаю, что меня могут запутать казуистическими вопросами, но никто, я уверен в этом, не сумеет опровергнуть ни одного моего слова. Ибо каждое слово — правда!

Я прежде всего отвергаю как нелепое мнение о том, что Ольга Радько из экспедиции красных специально очаровала меня, чтобы сорвать планы освоения космоса, разработанные и осуществляемые в Бизнесонии. Я люблю свою родину, сознавал национальные, политические, научные и технические задачи, преследуемые полетом. Как преданный сын Бизнесонии, я был готов перенести любые испытания, лишь бы остаться верным долгу. Не напрасно сердце, нервы, волю космонавта подвергают таким испытаниям перед полетом. Я был готов ко всему. Но никто не мог предусмотреть того, что произошло.

Что касается Ольги Радько, то она здесь ни при чем.

Да, она мне понравилась сразу же. Сейчас мне трудно объяснить почему. Все вы видели ее портреты, ее нельзя назвать красавицей, может быть, в других условиях я бы на такую женщину не обратил внимания. Но я долго был в одиночестве. И вдруг встреча с людьми, и среди них — женщина!

Когда она решила остаться на Марсе, я вначале испытывал чувство радости, а затем и некоторое разочарование. У меня мелькнула мысль: когда мы останемся вдвоем, одни на целой планете, и пройдут многие месяцы, а может быть, и годы, пока за нами прилетят, вряд ли самая спокойная женщина устоит от соблазна. И она будет моей.

Но тут же я подумал: она ведь тоже должна это понимать. И все-таки решилась остаться. Теперь я стыжусь своей первой мысли.

…И вот мы остались вдвоем. На всей планете. Трудно передать чувства, которые испытывает человек в таких условиях. Ведь нет никого вокруг. Никого! Только эта женщина, которая ухаживает за тобой, перевязывает твои раны, старается отогнать от тебя печальные мысли. Веселая, отзывчивая, чуткая, смелая.

Она вела себя совсем не так, как я ожидал. Женщины при всей своей слабости умеют, когда хотят, поставить самого сильного мужчину на свое место. И я оказался на положении такого мужчины.

Кто знает, может быть, стойкость женщины и пробудила мою любовь.

8

Некоторые газеты утверждали и продолжают утверждать, что Ольга тоже его любила. Ссылаются на то, что она до сих пор не замужем. Конечно, такая женщина могла найти себе пару в собственной и в любой стране мира. Первая женщина на Марсе! Лауреат всех премий, какие существуют на Земле! Подлинная героиня! При всей своей предубежденности даже самые антикрасные газеты не смогли отрицать ее великодушия и героизма.

Почему же она до сих пор не вышла замуж? Почему настойчиво добивалась приезда в Бизнесонию не в качестве официальной гостьи — героини, приглашенной нашим правительством, а как частное лицо? Конечно, во время официального визита встреча с попавшим в опалу Джо была бы невозможна. Ольгу восторженно встречали бы все бизнесонцы, и только с ним одним она не могла бы встретиться, учитывая шумиху, поднятую нашими газетами. И она не приехала. Мне думается, однако, что здесь дело не только в том, о чем шумят газеты. Почему не представить себе, что Ольга Радько как настоящий друг хотела поддержать Джо именно в тот момент, когда от него отвернулись?

Но вернемся к событиям, которые произошли на Марсе.

Марсиане, как сейчас знает каждый, появились через три недели после отбытия экспедиции красных. Джо впервые в этот день самостоятельно вышел из ракеты и стал проверять антенну, надеясь все же обнаружить и устранить причину нарушения связи с Землей.

Джо еще не твердо стоял на ногах, но в самой категорической форме отказался от помощи Ольги, сам спустился по лестнице, взял инструмент и направился к хвостовой части. Оглянувшись, он увидел в иллюминаторе улыбающееся лицо Ольги и помахал ей рукой.

Джо проработал не больше получаса. Он совсем не чувствовал усталости, но вдруг по совершенно непонятной причине потерял охоту возиться с антенной. Джо не опустил, а уронил гаечный ключ и почувствовал острое, непреодолимое желание спуститься по лесенке вниз. Он и сделал это, а потом обернулся, и то, что увидел, заставило учащенно забиться era сердце.

У фиолетового шара возникли странные вихреобразные силуэты, напоминающие не то пляшущих змей, не то кактусы. Последнее дает более приближенное представление о том, как выглядят наши небесные соседи.

Тело марсиан действительно напоминает стебель кактуса, только оно бледно-розового цвета. И словно природа специально позаботилась о том, чтобы существа эти как можно больше походили на кактусы, их кожа усеяна множеством коротких коричневых шипов. У марсиан три пары конечностей, наподобие щупальцев.

Но самое удивительное в этих существах — голова., особенно два глаза. Они занимают чуть ли не половину головы и расположены ассиметрично. Глаза состоят из шести граней. Судя по наблюдениям, эти грани дают возможность марсианину одновременно видеть разные предметы, одни независимо от других. Они то выдвигаются, то втягиваются внутрь глаза наподобие раздвигаемого бинокля.

Вот все, что успел разглядеть Джо в первую минуту встречи. Он бросился к ракете, но вдруг остановился, словно с разбега наткнулся на стену. Его даже как будто встряхнуло, но вслед за этим он почувствовал, как по всему телу разливается спокойствие, а боль в правой ноге, все время беспокоившая его, неожиданно утихла. Ноги отяжелели, и Джо сел там, где стоял.

Однако сознание не покидало его. Он включил микрофон и крикнул:

— Ольга! Ольга!

— Да, я слушаю, Джо, — раздался спокойный голос Ольги.

— Закройте люк, не выходите… Здесь…

Больше он ничего сказать не мог. Джо шевелил губами, но слов не было слышно.

Как известно из рассказов Ольги, она поняла, что ему грозит опасность, но не закрыла люк ракеты, а бросилась на помощь Джо.

Джо увидел, как Ольга, держа в руке пистолет, начала спускаться по лестнице. Движения ее, вначале порывистые, становились все более медленными. Пистолет выпал у нее из рук. Ольга сделала несколько медленных шагов, с усилием передвигая ноги, точно выполняя чью-то команду, и, оказавшись возле Джо, опустилась рядом с ним.

9

Последующие события являются самыми важными и определили судьбу не только двух человек, оказавшихся на Марсе, но и характер отношений между людьми и жителями нашего небесного соседа. Кто знает, как сложились бы эти отношения в случае, если бы на Марсе оказался только один Джо или одна Ольга.

Члены союза «Белая раса», считающие себя самыми ярыми и последовательными патриотами Бизнесонии, готовы теперь все наши беды свалить на эту красную девчонку. Но при чем здесь она, никак не пойму. А не будь ее на Марсе, разве Джо рассказал бы марсианам что-нибудь другое? Ведь Джо и Ольга во время «беседы» с марсианами между собой не разговаривали и не оказывали давления друг на друга. У каждого был свой собеседник и каждый рассказывал то, о чем его спрашивали.

Почему, в самом деле, Джо так представил наш свободный мир марсианам, что он у них не вызвал симпатий, а эта девчонка сумела склонить их на свою сторону красной пропагандой?

Теперь уже раскрыта тайна фиолетового шара, природу и назначение которого не знали ни красные, первыми высадившиеся на Марсе, ни Джо Филл, увидевший его спустя десять дней. Мы знаем сейчас многое об анатомии и физиологии жителей нашего небесного соседа. Но ведь Джо Филл этого не знал! А если бы и знал, как бы он мог уклониться от тех тем, которые ему навязывали в разговоре марсиане, и говорить, как отмечается в выводах комиссии БИП, только о том, что показало бы им в наивыгоднейшем свете Бизнесонию? Это теперь изобретены экранизирующие пластинки, применяемые при разговоре с марсианами и позволяющие скрывать мысли, которыми не желаешь поделиться с жителями других миров. Но ведь у Джо такой пластинки не было!

На это представители обвинения отвечают: он повинен в том, что мысли у него оказались недостаточно патриотичными; настоящий бизнесонец думает только о том, что полезно его родине, в его мозгу не возникнут нелояльные мысли.

Ну, знаете ли, при всем своем патриотизме я иногда ловлю себя на том, что думаю совсем не так, как того желали бы в БИП.

Я представляю себе на месте Джо самого святого из святых из союза «Белая раса», самого наипатриота из бизнесонских патриотов, сидящего перед марсианином и отвечающего на его вопросы. О чем бы он рассказал? О том, что все в нашей стране так же богаты, как господин Нульгенер, что нет у нас трущоб, а все живут во дворцах, подобных тому, какой выстроил себе на набережной господин Ротстейн? Что он, этот самый наипатриот из патриотов, не вешает по ночам краснокожих, а по-братски сидит с ними в одном кафе и не прочь выдать за черномазого свою бледнолицую дочь? Надо быть круглым дураком, чтобы поверить в подобные басни.

Одним словом, судите сами о причинах того, кто виновен в том, что произошло — два представителя человечества, оказавшиеся на Марсе, или человеческие общества, которые они представляли на чужой планете.

Итак, сначала о том, что произошло с нашим Джо»

10

— Я увидел, — рассказывает Джо, — как двое марсиан пошли к ракете и через люк проникли внутрь. Оставшиеся двое подошли к нам.

Один из марсиан уставился на меня своими шестигранными глазами. Я перестал сознавать, что делается вокруг, забыл о моей спутнице, о ракете и видел перед собой только два телескопических глаза. Марсианин поводил ими из стороны в сторону, потом обратил свой взор на меня. И я… начал вспоминать.

Может быть, это слово не совсем точно выражает то, что происходило со мной. Во всяком случае, в моем мозгу воскресали знакомые видения, я переживал то, что со мной происходило в жизни, но в беспорядке. Причем одни видения мелькали с кинематографической быстротой, на других же моя мысль останавливалась дольше.

Вначале я вспомнил момент прибытия на Марс, катастрофу у пропасти, встречу с красными. Но вдруг эти воспоминания исчезли и я вернулся к космическому перелету, точно возвращался на Землю.

…Вот я в полете, выполняю программу наблюдений, управляю кораблем. А вот космодром, откуда я стартовал. Прощание с родными, друзьями, организаторами перелета. Вилла в семидесяти километрах от космодрома, где я отдыхал и тренировался. Я выхожу из виллы и подхожу к автомобилю, но не сажусь за руль, а вдруг переношусь в автошколу, где учился управлять машиной, открываю капот, проверяю наличие воды, масла, трогаю руками свечи. Затем подхожу к стене и гляжу на схему автомобильного мотора. Но гляжу почему-то очень долго.

…И вдруг замечаю, что глаза марсианина прикрыла непрозрачная коричневая пленка, как у курицы. Я снова ощутил все вокруг: увидел ракету, возле которой копошатся марсиане, унылые холмы на горизонте и рядом с собой Ольгу, неестественно напряженную, как бы одеревеневшую и неотрывно глядящую на марсианина. Я почувствовал силу в ногах и руках и хотел было вскочить, но в это время коричневые шорки на глазах марсианина поднялись и я снова расстался с действительностью и предался воспоминаниям.

Марсианин меня ни о чем не спрашивал, но вспоминал я, видимо, то, что его интересовало: например, конструкцию автомобиля. В этом самом автомобиле я помчался по шоссе.

…Мелькают леса, просеки, дорожные знаки, рекламы, — бесконечная вереница реклам, заполонившая наши дороги. Я привык к ним и даже по сочетанию красок могу сказать, к чему хотят привлечь внимание торговые фирмы. Но вот необычное: ракета, уносящаяся к далеким звездам. В пламени, дыму. Этот рекламный щит привлек мое внимание, когда я ездил из виллы на аэродром. Так рекламировали новые сигареты «Космос». Сам я не курю, но вспоминаю, как механик Мортон распечатывает пачку, вынимает сигарету, раскуривает ее, пускает дым колечками; тут он большой мастер.

И вдруг воспоминание оборвалось. Я на несколько мгновений увидел зашторенные глаза марсианина, но, не успев шевельнуть рукой, снова углубился в прошлое.

Мы «остановились» еще у нескольких рекламных щитов.

«Белый бык» — новый коньяк.

Тонкий запах, нежный вкус».

…Мелькнуло лицо пьяного Эберта, поглощающего коньяк рюмку за рюмкой. Он потерял равновесие, как только попытался встать со стула. Его разговор с Сизом, который сумел добиться увольнения Эберта, угождая шефу. Лицо шефа холеное, бесстрастное. И черт знает откуда выплывшее лицо его шофера — черномазого — испуганное, покрытое каплями пота… Ага, вспомнил, машина подошла к вилле с опозданием на несколько минут, и шеф ударил шофера, грозился, что выгонит его…

Опять пьяный Эберт, реклама «Белого быка», улицы родного города. Многоэтажные дома, магазины. Костюмы, автомашины, холодильники, шляпы. Толпы гуляющих. Неоновые огни кинотеатров и кабаре. Я даже мысленно запел песенку, которая врезалась в память во время последнего посещения кабаре. И в такт песенному ритму дергалась фигура танцовщицы.

Мы ушли тогда из кабаре под утро. Все разбрелись по домам, а я долго сидел в скверике, у памятника Герою-первопоселенцу. Взглянув на него сейчас в своих воспоминаниях, я стал перебирать в памяти книги, которые прочитал об этом историческом лице, фильмы, которые видел. Битвы с туземцами, их попытки любыми способами остановить наступление наших героев. Стрельба отравленными стрелами из непроходимой чащи и все остальное, что так и не остановило смелых колонистов.

Я вспомнил книгу о последнем племени, которое особенно настойчиво противодействовало освободителям. Там еще была хорошо исполненная красочная иллюстрация: плененному краснокожему отрубают голову.

И вдруг мелькнул облик желтолицого хозяина лавки сладостей в нашем квартале, лицо чернокожего Джемса, который развозит по квартирам выстиранное белье. Еще чернокожий, знаменитый Бибс, чемпион по боксу. И черномазый, повешенный в лесу, так как его заподозрили в интимных связях с дочкой булочника с седьмой улицы…

11

Джо обвиняют в том, что он вспомнил о событиях в Бедитборе, где чернокожий пытался пробраться в высшее учебное заведение белых. Была бы воля Джо, я уверен, он знал бы, что вспоминать и о чем следует своей памяти приказать молчать. Но вы сами знаете, как трудно приказывать своей памяти. Попробуйте не думать о том, что вы только что вспомнили, и вы будете думать именно об этом, а не о чем-то другом. Видение прилипнет к вам, и чем больше вы будете его отгонять, тем более цепко удержится оно» у вас в сознании.

Почему же обвиняют Джо в том, что он вспомнил злополучное происшествие в Бедитборе, о котором столько писали газеты всего мира? Оно не могло не запомниться Джо.

Сколько видений, лиц проходит перед нашим мысленным взором в течение жизни! Каждое мгновение наш взгляд что-то улавливает, подобно кадру кинопленки. Пепельница на столе, лицо соседа, обложка книги, даже какое-то смутное видение во сне… Многое, очень многое уходит, забывается. А что сохраняется в памяти? Иногда очень важное, а порою и мелочь. Я не ученый и не понимаю, почему так происходит. Но я уверен: обвинить Джо в предумышленном опорочении политического строя Бизнесонии равносильно тому, что обвинить курицу в том, что она снесла куриные яйца, а не индюшачьи или страусовые. Я видел эти страусовые яйца и, признаюсь, предпочел бы их куриным. Но на том основании, что куры не несут яйца размером со страусовые, я не перестану разводить их.

Совершенно очевидно, что Джо, как и каждый из нас, видит в своем государстве не только плохое, но — и хорошее. И конечно, было бы очень желательно, чтобы, представляя Бизнесонию на Марсе, Джо информировал жителей далекой планеты обо всем хорошем, чего мы достигли под руководством наших мудрых политических деятелей. Но сейчас-то мы уже знаем, что во время беседы с марсианином Джо не был волен в выборе воспоминаний. Собеседник как бы направлял Джо, задерживаясь на том, что его интересовало, и оставляя без внимания все остальное.

Так и бродил Джо в воспоминаниях по улицам городов, еде когда-либо бывал, заходил в дома знакомых и друзей, пересказывал своему собеседнику содержание некоторых книг и кинофильмов.

Можно сожалеть, что Джо вдруг вздумалось вспомнить сожженную деревню и сгоревших в пламени стариков, женщин и детей. Но ведь не Джо повинен в том, что его батальону пришлось участвовать в подавлении восстания одного из племен на Черном континенте. Мы знаем из показаний Джо в комиссии БИП, что, как только такое воспоминание возникло в мозгу, он попытался его отогнать, но собеседника это, видно, не устраивало, он на мгновение прикрыл шторками свои глаза, потом вперился в Джо еще более настойчиво и заставил вернуться к событиям в той деревне, восстановить все детали, сохранившиеся в памяти.

Или разве можно упрекать Джо в том, что он вспомнил самоубийцу, который бросился с моста в бушующий водопад? Несмотря на категорическое требование комиссии БИП, Джо никак не мог объяснить, почему у него возникло вдруг именно это видение. Проследите за собой. Разве вы всегда можете объяснить, почему то или иное воспоминание возникло у вас именно в определенный момент?

Я убежден, что не со злым умыслом вспомнил Джо о самоубийце, но видение почему-то заинтересовало марсианина, повлекло за собой ряд ассоциаций и завело в малоприятный для нас мир безработных, нищих и прочего.

Но Джо ведь вспомнил не только о самоубийце. Как известно, по его воспоминаниям можно было судить о достижениях нашей науки и техники, о прекрасно организованных предприятиях, о местах увеселения, что, по-видимому, не могло не заинтересовать марсиан, учитывая бедность фауны и флоры планеты, по сравнению с которыми земной ландшафт должен казаться райским. Хотя неизвестно, понравился ли он марсианам. Моржей вполне устраивает природа севера. Для них невыносима, а значит, нежеланна пышная природа тропиков.

Джо не повинен в том, что у марсиан сложилось неблагоприятное впечатление о нашей жизни. Для того чтобы во время будущих межпланетных полетов не сталкиваться с подобными неприятностями, следует, быть может, разработать специальную программу подготовки космонавтов. Кандидатов на эту профессию надо отбирать в самый день рождения, поставить их в такие условия жизни, чтобы они наблюдали и запоминали только то, что в выгодном свете характеризует наш политический строй. Не видя ничего отрицательного и нежелательного в нашей жизни, они, попав на другие планеты, станут пропагандистами высоких идей, которыми руководствуются наши политические деятели.

Джо Филл не виноват в том, что ему пришлось наблюдать в жизни многое, в несколько ином свете характеризующее положение дел на нашей планете.

12

Нелепо обвинять и Ольгу Радько в том, что она сумела распропагандировать марсианина. «Красная опасность», о которой денно и нощно твердят у нас в Бизнесонии, заразила нас самих. Дело дошло до того, что мы наделяем своих противников не только действительными и мнимыми пороками, но и не существующими достоинствами. Сами не желая того, наши газеты возвеличили красную космонавтку, изображая ее чуть ли не всемогущей богиней. По их мнению, она не только превратила в беспомощное, покорное дитя такого, в сущности, крепкого, преданного своей родине парня, как Джо, но еще и, оказывается, надула марсианина, изобразив перед ним свою страну в наивыгоднейшем свете. Послушать ее обвинителей — и получается, что Ольга Радько поистине не человек, а сверхъестественное существо, способное управлять воспоминаниями, как ей заблагорассудится.

Но разговоры о красной пропаганде, якобы развернутой космонавткой Ольгой Радько на Марсе, являются, мягко выражаясь, чепухой. К тому же если внимательно проследить за ее воспоминаниями перед марсианином, станет ясным, что она не приукрашивала и не могла приукрасить положение дел в странах Красной звезды. Перед мысленным взором Ольги мелькали картины, которые отнюдь не свидетельствовали о сплошном благоденствии на ее родине. Сравнивая то, что они узнали от Радько и Джо, марсиане должны были прийти к выводу, что в Бизнесонии в некоторых отношениях жизнь людей более устроенная, чем в странах Красной звезды. Не мне судить о том, почему марсианам больше пришелся по вкусу политический строй красных. Но кое-кому задуматься над этим следует.

Может быть, здесь сыграл какую-то роль фиолетовый шар? Ведь когда наши прилетели за Джо, они отказались взять с собою шар, с помощью которого марсиане могут вести наблюдения на очень далеком расстоянии. А красные согласились. Получается, будто мы не хотели, чтобы за нами наблюдали из Вселенной, а красные не возражали. Они словно разрешали следить за тем, что делается за так называемым ионическим занавесом. В чем же дело?

Я прочитал в одной газете, что фиолетовый шар вовсе не обладает теми свойствами, какие ему приписывают. И нечего, мол, обращать внимание на его присутствие. Другая газета утверждала, что марсиане не способны создать такой аппарат сами. Они, дескать, обнаружили шар на своей планете в готовом виде и сумели использовать его для дальновидения так же, как мы приручили коров. Газета ссылалась на дневник Ольги Радько, которая считает, что хотя марсиане и обладают способностью читать мысли и даже гипнотизировать людей, но подкоркового вещества у них в мозгу будто бы значительно больше, чем коры. Поэтому по силе заложенного в них инстинкта они превосходят человека, а их сознание, возможно, уступает нашему. Я не все понял в этих научных записках, но кое-что мне ясно. Кобра, например, тоже гипнотизирует свою жертву — кролика или человека. Но действует она не по велению разума, а побуждаемая инстинктом, чувством голода.

Между прочим, красная космонавтка сделала такой вывод на основании общего вида Марса и условий жизни его обитателей. Похоже, что марсиане маловато поработали над преобразованием своей планеты. Они больше заботились о том, чтобы как можно лучше приспособиться к природе, а не преобразовать ее. Но разум у них есть: их заинтересовало, что делают люди на Земле. Но об этом позже. А сейчас о том, что узнали марсиане из «разговора» с Ольгой Радько.

Я знаю, какой шум поднимется в связи с тем, что я взял под защиту Джо Филла, а тем более красную космонавтку. Но мне в конце концов наплевать на это. Я уже в таком возрасте, что могу себе позволить сказать правду, не желая, чтобы над моими записями поработала цензура. Но я не привожу полностью рассказ Ольги Радько, в котором может быть усмотрена красная пропаганда, а изложу его лишь в общих чертах.

Как и Джо, Ольга Радько начала было вспоминать прилет экспедиции на Марс и то, что здесь происходило недавно, но «собеседник» прервал ее. Все это уже было ему известно по наблюдениям фиолетового шара.

Направляемая марсианином, Ольга Радько вернулась в воспоминаниях на Землю к моменту старта, затем к предшествовавшим ему событиям. Следя за ее воспоминаниями, марсианин побывал в столице красных, где принималось решение о перелете на Марс, и наконец оказался в небольшом городке, где Ольга Радько родилась, училась и работала до того момента, как стала готовиться к полетам в космос.

Каждый здравомыслящий человек поймет, что сравнение этого захолустного городка на далекой окраине страны с большим современным городом в Бизнесонии, где жил и рос Джо, говорит не в пользу красных. Детство у Ольги тоже было не очень легким и радостным. Большая семья, оставшаяся без кормильца, жила нелегко. Но дальше пошло то, что у нас именуют красной пропагандой, но что, по-видимому, действительно существует. А иначе оно не отложилось бы столь прочными видениями в памяти Ольги.

В комнату, где ютилась семья Ольги, вошла какая-то женщина. Посмотрела вокруг, поговорила с матерью Ольги. Потом к дому подошли две автомашины, на них погрузили вещи и мебель семьи Радько и перевезли весь скарб в новый дом.

Ольга вспомнила детский сад. Впрочем, они есть и у нас, правда, для тех, у кого имеются бульгены. Но вряд ли марсианин это понял. А что в школе за обучение не надо платить, до него тоже, наверное, не сразу дошло. Хотя у нас, на Земле, все знают, что у красных не платят ни за обучение, ни за лечение.

Может быть, марсианин не придал особого значения и тому, что увидел красную космонавтку в университете на одной скамье с подругой, у которой цвет кожи, словно назло нашему БИП, оказался совсем черным?

Но когда марсиане сопоставили воспоминания двух жителей Земли, сравнение оказалось не в нашу пользу. И тут сыграли роль вещи и явления, которым многие из нас не придают значения, но которые, оказывается, могут характеризовать деятельность и стремления человечества.

Марсиане, например, не знают, что такое деньги. Поэтому им, видно, и непонятно было, что происходило на фондовой бирже, когда однажды туда попал Джо Филл. «Расспрашивая» нашего космонавта, они пытались добраться до причины, которая сделала серебряные кружочки и лоскутки бумаги такими решающими в нашей жизни. И, конечно, удивились, когда сопоставили с этим воспоминание красной космонавтки, отказавшейся однажды от денег. Я, признаться, не все понял в этой истории. Радько тогда работала ткачихой, зарабатывала немало, а потом перешла на другую работу, где платили меньше. Вероятно, и марсиане не все поняли, но что-то в поступке красной космонавтки им пришлось, видно, по душе.

Ольга Радько во время «беседы» с марсианином была такой же беспомощной, как и Джо Филл. Действовал ее мозг, запечатлевший воспоминания, которые она и воспроизводила. Кто же повинен в том, что видения, возникавшие в ее мозгу, оказались неблагоприятными для нашего общественного строя? Может быть, стоит призвать в комиссию БИП тех, кто, не считаясь с мнением простых людей, продолжает насаждать у нас в стране идеи, удобные группе избранных и не находящие ответного отклика в сердцах и сознании миллионов?

13

Здесь начинаются события, о которых мне меньше всего хочется писать, учитывая интересы человека, на защиту которого я стал. Но я поклялся писать только правду и не вправе нарушать клятву.

Двое марсиан после «беседы» с жителями Земли исчезли, а Джо и красная космонавтка, придя в себя, стали советоваться, что делать дальше.

— Надо возвращаться в ракету, — сказал Джо.

— Но там же эти… марсиане… Я боюсь их, — прошептала Ольга.

— Попробуем выкурить их, — решительно произнес Джо и направился к ракете.

— Нет-нет, умоляю вас, только не это, — остановила его Ольга.

— Неужто вы думаете, что я не справлюсь с этими двумя кактусами или гусеницами?

— Не говорите так, они могут услышать.

— Ну и пусть слушают, не велика важность.

— Вы забываете, Джо, как они усадили нас здесь и принудили подчиниться.

Ее слова несколько отрезвили Джо.

— Да-а, — протянул он. — Есть в них какая-то сила.

— Телепатия.

— Передача мыслей на расстояние… А если отвернуться, не глядеть на них? Может, не подействует.

— Может быть.

— Надо проверить, — сказал Джо. — Пить хочется… И поесть надо.

— Знаете что, Джо, — сказала Ольга. — Пойдемте в ракету. Они же нас до сих пор не трогали, и у них как будто нет злых намерений. Сделаем вид, что их общество нас не страшит и не стесняет, попробуем войти в контакт с ними.

— С этими тварями? — возмутился Джо.

— Не говорите так.

— Ладно, ладно. Пошли.

Они поднялись по лестнице во входную камеру, Джо взялся за рычаг, чтобы наглухо закрыть люк.

— Может быть, не следует? — остановила его Ольга. — Они ведь там.

— Ну и черт с ними, пусть у нас побудут в плену как заложники, — ответил Джо и решительным рывком повернул рычаг.

Войдя в кабину управления, космонавты сразу увидели обоих марсиан. Они притаились в углу у щита и вытаращили на вошедших свои телескопические глаза, потом прикрыли их пленкой.

— Взять бы пистолет и разрядить в паршивую голову этой твари, — со злостью сказал Джо. — От нее бы и следа не осталось.

— Джо! — предостерегающе остановила его Ольга. — Мы ведь договорились… И не надо их так называть. Они ведь живые существа и судя по всему разумные.

— Ну и что? — горячился Джо. — Это же не люди. Хуже чернокожих. Куда им до черномазых! Они и на скотов не похожи… Вам ведь не жалко раздавить гусеницу, клопа. А они не лучше.

— Как вы смеете! — воскликнула Ольга.

— Не будем ссориться, — примирительно сказал Джо. — Нас двое, а сколько тут этих тва… чудовищ, мы не знаем… Ну, ты, чего уставился своими бельмами? — обратился он к марсианину. Но тот не шевельнулся. — Давайте поедим.

Ольга раскрыла банку мясных консервов, достала тюбик с концентратом черной смородины. Джо вытащил флягу со спиртом.

Он хлебнул из фляжки.

— Я вам уже не предлагаю, — сказал он Ольге. — А тебе — пожалуйста. Выпьем за дружбу, — обратился Джо к марсианину.

Марсиане были мертвенно неподвижны, как чучела. Только время от времени приподнимали пленку, и тогда светились грани их глаз.

— Они, наверное, ничего не понимают, — сказал Джо.

— А вы уверены? Кто знает, какие процессы происходят у них в мозгу?..

— Да мне плевать на них. В клопе, извиняюсь, тоже протекают процессы. А я его давлю и не жалею. И эти тоже… гады какие-нибудь. Смотрите на него. Ну гад, и все. Я бы их тяжелым чем-то оглушил, и конец.

— А дальше?

— Что дальше? Сидели бы в ракете и дожидались, когда прилетят за нами. Еды и питья хватит. Жаль только, что нельзя передать их изображения на Землю. Вот бы сенсация была!.. Знаете, что мне пришло на ум?

— Что?

— Это они повредили антенну и лишили нас связи с Землей. У-у, проклятые! Раздавить бы этих двух. На них только не смотреть. Гляньте, какие они жалкие.

— А дальше?

— Отсиживаться, пока прилетят за нами. Будь здесь двое мужчин, мы бы с ними знаете как расправились? Этих двух перебить ничего не стоит. Откроем люк. Пусть лезут по одному остальные. Пока он свои глазища на меня нацелит, я ему голову начисто отрублю… Да мы даже вдвоем, если возьмемся, можем перебить их сколько угодно. Они же ракету своей телепатией не опрокинут. А там прилетят наши. И мы этот Марс завоюем быстрее, чем любой континент на земном шаре.

— А почему мы должны завоевать? — спросила Ольга.

— Разве вы не видите, что это низшие существа? — ответил Джо. — Они даже своей планете толку не могут дать. Сколько мы сделали на своей Земле, а у них тут — пустыня.

Ольга задумалась.

— А если бы марсиане прилетели в Сахару, какой вывод сделали бы они о нас? Мы же еще не увидели эту планету. И вообще… Нам рано судить о том, что здесь делается. Наберемся терпенья.

— Женщины даже в космосе верны себе, — возразил Джо. — Осторожность, спокойствие… А если перебью одним ударом этих двух. И всех остальных., кто сунется сюда. И вы станете королевой Марса.

— Джо!

— Вас плохо воспитывают. Была бы сейчас Бизнесония такой, если бы мои предки постеснялись прикончить какого-то краснокожего? Выжить должны сильнейшие!.. Пустите сюда наших инженеров, ученых, бизнесменов, и вы увидите, как они изменят эту планету. Вы же не считаетесь с желаниями комаров, когда покоряете тайгу. Почему надо считаться с этими тварями?

— Но это другое, — растерянно возразила Ольга. — Другой мир, мы его не знаем. Здесь могут быть совсем иные понятия о разуме, природе…

— У нас свой разум, свои понятия. Или они нас, или мы их… Я хочу снимать квартиру в небоскребе. А если вас послушать, в Бизнесонии жили бы сейчас в вигвамах, шалашах. Цивилизация требует жертв. Не один погиб, пока раскрыли тайну атома.

— Не то… не то… — взволнованно произнесла Ольга. — Мы не можем прийти в другие миры со своими эталонами, понятиями. Надо попробовать понять их.

— Не они к нам прилетели, — перебил Джо, — мы к ним. Вы никогда не охотились на уток, медведей, слонов? Я охотился. И мне не жалко было. Вот я его…

И Джо бросился на марсиан.

— Стойте! — не своим голосом крикнула Ольга.

Молоток вдруг выпал из рук Джо. И сам он грохнулся на пол.

Ольга старалась приподнять Джо, но не смогла. Она чувствовала, как холодеют его руки, видела, как закатываются глаза и мертвенная бледность покрывает его лицо. И вдруг она поднялась во весь рост, встала перед марсианами и, глядя им прямо в глаза, заговорила. Быстро, быстро, на своем родном языке:

— Не надо, не надо… Умоляю вас! Он не виновен… Спасите его, прошу вас, он никогда не причинит вам зла, клянусь вам своей жизнью.

Она перевела взгляд на Джо и увидела, что дыхание его успокаивается. Прикоснулась к рукам — теплеют. Взглянув на марсиан, она увидела, как коричневая пленка прикрыла их шестигранные глаза.

— Спасибо, — прошептала она, словно они могли понять ее.

14

Ольга Радько в своей книге «Полет на Марс» утверждает, что они пробыли в обществе двух марсиан часов пятнадцать. Джо Филл пишет, что прошло всего часов восемь. Следует думать, что космонавтка ближе к истине, ведь Джо какое-то время был без сознания, а потом в полузабытьи, пока окончательно не пришел в себя.

…Двое марсиан, без движения сидевшие до этого в углу, зашевелились. Взглянув в их сторону, Джо некоторое время не мог отвести от них взгляд, и то, что потом делал, выполнял, по-видимому, как и Ольга, по их мысленному приказу.

Космонавты собрали и уложили в аварийные контейнеры запас воды и провизии, баллончики с кислородом, открыли входной люк и вышли с грузом наружу. Здесь их уже поджидало пятеро марсиан. Следуя за ними, Джо и Ольга вскоре оказались в скудно освещенной пещере под поверхностью Марса. Пройдя по коридорам вдоль бесчисленных ячеек, напоминавших соты пчелиного улья, где копошились марсиане, они вошли в еще большую пещеру. Она была заполнена марсианами.

Вспомните, как описывали газеты необычное собрание, если его так можно назвать. Рядом с космонавтами марсиане поставили два больших диска с фосфоресцирующей поверхностью. На них появилось лицо марсианина — надо думать, оратора — и затем картины того, что он хотел поведать собравшимся. Изображение было ясным, объемным, сохраняло естественные цвета. И если бы не малые размеры диска, можно было подумать, что все это происходит в действительности.

Сначала появились кадры прибытия экспедиции красных, заснятые, по-видимому, фиолетовым шаром, их пребывания на Марсе, подготовка к возвращению, прибытие «Голубого дьявола», авария, встреча с красными.

Затем на экране мелькнуло изображение еще одного марсианина. Космонавты не различали их — все они казались на одно лицо. Потом они поняли — это марсианин, который «беседовал» с Джо. Временами изображение прерывалось полосами, передававшими реакцию толпы марсиан, но вскоре опять становилось ясным.

…Джо в рваных штанишках гонялся за рыжим псом, таскал на себе тюки с хлопком, ходил по улицам родного города. Мелькали кадры земной жизни, о которой поведал марсианину Джо Филл.

Потом настал черед собеседника Ольги Радько. С удивительной точностью он передал воспоминания космонавтки.

После него на диске появились головы двух марсиан, по-видимому, тех, что находились с космонавтами в ракете.

Да, это были они — на диске замелькали картины того, что недавно произошло в ракете.

Вот земляне поднялись в кабину, глядят на притаившихся в углу марсиан, говорят между собой. Слов не слышно, но на диске демонстрируются иллюстрации к мыслям, возникающим у них в мозгу и соответствующие намерениям космонавтов. Банки консервов — есть захотелось. Пистолет, направленный на марсианина — «разрядить в него пистолет, мокрого места не осталось бы». Лица чернокожих, гусеница, кактус, клоп…

В этот момент на дисках зачастили густые полосы, и космонавты поняли, что собрание гневается.

— Плохи наши дела, — тихо произнес Джо.

— Неважны, — согласилась Ольга. — Только прошу вас, сидите спокойно. Надо вести себя так, чтобы они не питали к нам зла. Они ведь все поникают.

— Хорошо, Ольга.

Потом началось обсуждение того, о чем доложили марсиане-разведчики.

«Речь» очередного марсианина казалась сбивчивой беспорядочной, но существо ее понять нетрудно было. Марсианин повторил видения земной жизни, но уже не в прежней последовательности, а в такой, какую считал необходимой для подтверждения своих мыслей.

…Прекрасные земные ландшафты, города, деревни. Многоэтажные дома, автомашины, поезда, ракеты… Нищие на улицах… Атомный гриб над океаном. Сожженная деревенька на Черном континенте. Чернокожие, желтолицые и фигура Джо, замахивающегося на марсианина…

Диск опять покрылся полосами.

Но оратор продолжал «говорить», и посланцы Земли к ужасу своему поняли вывод, к которому он пришел: марсианин вырывает из рук Джо молоток и обрушивает на голову космонавта. Такой же участи подвергается и его спутница.

Изображение было настолько реальным, что Ольга даже вскрикнула.

Следующий «оратор» пришел к выводу, что нужно уничтожать каждую ракету, прибывшую с Земли.

Космонавты не сомневались теперь в том, что их ждет смерть. Но «выступление» очередного марсианина пробудило в них искорку надежды.

На диске появилось изображение матери Джо, обнимающей детей перед смертью. Ольга, ухаживающая за Джо. Каналы в оживающей пустыне. Карнавал во время молодежного фестиваля и Ольга в одном ряду со своими друзьями с Черного и Желтого континентов. Микроскоп. Цветы. Первые полеты в космос…

15

Мы знаем уже, чем все кончилось. Жителей Земли увели. Марсиане поместили их в небольшой пещере, дали понять, что она совершенно герметична, и принесли сюда баллоны с кислородом. Здесь сложили также запас пищи и воды, которую космонавты захватили с собой.

Настали тягостные дни ожидания смерти. Было трудно надеяться, что марсиане поверят в добрые намерения человечества. Скорее всего они сделают все возможное для того, чтобы больше не допускать вторжения людей на свою планету, а двух ее посланцев, или уничтожат, или оставят в качестве экспонатов для изучения.

Космонавты пробыли в пещере не больше двух дней, но, томимые неизвестностью и тяжелыми мыслями, думали, что провели здесь годы. Они уже потеряли надежду когда-либо выбраться отсюда, как вдруг почувствовали желание облачиться в скафандры. Сначала такая мысль возникла у Ольги Радько. Из этого можно сделать вывод, что женщины, по-видимому, более подвержены телепатии и, таким образом, еще менее основательна мысль о том, что Ольга Радько могла воздействовать на марсиан.

— Наденем скафандры, — сказала она однажды., когда, коротая время, космонавты рассказывали друг другу о своей жизни. Ольга прервала рассказ неожиданно, на полуслове.

— Зачем? — удивился Джо. — Кислорода достаточно.

Но Ольга не слушала его и начала торопливо облачаться в костюм космонавта. Спустя несколько секунд столь же поспешно и безотчетно последовал ее примеру и Джо.

Облачившись в одеяния космонавтов, Джо и Ольга сели и удивленно взглянули друг на друга.

— Зачем мы так поступили? — спросил Джо, включив микрофон.

— Не знаю, — ответила Ольга.

В это время в пещеру вошли двое марсиан. Они уселись напротив космонавтов, которые поняли уже, что от них требуется, и сами взглянули на марсиан, готовясь к беседе.

И тогда они узнали не только о своей дальнейшей судьбе, но и кое-что о жизни нашего небесного соседа. Из беседы с марсианами стало ясно, что в силу иных условий жизнь на Марсе развивалась совсем не так, как на Земле. И строение организма, и жизненные процессы у марсиан не сходны с людскими.

Вот тогда-то и подтвердились предположения красной космонавтки. Марсиане во многих отношениях действительно отстали в своем развитии от человека. Может быть, причиной тому послужили суровые условия существования, а, может быть, и что-либо другое. Мы не все знаем о том, что делается у нас на Земле. Разве можно на основании нескольких полетов судить о жизни на другой планете?

Эти записки не труд ученого. Поэтому я не стану говорить о роли коры головного мозга, подкорки, сознания и подсознания. Одно известно: инстинкт у марсиан так сильно развит, что они уразумели хорошее и плохое на соседней планете. Нутром, инстинктом они поняли, что у жителей Земли можно позаимствовать многое в смысле преобразования природы. Но то, что марсиане узнали о порядках на Земле, насторожило их. Если одни люди угнетают других только потому, что обладают какими-то лишними металлическими кружочками, или истребляют тех, у кого другой цвет кожи, то что ожидает на другой планете марсиан, у которых совсем нет металлических кружочков, которые и на людей-то непохожи?..

И все-таки они приняли решение отпустить двух космонавтов на Землю, если за ними прилетят. Они желали бы, чтобы на Землю кроме того был взят фиолетовый шар. Марсиане не скрывали, что этот шар даст им возможность наблюдать за жизнью на Земле., и, в зависимости от поступающих сведений, решить вопрос о целесообразности общения с небесным соседом.

Все заканчивалось благополучно, но испортило дело замечание марсианина о том, что его сопланетники, если так можно выразиться, сочувствуют борьбе красных за мир и равенство между народами на Земле. Это-то и послужило причиной всей канители, затеянной вокруг Джо Филла, хорошего и, в сущности, ни в чем не повинного парня.

16

Размышляя над всей этой историей, я, признаться, удивляюсь, до чего близоруки многие политические деятели, считающие себя мудрыми и дальновидными.

Ну хорошо, представим себе, что Джо Филл не прав, что он вел себя не как патриот, что он достоин самого сурового наказания. Но коль скоро дело сделано, надо считаться с последствиями. А разве наши политические деятели с этим считаются? Разговоры о нелояльности Джо Филла не затихают, ко ведь все остальное остается без перемен.

Или, быть может, по старости я уже ничего не понимаю, какая-то завихрюшка у меня в голове?..

Но вот я выхожу из своего домика и вглядываюсь в бездонное небо. Фиолетового шара не видно, но я ведь знаю, что он днем и ночью висит над Землей. Он здесь, над нами, и я стараюсь никогда не забывать о нем. Я гляжу на небо, а вижу Землю…

Поразмыслив о судьбах человечества и о своих личных делах, я возвращаюсь в дом.

Бывает, Маделин раздраженно скажет, что я стал похож на лунатика — брожу по ночам, когда все люди спят. Я промолчу, чтобы не раздражать ее. Она стара, дорожит каждой минутой сна и, конечно, вправе обижаться, если я разбудил ее. Теперь она не уснет, у нее разболится голова.

Раньше я, конечно, не дал бы спуску Маделин. В конце концов голова болит и у меня. А у нее — привычка ворчать. Почти с первого дня нашей семейной жизни. И ей особых предлогов для ворчанья не надо. Штаны на рыбалке порвал — ворчит. В забастовке принял участие — крик. Лишнюю рюмку «Белого быка» хватил — скандал.

А у меня разве нет оснований возмущаться? На кой черт бегаешь на проповеди Купманна, когда каждому дураку ясно, что он негодяй и мошенник? Почему запрещаешь внучке играть с Дэвидом, разве желтокожие не такие люди, как мы? Зачем купила новые гардины, если и так долгов — не оберешься?..

Но я же не устраиваю скандалов!

Я знаю, откуда взялся фиолетовый шар и зачем он повис над Землей…

Но почему другие этого не понимают?

Или, может быть, вся эта история с фиолетовым шаром действительно выдумана?..

ДАННЫЕ КНИГИ

ВИННИК Александр Яковлевич
СУМЕРКИ БИЗНЕСОНИИ
Фантастические повести-памфлеты

Редактор И. М. Мельниченко

Обложка В. П. Егоренкова

Оформление Н. М. Поддубного

Художественный редактор К. М. Чернявский

Технический редактор А. В. Самолетова

Корректор Т. И. Белошицкая

БП 00199. Сдано в набор 13.I-65 г. Подписано к печати 23.IV-65 г.

Формат бумаги 84×1081/32. Бум. л. 4,75. Печ. л. 15,58. Уч. — изд. л. 15,77.

Зак. № 537. Тираж 65 000 экз. Цена 62 коп.


Т.П. — 1965 — поз. 58.

Издательство «Донбасс», Донецк, ГСП, пр. Б. Хмельницкого, 32.
Областная типография, г. Донецк, Пастуховская, 26.


Оглавление

  • ТАЙНА ДОКТОРА ХЕНТА
  •   ГЛАВА ПЕРВАЯ
  •   ГЛАВА ВТОРАЯ
  •   ГЛАВА ТРЕТЬЯ
  •   ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
  •   ГЛАВА ПЯТАЯ
  •   ГЛАВА ШЕСТАЯ
  •   ГЛАВА СЕДЬМАЯ
  •   ГЛАВА ВОСЬМАЯ
  •   ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
  •   ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
  •   ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
  •   ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
  •   ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
  •   ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
  •   ЭПИЛОГ
  • ОХОТА ЗА НЕВИДИМКАМИ
  •   ГЛАВА ПЕРВАЯ
  •   ГЛАВА ВТОРАЯ
  •   ГЛАВА ТРЕТЬЯ
  •   ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
  •   ГЛАВА ПЯТАЯ
  •   ГЛАВА ШЕСТАЯ
  •   ГЛАВА СЕДЬМАЯ
  •   ГЛАВА ВОСЬМАЯ
  •   ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
  •   ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
  •   ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
  •   ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
  •   ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
  •   ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
  •   ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
  •   ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
  •   ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
  •   ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
  •   ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
  •   ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ
  •   ЭПИЛОГ
  • КАТАСТРОФА В МИЛТАУНЕ
  •   ГЛАВА ПЕРВАЯ
  •   ГЛАВА ВТОРАЯ
  •   ГЛАВА ТРЕТЬЯ
  •   ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
  •   ГЛАВА ПЯТАЯ
  •   ГЛАВА ШЕСТАЯ
  •   ГЛАВА СЕДЬМАЯ
  •   ГЛАВА ВОСЬМАЯ
  •   ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
  •   ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
  •   ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
  •   ЭПИЛОГ
  • ФИОЛЕТОВЫЙ ШАР
  •   1
  •   2
  •   3
  •   4
  •   5
  •   6
  •   7
  •   8
  •   9
  •   10
  •   11
  •   12
  •   13
  •   14
  •   15
  •   16
  • ДАННЫЕ КНИГИ




  • MyBook - читай и слушай по одной подписке