Перескочить к меню

Коммутация (сборник) (fb2)

- Коммутация (сборник) (а.с. Сборники Леонида Каганова) (и.с. Звездный лабиринт) 1401K, 366с. (скачать fb2) - Леонид Александрович Каганов (LLeo)

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Леонид Каганов КОММУТАЦИЯ (сборник)

Предисловие

Не сомневаюсь, что Вы уже знакомы с творчеством Леонида Каганова.

Да, конечно, перед Вами первая книга молодого автора, во всяком случае первая, вышедшая не под псевдонимом. Возможно, что читатель этой книги не встречался и с рассказами Леонида, напечатанными в «Огоньке», в популярных журналах компьютерной тематики.

И все-таки я почти уверен, что Вы знакомы. Хотя бы по популярной передаче «ОСП-студия», в которой не раз звучали пародии Каганова — остроумные, едкие и талантливые. Доставалось и Андрею Макаревичу: «Когда-то я входил в однерку лучших певцов, теперь учу готовить народ…», и группе «Воскресенье»: «Повесил свой сюртук на спинку стула коммерсант…» и множеству переменных звездочек размером поменьше.

Наверное, придирчивый читатель готов насторожиться. К пародистам у нас отношение сложное. Вроде бы и посмеяться все готовы, и в то же время бытует мнение: ломать не строить, осмеивать — не творить самому. Как-то забывается, что и «Дон Кихот» был всего лишь пародией на рыцарские романы…

Поэтому спешу уведомить читателя — книга, которую он держит сейчас в руках, вовсе не сводится к жанру юмористической фантастики. Да, здесь есть пародии. Да, здесь есть рассказы, над которыми можно посмеяться — когда весело, а когда и печально. Каганов смотрит на мир без той популярной мизантропии, что заставляет иногда заподозрить: автор творил свою книгу в подвале, прикованный наручниками к канализационной трубе и с пистолетом у виска.

Удивительное дело, но у Леонида, похоже, совершенно противоположный дар под его пером все плохое, грязное, грустное преображается. Порок вызывает не омерзение, а жалость; грязь — не брезгливость, а желание больше не мусорить; тоска сменяется абсолютно русским изобретением — светлой печалью. Есть здесь что-то от обаятельных и неловких героев Ильфа и Петрова, от благородных жуликов О'Генри, от перенесенных в постсоветскую реальность персонажей Вудхауза и Джерома, от маленьких людей Чехова, от Иванушки-дурачка русских народных сказок… Впрочем, когда характеризуя писателя приходится приводить в пример столь разных и столь непохожих авторов — это верный признак, что у автора есть свой собственный, индивидуальный стиль.

Отдельно хочется сказать о двух вещах из этого сборника: рассказе «Перед рассветом» и повести «Коммутация». Рассказ, на мой взгляд, является идеальным образчиком ненаучной фантастики. Понятно ведь, что с точки зрения астрономии, планетологии, да любой из существующих научных дисциплин, включая сопромат, пролетающая мимо Земли чужая звезда — полнейшая ересь! Такое позволительно было писать Жюль Верну или Уэллсу. В наши дни автор, рискнувший использовать псевдонаучный прием, должен быть готов за это поплатиться. И все же — перед нами действительно хороший рассказ: сильный, умный и неоднозначный.

Повесть «Коммутация» не менее любопытна. По сути, она написана в жанре широко распространенном на западе, но очень слабо представленном в нашей литературе — в жанре шпионского «почти фантастического» боевика. К нему относятся почти все книги Флеминга о Джеймсе Бонде, к нему относятся суперпопулярные романы Тома Клэнси и, отчасти, Фредерика Форсайта. Попытки наших авторов сыграть на этом поле заканчивались, увы, не слишком результативно: иногда по причине литературной беспомощности авторов, иногда вследствии слишком уж серьезного отношения к своему герою — который и «Беломор» смолит не переставая, и с аквалангом на сто метров погружается; и базуку перочинным ножом из березы способен вырезать, и компьютер в Пентагоне за полминуты взломать… Героя «Коммутации», при наличии у него всех вторичных признаков супермена, от участи подобных персонажей спасает именно ирония автора. Джеймсу Бонду положено приземляться на шезлонг рядом с очаровательной блондинкой, планируя на плаще и держа в руках стакан водки с мартини (встряхивать, но не перемешивать!) Геку из «Коммутации» дозволяется летать в Эфиопию в гондоле шасси и приземляться на куполе чужого парашюта.

Перефразируя автора — «такие персонажи нашей литературе пригодятся в любых количествах»!

Так что позвольте пожелать Вам приятных часов наедине с этой книгой.

И не забывайте — мир уцелел, потому что смеялся!

Сергей Лукьяненко

ЖЛОБЫ

— Это вы звонили утром? Проходите, э…

— Саваоф, — напомнил старик.

— Проходите, господин Саваоф, садитесь. Вы выбрали самое лучшее агентство для продажи недвижимости! Давайте сразу приступим к оформлению. Ваша недвижимость находится в вашей собственности?

— Да.

— Есть ли у вас родственники или законные наследники, которые могут оспаривать продажу?

— У меня только сын. Но ему это, так сказать, совершенно безразлично.

— Хорошо. И еще — извините, но у нас принято спрашивать — по какой причине вы сейчас продаете свою недвижимость?

Старик вздохнул.

— Я сейчас э… в стесненном, так сказать, положении. Понимаете, всю жизнь занимался наукой — физикой, химией, генетикой, к старости занялся философией, психологией, социологией… Но наука сейчас никому не нужна. А у меня кредит был только до 2000 года… И… в общем я вынужден, так сказать, продать недвижимость.

— Правильное решение. У нас уже есть на примете покупатель, он сейчас должен подъехать. Очень энергичный. А вот и он! Проходите, господин Вельзевул!

В агентство вошел рослый пузатый мужчина средних лет в кожанке.

— Ну чо, давайте, это, поедем сразу посмотрим чо там? — начал он с порога.

— Господин Вельзевул хочет сразу осмотреть недвижимость! — заявил агент, обращаясь к старику, будто тот не слышал.

— Я это… — перебил Вельзевул, — со мной компаньон, братан-дизайнер, сразу и посмотрим. Отец, это ты продаешь?

— Я, — сказал старик.

— Скока?

— Сумма пока окончательно не утверждена… — засуетился агент.

— Отдыхай, — махнул рукой Вельзевул, — ты дело сделал и свою комиссию получишь. Так скока?

Старик помялся.

— Хотелось бы двести пятьдесят…

— Да ты чо, отец?

Старик молчал, потупившись.

— Ладно, покатили, на месте разберемся, — кивнул Вельзевул. — Какой там адрес?

— Солнечная система, — сказал старик.

— Солнцевский район? Ух, задница какая! Застройка. Двести пятьдесят? Ха! Ладно, покатили, поглядим чо это за дворец, — он развернулся и шагнул к выходу.

Старик пошел следом. Агент было тоже дернулся, но Вельзевул, не оборачиваясь, рявкнул: «Свободен! Сами уладим».

У входа в офис ждал еще один мужчина в кожанке, чуть помоложе. Он был так похож на Вельзевула, что у старика мелькнула мысль — может они действительно братья? Второй представился дизайнером, и через полчаса все были уже на месте.

— Ну чо, показывай, отец, — оживился Вельзевул, — где тут чо?

— Плафон засран, — сказал дизайнер, ткнув пальцем в солнечный диск.

— Они были с самого начала, заводской брак, — поспешил уточнить старик. — Но они совершенно не заметны!

— Будем новый ставить. И всю электрику менять придется. И крепления, — дизайнер достал кожаный блокнот, задумчиво послюнил палец и открыл чистую страницу.

— Все менять?! — изумился старик. — Из-за пары пятнышек? Зачем?

— А на хрена старый мастадонт нужен, позориться? Сейчас новые ставят и сверхновые. Модные.

— Но… А… А крепления зачем менять?

— Сейчас такие не ставят, — снова пояснил дизайнер, — раньше чугунные были подводы, а теперь пластик специальный.

— Ты его слушай, он фишку рубит, — кивнул Вельзевул старику.

— Это уже восемьдесят с установкой, — продолжил дизайнер. — Потому что плафон будем ставить импортный, с затемнением.

— Ладно, времени мало, давай быстро глянем что еще есть, — махнул рукой Вельзевул. — Это чо? Вот эта первая?

— Гостиная, — угрюмо сказал старик. — Меркурий.

— Мелкая какая-то… — начал Вельзевул.

— Да нормально, — кивнул дизайнер. — Подкрасим немного, тут как раз все в порядке. Хотя… — он ковырнул пальцем. — Не, облупилось все, труха. Надо перестилать покрытие.

Вельзевул постоял немного, глядя на переливающиеся огни гостиной, и наконец кивнул:

— Да, это мне нравится. Перестелим — и нормально. Давай дальше. Вот это чего… ух ты! Это чо такое навороченное, с прибамбасами?

— Это Сатурн.

— Не, а вокруг чего?

— Кольца. Я сам проектировал и сам ставил, — с плохо скрываемой гордостью произнес старик.

— Снимем всю эту погребень, — сказал дизайнер.

— Да вроде ничего смотрится… — повернулся к нему Вельзевул.

— Да смотри, все сгнило, — дизайнер проворно выкинул руку и резко дернул ближайшее кольцо. Кольцо зашаталось и оттуда выкатился камушек.

— Осторожнее! — возмутился старик. — Прекратите немедленно!

Дизайнер посмотрел на него с удивлением, но кольцо отпустил.

— Еще на голову грохнется в один прекрасный день, — объяснил он Вельзевулу.

— Да вы с ума сошли, молодой человек! — старик побледнел от возмущения. — Они еще миллиарды лет проработают!

Дизайнер глянул на Вельзевула.

— Будем снимать, — кивнул Вельзевул. — Грохнется на башку. Пошли дальше. Это чо?

— Это Марс, — сказал старик мрачно.

— Зачем?

Старик промолчал.

— Бетон положим. Сверху пластик кинем, — сказал дизайнер и черкнул карандашом в блокноте. — А здесь — у-у-у… ладно, зашпаклюем и плитку.

— Тока место занимает, — сказал Вельзевул. — А может вообще убрать?

— Весь? Можно и убрать, — кивнул дизайнер. — Только как вывезти? Это подъемник и машина. Десять как минимум будет стоить. Еще погрузка.

— Ну вот, а ты говоришь двести! — Вельзевул повернулся к старику и развел руками.

— Я говорил двести пятьдесят…

— Ха-ха-ха! Остряк ты, отец. Ладно, поехали дальше. Вот там чего в углу?

— Кладовки. Нептун, Плутон, кажется еще Криптон… Они темные.

— Свет протянуть не проблема, — сказал дизайнер. — А вот что с небом делать? — он задрал голову.

— А что с небом? Оно же открытое? — насторожился старик.

— То-то и оно. Залезет кто-нибудь. Сейчас открытым ничего нельзя оставлять, — ответил Вельзевул.

— Сделаем навесное, под бархат, — сказал дизайнер. — А звезды искусственные повесим, с позолотой. Будет полный шик. Но это будет стоить… — дизайнер многозначительно глянул на Вельзевула.

— Отец, сотня максимум, — кивнул Вельзевул старику.

— Молодые люди! — возмутился старик. — В конце-концов я не обязан, так сказать, оплачивать ваш ремонт! Я, так сказать, продаю свою недвижимость в хорошем состоянии, тут вполне жить можно! Не говоря уже о том, что здесь все сделано своими руками и прекрасно работает! Вы же только посмотрите красота-то какая, красота!

— Не кипятись, отец, сам прикинь — я чо, долбанутый — покупать развалину, когда мне ремонт в три раза дороже выйдет? Ладно, давай пробежимся что осталось — вот здесь чего, на третьей?

— Здесь у меня была лаборатория, — потупился старик.

Вельзевул неопределенно хмыкнул.

— А кто воды столько налил? — присвистнул дизайнер.

— Это специально.

— А это чо зеленое? — кивнул Вельзевул. — Под дерево?

— Это и есть дерево. Леса.

— По уму надо здесь пленкой оклеить, — заметил дизайнер.

— Да вы с ума сошли! — тихо сказал старик. — Это же натуральное дерево!

— Можно и так оставить, — сказал дизайнер. — Чуток подкрасить. И вот эти неровности зашкурить. А лучше проциклевать.

— Циклевать придется, — кивнул Вельзевул. — Горы это были что ли?

— Вы сошли с ума! — тихо повторил старик.

— Стоп! — воскликнул Вельзевул так громко, что старик с дизайнером вздрогнули от неожиданности. — А это чо побежало? Вот, мелкие! И вот! И вот! А нагадили-то!

— Ек-калам! — отшатнулся дизайнер. — Ну ты, отец, развел срач!

— Это экспериментальная популяция… — сказал старик.

Оба собеседника замолчали и внимательно посмотрели на него.

— Батя, — начал Вельзевул, — ты, эта… часом не того? — он переглянулся с дизайнером.

— Вы не представляете какие они умные… — сказал старик шепотом.

Воцарилась зловещая тишина.

— Ба-ля! Твою… — дизайнер резко отпрыгнул, ткнув пальцем в сторону. — Гляди, гляди, они уже и по всей округе ползают! Вон на спутнике, вон, вишь гнездо, вон блестит? И вот флажок торчит! Да и вон там следы! Идем отсюда! — дизайнер нервно оглядел свою одежду.

— Наружу бегом! — рявкнул Вельзевул и первый рванулся к выходу.

— С утра вызову санобработку, — сказал дизайнер, отдышавшись.

— Срань-то какая. — Вельзевул с омерзением покрутил головой. — Батя, выходи к нам, потолкуем. Тридцать я еще дам. Но больше — сам видишь.

— Уходите прочь, — сказал старик, приближаясь.

— Максимум — тридцать пять. Потому что, видишь, не катит…

— Прочь! — закричал старик, остановившись перед Вельзевулом.

— Отец, ты чо? — опомнился тот.

— Это не продается! — кричал старик. — Я передумал! Ничего не продается!

— Ладно, пятьдесят — по рукам?

— Не! Про! Да! Ется! — по слогам выговорил старик. — До свидания! Извините за беспокойство. Уходите!

— Сто? — неуверенно предложил Вельзевул.

— Я неясно сказал? Уходите!

Вельзевул и дизайнер переглянулись.

— Ладно, завтра перезвоним раз такие истерики, — сказал наконец дизайнер. — Ты, отец, тоже эта… внагляки не лезь… За такие слова и ответить можно… — и оба ушли.

Старик подождал пока затихнут их шаги и вернулся назад. Нервно потоптался, оглядел свое хозяйство, поднял выкатившийся из-под Сатурна камешек и пристроил его обратно в кольцо.

— Ничего, — бормотал старик, — как-нибудь. Сын поможет, одолжит еще раз. Мало ли что бывает. А там посмотрим, может долг продлят, так сказать. А там уж выкрутимся… Жлобы! — вдруг визгливо выкрикнул он, повернувшись в сторону выхода, и взмахнул сухим кулаком.

НЕЖИЛЕЦ

— Сестра, адреналин.

В вену воткнулась новая игла.

— Мы теряем его! Электрошок.

Впереди, насколько хватало внутренних глаз, простирался синеватый коридор, местами пошарпанный, загибающийся кольцами и похожий на внутренность космического дождевого червя или какую-то кишку. Внезапно коридор потряс разряд молнии. Это меня абсолютно не волновало.

— Еще электрошок!

Коридор снова вспыхнул, но не остановился — его кольчатые стенки летели навстречу — издалека стремительные, разборчивые, но сливающиеся в движущиеся пятна, пролетая мимо. Прямо как тоннель в метро. Вспышки молний следовали одна за другой, и наконец затихли. Впереди тоннеля появилось светящееся пятно, оно росло, приближалось, я нырнул в него и открыл глаза.

Меня слепило взглядом многоглазое чудовище-светильник, сам я лежал на столе, а рядом стояло двое врачей в белых халатах и зеленых повязках, а также несколько медсестер. Вид у всех был печальный.

Я сел, и тут же удивился — тело мое раздвоилось. Что-то осталось лежать на столе, и это очевидно тоже было мое тело, но я существовал в точно таком же другом теле, и вот именно оно, чуть более гибкое, сейчас сидело на столе. Кстати оно почему-то было в одежде — джинсы, рубашка и ветровка. Нижние половины обоих тел пока сливались.

— Извини, брат, я сделал все что мог, — развел руками врач и снял ненужную теперь повязку.

— Встань и отойди пока в сторонку, — хмуро сказал второй.

Я встал и отошел. В теле была какая-то необычная гибкость. И многое было непонятно.

— Вы хотите сказать, что я умер? — спросил я.

Медсестры, заворачивающие в простыню тело, лежащее на столе, как по команде вздохнули.

— Извини парень, — еще раз повторил врач.

— Как тебя угораздило-то? — произнес второй.

— Я так толком и не понял. Последнее что я помню — это что я ехал… ехал на машине… с шофером. Да, с шофером в кабине — я сопровождал груз — там два компьютера и принтер. Ну и вечер… И потом фары, он стал вертеть руль, и дальше я не помню. Всякие синие коридоры, как я понимаю, к делу не относятся?

— Не относятся, это стандартные комические галлюцинации.

— Космические?

— Комические. От слова «кома». В общем галлюцинации.

— Я так и понял. А как шофер?

— Он-то как раз жив остался, весь удар пришелся на тебя — мы тебя пытались по кускам собрать.

— Ну я вроде цел…

— Ну теперь-то понятно цел. А то, что в простыне завернуто… Да, не повезло тебе, парень.

— Компьютеры хоть целы? — я представил себе лицо начальника, старого доброго Михалыча, когда тот узнает обо всем…

— Это я не знаю, — сухо сказал врач. — Меня-то там не было. Ладно, извини, нам пора — уже утро, мы десять часов с тобой возились.

— А что мне теперь делать?

— Ну ты посиди пока в коридоре, сейчас придет агент из похоронного бюро все оформлять, он тебе расскажет как и что. Мы уже сообщили. Сообщили, Светлан?

— Угу, — кивнула одна из медсестер, стараясь на меня не глядеть.

Я вышел в коридор и сел на коричневую больничную банкетку. Мимо две медсестры провезли каталку с мои телом и скрылись. Вошла какая-то пожилая женщина в тренировочном костюме и с клюкой, села рядом.

— Вы на рентген? — спросила она.

— Да нет, я только что умер.

Женщина внимательно меня оглядела и смутилась.

— Простите, я плохо вижу.

— Да нет, ничего, ничего.

Женщина замолчала. Было видно, что ей так и не терпится засыпать меня вопросами. Наконец она не сдержалась:

— А, скажите, молодой человек, как ваши родители?

— Что родители?

— Как они отнеслись?

— Они еще не знают, судя по всему. Меня только ночью привезли. Мать конечно жалко. Отец у меня более крепкий, а мать жалко.

— А, извините меня за вопрос, но…

— Авария. Автокатастрофа. Да вы не стесняйтесь, спрашивайте, мне все равно пока делать нечего — жду похоронного агента.

Тут как раз в коридор вышла медсестра — какая-то другая, толстая:

— Эй, молодой человек, нежилец! Что вы тут сидите? Пойдемте в похоронную.

Я кивнул пожилой женщине и пошел по коридорам за медсестрой. Определенно, во всем теле была какая-то прозрачность. Наконец мы спустились в какой-то полуподвальный коридор и пришли к строгой темной двери с надписью «похоронная». Золотые буквы местами поистерлись, но в общем дверь производила впечатление торжественности. Мы вошли. За столом сидел пожилой человек в очках и что-то писал.

— Садитесь, — кивнул он мне.

Медсестра вышла. Я сел на стул и огляделся — это был самый обычный кабинет: стол, шкаф с карточками. Если не считать плаката: «Нежилец, ты уйдешь, но память останется».

— Имя, фамилия? — вопросил человек.

— Галкин Аркадий Себастьянович. 21 год. Холост.

— Не торопитесь. Так, 21. Когда с вами случилось это?

— В смысле — скопытился?

— Молодой человек, не паясничайте пожалуйста. У меня работа, у вас конец жизни, давайте относиться без этих глупостей.

— Десять минут назад.

— А… — человек склонил голову и одобрительно изогнул бровь, что-то помечая. — Так, вам известны ритуалы?

— Ну конечно, в общих чертах… А так — не совсем. То есть я как-то не готов был… не знал что так будет. В общем совсем не известны.

— Вы что, не прочли информацию на нашем стенде в коридоре?

— Нет, а надо было?

— А как вы думаете? Это для кого все писалось?

— Я никак не думаю. Мне сказали идти сюда к вам — я и пошел.

— А если бы вам сказали в окно прыгать, вы бы прыгнули?

— А это мне сейчас уже без разницы, могу и прыгнуть. И кстати воспитывать меня тоже поздно.

Человек посмотрел на меня исподлобья, но видно вспомнил свои обязанности и промолчал, а затем начал методично постукивать авторучкой по бумаге:

— Тело ваше будет выдано родственникам послезавтра в одиннадцать — ну это я еще им позвоню. А документы в понедельник. Кстати, ваш бывший домашний?

— Девятьсот пятьдесят один, девять-три, пять-шесть. А можно в один день и тело и документы?

— Хорошо, тогда тело тоже в понедельник — пишу, тоже в одиннадцать. Передайте чтоб не опаздывали. Значит до этого у вас есть время попрощаться с родственниками, друзьями, сослуживцами. Там в коридоре на стенде вы все это прочтете. Обязательно зайдите в церковь.

— Вы знаете, я был неверующий.

— Я тоже раньше был неверующий, — назидательно произнес человек, — но никогда не поздно.

— Думаю мне-то как раз поздно. А можно сходить в институт?

— Ну зайдите, попрощайтесь.

— А на лекции посидеть?

— Ну зачем это вам теперь? Только отвлекать всех будете. Впрочем как знаете — это ваше личное дело.

— Хорошо, а потом?

— Потом будет захоронение тела, ну и вслед за этим вы уже можете отправляться в иной мир.

— А когда меня отправят в иной мир?

— Молодой человек, что вы как маленький? Я вам что, господь Бог что ли? Вы отправитесь туда сами, когда сочтете нужным. Сочтете — и тут же отправитесь, как все.

— А сколько можно еще здесь задержаться?

Человек поморщился.

— Ну вы не тяните с этим, не тяните.

— А все-таки?

— Там все написано на стенде. Вы читать умеете?

— А вы говорить умеете? Вам трудно сказать?

— Ну дня три, неделю максимум…

— А почему?

— Потому что так принято, молодой человек. Или вы хотите тут блуждать до скончания века?

— Да что вы на меня кричите-то? — изумился я.

— Простите, — осекся человек, но впрочем и не смутился. — Вы знаете, поработаете с мое — каждый день у меня прием с восьми до восьми, двадцать четыре года подряд! А зарплата знаете какая у похоронщиков? Два минимальных оклада!

— Два оклада?

— Минимальных! — человек снова повысил голос.

— Извините, я не догадался захватить для вас денег, — произнес я, надо было наконец поставить его на место.

— А вы, молодой человек, знаете что? Вы не хамите! Я в ваши годы был почтительнее к старшим и к порядкам!

— Жаль что с вами в ваши годы не случилось того же, что со мной, — ответил я.

Человечек помолчал и поморгал на меня злобными глазенками из-под очков.

— Все, выметайтесь отсюда. Хам! В понедельник к десяти за документами пришлите кого-нибудь из родственников.

Я гордо встал, повернулся и вышел. В коридоре действительно висел стенд: «Памятка поведения нежильца». Я быстро проскользил ее глазами: «приказом директора морга от 1 мая… нежилец обязан… нежилец обязан… в случае самовольного… для получения документов… уведомление родственников… скорбим». Да, как же мне действительно не повезло. Интересно, сколько сейчас времени? Часов у меня не было.

Я пошел обратно по коридору, поднялся по лестнице на один этаж и оказался в вестибюле. У конторки сидели два охранника в камуфляжах. Один преградил мне дорогу.

— Вы куда направляетесь? А, простите пожалуйста…

Я прошел мимо него и направился к большому зеркалу. Не без содрогания заглянул в него.

На меня смотрело мое лицо, только очень бледное, словно восковое. Майка и джинсы с виду походили на настоящие, но на самом деле составляли одно целое с телом. В принципе издалека я выглядел как живой. А ближе… Я никогда не общался с покойниками близко, наверно они все такие. Я машинально ощупал себя — странная субстанция, как резиновый мяч. И нечувствительная. Ладно, что уж теперь поделать. На меня постепенно накатывало осознание происходящего — я ведь больше никогда не увижу этот мир! Это зеркало, этих охранников… Если конечно не приеду в понедельник еще раз. А смысл?

Я вышел на улицу и огляделся. Светило утреннее солнце, начинался новый день, вокруг люди бежали на работу… Я подумал сначала тоже зайти на работу, но потом решил отправиться домой — мать там небось с ума сходит, сын не вернулся домой вечером, не случилось ли чего?

— Как пройти к метро? — спросил я у какой-то прохожей женщины.

Та хмуро покосилась на меня и поставила свои сумки на асфальт:

— Вот налево и за угол, там увидите или спросите, — она еще раз покосилась, но ничего не сказала.

Подойдя к метро, я подумал, что у меня нет карточки, но потом вспомнил, что нежильцов конечно должны пускать бесплатно.


Прежде чем нажать кнопку звонка, я помедлил — пока не очень представлял как и какими словами рассказать матери о случившемся. Но когда я позвонил, мать открыла дверь сразу, будто ждала. Она была буквально убита горем, сразу бросилась мне на шею и зарыдала. Видно ей уже все сообщили.

— Мам, ну успокойся, давай хоть в дом зайдем.

На шум высунулась любопытная соседка.

— У вас что-то случилось?

— Ничего не случилось, Марья Тихоновна, — ответил я.

— Что, кто-то умер?

Я затащил мать в дом и захлопнул дверь.

— Аркашенька! — причитала мать бессвязно, и слезы безостановочно катились по ее щекам. — Родненький ты мой… Аркашенька… Что же это теперь… Как это… Аркашенька… Я не выживу… Аркашенька…

Я сходил на кухню, налил стакан воды и накапал туда валерьянки. Пожалуй даже чересчур — в комнате сразу пронзительно запахло. Мать судорожно выпила, щелкая зубами по кромке стакана. И зарыдала снова.

— Мам, ну мам, ну теперь уже ничего не поделаешь, — успокаивал я ее, но от этого она заходилась в плаче все сильнее. — А отец уже знает?

— Зн… зн… а-а-а-Аркашенька!

Я понял, что чем дальше я ее успокаиваю, тем хуже ей становится.

— Мам, знаешь, мне надо сходить в институт, попрощаться с друзьями. И на работу зайти к Михалычу — узнать что стало с теми компьютерами.

— Аркашенька…

— Я приду вечером. Давай я сейчас книжки соберу библиотечные, все равно сдать надо, не тебе же их таскать.

— Аркашенька…

— Мам, подожди секунду, помолчи, я должен сообразить — что-то еще надо взять? Книжки сдать… Может документы в институте забрать? Нет, это уже глупость. Вроде все. Ладно, я пойду.

Я взял первый попавшийся пакет, покидал туда книжки, потом призадумался и снял с вешалки легкий плащ — серый и длинный. «Чтобы не шокировать народ вросшей в тело майкой и джинсами» — подумал я и накинул его. Ни холода ни жары я конечно уже не чувствовал. Затем я чмокнул маму в щеку и поспешно убежал. Выйдя из подъезда я понял что забыл — надо было взять с собой какие-нибудь часы. Интересно, куда делись те, что сняли с трупа? У меня ведь были дорогие, с калькулятором, наверняка теперь пропадут. Надо было в больнице их потребовать — всегда так, что надо — никогда вовремя не соображаю. Но возвращаться сейчас домой конечно было ни к чему. Плохо дело без часов. Хотя… Я порылся в кармане плаща — так и есть, там оставались деньги. Я пересчитал — было ровно сорок семь рублей. Войдя в переход метро, я остановился у ларька со всякой электронной мелочевкой. Наручных часов не было, зато продавался будильник за сорок пять рублей и простенькие автомобильные часы, которые налепляются на стекло. Это было как раз то, что нужно — будильников у нас и так дома достаточно, а вот такие автомобильные часы к нашему «жигуленку» отец давно хотел купить, да все руки не доходили. Я купил часы, вставил батарейки и спустился в метро. Поезда очевидно долго не было, а время — самый час пик. На платформе толпился народ. Я вежливо протолкался к краю и заглянул сначала назад — не идет ли поезд, а затем вперед, поглядеть на оранжевое табло над тоннелем — надо выставить часы, сколько сейчас времени? Ага, десять тридцать одна. Тоннель, освещенный уходящими вдаль вереницами огней, нехорошо будоражил свежие воспоминания и было трудно отвести от него взгляд.

— Эй, парень, чего, жить надоело? — заорал кто-то над моим ухом.

Я обернулся. Передо мной маячил приземистый мужик с красным лицом. Кажется он был навеселе.

— Жить, говорю, надоело? — заорал он снова. — Щас туда свалишься, поезд подъедет и хана тебе.

Я мысленно порадовался что надел плащ и мой новый вид не так бросается в глаза.

— Поезда уже восемь минут нет, поезда уже восемь минут нет, — затрещали в ответ какие-то женщины сбоку.

— Вот я и говорю, — продолжил мужик. — Щас туда навернешься и башкой об красный рельс — шварк! А там пять тысяч вольт. Понял? Я в депо работал три года, понял? На красный рельс даже смотреть — плохая примета. Вон он, красный рельс идет, вон он… — мужик подошел к краю и стал мне показывать куда-то вниз.

Безусловно, он был сильно под градусом. Женщины вокруг заволновались.

— Ну вы сами-то туда не свалитесь, — сказал я.

— Ты, бля, кому тут указываешь? — повернулся мужик. — Ты чо мне тут, указчик, сука? Я три года в депо работал, я тебя сейчас самого туда скину как щенка, чтоб ты сдох!

Это мне уже не понравилось. Тетки вокруг притихли.

— Мужик, ты за слова ответишь? — медленно произнес я.

— Чего-о-о ты сказал? — взвился мужик, взмахнул рукой и покачнулся, чуть не улетев с платформы.

Он попытался схватить меня за плечо, но я шагнул назад и его рука сжала пустой воздух.

— Иди сюда, от края подальше, — сказал я и отошел еще на несколько шагов.

Мужик, насупившись, двинулся за мной. Пассажиры вокруг расступались. Я отошел на приличное расстояние и остановился. Мужик шел на меня, морда его светилась как буква «М» над станцией метро, и намерения были самые серьезные.

— Мужик, тебе чего надо? Угомонись.

— С-сука, я тебе в отцы гожусь, — произнес мужик и попытался снова меня ухватить.

— Угомонись, я сказал! Будет плохо.

Мужик зарычал, размахнулся и попытался двинуть мне в ухо, но что может сделать пьяный мужик против парня, который до самой смерти занимался айкидо?

— Мужик, я повторяю последний раз, не зли меня — у меня и без тебя неприятностей хватает. Сейчас ты получишь в рыло.

— Щенок! — завопил мужик и бросился на меня.

Пакет с книжками немного мешал, но я без труда отвел его кулак и легонько ткнул открытой ладонью в лицо чтобы он остановился — ну действительно, не бить же его кулаком? С размаху напоровшись на ладонь, мужик действительно остановился и даже отлетел назад, потерял равновесие и сел на каменный пол станции. Из носа его тут же полилась кровь — видно у него что-то было с сосудами. Кровь лилась и заливала его лицо и рубашку.

— Убили! — зарыдал в голос мужик.

— Убили! — вторили ему тетки, они уже успели собраться вокруг нас плотным кольцом.

Поезда все не было. Внезапно появился милиционер.

— Этот? — он указал на меня.

— Этот! — хором ответили тетки.

Появился второй милиционер. Первый начал заламывать мне руки и наконец защелкнул на них наручники. Мужик притих, поднялся и попытался скрыться в толпе. Но милиционеры остановили и его. Взяв двух теток как свидетелей, милиционеры повели нас в конец платформы, в отделение. Тетки сгрудились у стола, а нас с мужиком запихали в обезьянник, причем мужик сразу испуганно отполз от меня в дальний угол, хотя наручников с меня так и не сняли. Кровь из его носа уже не лилась.

Тетки стали сбивчиво объяснять что произошло. Одна из них, более старшая, присутствовала с самого начала, но рассказывала почему-то что пьяный мужик пытался столкнуть мальчика на рельсы, а мальчик от него спасался, убегая. Вторая видно подошла к концу происшествия, и рассказывала теперь, что парень избивал мужика. Меня она почему-то называла исключительно «рэкетиром». Милиционеры так ничего и не поняли, зато к ним заходили все новые коллеги, а один даже, опытным глазом глянув на обезьянник, объявил с порога: «Ого, утро, а уже пьяного задержали. А этого парня за что? Вор?»

Наконец из обезьянника выволокли мужика и брезгливо обыскали, стараясь не испачкаться в крови. В его карманах нашли очки, семь рублей денег и видеокассету «Немецкие танки». Вот это последнее как раз очень не понравилось милиционерам.

— Танками интересуетесь, сволочь? — спрашивали они его, почему-то на «вы» — наверно так полагалось по инструкции.

Затем мужика отправили обратно и вывели меня.

— Что это у тебя с руками? — спросил милиционер, снимая наручники.

— А что такое? — внутренне торжествуя, осведомился я.

— Холодные как резиновые — протез что ли?

— Да нет, я просто умер сегодня утром.

— Нежилец, — сочувственно ахнули милиционеры и две тетки-свидетельницы. — А что же с тобой случилось, парень?

— Авария. Умер сегодня в больнице, вот ехал прощаться с однокурсниками…

— Так что же ты сразу не сказал! — нестройным хором произнесли милиционеры. — У тебя и так времени мало, а мы тебя задерживаем!

— Братушка, прости меня, козла! — засипел мужик из обезьянника.

— Можно идти? — спросил я.

— Конечно, иди, извини что так получилось, — сказали вразнобой трое милиционеров, а четвертый добавил. — Стой, погоди, дай руку, я еще раз гляну.

— Да ладно, Леха, что и так не видно, что нежилец? — возмутились милиционеры.

— А кто его знает, может прикидывается. Проверить полагается, — ответил Леха, рассматривая мою ладонь. — Вроде нежилец. Фамилия-то твоя как? Паспорта нету?

— Леха, какой паспорт у нежильца? — возмутились остальные. — Не гневи Бога, помрешь — тебя так гонять будут. Иди, иди, парень, — кивнули они мне.

— Ладно, иди. Сумку свою не забудь, — кивнул Леха и погрозил кулаком в сторону обезьянника. — А ты, мразь, нам за паренька ответишь!

— Ну вы его все-таки не очень… — неопределенно сказал я, было жалко мужика.

— Разберемся! — грозно заявили милиционеры.

Я вышел из отделения. Народу уже не было, видно поезд все-таки тут появлялся. Пока я устанавливал часы, пришел следующий, и я поехал в институт.


В институте как раз был большой перерыв, наши ушли обедать. Я решил не появляться в буфете, а поднялся в пустую аудиторию, где после перерыва начнутся занятия, и сидел там, пытаясь разобраться в своих ощущениях. Все-таки я еще наверно не успел до конца осознать случившееся. Но даже сейчас родные стены института вызывали необыкновенную торжественную грусть. Когда бываешь тут каждый день — все обыденно и привычно. Но сейчас, когда жизнь остановилась, я испытывал совершенно другие чувства — каждая мелочь имела значение, каждая деталь была крайне важна и безумно самобытна. Хотелось впитать в себя навсегда каждую трещинку в штукатурке на потолке, каждую надпись на столах, и даже глупый узор линолеума под ногами. Как живые, перед моим внутренним взором, прошли вереницы лекций, которые я прогулял за три года, и мне было не то, чтобы стыдно, но просто жалко, что эти лекции, казавшиеся такими скучными и принудительными, прошли мимо меня.

В коридоре раздались голоса, и вошли Ольга, Коляныч и Аганизян.

— Здоров, Аркад! — завопил Аганизян. — Ты чего опять вторник первую пару гуляешь? Косач снова перекличку делал. Тут такой прикол был, мы так ржали — прикинь, сидим мы все, а Косач опаздывает, но дверь открыта, и Ольга вдруг вслух так громко произносит… — Аганизян вдруг осекся. — Аркад, ты чего такой… Чего такой бледный-то?

— Артем, я вчера разбился на машине, — произнес я в наступившей тишине, и сам почувствовал, что от жалости к себе на глаза наворачиваются слезы.

Ольга с ужасом охнула и села на стул. Коляныч на миг прикрыл глаза и лицо его вытянулось.

— Аркад, как же… Как же ты… Мы… — Колянычу явно не хватало слов.

— Да все нормально, ребята, я пришел проститься… — тихо произнес я.

Ольга заплакала, достала из сумочки кружевной платочек и трогательно прижала к носику.

— Я просто не знаю что сказать, — сказал Аганизян и потупился.

Воцарилась пауза. Вошли, переговариваясь, Аленка, Игорек, Шуршик и Глеб.

— Что вы сидите такие упадочные? Контрольная будет что-ли? — провозгласил Глеб.

— Аркашка… — всхлипнула Ольга, указав в мою сторону платочком.

Коляныч и Аганизян молчали, потупившись. Глеб глянул на меня и сразу отвел взгляд — он понял.

— Когда? — спросил он бесцветным голосом.

— Вчера на кольцевой, на машине разбился. Везли компьютеры по работе, врезались, — ответил я.

— Аркадий… — Глеб сделал паузу. Я подумал, что он сейчас скажет что-нибудь вроде «мы тебя никогда не забудем», но он сам понял банальность этих слов. — Да в общем что тут говорить…

Снова воцарилась тишина. Аленка всхлипнула и осторожно вышла обратно в коридор.

Тут вошла Антонина Макаровна, положила свой неизменный саквояж на преподавательский стол и оглядела всех поверх очков.

— Готовы? Рассаживайтесь, сейчас начнем, — она неуклюже, по-утиному, развернулась на одном месте, оглядела доску и произнесла скрипуче. — Галкин, сходи за мелом на вахту, а то от безделья совсем засохнешь и пылью покроешься. Если ты думаешь, что я буду принимать лабораторные в последний день перед экзаменом, то ты очень ошибаешься. Кстати это же относится к Кольцову и Альтшифтеру.

Я с готовностью поднялся и вышел. Когда я возвращался с мелом, то услышал приглушенные голоса, но когда вошел в аудиторию все смолкло и снова наступила тишина. Уже все были в сборе. Я положил мел на стол и вернулся к себе за дальнюю парту.

— Аркадий, — торжественно произнесла Антонина Макаровна и голос ее лучился теплотой. — Я хочу сказать, Аркадий, что я всегда знала — ты способный и талантливый студент, ты мог бы стать прекрасным инженером, и сегодня я хочу сказать только одно — мы все скорбим потому что…

— Не надо, Антонина Макаровна, — вежливо перебил я ее, — я вас прошу, не надо слов.

— Да, ты прав, — сказала Антонина Макаровна, — ты всегда был умным мальчиком и скромным, действительно слова здесь излишни. Когда у тебя похороны?

— В понедельник.

— Уже в этот?

— Ну да.

Антонина Макаровна снова шумно вздохнула и замолчала. Выдержала паузу и затем произнесла:

— Да, как это ни печально, но нам надо работать. Прости, Аркадий.

— Антонина Макаровна, можно я посижу последний раз?

— Здесь, с нами? — удивилась Антонина Макаровна. — Зачем тебе теперь, Аркадий?

— Ну я хочу последний раз посидеть на вашей лекции.

— Я польщена, — сказала она. — Конечно, Аркадий, конечно посиди.

Лекция началась. Через минуту я уже понял, что оставаться здесь было нельзя — прав был похоронный агент. Лекции почти не получилось, все сидели как на иголках, конечно никто ничего не записывал. С задней парты, как с последнего ряда амфитеатра, мне было видно все. Ольга постоянно плакала и иногда выбегала в коридор сморкаться, Игорьку, как мне показалось, очень хотелось воткнуть в уши наушники плеера — пару раз его рука машинально дергалась под партой к сумке, но он не мог этого сделать в моем присутствии. Шуршик обычно читал книгу, но сегодня он тоже не мог этого сделать, и только ежился, все боясь оглянуться назад на меня. Я досидел до перерыва, попрощался и ушел. В коридоре меня нагнал Глеб.

— Аркад, мы всей группой собираемся у меня послезавтра, в субботу, приезжай.

— У тебя? Подожди, у тебя же день рождения в марте? — удивился я. — Ты же всегда говорил что ты рыба по гороскопу?

— Да при чем тут? Ты не понял — мы решили собраться чтобы проститься с тобой. Не как сегодня, по-настоящему. Я думаю у меня собраться удобнее всего.

— Да, у меня там с мамой плохо…

— Ну понятно. Так что приходи, адрес помнишь, в три. Юльку свою бери. Ну я еще тебе позвоню — ты сейчас дома… остановился?

— Дома. Спасибо, Глеб, спасибо вам всем. До субботы!

Глеб хлопнул меня по плечу и, развернувшись, убежал. А я пошел в библиотеку — надо было сдать книжки.


Юлька работала секретаршей в «Витязе». Это была хорошо поставленная частная фирма, занимающаяся квартирным сводничеством. Целый день Юлька сидела на телефоне и договаривалась о встрече хозяев квартир с будущими жильцами-квартиросъемщиками, а также занималась прочей канцелярской ерундой. Познакомились мы с Юлькой совершенно случайно на лесной стоянке в байдарочном походе, где случайно встретились две наших группы. Казалось, что это было так давно, чуть ли не в прошлой жизни. Знает она или еще нет? Я вошел в здание и поднялся на второй этаж. Здесь, прямо за дверью «Витязя» находился стол Юльки, но сейчас ее не было. Я заходил сюда за Юлькой бессчетное число раз, и меня тут знали.

— А, Аркадий! — забасил администратор Григорий. — Юлию караулишь? Сейчас она придет.

— Угу, я подожду.

Я сел в Юлькино крутящееся кресло. С Григорием мне никогда особо разговаривать не хотелось, а уж сейчас тем более. Бывают такие люди, которых стоит только увидеть, и сразу чувствуешь, что это совершенно чуждый человек и никогда он не станет твоим другом. Григорий жил в совершенно ином мире — это был мир отутюженных пиджаков, ведомостей, клиентов и карьерного роста. На пиджаке Григория неизменно висела табличка «Григорий Котов, фирма «Витязь», АДМИНИСТРАТОР».

Меня он в душе презирал, считая что жизнь моя идет совершенно бездарна, ведь только полный дурак в наше время учится в институте и таскается с байдарками по Карелии, вместо того, чтобы делать карьеру в солидной фирме, а летом ехать в солидный отпуск. У меня тоже были свои причины презирать Григория: я абсолютно не понимал за что он так себя любит — человек без образования, ничего толком не умеющий, занимает крохотную должность администратора. Мальчика на побегушках, нечто среднее между курьером и секретарем. И эта позорная табличка на груди, которой он так гордится… Так собаки с гордостью носят хозяйский ошейник. Впрочем может я не любил Григория еще и из-за того, что он постоянно пытался ухаживать за Юлькой, впрочем вполне безуспешно. Юлька рассказывала мне каждый раз о его новых уловках — то он предлагал ей билеты на гастрольных знаменитостей, то приглашал в кабачок поужинать. Мы с ним общались всегда корректно и вежливо.

— Аркашка! — обрадовалась Юлька, войдя в комнату, и кинулась ко мне в объятия, чмокнув в губы. — Чего ты такой холодный?

Я вздохнул и чуть отстранился.

— Юльк, давай-ка выйдем, мне тебе надо сказать что-то важное.

Не дожидаясь ответа я вышел сам, а Юлька вышла следом. Спиной я чувствовал недоуменный взгляд Григория. Выйдя на лестницу, я поднялся на пустынную лестничную площадку и обернулся. Юлька поднялась за мной и нерешительно остановилась.

— Аркаш, что-то случилось?

Я мысленно вздохнул и закрыл глаза. Сейчас мне хотелось только одного — уйти отсюда, убежать, исчезнуть, провалиться сквозь землю — только бы не участвовать в разговоре, который должен сейчас состояться. Она еще ничего не знала.

Но как только я закрыл глаза, свет не потух и я не увидел привычных сумрачных пятен на веках. Напротив, мне показалось, что я не закрыл их, а только теперь открыл, но открыл уже в другом мире — словно промахнулись пальцем мимо кнопки на пульте телевизора, и вместо того, чтобы выключиться, телевизор переключился на другой канал. Звуки пропали, появился лишь неясный и неповторимый гул, напоминающий то ли шум в ушах, то ли гулкое падение воды на кафель в гигантской душевой. Я снова оказался висящим все в том же жутком кольчатом коридоре, а вдали маячил свет. Тело исчезло, и опять появилось это странное чувство, что меня нет. Меня нет, но я смотрю на стенки коридора. Стенки коридора ползут вокруг меня, но меня нет. Стенки действительно дрогнули и неохотно поползли — ленивым товарным поездом с полустанка. Свет вдали начал приближаться — сначала медленно, затем все быстрее. Я рванулся и открыл глаза — меня окружала спокойная розовая побелка лестничной площадки, а прямо передо мной было встревоженное лицо Юльки.

— Аркашка, что с тобой? Тебе плохо?

— Мне-то нет, — я на всякий случай взял Юльку за руку и выпалил. — Юлька, вчера ночью я попал в аварию, утром умер в больнице. Не приходя в сознание, — добавил я зачем-то.

Юлька подняла на меня круглые глаза. Ее рот приоткрылся, а голова чуть дернулась в сторону в немом отрицании.

— Но… — голос ее сорвался.

Я очень правильно сделал, что держал ее за руку — она могла бы упасть. Следующие полчаса я помню смутно — Юлька висела у меня на груди и плакала. Слезы текли по ее щекам, размывая косметику, и не останавливаясь падали на мой плащ. Я что-то говорил, утешал, но все было без толку. Наконец я понял, что говорить с ней нельзя — как и с матерью. Юлька, всхлипывая, цеплялась за плащ, но я осторожно отцепил по очереди все ее пальчики и отстранился.

— Извини, я пойду.

— Не уходи!

Она зарыдала и снова попробовала судорожно уцепиться за меня, но я отступил на шаг:

— Юль, я еще не ухожу насовсем, я зайду завтра. Хорошо? А в субботу мы поедем в гости к Глебу — там наша группа собирается.

И, не дожидаясь ответа, я побежал по лестнице, привычно прыгая через две ступеньки.

Остановился я только на бульваре, через два квартала от «Витязя» и огляделся — шел проливной дождь, как я этого до сих пор не заметил? Дождь заливал бульвар, жил своей жизнью, шуршал в ветках и чавкал в лужах. Я сел на скамейку под старым весенним каштаном. Голые, только начинающие зеленеть, ветки от дождя не укрывали, струи текли по лицу и текли по плащу, смывая Юлькины слезы. И мне казалось, что все вокруг плачет — и каштан и бульвар и небо. И вокруг становилось все чище, и воздух свежел — такую свежесть я ощущал в далеком детстве, после того, как доводилось вволю поплакать. «Дождь — хорошая примета», — вспомнилось вдруг. Дождевые слезы текли по ресницам, и я закрыл глаза, и тут же отпрянул, открыв их вновь — там, по ту сторону глаз, не было меня, а жутко и объемно висел вокруг гулкий сиреневый коридор. Он ждал меня, ждал своего единственного пассажира, чтобы тронуться в путь, и когда я появился в нем на миг, он все-таки снова успел еще чуть дернуться вперед, к далекому свету.

Я поднял голову вверх и сквозь решетку ветвей старого каштана стал глядеть в небесную пустоту, сочащуюся блестящими водяными иглами. Пора было на работу.


Лосев сидел почему-то на моем месте за нашим старым компьютером, перед ним громоздилась железяка модуля, опутанная проводами. Я тихо кашлянул и поздоровался.

— А, явился, не запылился, — отозвался Лосев.

— Где Михалыч? — сразу спросил я.

Ясно было, что здесь тоже ничего еще не знали, и очень не хотелось устраивать еще одну прощальную сцену.

— Дождь что ли? — Лосев кивнул на мой плащ.

— Угу. Так где Михалыч?

— Михалыч поехал в управление разбираться насчет грохнутых компьютеров. На них ни страховки не было, ни акта, ничего. Теперь фиг мы получим еще компьютеры в ближайшие десять лет. — Лосев со злостью посмотрел на меня, и его лысина блеснула.

— Но я-то тут не виноват наверно? — опешил я.

— А никто не говорит, что ты виноват. Никто не виноват. Только компьютеров новых нет, а старые сам знаешь какие, и написать на них оболочку под «Виндоус» нельзя, а заказчик требует, это раз. — Лосев выставил вперед ладонь и загнул большой палец. — Программист модуля помер, это два, — его указательный палец нацелился на меня, но Лосев тут же его загнул. — Кто теперь разберется в том, что ты наваял за полгода, это я уже не знаю, значит весь модуль у нас не готов, это три. — Он загнул средний палец. — Раз не готов модуль комплекса, значит не готов и весь комплекс, и к новому году мы срываем поставку, это четыре, — он загнул безымянный палец. — Значит наш отдел на грани развала, все что мы напахали за полтора года — коту под хвост, и денег мы не получаем. Девять человек работали полтора года на этот проект, а теперь все, э-э-э… — Он безнадежно махнул рукой, загнул мизинец, и в воздухе остался только сжатый кулак.

— Дмитрий Павлович, но почему я должен это выслушивать? — возмутился я.

— А кто должен выслушивать? Здесь больше никого нет, это я остался тебя ждать. — Лосев помотал головой, словно обводя лысиной комнату. — Я еще тогда говорил Михалычу, что не надо брать студента в проект, я же предупреждал — не справится.

— Лосев! — я никогда еще не называл его по фамилии. — А не кажется ли вам, что это уже слишком? Я вкладывал все силы и время в этот модуль, зимнюю сессию чуть не завалил. У меня он почти готов, да я бы его вообще закончил еще месяц назад, если бы ваши железячники не запаяли там внешнюю память вверх ногами, и пока я обнаружил, что дело в железяке, а не в моей программе…

— А ты не ори! — побагровел Лосев. — Я еще не знаю сколько дырок отыщется в том, что ты наваял. Ты студент, а у меня двое детей, я уже год живу на зарплату жены, все жду пока мы сдадим проект и получим наконец деньги. И пашу я целые дни, а не являюсь как ты через день к вечеру!

— Я ты между прочим кадровый инженер отдела, а я вольнонаемный программист! — я разозлился не на шутку. — И кстати хамить не надо, я уже сегодня одному кадру по ухе съездил.

— А ты мне не угрожай! — Лосев встал. — Я говорил Михалычу, что надо брать кадрового программиста, а он: «денег нет, денег нет, найдем какого-нибудь студента, хакера, который за копейки все наладит».

— Вот так и сказал Михалыч? — я опешил.

— А ты как думал? — заорал Лосев мне в лицо. — Тебе за всю работу Михалыч сколько обещал? Шестьсот, правильно?

— Четыреста…

— А вот так даже? В смете правда стоит шестьсот, но не важно. А знаешь сколько стоит такая работа у профессионального программиста микрокристаллок? В три раза больше!

— Да врешь ты все!

— Да ты просто дурак еще маленький. И упорный как ишак!

— Сядь угомонись. Нечего на меня орать. — Я легонько ткнул его в грудь, и он грузно повалился обратно на стул.

— А ты руки не распускай, я сейчас вызову милиц… — Лосев осекся, понимая неуместность угрозы. — Ты меня руками-то не трогай, черт вас знает что за болезни могут у вас быть, яды трупные всякие…

Он брезгливо оглядел свой пиджак в том месте, где я ткнул его рукой.

— Скотина ты Лосев, — сказал я. — Я умер сегодня, а ты так разговариваешь.

— Да хоть трижды умер! — опять вскинулся Лосев. — Эка невидаль-то! Нашел, понимаешь, заслугу! Не ты первый, не ты последний в этом мире. Все рождаются и помирают. Ты же не гордишься что ты родился на свет? И нечего бахвалиться, что помер. Каждый когда-нибудь да помрет. Я тоже лет через десять-сорок преставлюсь, а может и раньше от такой жизни, ну и что теперь, требовать чтобы мне все кланялись и честь отдавали?

— Да пошел ты, Лосев, к черту. С таким уродом разговаривать — только настроение портить.

— Ах, настроение у нас испортилось! — протяжным тонким голосом откликнулся Лосев. — Батюшки светы! Какие мы гордые, мы нынче ходим по миру аки тень отца Гамлета, и все нас встречают чаем, да пирогом, да слезою светлою! А мы значит такие возвышенные и дум блаженных полны! Ходим, повышаем себе настроение. А тут такой-сякой Лосев пристал со своими делами суетными и портит нам наше настроение!

— Знаешь, я хоть человеком помер, а ты помрешь свиньей, — я повернулся к двери.

— Э, куда направился? — встревожился Лосев.

— А что такое? Ты уже милицию для меня вызвал?

— А вот эту херню, которую ты тут наваял, ты значит нам так и бросишь, да? — Лосев ткнул пальцем в монитор.

— Нет, знаешь ли, я сегодня сюда работать пришел!

— Хорошо устроился! А кто теперь в этой ерунде разберется?

— Да уж не ты наверно, ты и в своей-то не очень разбираешься, а микрокристаллку за всю жизнь только на моем столе и видел.

Мне показалось что его лысина на миг вспыхнула как лампа аварийной сигнализации, но тут же погасла.

— Значит, Аркадий, ты вот сейчас напоследок сядешь и по всей своей программе на каждой строчке напишешь комментарии — что у тебя где делается. Чтобы после тебя человек мог сесть и разобраться.

— Да? А еще чего мне надо сделать напоследок в отделе? Может пол помыть или занавески постирать?

— Аркадий, сядь и пиши. Потому что ты должен был это делать в процессе работы — чтобы программу можно было читать. Неужели ты не понимаешь, что из-за тебя теперь горит весь отдел?

— А ты не боишься что на клавиатуре останется трупный яд или там болезнь какая-нибудь, нет, не боишься?

— Ничего, я ее после тебя спиртиком протру.

— Вот это не видел? — я показал Лосеву кукиш.

— Ничего, и на тебя управа найдется, — зашипел Лосев. — Думаешь можно людям подлости делать?

— Все, Лосев, прощай. С ублюдками я разговаривать не желаю.

Я шагнул к двери, но вдруг раздался протяжный звонок. Я повернул щеколду — за дверью стоял Михалыч. В одной руке у него был неизменный рыжий портфель, в другой — ключи от «Москвича».

— Аркадий, — он взмахнул портфелем и неловко, по-стариковски, обнял меня. — Как же ты так, Аркадий? Это я во всем виноват, послал тебя за этими компьютерами…

— Ну что вы, Михаил Германович, при чем тут вы?

— Я, я во всем виноват! Не ценили мы тебя, Аркаша, ты же золотой человек!

Михалыч еще раз вздохнул и выпустил меня из объятий. Взмахнул своим потрепанным портфелем и прошел в свой кабинет, приглашая меня за собой. Я пошел за ним.

— Я сейчас чайку поставлю, — он засуетился возле старого электрочайника.

— Спасибо, Михаил Германович, я теперь не пью чая.

— Ах, ну да, ну да. Я никак не могу поверить в это…

— Как там компьютеры?

— А. — Михалыч махнул рукой. — В кашу.

— Я вас очень подвел?

Михалыч вскинул на меня изумленные близорукие глаза.

— Ты о чем?

— О незаконченной программе.

— Аркашенька, ну как ты можешь такое говорить?

— Это не я, это Лосев говорит.

Михалыч нахмурился.

— Этого старого дурака я до сих пор не выгнал только потому что ему идти некуда, пропадет. Мы с ним проработали двадцать лет, а он как был дураком, так и остался. Он тебе тут наговорил что ли всякого?

— Не без этого…

— Аркаша, не суди его строго — это старый больной человек, вечно злой и психованный. А тут еще такое стряслось… Он и мне бывало такого наговорит, что… Не знаю что он там тебе сказал, но я прошу прощения за него.

— Да ладно, чего уж там теперь. А как быть с моей программой?

— Ох, и не говори. Надо нанимать программиста.

— Да, это ведь таких денег стоит, тысячи полторы… — я вопросительно глянул на Михалыча.

— Угу. — Михалыч кивнул. — Это тебе тоже Лосев сказал? Все верно, денег-то у нас и нету. Вся надежда на тебя была. Может конечно Лосев разберется, но куда ему. А программа у тебя сложная, профессиональная, без комментариев… — Михалыч выжидательно глянул на меня.

— Ну в принципе… В принципе я могу расставить комментарии.

— Ой ну что ты, Аркаша, у меня бы и предложить тебе такое язык не повернулся! Но ты просто золотой человек что согласился нам помочь напоследок, спасибо тебе огромное! А то совсем пропадем.

— Да пожалуйста, мне не трудно.

— Ох какие люди уходят, какие золотые люди, — по лицу Михалыча покатилась слеза. — Во все времена у всех народов золотые люди… первыми уходят… А тебе много осталось писать по модулю? Ты же вроде почти все закончил.

— Ну там кое-что по протоколам обмена поправить, да свести воедино.

— А долго это?

— В принципе дня четыре если плотно сесть и ничего больше не обнаружится по железу. Я планировал закончить недели через две, не торопясь — ну да я же вам говорил.

— Да торопиться-то уж куда? Все равно остальные блоки будут только к зиме готовы. Ну я думаю Лосев за тебя справится, девять месяцев осталось, родит… Хотя такой он у нас идиот, что сомневаюсь я.

— Ну за девять-то месяцев? Там же почти все готово.

— Ох, Лосев… А тебе действительно четыре дня осталось? — Михалыч быстро взглянул на меня.

— Ну не знаю. А что, дописать?

— Что ты! Кощунство какое! Разве бы я посмел тебе такое предлагать! — Михалыч замахал руками. — Единственное что, я бы тогда смог твоим родителям деньги перевести за работу…

— А так что, они ничего не получат? — я как-то совершенно об этом не задумывался.

— Ну а как же они получат-то? По какой ведомости? Мы же с тобой даже трудовой договор не составляли.

— Действительно не составляли! — я опешил. — А как же я у вас полгода пахал без трудового договора?

— Ох, мое упущение. Виноват я, Аркашенька. Да и ты не напоминал.

— Я думал вы там сами… Думал у вас там есть что-то такое на меня… Записано…

— Да откуда же? И поэтому деньги за модуль никак я не смогу перечислить.

— А если я сейчас подпишу договор?

— Слыханное ли дело подписывать посмертно? Да и работу ведь ты не закончил, правильно?

— Хорошо, а если я ее закончу, то как тогда?

— А тогда элементарно. — Михалыч оживился. — Мы оформляем договор на твою мать… на мать твою… на маму Галкина. И ей выплачиваем четыреста.

— Шестьсот, как в смете.

Михалыч густо покраснел.

— Ну Лосев! Да конечно, мы же тебя решили премировать… — он совсем потупился.

— И давно решили? — я внимательно глянул в глаза Михалычу.

Михалыч снова покраснел и отвел взгляд.

— Аркашенька, не надо так зло, не надо… Много ли я нажился на чужом труде? — он кивнул на свой потрепанный допотопный портфель, лежащий на столе.

— То есть вы себе на новый портфель отложили из сметы?

— Аркадий, значит так. — Михалыч решительно уперся обеими пухлыми ручками в столешницу. — Если ты закончишь эту работу, я выдаю твоим родителям четыреста, а нет, значит нет.

— Значит нет. Кого-то учит жизнь, а меня учит смерть, — я повернулся к двери.

— Хорошо пятьсот!

— Раньше надо было думать.

— Ну за шестьсот я найду троих программистов, ты думаешь один такой умный студент нашелся?

— Найдите, Михаил Германович, найдите.

— Хорошо, по ведомости.

— Нет.

— Твоим родителям помешают шестьсот? Да они сейчас на твои похороны больше потратят. Подумай о родителях, Аркаша, они ведь теперь одни остались!

Я помолчал.

— Хорошо, я добью этот модуль. Только чтобы Лосева духу не было в отделе — дайте ему отгул на неделю.

— Спасибо тебе, Аркаша, ты золотой человек. Отдел будет вообще пуст, мы все возьмем отгул чтобы тебе не мешать.

— И скажите вахтерам института, что я здесь буду оставаться на ночь — пусть не гоняют как обычно в десять.

— Ну нежильцов вахтеры и не гоняют. Золотой человек!


Весь день и всю ночь я просидел за компьютером. Я боялся, что мне захочется спать, глаза будут закрываться сами собой, и снова появится сиреневый коридор, но спать совершенно не хотелось. Вечером когда НИИ опустело, я звонил домой — мама по-прежнему рыдала в трубку, звонил Юльке — подошла ее сестра и сказала, что Юлька в жутком состоянии, наглоталась снотворного и легла спать.

За окном поднимался рассвет, розовое марево плыло из-за крыш домов. Наступали вторые сутки. Приходил Михалыч, цокал языком, говорил что-то насчет золотого человека. Ушел чтобы не мешать. Работалось легко. Ближе к вечеру я позвонил в офис Юльке, но Григорий сказал, что ее нет на работе. Тон у него был странный — одновременно вежливый, печальный и самодовольный. Звонил домой Юльке, но дома никто не брал трубку.

На вторую ночь пришла старушка-вахтерша. Сначала она подняла крик о нарушении режима, затем узнала что я нежилец, посочувствовала, обещала поставить свечку в церкви. Она долго кляла Михалыча за то, что он заставляет человека работать дни и ночи даже после смерти. Чтобы меня утешить, начала рассказывать истории о сталинских годах, когда многие продолжали работать посмертно. Мы с ней посидели, долго и душевно поговорили. Она пересказывала мне содержание старого забытого фильма «Девять дней и один год» про двух ученых-ядерщиков, погибших на испытаниях. Один из них проработал после смерти еще девять дней, а второй — еще целый год, и даже сделал какое-то открытие, которое посмертно назвали его именем.

Под утро она ушла, и я снова встретил рассвет за монитором, а ближе к полудню наконец дозвонился до Глеба — он сказал, чтобы я приезжал в три. Я позвонил Юльке. Трубку взяла она сама.

— Аркашенька… — сказала она бесцветным голосом. — Ты прости, но… но я не смогу с тобой пойти. Я этого не вынесу, я… — она всхлипнула. — Я буду плакать и… я не могу больше! — она зарыдала.

— Ладно, Юль, я тебе завтра позвоню.

Вместо ответа Юлька разрыдалась еще громче, и я повесил трубку.


За дверью Глеба раздавались деловитые голоса, но обычного смеха не звучало. Я ткнул пальцем в кнопку звонка, и голоса сразу смолкли, словно эта кнопка отключала звук в квартире. Дверь открылась.

— Здравствуй, Аркадий, — серьезно поприветствовал Глеб. — Проходи, ботинки можно не снимать.

— У меня не снимаются, — сказал я, и тут же пожалел об этом, увидев как Глеб прикусил губу.

В большой комнате стоял накрытый стол, на нем высились бутылки, тарелки с салатом и другой закуской. За столом чинно сидели почти все наши — молча и смущенно. У меня мелькнула мысль, что все будет тягостно и невыносимо как тогда на лекции, но отступать уже было поздно.

Меня усадили во главе стола — там уже было приготовлено маленькое блюдце, а на нем нелепо стояла прозрачная стопка водки, накрытая ломтем черного хлеба. Употребить это я конечно не мог, но так полагалось.

— Друзья. — Глеб поднял рюмку. — Я хочу выпить за Аркадия. Я не люблю громких слов, и они здесь не нужны, ведь громкие слова говорят тогда, когда есть сомнения. Но ни у кого из нас нет сомнений, что наш Аркад был не просто хорошим человеком — он был… у меня нет слов. Мне кажется, что каждый из нас потерял частицу себя. Аркадий, знай — где бы мы ни были, что бы ни случилось, мы всегда будем тебя помнить!

Все чокнулись и выпили. Некоторое время за столом висела тишина, только позвякивали вилки, размазывая по тарелкам салат, да еще раз тихо всплакнула Ольга. Тосты шли по кругу. Следующим встал Витька Кольцов — хороший, серьезный парень, хотя и не особо умный, помешанный на справедливости и восточных единоборствах.

— Второй тост обычно пьют за родителей… — Витька замолчал, подбирая слово, — ушедшего. Я не видел родителей Аркадия. Но я знаю, что это замечательные люди, и я представляю как им сейчас тяжело. За них!

Рюмки снова сдвинулись. Третий тост выпало произносить мне. Я как-то не был к этому готов, да и растерялся после всего сказанного друзьями.

— Ребята. Я поднимаю этот бокал, закрытый хлебом, за друзей, за вас. Мне больно видеть, что я невольно принес вам такое горе. И я хочу выпить за дружбу — пока в мире есть дружба, жизнь продолжается!

После моего тоста, а может потому что шла уже третья рюмка, атмосфера за столом стала менее напряженной. Если поначалу все сидели затаившись, боясь сказать что-то, что может прозвучать неуместно, то теперь ребята ожили, по столу поползли разговоры. Семен достал свой неизменный фотоаппарат и сделал несколько снимков. Артур предложил выпить за сессию, и все его поддержали. Аленка и Ольга насели на Игорька чтобы он взял гитару и спел. Постепенно все разбрелись по квартире и я тоже вышел из-за стола, чтобы не оставаться одному.

В одной комнате пел Игорек, вокруг него сидели Аленка, Семен и еще кто-то. На кухне Руслан с горящими глазами что-то доказывал Лариске, а Лариска хихикала. На балконе курили, облокотившись на перила, слышались полупьяные голоса и смех — там кажется рассказывали анекдоты. В туалете кого-то тошнило.

В коридоре меня поймал Шуршик.

— О, з-здорово, Аркад.

— Привет, Шуршик.

— С-слушай, что-то я тебя х-хотел спросить…

— Что?

— Это… — Шуршик потупился. — С-слушай, ты ведь к-курсовую по с-сопромату уже сделал? У нас же в понедельник Косач будет принимать?

— Опомнись, Шуршик, у меня в понедельник похороны.

— Вот, и я про то же. У тебя с-случайно не второй вариант?

— Откуда ты знаешь?

— У меня как раз второй, а их всего два. С-слушай… если бы это… Ведь она т-тебе больше не нужна, ведь правда? Н-не мог бы ты ее… Ну в общем… — Шуршик совсем смутился и замолк.

— Отдать тебе мою курсовую?

— Вот было бы з-здорово!

— Ну и идеи у тебя возникают спьяну! Хорошо. Как нам пересечься?

— Я т-тебе вчера д-домой з-звонил, чтобы ты сюда принес… И это… Не было тебя… Ну давай я подъеду куда-нибудь… Как тебе удобнее…

— Ну давай в понедельник после похорон я заеду в институт.

— Аркад, а вот можно… завтра? Я бы тогда в п-понедельник сдал Косачу…

— Ну хорошо, завтра, — я вздохнул, мне не хотелось появляться дома до похорон.

Мы договорились встретиться в метро, и Шуршик отвалил. В гостиной запели нестройными голосами «Ой, мороз, мороз», и тут же раздался дурашливый вопль подвыпившего Баранова, перекрывший хор: «Ой, понос, понос, не понось меня-а-а-а!» Кто-то заржал, послышался возмущенный вопль Ольги, и Баранова выпихнули в коридор.

— А, Аркад! — обрадовался Баранов, увидев меня. — У меня к тебе дело на сто рублей. Ты же у нас ботаник, да?

— В смысле? — спросил я ледяным тоном.

— Ну ты это… Курсовую по сопромату как?

— Я ее уже Шуршику обещал.

— Блин, какая сволочь Шуршик! — возмутился Баранов совершенно искренне. — Все, накрылась медным тазиком сдача в понедельник!

— А о чем ты раньше думал?

— Ты ботаник, тебе не понять. Стоп. А что у тебя еще осталось?

— Могу тебе свою зачетку отдать.

— Да на хер она мне нужна! Чего ты такой злой и жадный? Конспекты есть по матанализу?

— Есть. Кроме одной лекции, когда меня Макаровна выгнала.

— Ура, живем! Забито! С тебя конспекты!

— Хорошо, у нас завтра стрелка в метро с Шуршиком, подваливай.

— Завтра я не могу! — огорчился Баранов. — Завтра у меня это… Личная жизнь намечается.

— Значит через Шуршика передам.

— Ага! — возмутился Баранов. — Он себе захапает!

— Ну это вы там с ним сами разбирайтесь.

— Ладно, разберемся. Спасибо тебе, ты меня выручил! — Баранов хлопнул меня по плечу и оглянулся. — Так, я забыл, где здесь сортир?

Он ушел. Из комнаты выполз Серега, лицо его было красным, он держался за стенку.

— А, блин, Аркадий! — произнес он заплетающимся языком. — Стой, послуш… Ик! Послуш… Вот скажи, вот я тебе друг?

— Друг.

— Прально! Пойдем выпьем.

— Я не пью.

— Ты охренел? Тебе завтра в гроб, а ты не пьешь?

— Не в гроб, а в мир иной. Я не пью.

— Ты меня обижаешь! — насупился Сергей. — Я тебе друг?

— Друг.

Сергей обнял меня за плечи, навалившись.

— А вот Лебедев — с-сука. Он про тебя знаш-ш-што говорил когда ты к нам на Новый год не приехал?

— Серега, прекрати.

— Ты-ы-ы… — Сергей помахал пальцем перед мои лицом. — Ты мне рот не затыкай, понял? Я тебе друг — ик! — каких поискать мало! Тебе завтра в гроб ложиться, а ты мне, живому, рот затыкаешь. Не дело это, понял? Пойдем с тобой выпьем!

— Я не пью.

— А я хочу! Имею право выпить с трупом друга!

— Я не пью. И я не труп, трупы в морге лежат — иди туда и пей.

— Ты дурак! — обозлился Сергей. — Тебе же там, в гробу, никто больше не нальет. Ик! Там ты таких друзей не увидишь!

— Ага, в гробу я видал таких друзей, — пробормотал я в сторону, но Серега все-таки услышал.

— Вот так да? Вот все с тобой понятно. Вот ты и прояснился весь, блин! — казалось Сергей обрадовался. — Вот ты такой всегда и был. Эгоист! Инди… идиви… видуалист… инди… инди… иди в задницу короче, козел рогатый!

Я решил, что на сегодня с меня хватит, отпихнул его и вышел из квартиры Глеба, тихо прикрыв дверь.


Дома были отец с матерью, они что-то готовили для предстоящих поминок. Мать постоянно плакала, отец выглядел подавленным, но держался. Я было вызвался помочь им что-нибудь нарезать или там повертеть мясорубку, но они отказались, и я пошел в комнату слушать музыку. Вечером мы тихо, по-семейному посидели за столом, только мать все время плакала и причитала. Но все еще было ничего, пока я не рассказал по Михалыча и историю с модулем. Отец возмутился и стал ругать меня что я такой лопух — по его мнению, я должен был плюнуть Михалычу в морду и уйти, хлопнув дверью, пусть сам доделывает модуль.

— Сынок, это что же, ты для нас будешь еще после смерти работать? — возмутилась мама. — И не вздумай!

— Модуль я доделаю, — сказал я угрюмо.

— Ни в коем случае! — заорал отец. — Я тебе запрещаю!

— Как мы себя будем чувствовать с этими деньгами? — закричала мама. — Что о нас люди скажут — что мы сына после смерти гоняли на работу?

— Модуль я закончу, — повторил я.

— Я не буду ничего подписывать! — закричала мама.

— Значит деньги возьмет себе Михалыч, только и всего, — я пожал плечами.

— Нет, подожди, а как так получилось, что ты сразу не заключил договор? — вмешался отец. — Я и не предполагал что у меня сын такой идиот!

— Ты меня еще учить будешь? — спросил я.

— И буду! — отец стукнул кулаком по столу.

— Себастьян, ну пожалуйста, прекрати, — вмешалась мама. — Аркадий, успокойся.

— Да чего вы меня все учите да затыкаете? — возмутился я.

— А ты не родителей не ори! — строго сказал отец.

— Да идите вы все! — я решительно встал из-за стола, повалив за собой табуретку.

— Аркаша, ты куда? — мать кинулась за мной. — Себастьян, что ты наделал! Зачем ты с ним так?

— Да пусть идет куда хочет!

— Аркадий, если ты сейчас посмеешь уйти в три ночи… я сейчас… я не знаю что сделаю! — мать преградила мне дорогу.

И я остался. Но разговаривать с ними уже не хотелось, я просто ушел в свою комнату и больше не выходил.


Воскресенье я провел дома. К кухне меня так и не подпустили, сказав, что нежильцу неприлично трудиться по дому. Я валялся на диване с книжкой, слушал музыку, съездил на стрелку в метро. Шуршик опоздал на двадцать минут и долго извинялся. Я передал ему пакет с курсовиком и конспектами, а потом мы еще долго стояли, трепались о разной всячине.

Наступило утро понедельника. На похороны пришло человек двадцать, в основном это были наши родственники. Пришли Юлька и Глеб — Глеб специально прогулял сдачу курсового, несмотря на мои уговоры. Морг находился на дальнем конце города, на окраине — с окружной автострады меня везли в ближайшую больницу. Двери морга были обшарпаны и у входа толпились еще две процессии. Наконец подошла наша очередь и меланхоличный студент-медик в зеленом фартуке, мой ровесник, провел нас в грязноватый траурный зал, где на металлическом столе лежал гроб. Мне хотелось заглянуть внутрь и посмотреть на себя, но гроб был закрыт — очевидно то, что осталось от тела, для просмотра совершенно не годилось.

Мы погрузили гроб в автобус и поехали на кладбище. Ехали молча, я сидел рядом с Глебом, а напротив сидела Юлька — бледная, словно восковая. На кладбище началась возня, оформление, меня отправили с квитанцией в какую-то сторожку за именной дощечкой, дощечка оказалась еще не готова и мы крепко поругались с местным мужиком. В конце концов оказалось, что дощечка все-таки сделана — очевидно мужик просто хотел срубить денег за срочный заказ.

Кладбище было многолюдным. В очереди стояло несколько процессий, все они были одинаковы — плачущие родственники, хмурые друзья и сослуживцы и печальные нежильцы, переминающиеся с ноги на ногу — я уже без труда научился выделять нежильцов из толпы, было в них что-то неуловимо схожее. Я прикинул что очередь минут на сорок, не меньше, сказал нашим, что отойду ненадолго и пошел по аллее к старой части кладбища, стоять в очереди было очень тягостно. Я думал что Глеб и Юлька пойдут со мной, но они остались у гроба.

Постепенно чистые, свежие могилы сменялись покосившимися крестами и растрескавшимися плитами, заросшими мхом, аллея кончилась и вдаль разбегались бесчисленные дорожки, густой сеткой оплетавшие покосившиеся ржавые оградки. Читая забытые, полустертые имена, я углублялся все дальше и наконец остановился перед большим гранитным монументом. Сделан он был на совесть, но становилось ясно, что за ним давно не следят. Из громадной глыбы мрамора смотрел объемно выбитый танк анфас, сверху был здоровый овал с полузатертой фотографией, где молодой подтянутый военный в танковом шлеме смотрел вдаль, чуть улыбаясь, а снизу виднелись большие буквы, выбитые так глубоко, что время не затянуло их ни мхом ни пылью: «Николай Филозов, дважды Герой Советского Союза».

— Много лет никто сюда не ходит, — раздался у меня за спиной голос, и я от неожиданности вздрогнул и обернулся.

Передо мной стоял небритый мужичок в пыльном заношенном ватнике, но глаза его как-то необычно светились.

— Вы сторож? — спросил я.

— Нет, — хрипло рассмеялся мужичок, — я здесь живу.

— Бомж? — спросил я и смутился.

— Бомж, — кивнул мужичок радостно.

— А не холодно ли на кладбище? — я хотел сказать что-то участливое, но прозвучало это глупо.

— А мне без разницы, я нежилец, — сказал мужичок.

— Простите, я не заметил. Я в общем тоже.

— Да я вижу.

— А вы… давно?

— Семь лет уже.

— Вот это да! А я думал нежильцы столько не живут.

— А кто мешает? Я тут себе тихонько пристроился, живу помаленьку. Есть тут один, так он вообще пятнадцать лет… Тут нас несколько бомжей, человек семь.

— И все нежильцы?

— Да вообще почти все бомжи нежильцы. Разве живой человек станет так жить? Это только нежилец, у которого духу не хватает наверх шагнуть… — мужичок грустно вздохнул. Ну кто устроится — тот еще может жить как нормальный. Много сейчас таких ходит, у меня уже глаз наметанный, идешь по улице — каждый десятый нежилец.

— Не может быть!

— Может. Скоро поймешь, научишься различать. А сам-то давно? — мужичок неопределенно кивнул куда-то вверх.

— Несколько дней.

— И долго собираешься оставаться?

— Не знаю. Не хочется пока. Слушайте, а что там… — я тоже кивнул головой наверх, — после смерти?

— Хе! Поди узнай, расскажешь нам. Оттуда еще никто не возвращался. Закрывают глаза, уходят — и с концами. Или того, бац — и на небесах.

— Это как? — удивился я.

— Молча. Геройски.

— В смысле?

— Ну вон, — мужичок кивнул на танк, объемно едущий на нас из гранита.

— Николай Филозов? А что он?

— Ну читай внизу, не видишь что ли?

— Николай Филозов, дважды Герой Советского Союза. Ну и что? — я вопросительно глядел на мужичка.

— Ох и молодежь пошла! Тебя в школе не учили, что звание Героя Советского Союза дается только один раз?

— Да, вроде припоминаю…

— Ну? Смекаешь? — нетерпеливо сказал мужичок.

— То есть второй раз — посмертно?

— А то ж! Он еще полгода воевал нежильцом, только уже в пехоте, а потом обвязал себя гранатами и под фашистский танк бросился. Душу мигом и разметало.

— Да-а-а… А откуда вы все это знаете?

— Да здесь раньше висела доска, там все и было сказано. А потом ее кто-то отвинтил. Ну знаешь, бронза — ценный металл, а тут она здоровая такая… Наверно в рай попал.

— А те, кто сами уходят, те в ад что ли?

— Это уж как сложится.

Я все смотрел на молодое лицо, годами тускневшее на старой кладбищенской керамике. Было в этом лице что-то такое… Либо раньше умели так фотографировать, либо действительно этот парень знал для чего живет и умирает.

— Да… — сказал я наконец, — геройски жил, геройски умер.

— Камикадзе, — сказал мужичок.

— Что?

— Нежилец-воин. В переводе с японского «ками» — означает дух, нежилец, а «кадза» — воин.

— Вы знаете японский?

— Хе… — мужичок горестно вздохнул. — Семь лет назад я еще был заведующим кафедрой в институте иностранных языков. Это я теперь все уже позабыл пока с бомжами здесь околачивался…

Я поспешил перевести разговор на другую тему и кивнул снова на памятник.

— Я бы так наверно не смог…

— В смысле? С гранатами под танк? А чего мешает?

— Ну не знаю… Как-то…

— Да все равно же там будешь, какая разница как уходить, самому по себе или под танком? Конец-то один для всех. Но под танком — героем, сам по себе — человеком, а если будешь шляться — то под забором, бомжом помрешь, парень…

Последние слова прозвучали зло, и мне показалось, что это упрек. Я обиделся.

— А чего сразу я? Что вы сами не уходите?

— Я… — Мужичок вздохнул. Затем виновато огляделся вокруг, словно в последний раз. — Да пожалуй ты прав, хватит, засиделся. Все духу не было, трусил. Теперь наверно смогу. Просто решиться… Если не сейчас, то… Все, сейчас. Прощай, спасибо тебе. Может свидимся.

— Э, э! Стой, я пошутил! — я дернулся к нему, но было поздно — мужичок решительно закрыл глаза и на всякий случай еще прижал их ладонями.

Он стоял и медленно вплавлялся в теплый майский воздух, растворяясь. Через несколько секунд остался только его контур, словно выгнутый в пространстве из тонкой стальной проволоки, затем исчез и он, и на землю упал пустой пыльный ватник.

— Аркадий, вот ты где! — из-за оградки выскочил Глеб. — Ты с ума сошел, тебя там все ищут! Мы уже две процессии вне очереди пропустили! Где ты шляешься?

Я молча указал ему на ватник. В горле стоял комок.

— Чего это такое? — Глеб с подозрением уставился на ватник.

— Только что здесь был нежилец, бывший профессор. Только что он ушел.

Глеб понял что я говорю совершенно серьезно, секунду помолчал, переминаясь с ноги на ногу, но затем все-таки решительно дернул меня за рукав.

— Пошли быстрее! Тебе сейчас родичи такую взбучку выдадут!

— Пусть попробуют.

— Пошли, пошли.

Мы вернулись в новую часть кладбища. Никакой взбучки не было, хотя все на меня смотрели с укором, лишь мать сказала звенящим шепотом что я позорю семью, а отец сквозь зубы произнес, что дома со мной еще поговорит.

Похороны прошли быстро, местные молодчики энергично закидали яму землей, и родственники стали собираться к нам домой на поминки. Глеб уехал в институт — он теперь все-таки решил попытаться успеть к сдаче курсовой. Юлька отозвала меня в сторону. Глаза ее был темными от набухших слез.

— Аркашенька, прощай… — она нежно обняла меня.

— Ну я еще пару дней здесь… — сказал я неуверенно.

— Прощай, мы больше не увидимся. Я тебя всегда буду помнить, — она заплакала.

— Но мы можем еще увидеться завтра… — я чувствовал, что снова появился комок в горле, не хватало еще и мне расплакаться.

— Мне тяжело, Аркашенька, — она подняла голову и посмотрела на меня глубокими влажными глазами, по ее щекам не переставая катились слезы. — Мне очень тяжело. Надо прощаться, это только пытка и тебе и мне. Я не могу… Если бы ты знал как мне… Я не могу… — она снова упала мне на грудь и лишь тихо вздрагивала в беззвучном плаче.

— Прощай, Юлька. Прощай, мой воробышек, — я прижал ее к себе как прижимал когда-то.

Мы стояли неподвижно еще несколько минут, и родственники, ожидавшие в отдалении, стали искоса на нас поглядывать. Наконец мы разжали объятия, Юлька повернулась и быстро зашагала к чугунным воротам кладбища.

Я вернулся к родственникам, мы сели в автобус и выехали с кладбища. Из окошка я увидел Юльку — она шла по обочине с белым платком в руке.


Из приличия я немного посидел с родственниками, но вскоре тихо ушел и поехал на работу. Программа как назло все еще не хотела оживать — то одно не ладилось, то другое. Вечером я позвонил родителям и сказал что остаюсь на ночь. Просидел всю ночь и весь следующий день. Вечером второго дня позвонил на работу отец, требовал чтобы я немедленно приехал домой. Я сказал, что доделаю работу и тогда вернусь. Завтра. Но завтра не получилось, и я просидел безвылазно еще три дня. Наконец все было готово, я звякнул Михалычу и сказал, что можно приезжать. Затем дозвонился матери и попросил приехать с паспортом чтобы оформить договор на нее. Тут у нас произошел большой скандал — мама кричала что я негодяй, что я вгоняю ее и отца в гроб, что я позор семьи. Сначала я говорил вежливо, что-то объяснял, доказывал, приводил аргументы, но она оставалась непреклонной, никуда ехать не собиралась и требовала чтобы я немедленно бросил все и явился домой для разговора. Тогда я позвонил отцу на работу и теперь мы поругались еще и с отцом. Наконец я сказал, что сегодня зайду домой и швырнул трубку. Вошел Михалыч с бланком.

— Аркаша, как имя-отчество у твоей матери?

— Не надо пока записывать, она отказывается в этом участвовать.

— На отца писать?

— И на отца не надо. Может на Юльку?

— На кого?

— Это я так, про себя. Сейчас звякну, — я снова потянул к себе телефон и набрал юлькин номер.

В трубке раздался хохот какой-то дамы, затем деловито:

— Добрый день, акционерное общество «Витязь».

— Юлю позовите пожалуйста.

— Сейчас. Юлька! — опять хохот.

Наконец я услышал голос Юльки.

— Але?

— Юль, привет, это опять Аркадий…

— Привет, — она не удивилась, но ее голос сразу стал каким-то серым.

— Слушай, тут такое дело, я закончил работу и есть за нее деньги, их надо на тебя перечислить.

— Почему на меня?

— Родители отказываются. Тебе они не помешают, правда? Надо просто приехать с паспортом.

— Аркадий, я не могу, — твердо сказала Юлька и непривычное «Аркадий» резануло слух.

— Почему?

— Не могу и все. Не могу, — ей явно не хватало слов.

— Ну хорошо, тогда пока? — я был растерян.

— Прощай, — тихо сказала Юлька и первая положила трубку.

Я некоторое время отупело держал в руке пиликающий кусок пластика, Михалыч внимательно смотрел на меня.

— Может быть мы тебе какой-нибудь памятник поставим в пределах суммы?

— Не надо, — сказал я зло. — Я не бросался под танк с гранатами.

— Ну тогда может быть тебе это и не очень нужно? — осторожно сказал Михалыч и зачем-то добавил. — В такой-то момент?

— Нет, так не пойдет. Вот что — надо перечислить в фонд мира! Или в детский дом. Детям Чернобыля, ветеранам, мало ли фондов?

— Ты хочешь чтобы я написал в договоре «программу модуля выполнил фонд мира»? — произнес Михалыч с мягкой иронией.

— Действительно, не получается, — огорчился я.

— Можно оформить на меня, а я потом перечислю, но ведь ты наверно…

— Мне не доверяешь, — закончил я фразу. — И есть тому причины.

Я снова потянулся к аппарату и набрал номер Глеба. Долго никто не снимал трубку, наконец раздался раздраженный голос Баранова.

— Алло? Алло?

— Чего ты кричишь, это Аркадий.

— Какой? — растерялся Баранов.

— Никакой. Галкин. Где Глеб?

— Никого нет, пятница, Глеб на даче, я тут… мы… слушай, а я думал ты уже… это…

— Нет пока. А с кем ты там? Есть кто-нибудь из наших? — не хотелось отдавать деньги Баранову.

— Ну ты ее не знаешь… — замялся Баранов.

— Хорошо, — я решился. — Паспорт у тебя с собой?

— А что? Ты не мог бы перезвонить попозже, просто я сейчас никуда не могу…

Я кивнул неподвижно стоящему Михалычу: «пишите: Баранов».

— Бросай все, тебе деньги нужны? Шестьсот? На халяву?

— Да! — тут же вскинулся Баранов. — Ты мне в наследство что ли?

— Ну типа того. Хватай паспорт, пиши адрес, тебя встретит Михаил Германович с ведомостью. Михаил Германович — запомнил? Нет, меня там не будет, я там уже насиделся выше крыши. Ну пока. И проверь там все внимательно.

Я встал и повернулся к Михалычу.

— Прощайте, Михаил Германович.

— Зря ты так, Аркашенька.

— Не зря.

— А кто такой Баранов?

— О, это такой Баранов, которого обмануть как меня никому не удастся.

— Аркашенька, но так получилось…

Михалыч стоял передо мной весь красный, низенький, взгляд в пол, как провинившийся школьник. Мне стало его жалко.

— Поверьте, я не обижаюсь, я сам виноват. Пойду я, Михаил Германович. Если что — я сегодня вечером еще дома, телефон у вас записан.

— Стой, а модуль мы с Барановым что ли будем тестировать?

— С Барановым? — я усмехнулся. — Попробуйте. Но лучше с Лосевым. Модуль работает, я свое дело сделал полностью, прощайте, — и я вышел на улицу.


— Ты позоришь нашу семью! — кричал отец, расхаживая вдоль окна по своему обыкновению.

— Интересно чем?

— Почему ты еще здесь? Что о нас скажут соседи, что мы сына эксплуатируем после смерти как Сталин заключенных на Беломорканале?

— Я прощаюсь с миром, имею право.

— Похороны были почти неделю назад!

— Это мое личное дело и никого не касается.

— Касается! Ты мой сын, и я хочу чтобы мой сын умер человеком а не блудил нежильцом по свету!

— Имею право прощаться столько, столько хочу.

— А по-моему ты вообще не собираешься уходить, так? — отец прищурился.

Терпение мое лопнуло.

— А ты наверно всю жизнь мечтал о моей смерти, так? Никак не дождешься!

— Не смей со мной разговаривать в таком тоне! — закричал отец.

В комнату вошла мать.

— Себастьян, я тебя прошу, мы же договаривались без этих криков! У нас же такая слышимость! Соседи уже все знают!

— Разговаривай сама! — бросил отец и вышел из комнаты.

— Сынок, пойми… — мама говорила медленно, выбирая слова поточнее, — пойми отца. Он не хочет тебе зла, он просто пытается объяснить что так принято. Мы ведь живем в обществе. Есть нормы, правила, традиции. Почему ты делаешь все не как у людей? На похоронах куда-то убежал…

— Мам, мы же договорились об этом не вспоминать. Об этом мы ругались вчера весь вечер, сегодня утро.

— Хорошо, я не об этом. Скажи, ты действительно не хочешь уходить?

— А вы все так хотите чтобы я скорее ушел?

— Ничего ты не понимаешь… — она устало опустилась на диван, на секунду прижала к глазам платок и продолжила с надрывом. — Да я бы жизнь отдала за тебя! Если бы мне сейчас предложили сделать так, чтобы ты был жив, я бы… — голос ее дрогнул, она комкала в руке платок.

— Да уйду я, уйду, никуда не денусь. Зачем же вы меня подгоняете? Через неделю меня здесь точно не будет, что вы волнуетесь?

— Еще целую неделю? — она оторвала от глаз платок и изумленно уставилась на меня.

— Да почему бы и нет?

— Сынок… Ну пойми же ты — ведь ничего тут нельзя сделать, тебя не вернуть. И ты только травишь душу мне, себе, Юле…

— Хорошо я больше не приду. Поеду за город, поброжу пару дней по лесу и уйду. Я всегда любил бродить по лесу…

— Но почему у тебя все не как у людей? Есть ведь обычай — нежилец уходит в день поминок, ну или на следующий день. Меня соседи спрашивают, а что я им отвечу? Я не гоню тебя, и если бы была хоть надежда, хоть… — она снова заплакала.

— Прощай, — сухо сказал я, встал, и вышел из дома.


На улице шел дождь, я оглянулся — идти было некуда. И мне вдруг захотелось попасть туда, на бульвар, где я сидел неделю назад на лавке под каштаном. Я сел в метро и вскоре снова выходил под дождь в центре города.

Я перешел улицу, завернул за угол и вдруг остолбенел, нос к носу столкнувшись с Юлькой. Она шла под одним зонтиком с Григорием, и тот нежно держал ее под руку. Юлька жутко смутилась.

— Привет, — сказал я растерянно. — И тебе привет, Григорий.

Юлька явно не знала куда деваться, да и Григорий как-то смущенно шмыгал носом. Гораздо более смущенно, чем шмыгает носом работник конторы, направляясь к метро с одной из сотрудниц.

— Значит ты уже с Григорием погуливаешь? — спросил я.

Юлька промолчала, и я понял что попал в точку.

— Молодец ты, Юленька, нечего сказать. Могла бы подождать пока я уйду. И ты тоже хорош, — повернулся я к Григорию.

— А чего ты не уходишь-то? — смущенно пробасил тот, разглядывая носки своих лакированных ботинок.

— Да какое ваше собачье дело? — взорвался я. — Можно недельку после похорон подождать, а потом трахаться с кем попало? А, воробышек?

— А что мне теперь, жизнь ломать? До старости в трауре ходить? — вспыхнула Юлька.

— Да ты просто сука!

— Да пошел ты знаешь куда? Мы с Григорием последние два месяца и так неплохо без тебя обходились…

Она осеклась и капризно прикусила губу, было видно что Юлька уже жалеет о сказанном. На меня она старалась не смотреть. И я вдруг вспомнил все эти «сегодня я занята», «на работу за мной не заезжай», «поеду к подруге на дачу» — и понял что она сказала правду. Григорий молчал, по-прежнему уткнув взгляд в землю.

— Ну а ты что скажешь, Гриша? — я перевел взгляд на него.

Я ждал, что он сейчас пробасит что-нибудь в своей развязной манере, и тогда я врежу по этой наглой роже, по тупому бритому подбородку, искалечу, выбью зубы, чтоб хоть кто-то в этом мире запомнил меня надолго. Но Григорий молчал, не поднимая взгляда. Наверно ему сейчас действительно было неловко и стыдно. Я приглушил в себе злобу и сделал шаг в сторону:

— Проходите, не толпитесь, людишки добрые. Жить вам поживать, да добра наживать. Долго и счастливо. И умереть в один день.

Юлька и Григорий, как по команде, двинулись вперед и быстро завернули за угол.

Я дошел до бульвара и сел на скамейку под каштаном. Листья уже распустились, и теперь в вышине покачивались белые цветочные свечки. Дождь лил не переставая — нудный и мелкий, и казалось насквозь пронизывал душу своими тупыми иголками. Неподалеку возле луже плескались двое ребятишек — они зачем-то кидали туда кирпич, вынимали и кидали снова. Этот мир был чужой, я больше не был его частью, и теперь вдруг понял это. Я уже не чувствовал за плечами груз неоконченных дел и недовыполненных обещаний. Не я должен был вставить тете Лиде стекло, и не моего паяльника ждал на антресолях наш сломанный телефон с определителем номера. Не моя сессия заваливалась, и не я клялся вернуться к маленькому карельскому озерку, чтобы пройти тот перекат на байдарке, а не на катамаране. Не я мечтал когда-нибудь побывать в Париже, это кто-то другой не успел там побывать. Этот мир был чужой, созданный для других людей, здесь не было ничего моего, и даже желание еще раз поднять голову и взглянуть в последний раз на цветущий каштан и летящие дождевые капли — это было не мое желание.

— Смотри, кажется нежилец, — донесся до меня издалека голос одного из мальчишек. — Тикаем отсюда?

Не на что было решаться — все было решено заранее и решено не мной. Я закрыл глаза.

Сиреневый коридор появился сразу и заполнил все пространство вокруг. Он дернулся вперед — как бы недоверчиво поначалу, сомневаясь, надолго ли я сюда заглянул, но затем осмелел, и его стенки двинулись навстречу, все ускоряясь. И я размывался по стенкам, пропадая, и последней моей мыслью было: зря не оставил плащ дома, пропадет.

Коридор извивался и раздавался вширь, мерцая всеми переливами света вдали, я прикипал взглядом к этому свету, несся к нему, и наконец влетел в огненное озеро, вылетел из коридора и полетел все выше и выше. Коридора больше не было, он остался внизу, я сам был этим коридором, коридором нежильцов. Сквозь меня летел в бесконечность со связкой гранат Николай Филозов, сквозь меня на далекие океанские огни Перл-Харбор падали японские самолеты, и я был пилотом-камикадзе в каждом из них. Сквозь меня летел Земной шар и Вселенная, я сам был всем этим миром, каждой его песчинкой и каждой бактерией. Я вел грузовик, а рядом со мной сидел я, и в кузове лежал я в виде двух компьютеров. И навстречу мне летел я, который был КАМАЗом и его водителем. Я был землей внизу и небом наверху, я был Вселенной. И я столкнулся сам с собой. Это ведь так просто — я и есть весь этот мир. Я — Вселенная. И в том числе Аркадий Галкин. Как частный случай себя. Я открыл глаза.


Фон был нечеткий, белый, но сумрачный. Где-то на грани углового зрения что-то маячило, размываясь. Какой-то рычаг или башня. Тела я не чувствовал, но мог открывать и закрывать глаза. Где-то за мной по-прежнему оставалось жерло сиреневого коридора, я чувствовал его, но уверенно держался наверху. Затем постепенно вокруг появилась резкость и башня оказалась всего-навсего серым штативом больничной капельницы.

— Он приходит в себя, — сказала женщина в белом халате и склонилась надо мной.

Я хотел что-то сказать, но не мог открыть рта. Прошло несколько минут, я чувствовал что рядом по-прежнему есть люди, и сделал еще одну попытку заговорить. На этот раз попытка удалась.

— Где я?

— Тише, тише! — тут же шепотом отозвалась женщина и склонилась надо мной.

Я узнал ее — это была медсестра Светлана, которую я видел две недели назад в операционной.

— Где я?

— Нельзя разговаривать! Вы в больнице, вчера вечером попали в аварию, вас прооперировали, все цело, все будет хорошо. Разговаривать нельзя.

— Вчера? В другую аварию?

— Вам все расскажут, не надо разговаривать.

— Но я же умер?

— Кто вам сказал такую глупость?

— Умер и ходил как нежилец.

— Как кто? Куда ходил?

— Значит у меня были эти… комические галлюцинации?

— Комические? Смешные что ли?

— Нет от слова «кома».

— Ну тогда уж правильнее будет «коматозные». Хотя такого термина нет. Но не волнуйтесь, во время клинической смерти мерещится многое.

— Клиническая смерть — это ведь смерть в клинике, так? А смерть духовного тела?

— Вот вы поправитесь и нам расскажите. А то те, кто из комы вышел, не любят ничего рассказывать. Но пока не надо разговаривать.

Я замолчал, осмысливая услышанное.

— Постойте, но ведь вы были в операционной? Вас же зовут Светлана?

— Светлана, — мельком удивилась она и, судя по голосу, куда-то обернулась. — Надюшка, спустись, сообщи родственникам, что больной уже пришел в сознание. А то с ночи сидят, ждут.

— А что за родственники?

— Мама пришла, девушка молодая, Юля, звонил э-э-э… Михаил Германович кажется — это ваш отец? Но мы в реанимацию никого не пустим. А когда вас через пару дней переведут в обычную палату — там уже как врач скажет.

— Мама, Юля, Михаил Германович… — повторил я шепотом. — Знаете что?

— Что? Передать что-то? — Светлана склонилась надо мной.

— Передайте. Передайте им: проходите, не толпитесь, людишки добрые!

Я закрыл глаза и расслабил невидимые мышцы души, удерживавшие меня над воронкой сиреневого коридора. И полетел вниз. Вниз, в полную темноту.

— Так, что такое? Подожди, стой! Доктор! Доктор!! Товарищ Скворцов!!! Сюда! Больному плохо! Мы теряем его!

Я уже не слышал — я падал все глубже и глубже, в полную темноту.

«РОСРЫБА»

Крепыш с добрым лицом Лева Курский, по кличке Лещ, пришел в бизнес после армии. Вместе с Мальком и Лобстером они служили во флоте, а все остальное — деньги, бабы и кабаки — появились у них позже. Досталось это непросто — сначала пришлось много работать кулаками, а впоследствии еще больше — головой. Но зато теперь весь рыбный экспорт страны находился в руках трех бывших моряков.

Но прыгать с парашютом во флоте их конечно не учили. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в первые секунды Лещ подвоха не заподозрил. В лицо бил воздух сплошной ледяной струей и дыхание запиралось в горле. Страха не было — Лещ по праву считал себя человеком мужественным и не боялся даже ФСБ, не то что какой-то высоты. Белый спортивный пиджак выл и хлопал за спиной исступленно и натужно — кто бы мог предположить в нем такие способности? Через несколько секунд Лещ уже освоился в ветряном пространстве и научился контролировать свое тело. Первым делом он оглянулся по сторонам — специально подученный гаврик со своей видеобандурой должен был профессионально заснять прыжок. Самолет остался далеко вверху, он чиркнул по солнечному диску и растворился в безмятежных лучах. Неподалеку кувыркались три фигурки, но вот кто из них гаврик с объективом, кто Малек, а кто Лобстер понять было невозможно. И лишь когда справа и слева стали открываться парашюты друзей, Лещ напрягся. Напрягся, ожидая толчка — ему объясняли что должен быть толчок, когда автоматически сработает парашют. Но толчка не было, а остальные парашютисты, включая гаврика с бандурой, уже остались далеко вверху. И тут Лещ все понял, будто кто-то резко крутанул картину мира в его голове и она со щелчком вошла в пазы логики — намертво. Понятно стало все. Большой бизнес имеет особенность — если в малом бизнесе люди делятся на людей нужных и просто людей, то в большом они делятся на просто людей и людей ненужных. И теперь ненужным человеком для Малька и Лобстера стал сам Лещ. Он, готовый за своих друзей порвать глотку кому угодно, никогда бы не мог предположить от них такой подлости! Но было поздно.

И ведь как хитро все подстроено! После нового успеха в труде, деловые люди едут культурно отдохнуть за город — спортивный самолет Малька выбрасывает их на парашютах, джипы бычков Леща подбирают их на поле и везут по живописной лесной тропе на виллу Лобстера, где компаньоны обмывают успех. Девочки и шампанское по вкусу. Чья же это была идея прыгать с парашютом — Малька или Лобстера?

— Пилять мороженная! — в сердцах сказал Лещ, но голоса своего не услышал — слова вместе с ветром проворно уползли вверх.

Он засунул руку за пояс, вынул мобилу и привычно повертел ее между пальцами. Мобила выскользнула и резво поплыла в сторону, поблескивая золотым корпусом и куцей антенкой. Лещ изогнулся всем телом и поймал ее, сжав так, что она хрустнула.

— Я тебе полетаю, ставрида снулая!

Разные чувства метались в душе Леща как гуппи в аквариуме во время кормежки. Лещ все еще никак не мог поверить в предательство друзей. Но он все-таки заставил себя нажать единицу — на единицу была прописана мобила Угря — начальника охраны Леща. Тот со своими толстолобиками на джипах должен был сейчас ждать внизу на поле.

— Алло! — раздался в трубке тягучий бас.

— В жабру весло! — крикнул Лещ, — слышно меня?

— Да, — отвечал невозмутимый Угорь. — Ты где?

— В проточной воде! Эти щуки продажные меня кинули! Понял? Кинули!

— Проблемы? — пробасил Угорь. — Тока сверни дыхало, тебя слышно аж в соседней тачке.

Лещ мимоходом подумал что не зря отвалил за свою мобилу три штуки грин — хороший аппарат, не брехали барыги. Да и выглядит ничего, только антенка короткая.

— Завинти бакланить! — рявкнул Лещ громче прежнего. — Уди косяк: где толстолобики Малька и Лобстера?

— Как положено — мальковы в самолете, а лобстеровы в натуре на вилле ждут, — степенно ответил Угорь.

— Чо делают толстолобики Лобстера?

— А хек знает. Сауну готовят. Или баб.

— Короче — строй своих бычков и толстолобиков, доставай стволы, и как только эти парашютисты зайдут на посадку — всем делай макрель в томате. Понял? Чтоб лежали на поле как шпроты в банке — золотые без бошек. Понял?

— Хозяин, ты чо в натуре? — голос Угря дрогнул и Лещ удовлетворенно отметил что хоть раз в жизни ему удалось удивить этого невозмутимого человека.

— Бей очередями по парашютам, меня не заденешь, я не на парашюте. Понял?

— Понял. Сработаем, — ответил Угорь уже обычным голосом и продолжил с той же интонацией. — Не понял. Почему не на парашюте? В самолете остался?

— Действуй! — гаркнул Лещ и нажал отбой.

В тот же миг мобила сама задергалась в руке.

— Какой судак копченый мне звонит в такую трагическую, пилядь, минуту? — заорал Лещ, снова поднося мобилу к уху.

— Это я, тебе хек прозвонишься, — раздался наглый голос Лобстера, и Лещ сразу поднял голову вверх, пытаясь разглядеть собеседника, но кроме далеких бесформенных куполов и золотого солнечного диска там ничего не было. — Лещ, у тебя проблемы? Ты слышь… кольцо там какое-нибудь потяни.

— За жабру там себя потяни, удилище бамбуковое! — возмутился Лещ. — А то ты типа не в курсе что у французского автоматического парашюта нету кольца! — он попытался вложить в эти слова весь свой сарказм.

— Ну как знаешь. Обидно так в натуре… — Лобстер замялся. — Мы с Мальком тебя век не забудем! Хошь мы тебя с понтом в Париже схороним?

— Ах ты ж пилять мороженная! — возмутился Лещ. — Ну, щука! Я уже отбил своему Угрю, он вам всем макрель в томате сделает!

— Лещ, Лещ, ты чо волну гонишь?! — заволновался Лобстер, но Лещ уже нажал отбой.

Он удовлетворенно глянул вниз — земля вся состояла из разноцветных квадратов и отсюда была похожа на старое залатанное одеяло — такие одеяла были у Леща в детстве, в черной от времени родительской избе. Это потом Лещ купил им квартиру в Мурманске. Земля несомненно приближалась. «В натуре греет что прыжок затяжной! — подумал Лещ, и в тот же миг его прошибла страшная мысль. — Якорный буй! Что же я сболтнул Лобстеру как Угорь их кончать будет? Лобстер сейчас брякнет своим бычкам на виллу, они погрузятся в джип, примчатся на поле и успеют завалить Угря раньше времени! Или не успеют? Да и Угря хек завалишь… Или завалят? Да хек с ним». Лещ проворно набрал по памяти номер — хорошо что остался хоть один верный человек в этом ненадежном мире. Трубку подняли не сразу и это очень разозлило Леща.

— Слушаю, — наконец ответил заспанный голос.

— Червей кушаю! Карась, дело есть! Наматывай внимательно, понял? Заказываю…

— Да ты чо, по телефону? — испугался Карась.

— Кончай рыбьим жиром булькать, салага! Я шифрую базар! Значит заказываю на ужин, понял? Ужин из двух блюд — понял? Заказываю малька. Поймать, выпотрошить и подать без головы. С хреном! Понял? И лобстера заказываю — поймать и зажарить в собственном соку. Или наоборот — один хек. Чем раньше тем лучше. Понял?

— Вобла! — удивился Карась, — чо творится! Лещ, ты по трезвянке? Ты свой невод фильтруешь? Такие блюда ведь ба-альших бабок весят. Деликатесы, пилять. Ловить заканаешься — бычки вокруг, толстолобики, да минтай косяками ходит…

— Получишь в двадцать, нет в сто раз больше чем за прошлый ужин! Ты понял сколько? Ты такие башли вообще видел? Аванса не будет, ужин начинай готовить немедленно! Башли отслюнявлю не я, а… пилять, кто же? А! Баба моя. Ну которая основная, на хате. Понял?

— Благодарствую.

Лещ нажал отбой, и снова мобила задергалась. На этот раз звонил Малек.

— Лещ, тебе хек прозвонишься, алло!

— В жабру весло! Думали сухими из воды выйти? Теперь вам полный тунец настал!

— Лещ, мне тут Лобстер брякнул, ты чо в натуре велел Угрю чтоб нам макрель устроил?

— Ага! Обнерестились от страха!

Лещ торжествующе поглядел вверх на три далеких купола, пытаясь угадать под каким из них подвешена громадная туша мускулистого Малька. Под одним из куполов вдруг ярко блеснул солнечный луч, но было неясно — то ли это сверкает антенка мобилы Малька, то ли объектив гаврика, то ли золотой крест на груди Лобстера.

— Лещ, пилять мороженная! Сам дохнешь, чо другим проблемы строить? Пилять, что же я тебя не придушил тогда в трюме!

— Ай ты стерлядь! — возмутился Лещ и нажал отбой.

В тот же миг мобила снова задергалась, наверно Лобстер сидел в режиме ожидания.

— Удилище бамбуковое! Чо надо? — крикнул Лещ.

— Хек дозвонишься, — спокойно ответил Лобстер. — Лещ, ты отбей своему Угрю чтоб ничего не делал! Лещ, пожалеешь! Хуже будет!

— Куда хуже, пилять мороженная? Всем макрель настанет!

— Лещ, ты небось нас и Карасю уже заказал?

— Якорный буй! — выругался Лещ от неожиданности. — Откуда ты знаешь моего Карася?

— Ты как был толстолобик так и остался. Хек с ним, справимся с Карасем. Лещ, отзови Угря! Мы тогда не тронем твою бабу — я уже вызвал за ней бригаду своих бычков…

— Мозговитый ты был, Лобстер, — перебил его Лещ, — все ты знал, головастик. Но тунец тебе настал! Я вам бизнес-то сверну. Я вас сейчас знаешь чо? Я вас минтаю сдам! Как есть все счета и дела нашей конторы! Понял?

Лещ нажал отбой и набрал 112 — телефон штаба экстренных ситуаций.

— Разговор пишется? Не перебивать! Пленку в ФСБ! Корпорация «Росрыба» — проверить все! Директоров — в КПЗ чтоб не смылись! Налоги, черный нал, дело об убийстве Осетра…

Лещ вкратце перечислил основные успехи корпорации за последний год, назвав банковские реквизиты и фамилии людей, которые дадут следствию всю информацию, если их конечно хорошенько прищучить. И удовлетворенно нажал отбой. Земля сильно приблизилась за это время, разноцветные квадраты стали огромными и белесое поле, на которое должны были приземлиться друзья, выделялось среди всех прочих. «Тунец мне!» — с грустью подумал Лещ и позвонил себе домой. Трубку поднял автоматический определитель номера и долго пиликал, нагло изображая гудки — Лещ готов был убить все определители на свете. Затем послышалось частое прерывистое дыхание и раздался низкий грудной голос.

— Алло-о?

— Рыбка моя золотая в натуре! — сказал Лещ. — Это твой акуленок.

— А, это ты… Ты же на два дня уехал… — начала она, с трудом переводя дыхание, но тут же словно спохватилась. — Золотой мо-ой! Где же ты? Я тебя жду, я вся горю от желания! Моя грудь…

— Да верю, пилять, верю, профессионалка ты моя горячего копчения. Волоки невод сюда: эти щучары позорные меня кончили. Поняла?

— Пьяный что ли? В смысле?

— В коромысле! Вместо парашюта одеяло в рюкзак сунули! Думают уйти по мелководью, думают не подсеку напоследок! Хек два! Главное быстро! Времени — голяк. Короче, щас скажу номер счета на котором башли, поняла? И через кого обналичить — поняла? И скока забашлять Карасю, я скажу кто это. И скока кому отстегнуть по долгам — поняла? А остальное себе возьмешь.

— Не поняла. А зачем по долгам отстегивать?

— Эй, лососина! Ты извилиной шевелишь? Не забашляешь по долгам — наедут теперь на тебя, не на меня же? И устроят макрель. Знаешь кто такие Налим, Омар и Чавыча? Это три киты, на которых земля вертится! Поняла? Запиши и мотай удочки из хаты — за тобой уже едут! Диктую!

— Ай! Секундочку! Щас за ручкой сбегаю…

— Стой!! — заорал Лещ, но трубка молчала.

Лещ покусал губу и прислушался — сначала была тишина, затем он стал различать шлепки босых ног и шум падающих предметов, потом вдалеке раздался визг: «Твою флотилию! Где хоть одна ручка в этом доме?!». И словно в ответ где-то вдали забубнил мужской голос с восточным акцентом. Лещ поначалу испугался что кто-то посторонний врезался в разговор и все слышал, но потом стал разбирать слова. Голос повторял солидно и раздраженно: «Хватит бегать, да? Отключи телефон, да?»

— Э, на барже!! — заорал Лещ в трубку будто его могли услышать, но трубку взяли и так.

— Да, дорогой, я записываю! Диктуй! Ай, уйди! Диктуй! Уйди!!

— Ах ты стерлядь! — возмутился Лещ. — Какой там судак у меня в доме?

— Не звони сюда больше, да? — вдруг произнес в трубке голос с восточным акцентом.

— Да ты знаешь кто я, пилять мороженная? — опешил Лещ.

— Ты никто, — ответил голос с восточным акцентом. — А я Чавыча.

— Чавыча? — только и произнес Лещ и изумленным шепотом добавил. — Вобла что творится…

И тут ему пришла в голову замечательная мысль.

— Чавыча! — заорал Лещ. — Бычки Лобстера едут сюда мокрель тебе делать! Чавыча! Знаешь кто утопил твоего Осетра? Малек! А знаешь кто тебя с нефтью прокинул? Мы прокинули! Через «Тюмень-инвест»! А кто заказал Омару бомбу в «Мерседес», ну которая не взорвалась, помнишь? Это мы! Мы! Чавыча! Убей «Росрыбу»! Убей всех директоров! Понял?

То, что сделал сейчас Лещ, было пострашнее звонка для ФСБ. Выпалив все на одном дыхании, он сразу похолодел от ужаса и нажал отбой, не в силах услышать страшные слова разъяренного Чавычи. Но теперь за судьбу Малька и Лобстера точно можно было не волноваться — трупы.

Неожиданно пространство рядом вспыхнуло ослепительно-красными рассыпчатым искрами, и в этот миг снова завибрировала мобила. Машинально поднося ее к уху, Лещ понял, что красное пятно — это сигнальная ракета из парашютного комплекта, которой выстрелили в него, Леща, сверху.

— Лещ, ты щука! Идут твои последние секунды! — раздался голос Лобстера. — Мы времени не теряли, у нас плавники длинные — мобилу твою сейчас отключат!

— Вы, щуки, по мне ракету кинули? — заорал Лещ. — Мазилы! Отпрыгались, головастики! Я «Росрыбу» уже заложил ФСБ — раз! И два — Чавыче вас сдал! Все как было выложил!

— Вобла! — возмутился Лобстер. — Какая же ты падаль, Лещ!

Справа вспыхнуло второе пятно. И тут Лещ вспомнил что у него тоже где-то должна быть сигнальная ракета в комплекте — он ведь сам доставал парашютное снаряжение. Свободной рукой Лещ полез за спину, пытаясь нашарить карман с ракетницей.

— Лобстер, тунец тебе! Я сейчас свою ракету пущу!

— Не будь судаком! — закричал Лобстер. — Меня ракетница подбросила вверх, а тебя-то еще круче вниз толкнет!

Но голос Лобстера был уже откровенно испуганным. И Лещ понял почему.

— Мне один хек, — сказал он. — А вот парашюте твоем я дыру прожгу! Понял? Это ведь ты мой парашют из рюкзака вынул? Это ж твоя была идея меня заманить с парашютом прыгать?

— Лещ, пилять мороженая! Мамой клянусь, мы ни при чем! — истошно завыл Лобстер. — Мы же друзья сто лет! Это же ты, ты сам придумал прыгать!

Лещ погрузил руку в сплетение лямок за спиной — где-то здесь крепилась ракетница… Пальцы легли на ребристую рукоять. Лещ потянул ракетницу из кармашка, но неожиданно рука запуталась в лямках. Лещ дернул руку сильнее, с хрустом вырывая веревки, и вдруг за спиной захлопало весело и звонко, а затем Леща тряхнуло так, что он на миг потерял сознание. Он выронил ракетницу и лишь чудом удержал в руке мобилу. Через секунду Лещ пришел в себя и сразу глянул вверх — над ним расстилался упругий купол парашюта, солнце просвечивало сквозь ткань аккуратным золотым блином. И вокруг стояла тишина. Только сейчас он понял что упругое хлопанье, которое сопровождало его весь путь, производил не пиджак, а маленький вытяжной парашют за спиной, который запутался и не смог развернуться вовремя.

Лещ поднес мобилу к уху.

— Лобстер! — сказал он, из глаз выкатились две слезинки и покатились вверх по лбу. — Малек! Лобстер! Щука я гнилая! Как я мог? Мозги вырубились! Судак я полный, стерлядь я, пристипома! Что на меня нашло?! Братки! Родные мои кореша! Лобстер!

В трубке пискнуло и раздался спокойный женский голос робота:

— Ваш аппарат выключен. За информацией обратитесь в техническую службу. Ваш аппарат выключен. За информацией…

Лещ глянул вниз — там, кружась как кленовая лопатка, все падала и падала маленькая ракетница, а под ней расстилалось поле — близкое и огромное. Там виднелись два джипа, утопающие в бежевых волнах колосьев, а вокруг них полукругом рассыпались маленькие темные фигурки.

— Не стреляй в меня, Угорь… — сказал Лещ тоскливым шепотом. — Не стреляй!!! — заорал он изо всех сил, и, размахнувшись, кинул вниз мобилу.

ЗАКЛЯТИЕ ДУХОВ ТЕЛА

Я вижу огни,

Вижу пламя костров,

Это значит что здесь

Скрывается зверь.

Я гнался за ним

Столько лет, столько зим.

Я нашел его здесь

В этой степи.

В. Бутусов

— Снимите с него наручники. Хотите курить? Берите «Парламент». Да хоть всю пачку, не стесняйтесь, для хорошего человека не жалко. Итак, Степцов, полтора года назад вы зверски изнасиловали, а затем задушили двух женщин, одна из которых была беременна, вам это известно?

— Я не знал что она беременна… — раздалось еле слышно.

— Я не об этом. Вы помните что вы совершили. С какой целью?

— Я был пьян, — голос стал совсем бесцветным.

— Вы согласны с тем, что такой поступок заслуживает смертной казни?

— Да, — тихий вздох.

— Сколько времени после суда вы находитесь в одиночной камере для смертников?

— Не знаю… Несколько лет… — еле слышный выдох.

— Какое сейчас время года?

— Не знаю…

— Сейчас август, вы находитесь в камере смертников пять месяцев. Экспертиза признала вас полностью вменяемым, ваше дело пересмотру не подлежит. Как вы думаете, когда приговор будет приведен в исполнение?

— Сейчас…

— Не торопите события. Скажем так — в любой момент. Но у вас есть маленький шанс выйти на свободу.

На пленке послышался шум, какое-то движение и снова судорожный вздох. Затем тот же самый властный голос продолжил:

— Мы вам предлагаем участие в эксперименте, который имеет большое значение для науки. Как вы знаете, времена тайных экспериментов бывшего СССР прошли… — в голосе человека послышалась еле заметная усмешка, — теперь мы спрашиваем вашего личного согласия, и вы подпишите соответствующие бумаги. Эксперимент опасен, но если вы останетесь живы — вы выйдете на свободу через месяц после эксперимента. У вас будет другой паспорт, другое имя и другое прошлое. Вы будете жить в другом городе и никогда не увидите никого из тех, кого вы знали раньше. Естественно если вы обмолвитесь хоть кому-нибудь…

— Д-да, я все… все понимаю.

— С вами тут же произойдет несчастный случай, у нас шутить не принято, — в голосе человека опять послышалась еле заметная усмешка. — Мы вам предлагаем честную сделку, выгодную и для нас и для вас. Вопросы есть?

— Ка… Какой у меня шанс остаться в живых?

— Крайне небольшой, как вы наверно и сами догадываетесь. Впрочем именно это мы и проверяем. Должен сказать, что все сорок три предыдущих испытуемых погибли.

— Это… новый яд или оружие?

— Э… То, что я сейчас скажу, вас удивит.


Я протянул руку и щелчком остановил кассету. Наступила тишина, только где-то вдалеке на грани сознания еле слышно, но глубоко и протяжно дышали ленты воды в кухонной батарее. Нет, это не то, совсем не то, совсем не то, что я ожидал.

Я вновь заглянул в красный желудок Егорова «дипломата». На бархатных ворсинках лежала перевариваясь сброшюрованная папка машинописных страниц, пьяно-мутный полиэтиленовый пакет с дольками неочищенного чеснока, точный брат-близнец того пакета, который я видел в больнице, и запечатанный конверт из посеребренной бумаги, наподобие той, в которую упаковывают чай. Я решительно протянул руку в резиновой перчатке и взял конверт. Он поскреб пузом по ворсинкам, словно боясь вылезать из уютного нутра «дипломата» на яркий свет, но все же в конце концов оказался в моей ладони, слегка трепыхаясь. Я осторожно оторвал кромку и из конверта выпала маленькая картонка. На ней крупным шрифтом был напечатан текст. Я пробежал его глазами:


Слой 1. Кувшин

На столе стоял кувшин с таинственным содержимым: его привезли в ящике от апельсинов, формой он напоминал горшок для меда, когда по нему стучали, он звенел как старый ключ от дверцы, он был цвета лука, ярко изумрудный, его изготовил наверно самый лучший кувшинщик в мире.


Слой 2. Голова

Начиная описывать голову, хочется сказать о бороде — хорошая борода должна стелиться как ковер, а драть с нее волосы нипочем не надо. На голове бывают также уши, они торчат как два чебурека. Внутри головы бывает черте-что, например опилки. Нос бывает длинный и деревянный. На голове часто что-то растет, иногда даже зелень. Разные бывают головы, страшные — соломенные, железные. Еще железяки бывают на спине, но к теме головы это не относится.


Я недоуменно перечитал текст еще раз и подумал что у него есть по крайней мере одно неоспоримое свойство — он не вызывал абсолютно никаких ассоциаций, зато производил полное впечатление механической вычурности и грубой нарочитой искусственности. Мне даже на миг показалось, что во рту появился металлический привкус. Как только я подумал об этом, под языком нацедилась лужица слюны. Я сглотнул. И еще мне показалось, что в удушливом воздухе повеяло каким-то ароматом далекого забытого детства, даже скорее не самим детством, а его неизбежными атрибутами — садами, яслями, детскими больницами — окриками воспитательниц, скамейками, хлоркой, подгорелой кашей и игрушками из грубого жирного пластика. Несомненно очень странные вещи лежали в «дипломате» Егора. Я тряхнул головой, запихнул картонку обратно в конверт и отложил подальше вперед на липкий пластик кухонного столика.


Егор перевелся к нам из другой школы, когда наш 8-Б получил название «гуманитарного». Мы сразу с ним нашли общий язык. Родом из старой профессорской семьи, Егор был очень начитан и была в нем какая-то взрослая степенность, не свойственная пятнадцатилеткам. Несмотря на это, он, как и я, слушал тяжелый рок и ходил в цветастой майке с острыми черепами. После школы мы вместе подали документы на факультет журналистики. Как ни странно, Егор не прошел по баллам. Вероятно тут действовали какие-то суммы мелких случайностей, потому что предметы Егор знал лучше меня. Для Егора это стало ударом — мощным, но незаметным для окружающих. Он даже хотел уйти в монастырь или поступать в духовную семинарию. По счастью эту идею он быстро оставил, зато увлекся какими-то сектами, стал общаться с сатанистами и по-моему начал пить. Точно сказать не могу, потому что нагрузка у нас на первом курсе была сильная, и я не видел Егора несколько месяцев. Объявился Егор в конце следующего лета — безукоризненно постриженный и веселый, он рассказал, что поступил в исторический. С тех пор мы с ним стали общаться чаще.

Егор погрузился в изучение африканских культур, учил суахили, не переводя дыхания бегал по библиотекам и рассказывал о каких-то магических ритуалах старинных племен и прочей ерунде. Одно время он вообще не мог говорить ни о чем другом, кроме наговоров, заклятий, молитв и мантр. Не очень понимаю как это согласовалось с его учебой в институте, но по-моему ему удалось в конце концов найти руководителя и специализироваться то ли на истории Африки, то ли на филологии африканских наречий. Попутно Егор увлекся компьютером и тут мы конечно нашли общий язык.

Шло время, я окончил журфак, поработал корреспондентом в разных не очень крупных газетах, пробовал писать серьезную прозу, но без успеха, в конце концов устроился в обычную школу учителем литературы, а подрабатывал переводами, благо французский я знал хорошо.

Егор сразу после окончания института был распределен в какое-то закрытое военное учреждение, его рекомендовал туда руководитель. Сначала я даже решил что он пошел в разведку, ведь специалистов суахили очень немного, а должна же быть в стране и африканская разведка? Но через некоторое время Егор рассказал кое-что о своей работе. По его словам, спецотдел занимался шаманством — разнообразными заклятиями, проклятиями и прочей чепухой. Несколько раз Егор летал в длительные командировки — то ли в Уганду, то ли в Никарагуа, то ли в ЮАР. Не очень себе представляю как происходил обмен опытом между майором российского военного института (а Егор по своей линии дослужился до майора) и местным шаманом ободранного племени. Однако квартира Егора неустанно наполнялась какими-то погремушками, стручками гигантских акаций, бубнами, масками, перьями, и в конце концов превратилась в подобие краеведческого музея, к досаде Инги, жены Егора, которая со смехом жаловалась что муж не разрешает ей вытирать пыль со своих штуковин.

Я часто бывал у них дома и Егор выкладывал мне свои мистические теории. Очень странное это было зрелище — высокий, стройный майор в штатском, восседая в шлепанцах на кожаном кресле и поглаживая рукой лежащий на столе закопченный череп (этот ископаемый сувенир Егор раздобыл еще во времена юности, когда увлекался сатанизмом), рассказывает о том, как далекие шаманы лепят из воска фигурку врага и протыкают ей иглой руку, после чего у врага отсыхает рука… По-моему он в это сам верил. Я совсем уже было решил, что у себя в институте они только и занимаются обсуждением этих баек, но потом узнал от Егора, что от изучения шаманских обрядов и снадобий они получают практическую пользу — например разрабатывая «наркотики правды». Сам Егор к тому времени прошел какие-то спецкурсы и превосходно разбирался в химии, особенно в лекарствах. По моему его новой специальностью были как раз наркотики, он мог часами рассказывать про яд кураре, скополамин, тетродотоксин, про жаб, змей, рыб, жуков и прочую нечисть.


Я вздохнул и вынырнул из вороха пыльных воспоминаний и взгляд, сфокусировавшись, заскользил по кухне — по давно не мытым обоям, зеленоватым подтекам на потолке, по плите, покрытой багровой коркой копоти, табуретке с распахнутым на ней алым горлом «дипломата», столу, чашке безнадежно остывшего чая, маленькому кассетнику и серебристому конверту. Почему-то из головы не шел этот страшно глупый листок с текстом, он как бы незримо присутствовал во всех моих мыслях на каком-то дальнем плане — серой тихой тенью. Я уже почти не помнил какая именно сумбурная чушь там была, но в голове как тонкая бесцветная заноза засел сам его тяжелый бесформенный образ. Неожиданно мне пришла в голову сумасшедшая мысль, и я вздрогнул — ведь кто знает Егора, вдруг листок пропитан одним из их ядов, который впитывается в кожу рук или распыляется в воздухе? Я рефлекторно сделал судорожный выдох и дернулся, но тут же с облегчением отбросил эту мысль — вряд ли Егор стал бы хранить свои яды в обычном бумажном, хоть и посеребренном конверте. Хотя кто его знает, ведь он сам умирает. Или уже умер? Половина второго ночи. Я нервно зевнул, подобрался, и снова погрузился в воспоминания.


Хорошо что я догадался взять с собой белый халат. Но все равно в корпус меня пустили не сразу, долго разбирались, смотрели паспорт, звонили куда-то. Наконец за мной пришла медсестричка, она молча провела меня по гулким коридорам и тихо ввела в палату. Наверно она же мне и звонила утром по его просьбе.

В палате было прохладно и душно. Я не сразу узнал Егора — укрытый простынями, он лежал, закрыв глаза и тяжело дышал. Похоже он спал. На лице его была кислородная маска, рядом блестел штатив капельницы и громоздились еще какие-то аппараты, своими проводами и трубочками опутывавшие кровать. Потом, уже на обратном пути, медсестричка мне сказала, что это был аппарат искусственного кровообращения и искусственная почка — их подключают к Егору три раза в сутки и во время приступов. Но она так и не назвала диагноз.

Я стоял и смотрел на него, и Егор открыл глаза, вынул из под простыни призрачную руку и убрал с лица маску. Лицо его, когда-то холеное и упитанное, сейчас было худым до неузнаваемости.

— Хорошо что ты пришел, — прошептал он и еле заметно взмахнул рукой.

Тут же я почувствовал за спиной тихое движение воздуха — медсестричка вышла из палаты.

— Егор, что с тобой случилось? — тупо спросил я почему-то тоже шепотом.

— Все. Со мной кончено.

Я вдохнул и собрался было уже возразить что-то, но он опередил меня — поморщившись, отмахнулся еле заметным движением руки и заговорил снова.

— Потом, потом, у меня очень мало времени. Слушай, у меня к тебе последняя просьба, мне больше не к кому обратиться. Обещай что выполнишь ее!

— Обещаю, — ответил я.

— Запиши! — прошептал Егор.

Я послушно полез во внутренний карман пиджака и достал авторучку и блокнотик.

— Пиши мой адрес…

— Егор, я помню твой адрес! — удивился я.

— Не важно, все равно пиши. — Егор судорожно вздохнул. — Возьми ключи.

Проследив за взглядом Егора, я действительно увидел на тумбочке колечко с ключами, рядом с бутылкой минеральной воды и апельсином. Спохватившись, я вдруг понял, что пакет с яблоками, которые я принес, все еще висит у меня на руке. Аккуратно приблизившись, я положил его на тумбочку.

— Потом. Сейчас пиши! — скривившись, шепотом приказал Егор.

Я послушно положил в карман ключи и записал адрес. Просьба Егора заключалась в следующем — я должен был сегодня же приехать к нему домой, открыть в гостиной шкаф с зеркалом, разгрести наволочки и простыни и вынуть фанерку, делающую дно шкафа двойным. Из открывшейся ниши я должен достать «дипломат», вывезти его за город, развести костер и сжечь не открывая.

— Там что, деньги? — почему-то спросил я.

Егор снова поморщился, еще раз судорожно вздохнул и вдруг вынул из под простыни полиэтиленовый пакет. Он наклонил голову, рывком поднес его ко рту и начал дышать в него. Пакет с тихим шелестом раздувался и сдувался, обтягивая лицо Егора. Я мог бы поклясться, что в пакете лежали неочищенные сизые дольки чеснока. Так продолжалось с минуту, наконец дыхание Егора немного выровнялось, и он снял пакет с лица, откинулся на подушку и закрыл глаза.

— Все деньги, Витя, я завещал тебе, — медленно произнес он, не открывая глаз. — И квартиру, и машину. Но ты должен сжечь «дипломат» не открывая. Ты мне обещаешь что ты его не откроешь?

— Обещаю — сказал я. — А почему?

— Это долго рассказывать. Там смерть. Медленная и мучительная. Или быстрая. Как повезет. Ты мне веришь?

— Верю, — быстро сказал я.

Егор зашептал снова:

— «Дипломат» с кодовым замком, он заперт, код я не скажу, он тебе не понадобится. Он должен гореть! Он из пластмассы… Облей его бензином… У меня в гараже канистра. Ключ от гаража на рогах в прихожей… Но если он не загорится — разбей его и сожги все, что там внутри. Не смотри внутрь и не подходи близко. Возьми с собой топор в лес чтобы разбить если не сгорит… У меня в коридорном шкафу с инструментами топор… Пепел закопай. Возьми лопату. У меня нет лопаты. Возьми что-нибудь! Закопай топором. — Егор перевел дыхание. — Запиши — канистра в гараже, топор в шкафу. Пепел закопать. Запиши!

Я послушно заскрипел авторучкой.

— Сделай это сегодня же! Обещаешь?

Я посмотрел на часы.

— Егор, уже четыре. Я не успею съездить в лес, можно я это сделаю завтра?

Егор молчал с закрытыми глазами, и я уже испугался что он потерял сознание, но он заговорил:

— Хорошо, завтра утром рано. Но у тебя уроки… Витя, отпросись с уроков, съезди в лес! Это быстро, возьми мой «Форд».

— Ты же знаешь, что я не умею водить машину.

— Ах да. Почему? Ну съезди на электричке, куда-нибудь на «полтинник», помнишь как мы ходили в поход классом?

— Помню…

— Я может быть протяну до полудня, я должен знать что он уничтожен! Я сам не успел… Я ничего не успел… На обратном пути заскочи ко мне хоть на секунду, я должен напоследок быть уверен, что больше никто не раскусит эту ампулу с ядом! Но возьми его сегодня, запиши!

Я снова открыл блокнот и почему-то записал: «я должен знать что больше никто не раскусит эту ампулу с ядом». Егор снова схватил свой пакет и судорожно дышал в него. Простыня на груди ходила ходуном и в такт ей раздувался пакет. Казалось, будто какой-то темный и гулкий дух перекачивается из Егора в пакет и обратно. Наконец Егор оторвался от пакета.

— А съезди за ним сейчас, пусть он хотя бы лежит у тебя. Может мать Инги из Владивостока приехать. Хотя у нее нет ключей… Но все равно!

У меня стали появляться смутные подозрения.

— Егор, а он не опасен? Он не взорвется? Там нет инфекции или твоих ядов? Ты что-то сказал про ампулу с ядом?

Очевидно Егор вдруг подумал, что я побоюсь подойти к «дипломату», и он быстро заговорил:

— Это в переносном смысле. Он совершенно не опасен, если в нем не копаться! Заметки, рукописи, аудиокассеты… Они не причинят тебе вреда, они внутри…

Я послушно записал: «рукописи и кассеты не причинят вреда».

— А он при горении ничего не… В смысле в окружающую среду…

— Исключено.

Шли секунды, Егор лежал неподвижно. Наконец я решился:

— Егор, а Инга умерла от… — я замялся.

— От того же, — перебил меня Егор. — Но это не заразно, это мозг. Просто по его команде отключаются все органы — обычно начинается с легких и ими же как правило заканчивается. Инга умерла быстро, за два дня. У меня по другому, сначала сердце и почки, ну и легкие тоже. Медленно, вот уже полгода… В четверг будет полгода, если дотяну. У меня был иммунитет… Я думал что у меня иммунитет, я думал что нашел противоядие… И Инга… Но оказывается только оттянул, на время… И весь наш отдел думал… Их уже нет, я последний… Я уничтожил, только «дипломат» хранил до последнего, идиот, жалко было уничтожить… Никто не узнает, даже в отчетах ни слова… — Егор пару раз судорожно зевнул и снова припал к своему пакету.

Я удивленно смотрел, и Егор на секунду оторвавшись от пакета произнес не то поясняя, не то оправдываясь:

— Дышать в пакет помогает, когда там чеснок. Вдох-выдох, вдох-выдох. Это от других заклятий, но от моей болезни тоже помогает, не знаю почему. Шаманы Ургендо вместо пакета используют плавательный пузырь… — Егор глотнул и закашлялся, — да впрочем тебе это не интересно.

Все-таки Егор остался самим собой — даже сейчас он был готов рассказывать про свою Африку. Постепенно я стал понимать в чем дело — в своем отделе они создали какую-то смерть, но как бы выведать у Егора в чем тут дело и как она передается?

— Егор, это яд? Или излучение?

— Это ни то ни другое. Это хуже, это просто смерть.

— Так не бывает, — потупившись произнес я.

— Не бывает, — согласился Егор. — Это магия. Заклятие.

— Заклятие? — я опешил.

— Заклятие духов тела, — медленно на выдохе проговорил Егор и на миг в палате наступила гробовая тишина.

— Оно произносится? — спросил я чтобы что-то сказать. Слишком уж нелепо все выглядело.

Егор не ответил, и я спросил снова:

— Слушай, но ведь ты атеист? Как ты можешь верить в… Может дело в другом? Отравление? Может хороших докторов?

— Да при чем тут… — досадливо сморщился Егор. — И каких докторов? Ты думаешь, что в этом стеклянном сортире за двумя проходными плохие доктора? В лучшем военном госпитале страны плохие доктора?

— Но заклятие — как-то это…

— Да это никакое не заклятие, это название. Разработка так называлась — «заклятие духов тела». — Егор помолчал и вдруг тоскливо продолжил: — Поговори со мной еще хоть пять минут, расскажи мне что-нибудь, пожалуйста, Витька…

Я растерялся. Что можно рассказать когда вдруг просят рассказать «что-нибудь»?

— Что рассказать? — спросил я.

— Ну неужели тебе нечего рассказать? Ты живешь интересной жизнью, у тебя впечатлений масса! Ты журналист в конце концов, неужели ты ничего не можешь рассказать?

Интересной жизнью… Масса впечатлений. Я дернулся.

— Егор, прекрати издеваться. Какой я к чертовой матери журналист? Я живу в однокомнатном гробу, работаю в школе, а вечерами сижу за компьютером и делаю переводы. В позапрошлом месяце у меня собиралась бывшая университетская группа — пять человек приехало, вспоминали кто где, кто женился, кто замужем. Вот самые яркие впечатления.

— Теперь я буду жить в однокомнатном гробу, — прошептал Егор. — А ты в пятикомнатном…

И я осекся. И вдруг этот ужас происходящего отступил, и я заговорил о школе. Я рассказывал ему про детей, цитировал фразы из сочинений, рассказал нашу прошлогоднюю историю про второгодника и пятиклассницу, и про то, как Казюхин нагадил под дверью бухгалтерии, про нашу зубную врачиху и про военрука. Я рассказывал долго, кажется кое-что из этого я уже ему рассказывал, но сейчас это было совсем не важно, и в конце концов Егор даже тихонько смеялся, глубоко откинувшись на подушку. Но потом вошла медсестричка и сказала, что пора. Я подошел к Егору и обнял его на прощание — я чувствовал, что его болезнь не заразна и мне не передастся. Егор цепко взглянул мне в глаза.

— Но ты не забыл? Ты обещаешь?

— Да, я все сделаю.

— Поклянись!

— Ну чем же я могу поклясться?

— Поклянись нашей дружбой!

— Клянусь нашей дружбой, — повторил я, и Егор обессилено откинулся на подушку.

Медсестричка отметила мне пропуск и проводила до первой вахты. Я прошел аллею, сразу за воротами сменившуюся березовой рощицей, и вышел к остановке автобуса, он как раз подъезжал. Через десять минут я был уже в Москве, купил в аптечном киоске пару резиновых перчаток на всякий случай, и через полчаса уже стоял на пороге его квартиры. Я без труда нашел «дипломат» и взял из шкафа топор. В гараж за канистрой я конечно не стал идти, понимая, что Егор перестраховался.

И вот когда я уже входил в свой подъезд, это случилось. Я не открывал «дипломат»! Я его выронил, когда полез в карман за ключами. И он раскрылся сам, потому что не был заперт на свои кодовые колесики. Я даже не успел испугаться, когда «дипломат» вдруг вырвало, и на черный цемент подъезда легли книжка, переплетенная распечатка, какие-то листки отчетов и несколько аудиокассет. Я все еще был в перчатках. Задержав дыхание, свернув голову и зажимая нос плечом, я покидал все обратно, вбежал по лестнице и выставил «дипломат» на лоджию. И только потом, уже сняв перчатки и тщательно вымыв руки, я открыл свой блокнот. И первая же фраза, что мне бросилась в глаза, была: «я должен знать что больше никто не раскусит эту ампулу с ядом, рукописи и кассеты не причинят вреда»…


И я решился — открыл папку и погрузился в чтение машинописных листков. Как я и думал, это было что-то вроде диссертации Егора. Поначалу я спотыкался о непонятные термины и сухие казенные обороты, но вдруг неожиданно увлекся, тем более, что диссертация была написана довольно живым и доступным языком. Насколько я понимаю, это большая редкость для диссертации, тем более для диссертации ученого из секретного военного института.


Мозг человека представляет собой сложный электрохимический механизм. Не все его процессы изучены, но накоплен богатый опыт воздействия на него. Особый интерес для нас представляют нефармакологические методы воздействия — наименее изученные наукой. Данная работа посвящена проблеме заклятий.

Чтобы понять отношение науки к этой проблеме возьмем словарь [1]: «ЗАКЛЯТИЕ (устар.) — то же что заклинание. ЗАКЛИНАНИЕ — магические слова, которыми заклинают». Первое что бросается в глаза — это слово «устар.» — какой смысл называть устаревшим реально существующее явление? Само же определение крайне невразумительно — с тем же успехом можно говорить, что «проклятие — это слова которые проклинают». Поэтому в дальнейшем мы будем использовать более точное определение: «ЗАКЛЯТИЕ — строго определенная, специально разработанная информация, производящая целенаправленное нетрадиционное воздействие на мозг субъекта, к которому она адресуется». Особенно следует подчеркнуть слово «нетрадиционное», иначе под определение заклятия подойдут например любые слова.

Воздействие может быть различным, но оно сводится к насильственному введению субъекта в определенное состояние: усмирения, ярости, транса, болезни и даже смерти. Общее у этих состояний одно — их внезапное появление никак не может быть объяснено законами поведения и общения, поэтому такие состояния мы называем аномальными.

Практика заклятия широко используется в первобытных культурах — в частности в Африке и Австралии. В совершенстве владея техникой заклятия, шаманы обретают полную власть над соплеменниками, имея возможность умертвить любого члена племени. Этот факт не подлежит сомнению — в специальной литературе [2,3,4,5,14] встречаются описания казней с помощью заклятия, имеются видеоматериалы [1A].

Заклятия преимущественно производятся шаманами, но есть сведения [3,5], что в определенных ситуациях их может использовать любой человек, и даже описан случай [5], когда заклятие было выполнено представителем европейской цивилизации.

Что представляет собой заклятие? Это строгая последовательность частично осмысленных слов. Заклятие действует только на членов своего, реже — соседнего, племени. Африканское заклятие не действует на австралийских аборигенов и наоборот. Чем это вызвано? Чтобы понять принцип заклятия следует обратиться к данным психофизиологии.


Ясно что нефармакологическое воздействие на мозг можно производить только с помощью органов чувств. В этом отношении природа хорошо позаботилась о защите мозга, однако имеются бреши, в которые можно направлять воздействие. Воздействие может быть трех типов — психовоздействие, биовоздействие и комбинированное воздействие (заклятие).

Рассмотрим сначала психовоздействие. Оно возможно только в тех системах чувств, через которые человек получает речевую информацию — зрение и слух. Сознательно воспринятая информация подвергается осмыслению и критике, а суть нетрадиционного воздействия состоит в том, чтобы доставить информацию непосредственно на уровень подсознания, минуя сознание.


ЗРИТЕЛЬНОЕ ПСИХОВОЗДЕЙСТВИЕ

Этот эффект носит название «25-го кадра». Кадр с нужной надписью вставляется в видеоролик через каждые 24 кадра. Время экспозиции составляет всего 0.04 сек, поэтому он не осознается. Однако если зритель смотрит ролик 25 секунд (это оптимальное время рекламного ролика), то он наблюдает эту надпись уже целую секунду. Она по-прежнему не осознается, но воздействует на подсознание. В большинстве стран существует закон, запрещающий «25-й кадр» [12,22], в том числе в России [22]. Поэтому используется сложная модифицированная техника, при которой информация не вставляется в отдельный кадр, а ее изображение достигается чередованием оттенков в остальных кадрах. Эта техника требует применения компьютера, но зато обладает в 1,3 раза большим эффектом чем классический «25-й кадр» и практически недоказуема при юридической экспертизе. Это открытие, сделанное в 1979 году американским ученым Вангом Ли, перевернуло все понятия о рекламе — отпала необходимость в долгих и подробных описаниях свойств товара, зато появился новый термин «рекламный клип» — короткий видеоряд, порой совершенно абсурдный и не связанный с продуктом, зато содержащий зашифрованный приказ, который начинается с обращения («женщина!», «эй, парень!», «солидный господин!»), затем следует рекламная фраза (она может быть различной, чаще всего «товар такой-то — лучшего качества, он тебе нужен»), а заканчивается титр стандартным словосочетанием — «запомни это!».


СЛУХОВОЕ ПСИХОВОЗДЕЙСТВИЕ

Носит название «неслышного шепота», его принцип аналогичен методике «25-го кадра». «Неслышный шепот» не столь эффективен, поэтому не преследуется законами, хотя вовсю применяется в радиорекламе [24], объявлениях метро [41,44,45] и др. Применение «тихого шепота» традиционно не афишируется [4,9,17,23,24,31].

Другой метод слухового психовоздействия — воздействие на подсознание во время сна, когда сознание выключено. Метод носит название «гипнопедии» и применяется например для обучения во сне, когда спящему включают обучающую запись. Естественно технология этого метода не позволяет использовать его в рекламе.


Остается добавить что все методы психовоздействия не позволяют разработать эффективное оружие массового поражения, поэтому для наших целей они неприменимы.


БИОВОЗДЕЙСТВИЕ

Биовоздействие не связано с информацией, оно заключается просто в резонансном возбуждении структур мозга через соответствующие органы чувств. Как известно, работа мозга представляет собой сложную совокупность электроимпульсов нервных клеток, поэтому возбуждение одних участков легко переносится на соседние [15]. Для наших целей представляет интерес возбуждение некоторых зон в центре мозга — тех, которые регулируют уровень бодрствования, работу сердца, легких и т. п. Сами органы чувств никак не связаны с ними — с точки зрения природы было бы неразумно разрешить внешним воздействиям трогать «внутренние рычаги управления». Информация от органов чувств обрабатывается в коре головного мозга, в поверхностных слоях. Однако на практике оказывается, что тщательно подобранным воздействием можно добиться особой реакции коры, которая при некоторых условиях может перенестись внутрь и изменить работу подкорковых областей. Рассмотрим эти воздействия.


ЗРИТЕЛЬНОЕ БИОВОЗДЕЙСТВИЕ

Зрительные зоны обширны и занимают весь затылок, но в этом районе не расположено никаких биологически важных центров, на которые можно было бы воздействовать с помощью возбуждения. У некоторых людей можно с помощью вспышек определенной частоты ввести в резонанс всю кору затылка, а следом за нею — весь мозг, что приведет к аномальному состоянию — от легкого транса до эпилептического припадка. В большинстве техник гипноза также эффективно применяются зеркала или блестящие предметы.


ВОЗДЕЙСТВИЕ ОСЯЗАНИЯ

Тактильный анализатор — это узкие зоны коры в области макушки, которые простираются вниз по внутренней поверхности обоих полушарий — в щели между двумя полушариями — приближаясь к серединным структурам — это позволяет производить более серьезное биовоздействие.

Имеются данные [15] о древних японских технологиях, когда с помощью капель воды, падающих на темя, достигалось умопомешательство приговоренного или состояние «просветления» (техника «медитации под водопадом» воинов-нинзя [21]). Хорошо известен феномен «раздражающего царапанья», когда например царапанье ногтем по стеклу (речь идет об ощущении, звуки мы обсудим позже) вызывает у многих людей аномальную истерическую реакцию. Хорошим примером аномальной реакции является обычная щекотка — феномен настолько странный, что заслуживает отдельного исследования [26,27], поэтому мы ограничимся только упоминанием.


ВКУСОВОЕ И ОБОНЯТЕЛЬНОЕ БИОВОЗДЕЙСТВИЕ

Эти каналы информации развиты у человека слабо, занимают небольшие и неудобно расположенные участки коры, поэтом воздействие через них на центр мозга практически невозможно.


СЛУХОВОЕ БИОВОЗДЕЙСТВИЕ

Так уж устроено природой, что слуховые зоны расположены на разных удаленных частях мозга — на висках, поэтому в тот момент, когда они активно обрабатывают слуховую информацию, их можно схематично представить как два генератора возбуждения (Рис 4.), под биоритмическое излучение которых попадают все, что расположено между висками. Это уникальное свойство позволяет вызывать резонанс правильно подобранным звуковым воздействием и возбуждать внутренние структуры.

Поэтому аномальные воздействия звука наиболее известны и широко использовались с давних времен. Подтверждения этому мы можем найти даже в эпосах — в каждой культуре существуют легенды о звуковом введении в транс, будь то миф о поющих Сиренах [31], сказка о Соловье-разбойнике [32] или легенда о Крысолове и его флейте [33]. Широко использовалось воздействие ритмов — редкий шаманский обряд обходится без барабана или бубна [4]. В настоящее время технологии ритмов разработаны очень широко, например в музыке — простой частотный анализ большинства современных шлягеров выявляет ритм в 2 герца, то есть частоты, вступающие в резонанс с биоритмами мозга наподобие зрительных вспышек. Это вызывает непроизвольные «подергивания ногой» даже у людей, далеких от музыкальной поп-культуры. У некоторых можно также вызвать эпилептический приступ [25].

Далее следует отметить явление «раздражающих звуков», схожее с «раздражающим царапаньем» — отметим, что аномальная реакция может быть вызвана как ощущением царапанья (скажем, ногтя по шерсти), так и его звуком — ведь при этом возбуждается та же самая центральная область: она граничит с зоной осязания, а заодно находится точно между височными зонами.

На этом арсенал звукового биовоздействия исчерпывается, поэтому оно также малоприменимо для наших целей.


КОМБИНИРОВАННОЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ

Комбинированное воздействие по сути своей является информационным как психовоздействие — мы тоже воздействуем информацией. Но на этот раз информация адресуется не безликому «подсознанию» — наука не знает где в мозге находится «сознание» и «подсознание» — информация адресуется определенному участку мозга, который занимается обработкой смысла полученной информации — они хорошо изучены наукой, это те же самые участки воспринимающей коры, только другие слои. Если нам удастся ввести эти слои в резонансное возбуждение, то эффект нашего воздействия будет схож с эффектом биовоздействия — мы сможем сбить с ритма и более глубокие области. Как мы уже говорили, обработкой информации занимаются только зрительные и слуховые структуры. Причем возбуждение зрительной коры не дает особого эффекта — они находится далеко от важных центров мозга. Значит остается слух.

Да, слуховые области в коре мозга рассосредоточены на висках, но функции висков не одинаковы! Как известно, центр речи, отвечающий за ее смысловую составляющую, находится в виске левого полушария (центр Вернике), а все остальные составляющие речи (интонация, ритм, звуки и шумы) обрабатываются височной зоной правого полушария. И именно это издавна используется в заклятии шамана.

Как мы говорили, заклятие шамана состоит из полубессмысленных слов. Достаточно осмысленных, чтобы действовать на левый висок, и в то же время содержащих достаточное количество нужных звуков и интонаций, действующих на висок правый. Именно поэтому заклятие африканцев не подействует на австралийцев — чуждый язык не вызовет нужных ассоциаций в левых висках. Именно поэтому так трудно использовать заклятие не шаману — он не может воспроизвести нужную интонацию, ритмику и особенное звучание заклятия. Здесь надо сказать, что нашими экспериментами [28] доказано — хорошая аудиозапись заклятия действует не менее эффективно чем живой шаман.


Именно в изучении комбинированного воздействия (заклятия) заключалась наша работа. К большому сожалению, заклятия, созданные по образцу шаманских, но в пересчете на наших соотечественников, оказались малоэффективными. Виной тому слаборазвитый правый висок цивилизованного человека (см. данные современной паталогоанатомии [11]). Это неудивительно — нашему городскому человеку, не озабоченному охотой и проблемой выживания в джунглях, нет необходимости тонко различать шумы и звуки. Есть конечно исключения — например музыканты. Кстати именно на их музыкальные уши и действуют современные заклятия. Традиционные современные заклятия довольно слабы и коротки, они могут привести к смерти лишь в крайне редких случаях. Это в основном ругательства и в частности русский мат, снискавший уже мировую славу своей силой. В принципе любое бранное слово является заклятием — нетрудно заметить, что оно имеет смысловой компонент, действующий на левый висок, и компонент для правого виска — интонация и сам звук бранного слова, найденный предками и отполированный веками. Попробуйте произнести матерное слово с неправильной интонацией — например вопросительной или ласковой, и оно тут же потеряет свой эффект. Обычно правильно произнесенные матерные слова как минимум портят настроение, иногда могут вызвать депрессии, головные боли, разбитость, упадок сил, изредка — обморок. В некоторых ситуациях, например если у субъекта слабое сердце, а матерное заклятие выполнено правильно и неожиданно — последствия могут быть очень серьезными, вплоть до мгновенной смерти с эффективностью, которой позавидует любой шаман. К сожалению матерные слова с каждым днем теряют свою эффективность — их повсеместное употребление приводит к полному стиранию смысла, заключенного в них. Немногие современные люди, слыша мат, осознают его полностью и мысленно представляют себе исконное значение слова [рис. 1, 2,3]. При этом смысл слова не обрабатывается левым виском и заклятие теряет силу. Становится возможным произносить его без вреда для здоровья каждую минуту, и многие так и поступают — действие звука мощного заклятия сильно возбуждает правый висок и приятно для таких людей, так как стимулирует их общую мозговую активность. К слову сказать, для людей, чувствительных к мату, аналогичное благотворное возбуждение достигается стимулированием одного лишь левого виска — словами, несущими большой смысл, но лишенными звуков, характерных для мата — например хорошими стихами.

Следовательно более интеллектуально развитые люди являются более восприимчивыми к заклятиям и больше страдают от них. Так оно и есть на самом деле, поэтому в этой области уже несколько сотен лет действует естественный отбор — общий интеллектуальный уровень популяции снижается. Наравне с этим действует еще один, уникальный естественный отбор — выживают те, для которых матерные слова стали пустым звуком, они передают это своим детям, но не генетически, а с помощью воспитания — это законы социального естественного отбора, не изученного пока наукой. Под влиянием этого отбора появился новый вид воспитания — интеллектуал нашего времени с детства впитывает устойчивость к матерным заклятиям. Уникальное явление социального отбора заслуживает отдельного исследования, поэтому здесь мы не будем на нем подробно останавливаться.


Важность сочетания смысло-звуковых качеств для заклятия можно проиллюстрировать на примерах. По нашему мнению [31] эффективными матерными заклятиями вполне могли стать такие слова как «угол», «комар», «ключ» и его производная «уключина», если бы в ходе развития языка они приобрели шокирующий смысл. В то же время слово [51] является мощным заклятием, а его аналог «пиписька» заклятием никогда не станет, так как лишен нужных звуковых компонентов и содержит в основном лишь безобидные попискивания.


В современном мире существуют и другие речевые заклятия, не являющиеся руганью — это например сложные фразы-наговоры, длинные проклятия. Действуют они только на суеверных людей, так как те понимают их смысл, левый же висок большинства образованных людей для наговоров неуязвим.


Заканчивая наш обзор, подытожим: ни психо-, ни био-, ни даже комбинированное воздействие не эффективно для наших целей. Также мы испробовали их комбинации по два и больше — звуковые и зрительные, тактильные и обонятельные [20,21] и т. д. Это также оказалось неэффективно — внимание человека обычно переключается на один сигнал и игнорирует второй.


НАША РАЗРАБОТКА

Мы продолжали поиски и наконец нашли ту самую брешь в биологической защите, которую природа не смогла заделать.

Результаты оказалась столь ошеломляющими, что изложенные принципы смогут найти применение не только для нужд госбезопасности и разведки, но и для множества других отраслей науки, рекламы и даже медицины, хотя надо сказать, что наша разработка наиболее эффективна как оружие массового поражения — грубо нарушить работу мозга намного легче чем изменить ее целенаправленно.

Мы выяснили, что имеется еще один канал информации, отсутствующий у дикарей, но сформированный у любого цивилизованного человека — это письменная речь. Известно, что текст, являясь изображением, обрабатывается затылочной корой. Ортодоксальные теории [1,2,3] никогда не рассматривали печатный текст как эффективное средство зрительного воздействия. Наряду с этим было известно, что в обработке речи участвует и височная область — задне-нижняя зона левого виска. Это вызвано тем, что поначалу ребенок осваивает устную речь и структуры обработки речи начинают формироваться в слуховых зонах — височных. Затем ребенок осваивает чтение с помощью зрения, но понятия и слова языка уже зашифрованы в нейронных сетях левого виска, ребенок учится сопоставлять образы букв и слов в затылочной зоне с их звуковым образом — и в коре возникают сложнейшие нейронные связи между левым виском и затылком. Поэтому при чтении информационное возбуждение охватывает и затылочные и левовисочные области. Нетрудно догадаться, что между ними расположены важнейшие внутренние структуры, и эти «рычаги управления», куда более мощные, чем те, что находятся между двумя висками, попадают под удар «двух генераторов» — затылка и виска.

После выяснения этого принципа наша задача состояла лишь в том, чтобы разработать текст, вызывающий энергетический резонанс между затылком и виском. После серий экспериментов с использованием электроэнцефалографов и нейрокартографов 13-й клиники, результаты были получены ошеломляющие — уже на второй стадии эксперимента от остановки дыхания погибли три добровольца и лаборант! После этого была утверждена программа безопасности, согласно которой вся обработка текста производится на компьютере вслепую и текст не может быть выведен на экран, распечатан в твердой копии или воспроизведен в каком-либо печатном документе включая этот доклад.


Итоги:

Создан и отработан текст, с вероятностью 100 % вызывающий смерть любого человека в срок от пяти минут до двух недель, если:

а) Для него родным языком является русский;

б) Если он воспитан в цивилизованном обществе и впитал в себя все ассоциации и штампы современного русского языка.

в) Если он не имеет аномалий в строении головного мозга или острых психических расстройств.


Комментарии к пункту а: Текст не дал эффекта с испытуемыми 73 и 121 (язык — азербайджанский и английский). Но по имеющейся технологии возможно разработать аналогичный текст для любого языка при наличии достаточного количества расходного материала (добровольных испытуемых).

Комментарии к пункту б: Текст не дал эффекта с испытуемым 77 (буддист, 27 лет жил в горах в монастыре), в предварительных испытаниях его реакция на «корову» была отрицательной («истину»). «Корова» представляет собой простой тест на языковые шаблоны и стандартные ассоциации. Испытуемого просят ответить на два вопроса: «Какого цвета холодильник?» (стандартный ответ — «белого» 99 %) и затем без паузы: «Что пьют коровы?» (типичный ответ — «молоко» 92 %, хотя многие испытуемые тут же исправлялись и давали правильный ответ: «воду)». Характерно, что при повторном опросе через три дня, 40 % испытуемых по-прежнему сначала давали ответ «молоко». Паттерн «корова» отрабатывался в широких слоях населения, поэтому информация о нем широко разошлась, но под нашим контролем [22] получила в массовом сознании вид «старой шутки, придуманной давным-давно неизвестно кем.


Я на минуту оторвал глаза от диссертации — да, Егор пару раз меня тестировал «коровой», и я оба раза действительно ошибался. Но мне бы и в голову не пришло, что тем самым он тайно меня тестировал. Я вздохнул и продолжил чтение.


Идея теста «корова» состоит в том, что жесткие языковые штампы-ассоциации всегда доминируют над разумом, и мозг нормального человека, получив в короткий момент времени сумму ассоциаций «холодильник-белый-корова-пить» не может дать иного ответа, кроме как «молоко».

Для достижения заведомой эффективности окончательный вариант нашего текста содержит 200 %-ю избыточность, то есть объем воздействующих единиц почти в три раза превышает необходимый. Текст охватывает множество ассоциаций и поэтому действует даже на тех, кто имеет отрицательный результат паттерна «корова».


Комментарии к пункту в: Из 200 добровольцев-испытуемых семеро остались живы по разным причинам (болезнь дауна, тяжелая шизофрения, травма левого виска в детстве). Подобные люди непригодны для нашего текста, но их немного в обществе и для них рекомендуется использовать традиционные средства. Примечание: воздействие текста на левшей ввиду зеркальной симметричности их структур практически не отличается от воздействия на правшей, однако нередко инкубационный период частичных левшей затягивается.


Я на секунду оторвался от чтения и подумал, что я как раз переученный левша. Почему-то когда читаешь о чем-нибудь, всегда автоматически примеряешь прочитанное к себе. Зачем? Я усмехнулся и продолжил чтение:


Стратегия составления текста получила название «метода невидимых ассоциаций». Был составлен банк данных на 40000 слов. Испытуемых просили назвать ассоциации к каждому слову и таким образом был составлен банк типичных ассоциаций. С помощью аппаратуры была измерена реакция коры на каждое слово — оказалось, что наиболее сильный резонанс вызывают слова, выученные с самого глубокого детства. С помощью компьютера на основании этих данных был синтезирован текст, в котором слова отбирались и по принципу направленной суммации ассоциаций. Они имеют множество тонких и невидимых ассоциации, сформированных в глубоком детстве с помощью детских сказок. Текст вызывает возбуждение между левым виском и затылком, при чем локальный очаг возбуждения загоняется во внутренние подкорковые структуры и фиксируется там на все оставшееся время. Сформированный очаг постепенно воздействует на:

— дыхательный центр (остановка дыхания, потеря автоматичности);

— зевательный центр (навязчивая зевота, ощущение «пустоты между ушами» — термин, придуманный самими испытуемыми, он непонятен для нас, но его называет большинство);

— сердечный центр (нарушение ритмики сердца вплоть до остановки);

— иннервацию слюнных желез (повышенное слюноотделение);

— иннервацию мышц гортани (ощущение комка в горле).

Вторичными проявлениями являются ощущения «замирание сердца в груди», пот, озноб, похолодание конечностей, головокружение и беспричинный страх, перерастающий в чувство «необратимого изменения в организме», «чувство беспомощности», а затем в страх смерти. На просьбу описать чувство «необратимого изменения» многие говорили про ощущение «сработавшей ловушки», «захлопнувшегося капкана», один даже описывал его как ощущение «вонзенного в затылок рыболовного крючка с тянущей назад леской». Суть этих описаний для нас осталась непонятной.


В появлении симптомов наблюдаются следующие особенности:

I. Симптомы появляются не сразу, а спустя некоторое время. Обычно они медленно нарастают, на первых порах еще незаметно для самого испытуемого, он может практически не замечать их многие часы. Однако если экспериментатор уже через несколько минут попросит испытуемого прислушаться к себе, то как правило тот немедленно обнаружит вышеописанные сбои в организме и безошибочно их опишет. При этом сила симптома резко нарастает и с этой минуты остается постоянной, незначительно варьируя в течении суток — уменьшаясь («забываясь») и снова нарастая до мучительного максимума. Практика показывает, что локализация симптомов «рывком» (по просьбе экспериментатора) или «постепенно» (самостоятельно) фактически не влияет на продолжительность жизни испытуемого. Срок смерти зависит от индивидуальных особенностей структур мозга.

II. Симптомы могут проявляться не все, может проявиться лишь один из них, два, три и т. д. У некоторых высокоинтеллектуальных испытуемых (среди наших добровольцев таких было немного) могут проявляться нетипичные, характерные для них одних симптомы, которые мы здесь перечислять не будем, так как их повторяемость редка, а разнообразие велико. Назовем лишь наиболее частый из нетипичных симптомов — симптом кожного зуда по всему телу («навязчивое почесывание»). Иногда возникает симптом головной боли в области висков, реже — в области затылка или лба.

III. Эффект текста не возникает при прочтении бегущей строкой или при восприятии на слух. Опыты с помощью «25-го кадра» не проводилось. Текст действует только при самостоятельном прочтении с листа или с экрана, причем даже при беглом прочтении — действует на каждого прочитавшего, эффективно и безотказно.


МЕТОДЫ ЗАЩИТЫ

Эффективных методов защиты не существует, однако…


Я оторвался от рукописи и зевнул — стало лень читать ее до конца, там оставалось еще очень много. Я пролистал толщу листков — шли какие-то графики, снова текст, таблицы, список литературы на три листа… Я заглянул в него — странные названия кололи глаз. Какой-то «Бубен нижнего мира», «Нейрогенная гипервентиляция», «Зомбификация» и еще много других, многие на английском.

Я отложил диссертацию и стал вспоминать когда я видел Егора последний раз до больницы? Ах да, конечно, на похоронах Инги.


На кладбище было по-весеннему спокойно и умиротворенно. Воздух свежел, приобретал яркость, холода отходили. Народу было немного — сотрудники Егора, друзья жены. На него самого я старался не смотреть, я не мог видеть его посеревшее будто на черно-белом снимке лицо. Шли молча, катили тележку с гробом по измазанной свежей глиной дорожке, засыпанной прошлогодними осиновыми листьями. Я смотрел под ноги. Листья были словно обглоданы жадной зимой, от них остались одни лишь сетчатые скелетики и узлы сосудов. Почему-то это казалось очень уместным, и я подумал, что наверно эту дорожку специально посыпают такими листьями. К ямам была очередь. Пока невозмутимые копатели, ощетинившись, терзали глину, мы стояли молча. И лишь когда открыли гроб и свежий весенний сквозняк забегал по щекам Инги, Егор наклонился к ней и неслышно произнес: «Спи спокойно, я скоро приду».

Наверно эту фразу «я скоро приду» услышал только я, но значения не придал, хотя почему-то часто вспоминал, и кстати сегодня утром тоже. И я не очень удивился когда через полгода утром мне домой позвонил женский голос и попросил приехать в какую-то загородную больницу…

Чтобы отвлечься от воспоминаний я протянул руку и нажал кнопку кассетника, машинально отмотав пару секунд назад — по привычке, приобретенной на уроках в нашем лингафонном кабинете.


— …три предыдущих испытуемых погибли.

— Это… новый яд или оружие?

— Э… То, что я сейчас скажу, вас удивит. Это всего лишь один листок с текстом, который вы должны будете прочесть. Обычно испытуемые после этого погибали в промежутке от нескольких минут до недели. Если через четыре недели вы останетесь живы, значит вы заработали себе свободу.

— Прочесть листок с текстом?

— Да. Перед экспериментом вам будет сделан успокоительный укол — но поверьте мне, он совершенно безвреден, мы могли бы обойтись без него, но ваше нервное напряжение будет мешать и вам и нашей измерительной аппаратуре. Никаких иных вредных воздействий к вашему организму применяться не будет. Еще мы от вас требуем честно и подробно отвечать на все наши вопросы в процессе эксперимента. Вы согласны?

— А… А можно без укола?

— Вы мыслите здраво. На вашем месте я бы тоже задал именно этот вопрос. Хотя вряд ли я бы оказался на вашем месте, я ведь не убийца, — говорящий сделал паузу, очевидно укоризненно сверлил глазами собеседника. — Итак, вы мне не верите? А подумайте, разве бы вы отказались, если бы я предложил вам испытание яда на тех же условиях? Так какой мне смысл вам лгать? И какой вам смысл мне не верить? Я вам сообщил всю информацию об эксперименте, все что вам следовало знать, и даже кое-что сверх этого. Решать вам. Времени на размышления мало. Кстати, как вы думаете, в случае отказа вас поведут из этой комнаты обратно в камеру, или в нижний коридор? Итак, я повторяю свой вопрос, — вы согласны или хотите еще… — человек усмехнулся, — поторговаться?

— Нет, нет, я согласен, согласен, я нет, я согласен, согласен!

— Спокойно. Подпишите вот здесь, потом вот здесь, а тут напишите — «с условиями и процедурой эксперимента ознакомлен». Число, подпись. Что? Двадцать седьмое августа тысяча девятьсот девяносто седьмого. Сейчас мы поедем в нашу лабораторию и уже через час начнем эксперимент. Конвою приготовиться! Наденьте наручники.

Я приготовился услышать звяканье металла, живо представив себе наручники, настолько живо, что даже во рту появился металлический привкус, и я машинально глотнул. Но вместо звона наручников наступила тишина. Так продолжалось несколько секунд, а затем она сменилась другой тишиной — и тут же стало понятно, что первая тишина все-таки была наполнена шорохами, поскрипываниями, потаенными вздохами маленьких механизмов. Вторая же тишина была абсолютной. Неожиданно воздух прорезал резкий щелчок и я от неожиданности вздрогнул, но оказалось, что это просто сработал стоп магнитофона — кончилась кассета. После этого настала тишина гораздо более абсолютная, но я уже не стал размышлять в чем ее новое отличие. Я не стал сразу переворачивать кассету, вместо этого встал и налил в стакан воды из-под крана — противной, хлорированной весенней воды. Почему-то очень хотелось пить. В комнате заметно посвежело, но ощущалась духота. Я вернулся к столу, перевернул кассету и снова включил запись.


— Что это? — это был несомненно голос того преступника, только сейчас он был как будто усталый, немного заторможенный.

— Это датчики аппаратуры. Вообще прекратите задавать вопросы, Степцов. Уверяю вас, это будет легче для вас самого.

Я ухмыльнулся, услышав выражение «для вас самого». Все-таки до чего же глубоко въелась в простой народ, засела в подкорке эта поразительная речевая безграмотность.

— Все готово. Вы хорошо слышите мой голос?

— Да.

— Как вы себя чувствуете?

— Хорошо.

— Подробнее!

— Немного жмут ремешки на голове.

— Это ерунда. Смотрите перед собой — сейчас на стол выпадет листок бумаги, медленно прочтете что там написано. Вы готовы?

— Да. Вот он. Отсюда — слой один?

— Стоп!!! Молчать!!! — заорал голос и от силы этого крика звук перегнулся за край невидимого микрофона и завалился куда-то вбок. Через мгновение он выправился. — Я же сказал — читать про себя молча! Еще раз — медленно про себя. Затем второй раз — вслух — медленно, громко и внятно, для контроля. Контролирует компьютер, его обмануть нельзя. Затем переверните листок текстом вниз и доложите. После этого в комнату войдут ассистенты и уберут его, затем начнем с вами работать. Еще раз предупреждаю — если вы без моей команды процитируете хоть кусочек текста — я вас тут же расстреляю на месте. Вы подозрительно косились на дырки в кресле, помните? Вот это был один из ваших предшественников. Все понятно? Действуйте!

Голос исчез и наступила снова глуховатая тишина, разрываемая тиканьем метронома. Прошло довольно много времени прежде чем запись возобновилась.

— Как вы себя чувствуете?

— Хорошо.

— Какие у вас были мысли при прочтении текста?

— Никаких.

— Подробнее!

— Я не знаю. Я ничего не понял, можно я еще раз прочту, не делайте со мной ничего!

— Отставить. Не кричите.

— Я волнуюсь.

— Почему вы волнуетесь? Вас что-то взволновало в тексте?

— Нет.

— Тогда почему? Вы чувствуете какую-то угрозу?

— Н-нет… Напряженность какую-то. Как во время грозы становится трудно дышать.

— Трудно дышать? — голос оживился. — Подробнее!

— Не знаю, просто какой-то комок в горле. Нет, не комок, просто от волнения хочется глубоко вдохнуть, — на пленке послышался шумный глубокий вдох.

— Вы вдохнули, вам лучше?

— Да. Скоро придется снова вдохнуть.

— Почему придется?

— Не знаю. Я не знаю, что вы со мной сделали?

— Не кричите. Или вам еще успокоительного?

— Не надо.

— Итак, что же с вами сделали?

— Не знаю как сказать.

— Так и скажите. Быстрее!

— До этого я всю жизнь дышал сам, а теперь приходится делать вдох самому.

— Поясните — что значит «сам» и «самому»?

— Я не знаю! Я думал что вы шутите про текст пока сам не почувствовал! Что теперь делать? Что со мной будет??

— Ничего не делать, ждать. Все почему-то поначалу думают, что мы шутим. Вы верующий, Степцов?

— Да! Мне не хватает воздуха! Я…

— Что-то у вас быстро все пошло. Молитесь, Степцов, просто молитесь — что я вам могу еще сказать. И не ерзайте — вы сбиваете аппаратуру.


Эти крики явно действовали мне на нервы — я выключил кассетник. Действительно, в очень неприятную историю я влип, лучше бы мне этого всего не знать. Хорошо хоть в диссертации написано, что текст не может храниться в печатном виде — вдруг бы какому-то ослу пришло в голову вложить листок с ним в диссертацию? Там вроде были в конце какие-то странные графики… Я глотнул и мне стало не по себе от этой мысли. Нет, ну их к черту этих военных и их темные дела, надо держаться от этого всего подальше. Меньше знаешь — крепче спишь. Сжечь и закопать, как велел Егор.

Я еще раз зевнул — надо проветрить и ложиться спать. Завтра тащиться в этот лес. Легко сказать — пропусти школу. Я человек обязательный, не могу так поступать. Съезжу с утра перед школой. Должен успеть. Я еще раз зевнул — надо проветрить и ложиться спать. Хотя бы на пару часов. За окном светает, уже почти утро, надо проветрить.

ГОРОД АНТАРКТИДА

Оплетая лицо, солнечной соломкой вьются кудряшки маленькой Пэмелы. Ей шесть лет.

— Мам, поставь сказку!

Нет ответа.

— Мам, поставь послушать этот сланец!

Мама не слышит. Она в наушниках. Входит отец:

— Пэмела, не мешай маме работать!

— Нам в гимназии велели сказку прослушать! — требовательно говорит Пэм и топает ножкой.

Мама снимает наушники.

— Что происходит, черт возьми? Я же сказала, мне надо до завтра сдать эту работу, я уже десять минут не могу найти в библиотеке нужную интонацию для третьей фразы, а у меня текст на тридцать минут! Лапусь, убери ребенка куда-нибудь.

— Мам, мне надо это поставить.

— Что это такое? — мама с подозрением смотрит на микрокартридж, затем нервно втыкает его в гнездо компьютера. Властный седой голос начинает литься со стен: «…Привет малыш! Сегодня 28 мая 2031 года, вечер. Ты живешь в прекрасном, живописном местечке — город Аделаида, Австралия».

Мама изнеможенно вздыхает. Сочувствующе хмыкает отец. Каково маме, профессиональному звукодизайнеру речевых сланцев, слушать такую халтуру? Прописали речевой генератор текущей даты и места, идиоты. Какая безвкусица!

«Сегодня я расскажу тебе древнюю легенду аборигенов о старом Кама и доблестных воинах. Мы познакомимся с прекрасным миром аборигенов и узнаем как они представляли себе силы природы».

— А почему ты не можешь в своей комнате послушать? — возмущается мама.

— Я не знаю как переключить там. — Пэм смущенно топчет ножкой ковер.

— Никогда не лги! — сурово произносит отец.

— Я хотела вместе с тобой ее послушать… — признается Пэм.

— Так, — отец берет Пэмелу за руку и уводит из комнаты.

Через секунду оттуда вкрадчиво раздается: «Каждый день с утра до вечера старый Кама переплывает мир на своей горящей лодке. Когда на небе нет туч, мы можем увидеть ее дно — ослепляющее дерзнувшего поднять голову. Старый Кама вознаграждает и наказывает, но не за дела и стремления, а просто так, чтобы в мире был порядок. И вознаградит Кама подлеца, если мир станет лучше от награжденного подлеца, и накажет доброго, если мир станет лучше от этого наказания. Но не дано ни одному человеку узнать — наградил его Кама или наказал. И когда родятся великие воины, разожгут великие костры ночи — тогда уйдет на покой Кама и отдаст им свою огненную лодку чтобы они плыли по миру сами, и станут они новыми Кама. Однажды…»

— Чему только детей учат! — фыркает мама и надевает наушники.


Конечно совершенно неправильное место для встречи они выбрали — у расписания электричек. Полдень, суббота, июнь, естественно отпуска, естественно дачники, походники и толкотня. К расписанию было просто не пробиться, Сергей встал в сторонке чтобы все было видно и стал ждать. До указанного времени оставалось пятнадцать минут — Сергей специально приехал пораньше.

Рядом раздавались крики и смех — покидав штабелями огромные цветастые рюкзаки на грязный асфальт вокзальной площади, собиралась какая-то веселая компания. Симпатичные девушки в обернутых на талии штормовках сидели на рюкзаках и пели что-то энергичное, напоминавшее то ли ирландский марш, то ли какой-то индейский наговор. Лохматые молодые люди то подходили, то отбегали куда-то, постоянно прибывали новые с рюкзаками и их встречали с радостью и визгами. На голове у девушек были кожаные самодельные ремешки с бисером. Откуда столько красивых девушек?

Сергей отвернулся и стал загибать пальцы — Димка, Славка, Алена, Дегтярев, Лапина, Ольга с подругой, Ленка, Лапина — или Лапину уже считал? — Игорь с Ксюшей и Коляныч. Всего одиннадцать человек, спрашивается где они все? Димка — понятно, он поехал в институт отрабатывать свои лабораторки, скорее всего опоздает, тоже дятел конечно, все уже неделю как сдали сессию. Ольга сказала что вряд-ли поедет, а если поедет, то с подругой. Но остальные где? Вроде все так поддержали идею — съездить на выходные на Волгу, на острова, отпраздновать окончание сессии.

Всех расталкивая, к расписанию стал пробиваться пьяный мужичок в грязном пиджаке с каким-то узлом на плече, остановился и начал раскачиваясь его изучать. Сергей посмотрел на часы — ровно двенадцать, а договаривались без пяти. Веселая компания справа вдруг дружно поднялась, похватала рюкзаки и куда-то унеслась. Пьяный мужичок упал прямо под расписанием и заснул, толпа обступила его со всех сторон и не обращала на него никакого внимания. Сергей стал разглядывать шеренгу пенсионеров, продающих с рук пиво и сигареты и от нечего делать прикидывать. Если пиво они берут на оптовке по три пятьсот, продают по пять, больше десяти бутылок им не унести, то это пятнадцать тысяч чистыми. Если в день они делают по пятнадцать, то минус проезд до оптовки — а проезд у них бесплатный — тогда получается… Все равно мало. Если бы они продавали, скажем, книги, а лучше плееры…

Сергей подождал еще. На площади стало скучно, даже толпа у расписания заметно поредела. Сергей представил как вернется домой, начнет разбирать рюкзак, раскладывать по шкафам консервы, выставлять на лоджию удочки, вытряхивать в унитаз мотыля, запихивать спальный мешок и палатку на антресоли… Два спальных мешка — он же еще для Алены захватил, у нее нету. Хрен с вами, все равно поеду, один — решил Сергей, — кукиш вам.

К расписанию подошли два милиционера и стали брезгливо будить спящего мужичка. Сергей взвалил на себя рюкзак, оглянулся последний раз и направился к электричке, до отхода оставалось две минуты.

В электричке была жуткая давка, все свободные места конечно уже заняли полчаса назад. Сергей с трудом влез только в третий вагон и электричке тронулась. Сразу его оттеснили в угол и какая-то старушка нервно пихнула его локтем раза два и сказала что-то о том, что с таким рюкзаком надо сидеть дома. Хотя Сергей мысленно с ней почти согласился, он собрался высказать все, что он думает о старушке. Тут его совсем задвинули в угол, а старушку отнесло потоком в середину вагона, поэтому Сергей ограничился тем, что показал ей кукиш поверх голов. Вряд-ли она его увидела. Затем Сергею удалось удачно поставить рюкзак и сесть на него, после чего он спокойно заснул — сказалась тяжелая сессия.

Проснулся он только за Клином, за окном мелькало Московское море, вагон был уже заметно пуст. Сергей вышел в Конаково, тут же рванул бегом до остановки и чудом успел на автобус, идущий в сторону Волги. Еще некоторое время он тащился по шоссе вдоль Волги по направлению к лодочной станции и только собрался свернуть в лес, как вдруг рядом остановился дребезжащий фургон с надписью «Молоко», из кабины выпал рюкзак и следом выскочил Димка собственной персоной. Он приветливо помахал рукой кому-то в кабине, прокричал «Спасибо, счастливого пути!», захлопнул дверцу и фургон уехал. После этого Димка повернулся.

— Драсьте, — сказал Сергей, хлопая глазами. — Это как?

— Лаборант сука, — сообщил Димка. — А где все?

— Не только лаборант сука, — мрачно произнес Сергей.

— Никто не пришел? — изумился Димка. — И Алена?

— Слепой что ли?

— Понятно, — ответил Димка, одевая рюкзак. — Ну почапали?

Друзья свернули на лесную тропинку и стали спускаться к лодочной станции «Рыболов-спортсмен».

— Объясни, что это за фургон? — допытывался Сергей.

— Сначала про лаборанта! — объявил Димка и начал с чувством рассказывать.

Звали лаборанта Олег, парень с параллельного потока, когда-то они с Димкой писали за одной партой вступительное сочинение и Димка ему даже подсказал что-то про «Мертвые души». С тех пор Димка встречал его редко — в столовой или на общих лекциях для всех потоков, и они даже не здоровались. Потом Олег стал крутиться возле вычислительного центра и к третьему курсу стал лаборантом в машинном зале. Видимо он даже получал за это какие-то деньги, но подлость состояла в том, что обрел он над людьми власть, ибо теперь от него зависело кого пускать в зал, а кого нет. От этого Олег очень заважничал и на всех окружающих стал смотреть с презрением, вообразив себя чуть ли не деканом среди простых студентов.

— И вот, прикинь, — рассказывал Димка. — Каргузина в среду мне говорит — вы, мол, у нас пропустили одну лабораторную, принесете бумажку о том, что отработали, и только после этого я вам подпишу зачетку и ведомость. Ну я как подорванный бегаю, то зал закрыт, то лаборанта нет, наконец вчера нахожу этого Олега, а он мне так нагло заявляет — «без вашего преподавателя я вас не могу за машину пустить, всякие ходят, вирусы приносят». Прикинь? Это меня, который писал сложные расчетные программы для отцовской конторы когда эта мразь еще не знала с какой стороны монитор включается! Короче бегаю полдня, нахожу Каргузину, она мне пишет чуть ли не на каком-то конфетном фантике «отработать 3-ю лабораторную» и ставит подпись, бегу обратно в подвал, протягиваю ему этот фантик, так эта зараза говорит — я через пятнадцать минут закрываю, так что в другой раз. Когда? Хоть завтра, я тут каждый день. И вот сегодня я прибегаю прямо с рюкзаком к десяти. Жду как баран эту тварь, и только к двенадцати они изволят явиться! Естественно я уже пять минут как должен быть на вокзале. Причем отпирает дверь, говорит «ждите» и уходит. Жду его еще пятнадцать минут, наконец врываюсь в зал — эта тварь сидит за головной машиной и играет. Поворачивается — «что вам нужно?» Вот, говорю, отработать третью лабораторную. И что эта сука мне отвечает? «Приходите в понедельник, сегодня суббота, выходной». Вежливо объясняю ситуацию, напоминаю, что он сам сказал мне прийти сегодня, намекаю, что машины пустуют, а запустить лабораторку на десять минут не составит ему никакого труда. Эта тварь отвечает, что, мол, машины есть, но сеть между ними отключена, ибо выходной день. По-моему брешет. Прошу тогда разрешения сделать лабораторку на головной машине. И в ответ: «Да вы что, смеетесь? Во-первых, я работаю, во-вторых, не имею права студентов пускать за головную машину». Прикинь! Студентов! А сам значит министр, профессор всея «тетриса» и «Дуума»! После этого я не выдерживаю и говорю буквально: «Это свинство». «Ах свинство? Тогда так — во-первых, вы нарушили режим вычислительного центра, явившись в неположенный день с рюкзаком и в такой одежде, во-вторых, сессия уже закончилась и без допуска из деканата я вас на машину не посажу, в третьих, раз свинство, то я вообще отказываюсь с вами заниматься, пусть приходит ваш преподаватель и выполняет с вами вашу лабораторку».

— И что? — спросил Сергей.

— Ну и все. На электричку я уже не успел.

— А фургон?

— Автостопом. Доехал до шоссе и голосовал. Туда, к Твери.

— А денег это сколько?

— Не сколько. Автостопом же. Вот это шоссе — это же прямая трасса Москва-Питер.

— Здорово. Вот когда у меня будет своя машина…

— Ну да, и мне очень повезло — на легковушке ехал прямо из Москвы всю дорогу, классный дядька такой был, ну а последние 20 километров — вот этот фургон застопил. Кстати я бы место проехал точно, я думал еще километров двадцать, но вижу — ты шлепаешь. Нет, ну какая сволочь!

— Сволочь, — согласился Сергей. — Когда человек получает в руки власть, он становится сволочью. А ты ему не пробовал бутылку принести?

— Да вот еще! Я и не умею такие вещи…

— А чего тут уметь. Приходишь и говоришь: «С праздником».

— Шиш ему! Вдали показался пирс лодочной станции «Рыболов-спортсмен», Димка остался с рюкзаками, а Сергей отправился брать лодку и вернулся с веслами. Они погрузились в лодку и взяли курс на острова. Высадились на дальнем острове и стали обустраиваться, расставили палатку. С дровами на острове было плохо, поэтому пришлось за ними плыть на Черную протоку. Потом развели костер и наварили котелок вермишели с тушенкой, сожалея, что нету соли. Сергей конечно же расставил по берегу свои удочки.

Медленно и неохотно закатывалось солнце. Постепенно исчезало тепло, вода потеряла свою радужную подсветку, откуда-то налетели комары. Соответственно портилось и настроение. Постепенно исчерпались темы разговоров и появилось то странное состояние, когда не хочется ничего делать — ни гонять на лодке меж островов, ни купаться, ни есть, ни спать.

Солнце погасло совсем и появились тучи огоньков, не видимых днем. В воде носились какие-то светлячки, что-то подмигивало сквозь сосны с той стороны острова, вдалеке по течению светился целый букет огней — то ли прогулочные теплоходы на якоре, то ли какие-то поселки или пристани. И откуда-то доносилось тихое пение. Вначале оно было неслышным, затем переменился ветер и стали четко различимы голоса, красиво выводящие мелодии на каком-то острове за Черной протокой. Бархатные звуки покачиваясь плыли в черноте.

— Девчонки… — сказал Сергей задумчиво.

Димка молча кивнул, они сели в лодку и погрузились в туман.

Сначала они заблудились, потом потеряли ориентир, потом запутались веслами в тине, но наконец причалили к нужному берегу. Достаточно просторный, густо поросший соснами то ли мыс, то ли островок входил в воду, посередине его была полянка и на ней за несколькими деревцами горел костер. Завораживающее зрелище предстало перед ними — вокруг огромного костра сидели странного вида люди в серых хитонах с маленькими барабанами и флейтами, а по кругу ходил огромный хоровод молодых людей и девушек с кожаными ремешками вокруг головы. К своему удивлению, Сергей узнал ту самую компанию, которую видел днем на вокзале, только было их человек тридцать. Но сейчас лица у всех были серьезные, и происходило все это в странной торжественной обстановке, и хотя песня звучала, казалось будто танец происходит в полной тишине, необычной для такого скопления людей.

Танцующие не заметили как причалила лодка, или сделали вид что не заметили. Но когда Сергей и Димка вылезли на берег, от сидящих у костра отделилась фигура и подошла к ним. Это была женщина лет тридцати-сорока. Лицо ее в темноте разглядеть было нельзя, но создавалось впечатление, будто глаза ее сверлили насквозь и чувствовалось в ее взгляде что-то неприятное.

— Зачем пожаловали в эту ночь? — спросила она и встала так, чтобы загораживать своим плащом костер и танцующих.

Сергей переглянулся с Димкой и начал:

— Мы вообще-то туристы, приехали рыбу половить, стоим на том берегу, за протокой. Услышали как вы поете и приплыли посмотреть.

— За Черной протокой? — насторожилась женщина. — Вы только что там плыли?

— Ну да, а что?

— Ничего. Уезжайте отсюда, вам здесь нечего делать.

— А почему вы так грубо разговариваете? — вступил Димка. — Мы приплыли к вам в гости.

Сергей тем временем все пытался заглянуть за плечо женщины на танцующих в хороводе девушек. Женщина уверенно загораживала от него костер.

— В другой день, не сегодня.

— А что сегодня?

— Долгоденствие.

— Что, что?

— Долгоденствие. Самый долгий день года.

— Ну и что? Это секрет какой-то?

Женщина молчала. Неожиданно из темноты выступил мужчина — тоже в плаще и с посохом. Сергей и Дмитрий не заметили как он подошел. Мужчина встал рядом с женщиной и сказал:

— В день Долгоденствия духи добра и зла выходят из воды над Черной протокой. Если вы не знаете законов и обрядов, если вы не очищены духом и не готовы ко встрече, то вам нечего тут делать. Отправляйтесь обратно и ложитесь спать. И будьте осторожны.

Сергей повернулся к Димке.

— Пошли что ли?

— Пошли. Всего доброго, спасибо вам за бесценные советы, — съязвил Димка, — если мы встретим Санта-Клауса, мы его к вам пошлем.

И они отправились к лодке.


— Вот, блин, и познакомились с веселыми девушками, — сказал Сергей, когда он отплыли.

— Долгоденствие… Долбанутики! — ответил Димка.

— А вроде на вокзале нормальные ребята были.

— Да может они и нормальные, да училка у них с приветом, или кто она там. Очищенная духом со знанием заклятий и проклятий.

— Сволочи, — не унимался Сергей, — мы к ним по-хорошему, а они нам кукиш.

Вдруг впереди из тумана донесся странный скрежещущий звук, неестественно громкий над тихой водой.

— Что это? — вздрогнул Димка.

— А это наш Санта Клаус всплывает, — невозмутимо произнес Сергей, работая своим веслом.

— Нет, серьезно. — Димка даже позабыл о весле и лодка стала заворачивать.

— Греби, греби. Ты что в эту чушь поверил?

И вдруг в стене тумана появилось светящееся пятно и мимо пронесся контур лодки. Лодка была необычная — длинная, с загнутым кверху носом и вся равномерно светилась ровным желтым светом. На ней посередине стояла фигура, больше напоминавшая огородное чучело — распростертые, раскинутые над водой руки, развевающийся плащ, огромная шляпа и пышные седые космы. Лица разглядеть было невозможно — лодка мелькнула мимо и скрылась позади так же бесшумно, ушла куда-то в сторону того мыса, где они только что были.

— Видал? — Сергей был тоже растерян.

— Короче в т-темпе г-грести н-надо, — сказал Димка чуть заикаясь.

Они быстро нашли свой берег, вытянули лодку и стали раздувать костер, от которого осталась к тому времени пара жалких угольков. Когда костер разгорелся, Сергей поставил разогреваться котелок с остывшей и слипшейся вермишелью. С помощью долгих махинаций, воды и бульонного кубика, вермишель удалось привести в чувство.

— Вот тут непременно надо выпить, — сообщил Сергей и достал свою флягу.

После этого настроение заметно улучшилось. Таинственные заклинатели духов и старик в лодке уже казались не зловещими, скорее забавными. Тихо плескалась речка Волга, по-прежнему зудели комары и вдалеке дружественной рукой цивилизации маячили огоньки то ли электростанции, то ли поселка, то ли прогулочного теплохода.

— Слушай, а что это песен давно не слышно? — вдруг сказал Димка.

— Назаклинались и спать легли, — предположил Сергей.

— А костер горит вовсю, — кивнул Димка.

Сергей обернулся.

— Ого! Ну они постарались конечно. Лес спалят, идиоты!

Вдалеке ярко палил огонь, пробиваясь сквозь туман. Казалось, будто костер действительно увеличился во много-много раз.

— Ладно, фиг с ними, — махнул рукой Сергей, отвинтил колпачок фляжки и плеснул еще по кружкам. — Нам сегодня два раза обломали классный уикенд.

— Зато будет что вспомнить, — усмехнулся Димка. — И рассказать!

— Смотри! — вдруг страшным шепотом произнес Сергей и дернул Димку за куртку.

По воде сквозь туман со стороны далекого мыса прямо их на костер стремительно шла светящаяся лодка с темной фигурой на корме.

— Бежать не будем, — сказал Сергей каким-то механическим голосом.

Он нашарил топор, положил его рядом и прикрыл курткой.

— Осиновый кол надо, — вспомнил Димка то ли всерьез, то ли с иронией.

— Убью, искалечу, — процедил сквозь зубы Сергей.

— Да ладно тебе, — произнес Димка. — Бога и дьявола не существует.

— Искалечу, — упрямо повторил Сергей, и почувствовал себя немного уверенней.

Тем временем лодка бесшумно причалила к берегу и старик — теперь было видно, что это действительно старик, — приблизился к костру.

При свете костра он не казался таким зловещим — обычный бомж или рыбак. Шляпа, штаны, пальто, длинные седые волосы. Однако если приглядеться, лицо его было странным — землистого цвета, в каких-то шрамах. Хуже всего были его глаза — они утопали в морщинах и огромных седых бровях, но при этом были ненормально большие, черные, с ослепительно яркими белками и огромным зрачком, вертикально вытянутым как у кошки.

Старик резко остановился в метре у костра и замер.

— Разрешите ли погреться? — произнес он после паузы.

Голос у него был вполне обычный, разве что чуть хрипловатый. Говорил он звучно, без какого-либо акцента. Речь его была безукоризненно правильной. Нормальная городская речь.

— Присаживайтесь, — произнес Димка.

Старик сел на полено, закинув полы плаща и расправил руки над огнем.

— Вермишели с тушенкой? — осведомился Димка.

— Благодарю вас, я не голоден.

— Водочки? — предложил Сергей.

— Если не обременит, — поразмыслив кивнул старик, запустил руку в карман плаща и извлек старинную металлическую кружку.

Сергей с Димкой удивленно переглянулись. Разлили по кружкам, чокнулись, выпили, помолчали.

— Странная у вас лодка, — задумчиво сказал Димка.

Вместо ответа старик чуть наклонил голову налево.

— Светится в темноте, — продолжил Димка.

Старик наклонил голову направо.

— Гнилая, — неожиданно сказал старик. — Гнилуха светится. А как рыбалка?

— Да вот поставил на ночь, там посмотрим, — ответил Сергей.

— Будет, — уверенно сказал старик. — А сами откуда?

— Из Москвы, студенты, — ответил Димка.

— Приехали на… долгоденствие, побыть наедине с природой, пообщаться с духами света и тьмы, — сказал Сергей.

Старик ничего не ответил. Димка бросил на Сергея испуганный взгляд, и тут старик заговорил.

Больше всего это было похоже не проповедь. Старик долго говорил что-то о равновесии света и тьмы, пару раз мелькнули слова «равноденствие», «долгоденствие», вроде бы даже «короткоденствие», но смысла проповеди ни Димка ни Сергей так и не поняли. Затем старик спросил что бы они хотели получить от сил света и тьмы?

— Да в общем ничего, — ответил Димка.

— Это уже хорошо, — сказал старик. — Значит вы поняли то, что я сказал.

— Нет, — вмешался Сергей, — а есть какие-нибудь э… возможности?

— Возможности безграничны, — сказал старик. — Что бы ты хотел?

— Ну я так сразу не знаю. — Сергей задумался. — Машину бы хотел. Фирму свою организовать хотел бы.

— Я не даю машину, я даю возможность.

— А я бы хотел стать известным академиком, — сказал Димка. — Есть такая возможность?

— Возможность у тебя и без меня есть всегда, что тебе мешает?

Димка задумался.

— Теоретически ничего. Окончу институт, аспирантуру, может докторскую напишу. Ну и так далее — если повезет.

— Так что мешает? — повторил старик.

Димка вспомнил про лаборанта.

— Люди иногда мешают, — вздохнул он.

— Ага, — казалось, старик обрадовался. — И тебе люди мешают? — он повернулся к Сергею.

— Ну да, — сказал Сергей. — Мешают.

Старик встал.

— Знаете что я вам дам? Я вам дам кукиш.

— Спасибо, — кисло усмехнулся Димка.

— Встань! — вдруг властно скомандовал старик и Димка невольно вскочил.

Следом вскочил Сергей, глухо звякнул топор, выскользнув из-под куртки. Старик мельком глянул на топор и скомандовал:

— Протяните каждый правую ладонь.

— Я левша, — сказал Димка.

— Значит левую.

Словно во сне, Сергей и Димка медленно протянули руки. Старик вдруг резко взмахнул обоими ладонями и ударил Сергея и Димку по рукам. Касание продолжалось доли секунды, но они успели почувствовать, что ладони старика просто ледяные, пронзительно ледяные.

— Теперь слушайте внимательно и запоминайте на всю жизнь, — властно приказал старик. — Как только кто-нибудь из вас покажет какому-нибудь человеку при личной встрече кукиш — с тем случится маленькая неприятность. Очень маленькая. Но запомните — с каждым разом мощность кукиша растет. Каждая следующая неприятность будет чуть больше. Примерно раз на трехсотый каждый из вас уже сможет убивать. Сначала тех, кто послабее — детей, стариков, затем мощности хватит на любого. Дерзайте!

Старик развернулся и, ни слова не говоря, пошел к воде. Бесшумно мелькнула в тумане желтая светящаяся лодка и исчезла.

— Ну что? — сказал Димка после долгой паузы.

— Херня какая-то, — поморщился Сергей. — И вообще надо спать ложиться, вон от костра опять одни угли остались.


Утренний холодок пролетел над рекой, отогнул полог палатки, подкрался к спальным мешкам и дерзкими холодными лапами вцепился в спящие тела. Димка и Сергей вскочили. Сергей побежал проверять удочки, а Димка начал колоть оставшиеся дрова — развести костер, а заодно согреться.

— Ого! — крикнул Сергей. — И еще! И еще! На каждой леске! Восемь штук! И какие огромные рыбины!

— Не соврал старик, — откликнулся Димка.

Вспомнив о старике, Сергей поморщился. Вчерашний вечер, яркий и насыщенный событиями, путешествиями и беседами, сейчас почему-то казался каким-то безнадежно далеким и забытым, будто произошел много лет назад.

Друзья наскоро открыли банку шпрот, посушили на деревянных щепочках кусочки хлеба и разогрели котелок со вчерашним чаем. Макароны, окаменевшие за ночь во втором котелке, пришлось выковырять прутиком в реку.

Погода несомненно испортилась. По небу шастали неблагонадежного вида тучки, периодически начинал капать дождь, со стороны Черной протоки и через островок, в сторону лодочной станции дул сильный ветер, как бы намекая, что пора ехать домой. К полудню стало ясно, что будет ливень.

Друзья быстренько собрались, погрузились в лодку и отчалили. Ливень начался когда они были уже на середине реки. С неба ведрами лилась вода, откуда-то сбоку появились волны, неприятно раскачивающие лодку, и Сергей с Димкой чувствовали себя уже не студентами-туристами, а скорее рабами-гребцами на древней галере.

Наконец они подплыли к пристани.

Сквозь пелену дождя замаячили бурые бревна причала и раскачивающиеся вдоль него на ржавых цепях зеленые плоскодонки с облупившимися бортами.

Подплыв поближе, друзья увидели необычное оживление. Светили фары, где-то в дождевом тумане ревел моторный катерок, бегали люди.

Димка и Сергей выгрузились на берег и увидели потрясающую картину: на причале, прячась под козырьком избушки лодочника, лежали люди. Рваные, обгорелые, сломленные страхом. Приглядевшись, Сергей и Димка узнали вчерашнюю женщину — предводительницу хоровода — и остальных ребят с островка. Глаза женщины были тусклые, руки перебинтованы, а лицо в копоти. Рядом стоял милицейский фургончик и две машины скорой помощи.

Сразу же подошли два милиционера и стали спрашивать Сергея с Димкой кто они такие, откуда приплыли и не видели ли чего необычного прошлой ночью. Сергей сказал, что ничего не видели, рыбачили на острове. Димка подсел к одной девчушке и принялся расспрашивать.

Девушка отвечала неохотно, словно в полусне. Единственное что смог выяснить Димка — это то, что мыс, на котором они стояли, сгорел напрочь, многие получили серьезные ожоги, хотя никто не погиб. Сгорели все вещи и даже лодки, точно так же взятые напрокат в «Рыболове-спортсмене». Полночи пришлось просидеть в тине, в воде, спасаясь от пламени, а под утро их подобрали катера рыбнадзора и привезли на пристань.

Димка так и не смог выведать что же произошло у них на островке этой ночью. Напоследок девушка лишь сказала с какой-то непонятной тоской: «Вы очень вовремя уплыли…»

Вскоре подъехала еще одна «скорая помощь» и увезла большую часть погорельцев. Димка побеседовал с милиционерами, и они согласились подкинуть их в своей машине до самой станции «Конаково», так как сами туда ехали, везя в отделение женщину-предводительницу для составления протокола.


Сидя на рюкзаках, Димка и Сергей ждали электричку. Дождь кончился, но небо было хмурым.

— Смотри-ка ты, — нарушил молчание Сергей, — «знающие законы и обряды, готовые к встрече», — он передразнил вчерашние слова женщины с посохом.

— Прекрати, — сказал Димка, — у людей горе.

Они еще немного помолчали.

— Слушай, а мы им кукиш случайно не показывали? — спросил вдруг Димка.

— Да нет вроде, — ответил Сергей. — По крайней мере после беседы со стариком…

— Я уже не знаю чему из этого бреда можно верить? — сказал Димка как-то жалобно.

Сергей промолчал.

— Нет, ты скажи, ты веришь в это?

— Во что «в это»?

— В кукиш.

— Не знаю.

— Давай проведем эксперимент. Ты мне покажешь кукиш, а я тебе.

— Зачем?

— Боишься?

— Не боюсь, но зачем?

— А если не боишься — то почему бы и нет? По счету три.

— Ну давай. Раз, два…

— Ну?

— Подожди, пусть эти две тетки пройдут, а то подумают, что мы идиоты, сидим, кукиши тычем. Раз. Два. Три.

Каждый выбросил вперед руку с кукишем, подержал секунду и разжал. Ничего не произошло.

— Ну и когда начнутся неприя… — начал Димка, но не закончил фразу: на рукав штормовки шлепнулась белесая капля и расплылась.

Димка дернулся и резко поднял голову — ныряя в воздушные ямы, в воздухе носились воробьи. Сергей неожиданно заржал и ржал все время пока Димка расшнуровывал карман рюкзака, доставал отсыревшую газету и стирал с рукава птичий плевок. Наконец пятнышко стало почти незаметным.

— Дома отстираю твою мелкую пакость, — сказал Димка. — Однако это могла быть и просто случайность.

— Угу, — кивнул Сергей.

— Ведь с тобой же ничего не произошло? — Димка внимательно оглядел Сергея. — Никто на тебя не нагадил… А сам ты? Ну-ка встань!

— Прекрати паясничать, — сказал Сергей. — Со мной все в порядке.

— Подумай, подумай! — настаивал Димка.

— А чего мне думать? Никто на меня не нагадил, ничего на меня не упало, сам я никуда не упал…

Сергей встал, передвинул рюкзак подальше от края платформы, сел снова и продолжил:

— Сам никуда не упал, штаны не порвал, никакая оса меня не укусила…

— Чего ты замолчал? — поинтересовался Димка.

Сергей не ответил.

— Дар речи потерял? — обиделся Димка.

— Тьфу. Забыл коробку с крючками на берегу. Ну и фиг с ними.

— Ага! — обрадовался Димка.

— Чему ты радуешься, дурак? Я же их потерял до того, как ты мне показал кукиш! До того!

— А вот это не отмазка! Причинно-следственная связь налицо. Я показал кукиш — и ты вспомнил что потерял.

Сергей замолчал, задумавшись.

— Интересное однако получается дело… — протянул Димка.

— Все равно не верю, — сказал Сергей. — Давай еще раз. Эксперимент должен быть чистым.

Димка кивнул без особого энтузиазма:

— Поправка, теперь каждый покажет кукиш сам себе.

— Идет.

В воздухе мелькнули два кукиша. Секунду ничего не происходило, затем над платформой раздалось громовое рычание. Сергей и Дмитрий похолодели. Но оказалось, что это просто ожил динамик станционной трансляции. Хрюкнув, динамик произнес деловым женским голосом:

— Электропо-о-езд на Москву на шестнадцать сорок по техническим причинам отменяется. Следующий электропоезд на Москву проследует в девятнадцать ноль одну. Электропо-о-езд на Москву на шестнадцать сорок…

— Блин! Экспериментаторы хреновы! — Сергей зло плюнул. — Три часа еще ждать!!

— Зато теперь нет сомнений в кукише, — вздохнул Димка.

— Да еще как сказать, — возразил Сергей. — Пока все укладывается в обычную теорию вероятности.

— Может хочешь еще разок проверить? — спросил Димка прищурившись.

— Нет, нет, хватит.


Три часа прошли в угрюмой скуке. Друзья сидели на рюкзаках, по очереди ходили то к колонке за водой, то гулять по окрестностям. Из окрестных достопримечательностей были обнаружены продовольственный магазин и промтоварный. Оба были закрыты, очевидно по причине воскресенья. Сергей ходил узнавать насчет каких-нибудь автобусов, но оказалось, что таких нет. Димка предлагал отправиться в Москву автостопом, но выяснилось, что машин в округе практически нет, а до ближайшей трассы идти пять километров — с намокшими рюкзаками этого делать совсем не хотелось. Наконец наступило долгожданное «двадцать ноль одна», но электрички не было. Лишь еще через десять минут вдалеке показалась ее зеленая морда.

— Сейчас еще народу будет тьма, не влезем, пошли к последнему вагону, там должно быть проще, — сказал Сергей.

— Слушай! — Димка вдруг лихорадочно схватил Сергея за рукав. — Ты понимаешь что это такое?! Что такое кукиш?!!

— Понимаю. Зло, — ответил Сергей.

— Давай поклянемся, что никогда и никому не покажем кукиш!! — глаза Димки блестели. — Сейчас же дадим нерушимую клятву! Немедленно! Не сходя с этого места!

— Давай, — согласился Сергей. — Только я бы сначала пару раз показал кукиш одному человеку, есть у меня такой человек…

— Никогда! Поклянись сейчас же! Ты понимаешь что нам дали в руки?

Сергей вздохнул.

— Да все я прекрасно понимаю. Давай.

Друзья сцепили руки.

— Хором! — сказал Димка. — Повторяй за мной: я клянусь своей честью, здоровьем, счастьем, всем на свете, что никогда и не при каких условиях не покажу никому кукиш!

— Я клянусь своей честью, здоровьем, счастьем, всем на свете, что никогда и не при каких условиях не покажу никому кукиш, — повторил Сергей. Он тоже был полностью серьезен.

Они стояли сцепив руки и глядя в глаза друг другу, а рядом уже подъезжала электричка, громыхая дверями…


— Дим, тебя когда сегодня ждать? — спросила Алена.

— Поздно, не раньше десяти. А что?

— Да ничего. Когда же вы наконец его включите?

— Да вот-вот уже. Еще немножко осталось. К осени уже переедем. Ну пока!

— Чтобы все прошло сегодня благополучно!

— Хочется верить.

Дмитрий Борисович махнул жене и дернул рычаг затвора — дверь чупа бесшумно закрылась. Он пристегнулся и набрал JA0004 — код приемной площадки, один из первых кодов в новой зоне JA. Код JA — центральная Антарктида — не значился пока ни в одной публичной лоции. Пока. Требовать посадку на базу Антарктиды могли только работники строящегося Академгородка, ну и конечно сам директор проекта, академик Дмитрий Борисович Лебедев. Сама равнина конечно была открыта — только не было там специальных стоянок, да и кому бы пришло в голову туда летать? Пока.

Чуп заворочался, поднялся, покатил к скату крыши и прыгнул. Дмитрий Борисович затемнил иллюминатор и откинулся на спинку кресла. Тут же навалилась тяжесть, руки налились свинцом, на грудь словно положили гирю, закружилась голова и перехватило дыхание. Через пару минут организм привыкнет и можно будет работать. Но тяжесть почему-то не отпускала, зато несколько раз, и все сильнее, кольнуло сердце. Вот еще новая напасть! Дмитрий Борисович щелкнул кнопкой и сбавил ускорение до шестерки, а затем до четверки. С сердцем шутки плохи.

Три раза в неделю Дмитрий Борисович летал из Москвы в антарктический академгородок и обратно, а иногда, если работы было много, оставался там на несколько дней. Как всякий человек, которому по долгу службы приходится регулярно летать в межконтиненталки, Дмитрий Борисович переносил перегрузку неплохо и обычно летал на восьмерке. Дорога в один конец занимала пятьдесят минут, правда довольно утомительных.

Сегодня, как назло, надо было во-первых спешить, во-вторых успеть поработать в полете. И вот проснулось сердце. Дмитрий Борисович взглянул на пульт — по прогнозу полет теперь занимал час пятнадцать.

— Ну и черт с ним, — произнес он и потянулся.

Маленькая гоночная «Nokia» имела кучу преимуществ не только перед отечественными чупами «Жигули» или гробами-автотакси, но даже перед «Мерседесом», недаром она стоила такую кучу денег. Для регулярной межконтиненталки лучшей модели чупа было не найти. «Nokia» шла совершенно ровно и бесшумно, зря не виляла. Собственно личная машина Лебедева и так имела наивысший, правительственный приоритет, поэтому виляли все остальные чупы, встречающиеся на курсе. В межконтиненталках встреч практически никогда не было, зато ездить в городе было очень приятно. Дмитрий Борисович вдруг вспомнил как месяц назад он поставил чуп на однодневную профилактику и тут как раз случилось проехать с женой на такси из гостей — километров пятьдесят, не больше. Зато в праздник и вечером, через центр. Боже мой, до чего захламили воздух! Кто бы мог подумать всего каких-нибудь двадцать лет назад, что возможно такое явление как воздушная пробка в центре столицы! Чуп-такси с пятым приоритетом (ниже только багажные автоматы) трясло без остановки, а затем пришлось десять минут буквально провисеть в воздушной пробке! Нет уж, только «Nokia». Хотя эта машинка тоже имела свои недостатки — например крохотная кабина.

Дмитрий Борисович глянул на пульт — да, чуп уже вышел в верхние слои атмосферы, здесь будет хорошая связь. Он протянул руку и ткнул клавишу селектора. Экран осветился тотчас же, появилась секретарша Ниночка и деловито затараторила:

— Дмитрий Борисович, готова сегодняшняя ведомость, пришел посетитель от «Общества детей-инвалидов» — на сегодня записан, и два раза звонил Томас.

Дмитрий Борисович откинулся в кресле. Кресло послушно прожужжало сервомоторами и изогнулось, тщательно облегая спину.

— Понял. Значит так, Томаса гоните в шею, ведомость подождет, включите посетителя. Хотя стоп, наоборот — посетитель подождет, давайте сначала ведомость.

Через секунду сбоку на стенке хрюкнул нотпаг и Дмитрий Борисович выдернул альбом из кожуха. Тонкие листы из полупроводниковых полимеров закачивались каждый раз новой информацией и смотрелись как обычная старинная бумага с напечатанным текстом. Нотпаг был старомоден, но Дмитрий Борисович не любил менять привычек.

Новостей было много. Крушение какого-то пассажирского чупа над Тихим океаном (непонятно зачем референт решил включить сюда это?), куча прочей ерунды и статья о Дмитрие Лебедеве в списке кандидатов. Дмитрий Борисович не удержался и довольно крякнул, хотя статью редактировал и готовил сам.


Лебедев Дмитрий Борисович родился 14 мая 1978 года в Москве в семье инженеров-физиков. Окончил институт Автоматики, затем аспирантуру. В течении десяти лет работал в НИИ Космонавтики, защитил докторскую диссертацию по электронным методам конфигурирования плазмы, затем возглавил Институт плазмы и уже в 2017 году был удостоен Нобелевской премии за выдающиеся разработки в области электронного конфигурирования силовых полей. С 2021 года председатель совета академиков Российской Академии Наук, почетный член Международного совета по вопросам плазмы. В настоящее время является автором и генеральным директором проекта «Город Антарктида». Женат, имеет сына и дочь. Кристально честный, основатель «Фонда помощи детям-инвалидам». Когда вы видите на побережьях волнорезы из силоплитки — знайте, что силоплитка разработана группой Лебедева. Когда вы летите в чупе — у вас под сиденьем установлен генератор силовой посадки на случай аварии, он разработан учеными из института Лебедева. Когда через три недели над Антарктидой загорится искусственное солнце — это солнце Лебедева. Голосуйте за Лебедева Дмитрия Борисовича на пост Президента по Науке в Совете Пяти Президентов России! Это — ваш правильный выбор!


Да, заметка удалась. В списке среди остальных кандидатов она должна была смотреться особенно эффектно. А еще этот журналюга Томас Корстейн из «Нью-Ньюс» уже неделю добивается интервью на американском телевидении! Правда на это сейчас совершенно нет времени, впрочем аналитики и не рекомендует это делать до выборов по каким-то там своим соображениям психоэкологии имиджа. Пусть едет вместе со всеми на сегодняшнюю встречу. Дмитрий Борисович перелистнул страницу и увидел еще одну выдержку из бюллетеня кандидатов — Кучков Сергей Васильевич.


Кучков Сергей Васильевич, 1978 года рождения, москвич, образование высшее, вице-директор «Эпсилон-банка», кандидат на пост Президента Экономики и Финансов Совета Пяти Президентов. Честность, порядок, закон — вот план действий. Хочешь беспорядок снова — голосуй не за Кучкова!


Дмитрий Борисович нахмурился. Затем запихнул нотпаг обратно в кожух. Он конечно прекрасно знал, что Сергей будет баллотироваться, но все равно это его огорчило.

— Ниночка, будь добра, дай мне еще раз перечитать федеральное досье по Кучкову.

А ведь он пройдет! «Эпсилон-банк» — известен почти во всех странах, через него уже сейчас реально прокачивается не более не менее как сорок процентов всего федерального бюджета России! На пост Президента Экономики и Финансов… Пустить козла в огород. Нет, ну почему всегда про «порядок и законность» кричит громче всех мафия? И это корявое «беспорядок снова — голосуй не за Кучкова»… Хотя наверняка это не просто так, ведь у Кучкова огромный штат аналитиков, небось рассчитали, подобрали какие-нибудь оптимальные фонемные вибрации и подсознательные подвижки…

Раздался предупреждающий гудок, тяжесть на секунду ослабла, кабина покачнулась и снова на грудь как будто положили два кирпича. Это чуп отработал серединный поворот — точку маршрута, где кончается наращивание скорости с постоянным ускорением и начинается торможение — на всю оставшуюся половину пути. После серединного поворота чуп летит задом-наперед, чтобы ускорение торможения по-прежнему прижимало к спинке кресла. На табло светилась скорость — что-то чуть больше тридцати тысяч километров в час, она медленно тикала, убывая.

Дмитрий Борисович взял нотпаг и углубился в досье, которое было составлено в государственной аналитической предвыборной службе, а затем по знакомству попало и к Лебедеву. Дмитрий Борисович и так знал все это наизусть и даже больше чем было написано.


Учась на третьем курсе института электроники, Кучков вдруг берет под проценты солидную сумму денег, арендует торговую палатку на оптовом рынке и начинает заниматься бизнесом. Дела идут хорошо, доход стабильный, вскоре Кучков получает откуда-то (источник не ясен) весьма большую сумму денег и покупает весь оптовый рынок. Инцеденты с местными преступными группировками Кучков улаживает без проблем, в их среде существует поверье, что Кучкова трогать небезопасно. После окончания института (есть недостоверные сведения о купленном дипломе) Кучков неожиданно сворачивает свой бизнес, распродает рыночные точки, переезжает в Тюмень и вкладывает все средства в крохотную топливную компанию «Селена». Через месяц неожиданно разоряется один из топливных гигантов-монополистов и «Селена» становится фактически монополией. Через год, после смерти директора «Селены», Кучков становится ее хозяином. Также он занимает пост председателя областного совета, что дает ему право беспрепятственно распространять свою деятельность на область. В 2004 году Кучков переезжает в Швейцарию и заключает ряд контрактов со швейцарскими банками. К этому времени в России корпорация «Селена» подвергается серьезным нападкам. Официально это выглядит как ограничение деятельности со стороны новой администрации региона в сочетании с требованием Москвы выплатить колоссальную сумму нового налога. Кучков шлет приказ — не выплачивать. Через некоторое время происходят два террористических взрыва — на главном заводе концерна и в представительстве концерна в Москве. Это фактически парализует работу «Селены» на два месяца. Имеются пятеро погибших. Кучков спешно возвращается в Москву и начинает борьбу за спасение концерна. На одном из заседаний суда по делу концерна Кучков открыто обвиняет присутствующего заместителя министра энергетики господина Куздреца Е. Г. в связи с крупными криминальными структурами, в ответ на угрозу Куздреца «засадить за решетку», Кучков (далее выделено референтом) в присутствии журналистов показывает ему кукиш со словами «а вот тебе шиш». После этого с Куздрецом, пребывающим в состоянии крайнего возмущения этим поступком, случается инсульт и через сутки он умирает в больнице. Ровно через неделю на 140-м километре Минского шоссе в автокатастрофе погибают в одной машине генеральный прокурор по делу «Селены» и председатель Государственного совета нефтегазовой промышленности России господин Махаджанов. Остается неясным как и с какой целью они встречались и куда совместно направлялись. Против Кучкова возбуждено уголовное дело по обвинению в терроризме, которое вскоре закрыто за отсутствием улик. Вслед за этим дело о «Селене» разрешается в пользу концерна.


Дмитрий Борисович вздохнул и стал вспоминать. Вот Сергей где-то бегает, сидит в своей крохотной обледенелой торговой палатке, месяцами не появляется в институте, они теперь уже не ходят вместе на футбол и вечеринки, лишь изредка болтают по телефону. Сергей предлагает Дмитрию заниматься бизнесом вместе, Димка отказывается и Сергей устраивает в палатку Валерку Дегтярева, платит ему огромную по тем временам зарплату. Вот они приезжают с Валеркой на своих машинах на вечеринку группы в стильных черных пиджаках, а Сергей еще и с золотым браслетом, приносят ящик лучшего вина и гору деликатесов. Вот Сергей весь вечер пристает к Аленке, а Аленка со смехом отпихивает его, удивленного, и называет «новым русским». Затем происходит серьезный разговор у Димки и Сергея. Сергей пытается доказать, что он имеет теперь все права на Аленку. Видно, что он удивлен ее отношением. Пытается угрожать Димке, говорит, что может стереть его в порошок одним движением руки. Ссора, и Сергей уходит, и больше его никто из одногруппников не видит до самого вручения диплома. Аленка жалуется Димке, что Сергей ей звонит каждый день, иногда караулит у подъезда. Димка дарит Алене определитель телефонного номера и звонки прекращаются.


Вскоре Кучков организует в Москве «Эпсилон-банк», имеющий неслыханный доселе статус — статус «независимого филиала Швейцарского банка в России». После смерти Губица, Президента Экономики и Финансов, «Эпсилон банк» добивается доступа к федеральному бюджету, а Кучков входит в состав кабинета нового Президента — господина Мельченко.


Да, именно в то время стараниями Кучкова был урезан втрое бюджет Института плазмы, закрыт вопрос о финансировании готовящегося проекта «Антарктида». Два года полностью ушли на непрерывные переговоры, организацию общественного мнения, на содержание аналитических штабов и тонкие интриги с привлечением иностранных инвеститоров. Все-таки Дмитрий Борисович имел огромный авторитет в научном мире. Но только после неимоверных усилий он добился выступления на Совете Президентов и поставил вопрос жестко: или «Антарктиду» финансирует Россия, или проект полностью переходит в ведомство Австралии, Японии и США. Это возымело успех и даже сверх ожидания — несмотря на протест Президента Экономики, проекту «Антарктида» было решено выделить гигантский бюджет. Сколько же это стоило сил и здоровья!


Да, это было ясно и без аналитиков — Кучков и Лебедев не совместимы в Совете Президентов. Почему? Почему так несправедливо устроен мир? Почему мафия имеет такую власть? Дмитрий Борисович не заметил что заговорил вслух. Ниночка откликнулась немедленно и спросила какие будут распоряжения. Он ничего не ответил, рассветлил иллюминаторы и стал наблюдать глубоко внизу далекое, потрескавшееся побережье океана и бескрайнюю снежную пустыню, приближающуюся под неестественным углом.

Вскоре чуп снизился и вдалеке показались далекие огни. Дмитрий Борисович направлялся на «тройку» — самую большую базу в пятерке плазмогенераторов. Когда-то здесь была обычная метеостанция, а с началом проекта «тройка» стала центральной станцией. Сейчас это был уже солидный городок с диаметром силового колпака в один километр, с цветущими оранжереями и газонами. Геостационарные климатизаторы работали на полную катушку и естественно энергии на отопление этой территории уходила уйма, несмотря на практически полную тепловую защиту колпака — снизу холодила смерзшаяся за миллионы лет земля. Каждый день лишнего простоя солнца обходился в огромные деньги, а работа не ладилась. То есть плазма включалась и работала точно по расчетам, но не была пока найдена четвертая критическая точка, а это означало, что возможны пробои в системе конфигурации. Плазменное солнце не включалось пока ярче чем на одну сотую проектной мощности.

Вдали показался вздымающийся купол — несмотря на свою полную прозрачность для видимого спектра, он заметно выделялся в атмосфере, сверкая по контуру гигантской радугой — сказывалось атмосферное преломление. База дала шлюз, и в точно рассчитанном месте в куполе на секунду образовалась дыра — чуп проскользнул под сверкающую поверхность купола и дыра сомкнулась. Хлоп — и ты под куполом. Чуп обогнул два корпуса и приземлился в стойлах на сороковом ярусе главного здания.


Дмитрий Борисович вышел из чупа и покачиваясь с дороги прошел в кабинет. Встреча с журналистами должна была начаться через полчаса. Поговорив еще раз с начальником службы охраны и начальником аналитического отдела, он поднялся на восьмидесятый этаж и вышел на крышу. Крыша представляла собой площадку, ровную и гладкую, здесь почти не было пыли — в Антарктиде вообще не было пыли — в середине крепились и уходили вверх гигантские решетчатые мачты, и там, далеко вверху, маячили гигантские отражатели конфигуратора. У мачт суетилось несколько зеленых комбинезонов — ребят из административной службы. Они устанавливали проекционный экран для журналистов.

Дмитрий Борисович подошел к краю крыши и окинул взглядом равнину. Глубоко внизу виднелось еще несколько корпусов пониже и строящийся купол будущей плазменной лаборатории, затем был парк, система прудов и частные коттеджи. Далее все скрывалось в низкой радужной пелене — там начиналось поле купола. Еще полгода назад здесь была обычная метеостанция — серый куб, призванный не пропустить к себе внутрь холод равнины. Теперь, после установки силового купола, метеостанция была заброшена, там организовали небольшой склад. Дмитрий Борисович поежился — все-таки по сравнению с летней Москвой тут было очень прохладно, градусов восемнадцать. И постоянные сквозняки. Непонятно было откуда берутся сквозняки под куполом, наверное системы нагрева создавали постоянные потоки воздуха.

Зеленые комбинезоны ушли, оставив Дмитрию Борисовичу пульт переключения роликов. Ролики были подобраны еще месяц назад.

Звякнул мобильный, Дмитрий Борисович вынул его из кармана и открыл — на экранчике маячило лицо заместителя — тот доложил, что журналисты прибыли. И действительно — вдалеке одна за другой начали вспыхивать дырки в куполе, и в воздухе появлялись чупы. Дмитрий Борисович насчитал сорок пять. Странно, аккредитовано было сорок четыре. Сейчас журналистов встретят и минут десять поводят по главному корпусу, а затем они поднимутся сюда и начнется самое главное. Дмитрий Борисович вздохнул — и снова кольнуло сердце.

Вдруг он заметил какое-то движение на плексолитовом покрытии крыши — это приземлился, сложил крылышки и теперь полз в укромное место еле заметный серый жучок. Санэпидслужба проекта защищала оазис купола от насекомых — даже в садах не было ни мух, ни даже муравьев. Конечно жучка подбросили журналисты. Тонкий механизм позволял шпионским жучкам месяцами собирать информацию, а затем передавать изображения и разговоры хозяину. Естественно журналист не мог публиковать эту незаконно полученную информацию, однако ведь есть множество способов ее изложить, не упомянув источник. Жучки были официально запрещены во всем мире, кроме специально аккредитованных — но те были зеленые с желтыми полосами, с логотипом хозяев на брюхе.

Неожиданно откуда ни возьмись появился оранжевый богомол — здоровенное членистое насекомое, размером с ладонь. Он прыгнул вбок, пошевелил усиками, перепрыгнул жучка и снова пошевелил усиками. Почуяв опасность, жучок замер, но было поздно. Богомол прыгнул и в один миг проглотил жучка. Затем посидел, прислушиваясь к своему организму, и ускакал за опоры мачт. На все в мире есть противодействие, даже на шпионского жучка, на то и служба охраны. В Антарктиде еще легче — пыли нет, насекомых нет, все на виду. Жучок почти никогда не радирует как обычный радиомикрофон — его бы сразу вычислили. Он либо своим ходом пробирается к хозяину, либо в течении нескольких минут выдает закодированную запись прошедших часов, после чего нередко самоуничтожается. Но оранжевый богомол тоже был не дурак — это чудо техники сконструировали между делом как раз в одной из лабораторий «проекта Антарктиды», по заказу спецслужб — проект включал в себя огромное количество работ, в том числе и не относящихся напрямую к солнцу. Богомол реагировал на крайне слабые микротоки, протекающие в голове жучка. Он безошибочно выделял электронных жучков и пожирал их, унося в своем брюхе в службу охраны. Собственно в брюхе богомола и так находилась достаточно могучая микролаборатория, анализ проглоченного жучка начинался уже там. Далее по обстоятельствам — либо жучка уничтожали, либо подсовывали ему ложную информацию для обмана хозяев.

Оранжевый богомол появился снова и куда-то деловито запрыгал по крыше. Дмитрий Борисович набрал на мобиле семерку. Появилось лицо Гусева, начальника службы охраны.

— Олег Эдуардович, прекратите пожалуйста этот блошиный цирк, — строго сказал Дмитрий Борисович.

Лицо Гусева вытянулось. Дмитрий Борисович продолжил:

— Вы меня за дурака держите? Вы думаете я не понимаю чей это жучок? Откуда взяться жучку на крыше через секунду после вхождения журналистов под купол? Жучки так быстро не летают.

— Слушаюсь, Дмитрий Борисович. Виноват, больше не будем, — ответил Гусев покорно.

Дмитрий Борисович отсоединился. Играются, значит, бездельники. Служба охраны! Или решили развлечь босса?

И тут на крышу вышла толпа журналистов. Когда улеглась суматоха, расстановка аппаратуры, ссоры за место, Дмитрий Борисович начал говорить, попутно демонстрируя ролики.

— Вы находитесь на крыше главного здания проекта. Это огромное здание служит основой башни одного из пяти плазмогенераторов. Первые этажи занимают лаборатории, жилые отсеки, администрация. Следующие шестьдесят этажей будут заняты после открытия Города. Посмотрите на территорию вокруг — на сады, парки. Все это было построено за полгода. Вы видите, что природа Антарктиды вполне позволяет здесь жить. Пока эта территория ежедневно обходится в большую сумму — на обогрев тратится колоссальная энергия. Мы же планируем осваивать территорию, по площади чуть больше Франции, а в дальнейшем освоить весь континент. Как обогреть все это? Это под силу только дешевой энергии плазмы. Посмотрите на экран — по краю выбранной территории установлены пять станций плазмогенераторов. Пока это пять автономно отапливаемых оазисов, но после запуска системы между ними возникает плазменный поток, раскаленное одеяло плазмы, висящее на высоте десять тысяч километров над всей территорией. Это пока все, для чего мы здесь работаем. Теперь я жду ваших вопросов.

— Журнал «Экономикс». Скажите, чего ради осваивается территория Антарктиды?

— Ее освоение с помощью наших технологий не требует огромных средств, за всю историю человечества гораздо большие средства требовались на освоение космоса, да и той же Антарктиды, кстати, тоже. А для чего — полезные ископаемые, возможность уникальных исследований, проблема перенаселения в конце концов. Мы здесь строим новую страну, новую природу, новый климат. Возможно здесь будут жить новые люди, элита человечества. Вообще, человечеству постоянно требуется экспансия, деятельность. Победы, войны. Что лучше — война или Антарктида?

— Журнал «Вестник экологии». Я знаю, что спектр излучения свободной плазмы губителен для всего живого. Объясните, как вы это преодолеете?

— Хороший вопрос. Снизу «одеяло» плазмы прикрыто «наволочкой» из силового поля, не позволяющей проникать жесткому гамма-излучению. Это защитное поле, наподобие того, что накрывает сейчас наш маленький оазис, будет конфигурировано таким образом, чтобы пропускать лишь свет видимого спектра и тепловое излучение.

Вперед вышел высокий бородатый мужчина, открыл рот и произнес хорошо поставленным женским голосом:

— Добрый день! Я представляю телекомпанию новостей Австралии. Как будет влиять плазменное солнце на близлежащие континенты?

«Идиот, — подумал Лебедев. — Ты не мог взять автопереводчика с мужским голосом?»

— С верхней стороны плазма тоже закрывается таким же полем. Таким образом, над Антарктидой будет висеть гигантское одеяло плазмы, накрытое со всех сторон наволочками, излучающее только свет и тепло. Жесткое излучение не пойдет ни на Антарктиду, ни на близлежащие территории, это мы гарантируем.

— Спасибо. Еще вопрос — планируется строительство территорий других государств?

— Да, по проекту через пять лет после пуска первой территории начнется ее расширение за счет строительства японского, английского, американского, австралийского и китайского секторов.

— «Радио Москва». Солнце будет включено постоянно?

— Нет, мы установим двенадцатичасовой световой день, каждую ночь по московскому времени солнце будет отключаться.

— Визоканал «Новости со всего света» Не растопятся ли льды и не поднимется ли уровень океана?

— Сразу видно, что вы дилетант. Нет, этого не произойдет.

— Журнал «Аналитик». Чем вызвана задержка запуска солнца?

«Так. Начинается», — подумал Дмитрий Борисович. Но ответ у него был готов.

— В целях обеспечения стопроцентной безопасности, мы, так сказать, не можем пустить в эксплуатацию солнце если есть хоть э-э-э… мизерная возможность сбоя. Сейчас заканчивается отладка системы конфигурации и защиты. У нас есть четыре слабых места в защите — это расчетная цифра для комплекса из пяти конфигураторов. Однако где они локализованы мы заранее не знаем — это зависит от размещения магнитных полей ландшафта. Чем на большую мощность включается солнце, тем более вероятен пробой. Три точки мы уже обнаружили и укрепили — вот они на карте — поиск четвертой продолжается.

— Когда она будет найдена?

— Я думаю в течении трех недель она точно проявится. Когда она проявится, система управления поставит на нее защиту и солнце автоматически будет включено на полную мощность.

— Еженедельник «Ведомости неведомого». Скажите, а где может быть эта точка и как она проявится? Может воспользоваться услугами экстрасенсов?

Журналисты захихикали и оживились.

— Э… Видите ли в чем дело. Пробой может быть в любом месте, хоть над вашей головой. Но экстрасенсам мы предпочитаем академиков, все-таки это надежнее.

Журналист испуганно взглянул вверх, задрав смешную козлиную бородку. «Кто его пустил в правительственную группу журналистов?» — подумал Дмитрий Борисович и улыбнулся:

— Не волнуйтесь, пока солнце не включено. Сейчас мы его включим в демонстрационном режиме на одну сотую мощности. Это не опасно.

Он театрально взмахнул рукой — в этот же миг включилось солнце — в рубке ждали этой команды. В небе развернулось тусклое алое облако — прямо высоко-высоко над головой, немного на запад и к востоку — сколько хватало глаз. Стало чуть светлее. Журналист «Ведомостей неведомого» испуганно задергался и незаметно перекрестился.

— Агенство «Кэнеди Ньюс». Скажите, вы планируете как-то изменить проект когда станете Президентом?

— Об этом рано еще говорить.

— «Час новостей». Какие у вас отношения с кандидатом Кучковым?

Дожили. При чем тут? Тут же в ухе заработал микрозвучок и раздался голос агента аналитического отдела — вопрос был провокационный и тут отвечать самостоятельно было опасно. Дмитрий Борисович выслушал аналитика и повторил за ним:

— Отношения со всеми кандидатами позволяют надеяться что может быть достигнут конструктивный диалог.

— «Канада-таймс». Вы имеете образ крупнейшего ученого и благотворителя в средствах массовой информации, какова ваша реальная работа в области благотворительности?

Дмитрий Борисович удовлетворенно кивнул.

— Я являюсь организатором «Фонда детей-инвалидов».

— Спасибо. Не связано ли это с тем, что ваш сын с рождения болен церебральным параличом?

Дмитрий Борисович опешил. Вот сволочь! В ухе заговорил аналитик.

— Вероятно в данном случае это не имеет значения, — повторил Дмитрий Борисович.

— Визоканал «Опти-файв». Наши аналитики пришли к выводу, что у вас недавно начались проблемы с сердцем, как вы это прокомментируете?

Дмитрий Борисович мысленно выругался. Так. Я говорил что-нибудь сегодня Ниночке из своего чупа? Вроде нет. За сердце хватался? Кажется да. И скорость сбросил — они могли это фиксировать. Наша служба охраны зафиксировала, значит и они могли. Или в чупе видеожучок? Обыскать чуп? Не сегодня, если обыскивание чупа кто-нибудь заметит, это воспримут как подтверждение. Кому нужен Президент с больным сердцем? В ухе заговорил аналитик: «Нет, это неправда. Смените штат аналитиков». И сразу другим тоном: «Пора закругляться. Положенные полчаса на правительственное интервью истекли». Да ты-то откуда знаешь что у меня с сердцем?

— Нет, неправда. Смените штат аналитиков. Ну, я вижу вопросы пошли уже малоаргументированные, дайте на этом наше интервью закончим.

«Зря так резко!» — с досадой сказал аналитик. Но Дмитрий Борисович уже махнул рукой и журналистов увели.


Крыша снова опустела. Аналитик сообщил, что отдел переключается на экспресс-анализ. Дмитрий Борисович вызвал по мобилю заместителя и попросил оставить его одного на крыше — поразмышлять. Он подошел к краю и посмотрел вокруг. Багровая туча солнца не светила, а тлела, словно дно гигантского костра. Интересно что скажет журналистам Кучков? Ему ведь тоже предстоит такой допрос, только журналистов будет раз в десять больше (тут все-таки академгородок со спецдопуском, можно было ограничить до сорока), и вопросов будет больше — тут две трети интервью речь шла о солнце.

— Здравствуй, Димка, — раздался за спиной до боли знакомый голос.

Дмитрий Борисович резко обернулся и обомлел — перед ним стоял Сергей Кучков. Рослый, постаревший, но все еще крепкий и как всегда решительный. Рука Дмитрия Борисовича невольно дернулась к мобилю, но он быстро овладел собой.

— Как вы сюда попали, Кучков?

— Аккредитовался как журналист. — Кучков помахал карточкой. — Ты же не хочешь со мной встречаться и разговаривать?

Дмитрий Борисович взвесил свои силы. Один на один на крыше с убийцей, одним из главных мафиози страны. Охрана непонятно где, жучки аналитиков конечно работают, но что с них толку? Они все бездельники, если останусь жив — разгоню к чертовой матери. Впрочем я и сам велел никого не пускать на крышу, оставить меня одного. Они и наблюдение сняли наверняка…

— О чем мне с тобой разговаривать, Сергей? Ты большой человек, у тебя свой бизнес. У меня свое дело, вот оно. — Он обвел рукой багровый ландшафт вокруг и алую тучу.

— Ты тоже не маленький человек. Это небывалый проект по финансированию, и ты его пробил. Почему ты не хочешь со мной говорить? И почему ты не хочешь сотрудничать со мной? Ты меня боишься?

— Боюсь, — честно ответил Дмитрий Борисович и сам разозлился на себя за этот страх.

— Почему?

Внезапно еле слышно заработал все еще воткнутый в ухо незаметный волосок-звучок. Только вместо аналитика говорил начальник охраны. Гусев произнес: «Ситуация под контролем, установлен электронный наблюдатель, при любой попытке Кучкова поднять руку с кукишем он будет расстрелян прицельным выстрелом в голову». Значит они не сняли наблюдение! Сволочи. Молодцы. Быстро сориентировались — не зря они были тщательно проинструктированы насчет Кучкова и кукиша. И Гусев молодец, не счел кукиш бредом босса.

— Потому что ты отступник. Ты предал нашу клятву. Ты бандит. Все, что ты в жизни добился — ты добился ценой крови, ты лез через горы трупов. Твои последние жертвы умирают в течение двух секунд — это сколько же надо человек убить, чтобы так повысить свою силу?

— И сколько? — спросил Кучков.

— Это уж тебе знать сколько.

— По большей части это были сволочи и подонки. И выключи своих жучков — я никого не убивал.

— Здесь нет жучков.

— Как же, параноик ты наш, охотно верю. А ты забыл как ты наши телефонные разговоры на третьем курсе на магнитофон записывал? А я помню. Я все запоминаю.

— Ты сильно изменился, Сергей.

— И ты сильно изменился, Димка. Ты значит чистенький, да?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты значит построил свою карьеру и добился всего этого сам, да?

Дмитрий Борисович побагровел.

— Представь себе, сам!

Кучков ухмыльнулся.

— Я себе представляю. Я себе очень хорошо представляю, я ведь не дурак наверное и у меня свои соображения на этот счет и своя информация. Собственно я пришел просто так, поздравить тебя. С долгоденствием. Сегодня ведь долгоденствие, не так ли?

— А, да…

— Но раз ты так агрессивно меня встречаешь, я пожалуй пойду? — Кучков стоял неподвижно.

— Это я агрессивно? Да ты же меня ненавидишь! Ты мне не можешь простить Алену, и не можешь простить себе нарушенную клятву у нашей электрички.

Кучков помрачнел.

— Алену… Да у меня таких Ален — миллион. Мне, как и тебе, уже шестой десяток между прочим. Алену…

— Короче, что ты от меня хочешь?

— Да уже все понятно. В президентах мы с тобой явно не сработаемся. — Кучков задумчиво покачался на каблуках и зевнул, сунув руку в карман пиджака. — Прощай, Димка, пора нам разбегаться. С Долгоденствием тебя.

Сначала Дмитрий Борисович не понял, затем ему почудилось еле заметное движение руки в кармане Кучкова и вдруг сердце пронзила острая боль и в ушах зазвенело. Ноги стали ватными и подкосились, Дмитрий Борисович сполз на покрытие крыши, прислонившись спиной к бортику, багровая туча над головой, казалось, стала обволакивать все вокруг.

— С Долгоденствием тебя! — повторил Кучков.

— Фиг тебе! — из последних сил прохрипел Дмитрий Борисович и вскинул руку, неимоверным усилием воли сдвигая онемевшие пальцы.

Лицо Кучкова безумно исказилось — стало ясно, что все его поведение было наигранным и на самом деле он сам страшно боялся. Кучков прыгнул в сторону, за мачту, но вдруг откуда-то сверху со щелчком хлыста хлынула узенькая молния багрового огня и тут же исчезла. Все длилось секунду, и прежде чем мир окончательно потух, Дмитрий Борисович успел заметить расплавленные кое-где рожки мачты и под ней черную обгоревшую яму на том месте, где стоял Кучков…


— Мам, смотри что это на небе?

— Пэмела, ты опять сюда пришла? Что там еще на небе?

Далеко за горизонтом светится яркое желтое зарево. Оно выделяется в вечереющем небе и освещает рваные перья облаков. Странные длинные тени ложатся от него повсюду.

— Что это? — мама удивлена.

— Вы видели? — произносит отец, входя в комнату. — Красота-то какая! Это наверно тот самый «Город Антарктида» заработал.

— А, действительно… Ладно, уходите все, я работаю. Пэм, детка, иди в комнату, мы слетаем туда в следующие выходные.

Пэм не слышит. Она зачарованно смотрит в оконное стекло на яркое веселое зарево. В ее глазах бесконечное счастье.

ЧЕТВЕРТЫЙ ЯРУС Рождественская сказка

М.Т.


До Нового года оставалось не больше часа, из-за прикрытой двери гостиной доносился звон посуды и смех гостей, но здесь, в детской, было тихо и наряженная елка выглядела сурово и торжественно.

Первым нарушил молчание заяц, висевший на четвертой ветке снизу. Это был пожелтевший заяц с барабаном, он был сделан из папье-маше и раскрашен давно уже выцветшими красками.

— Эх, — вздохнул он. — Разве ж мы раньше так встречали?

— А чего не нравится? — тут же повернулся к нему здоровенный румяный шар, расписанный золотыми цветами. — Ты, дед, висишь, никто тебя не трогает. Какие проблемы?

— Да радости никакой нет, — вздохнул заяц и плюнул вниз.

— Я сейчас не понял, — сказал румяный шар. — Какой тебе радости не хватает? Может мне сплясать?

Заяц вздохнул и ничего не ответил. Зато вступил в беседу потертый стеклянный огурец — коренастый и толстостенный.

— Да тьфу на тебя! — сказал он и плюнул зайцу на барабан. — А кому сейчас легко висеть?

— Это свинство, — тихо сказал заяц, вытирая барабан.

— Радости ему… — подала голос стеклянная тыква. — А поживи как я! В самой глубине, у ствола! А я, между прочим, инвалид, я на левый бок треснутая!

— И тьфу на тебя! — сказал огурец и плюнул в тыкву.

— На тебя самого тьфу! — взвилась тыква и плюнула в огурца пару раз.

— Вот оно и видно что треснутая, — сказал огурец и постучал по ветке.

— По башке себе постучи! — рявкнул вдруг кто-то сверху и сразу все загалдели.

— Вау! Нас здесь плющит не по детски! — закричали издалека маленькие жестяные колокольчики, скрытые ветвями верхнего яруса.

— Раньше с такими не церемонились! — проорала тыква. — Раз — и к стенке! К стенке бы повесили! На дальнюю сторону елки!

— Простите, я прослушал — кого? Уж не меня ли? — спросил заяц.

Вместо ответа тыква плюнула сначала в зайца, затем в огурца, но в огурца не попала.

— Это свинство, — тихо сказал заяц.

— А кому сейчас легко? Я может тоже из последних сил цепляюсь, — проворчал огурец и поскреб крепкими ладонями по ветке.

— Хватит орать, Новый год скоро! — снова рявкнул голос сверху и все утихло.

— А я же ничего и не говорю, — сказал заяц в наступившей тишине. — Я только говорю что раньше все были как-то добрее что ли… А теперь сволочь на сволочи!

— Я сейчас не понял. Ты кого сволочью назвал? — повернулся румяный шар и плюнул в зайца.

— Не связывайся ты с ним, — сказал огурец и плюнул в зайца, — это ж коммунист!

— А что, коммунист — это так плохо? — подскочила на месте тыква, но ударилась боком о ствол и прикусила язык.

— Я разве коммунист? — сказал заяц. — Я наоборот говорю — власть сменилась и ничего не изменилось. Как висели, так и висим. Иногда местами меняют. А при коммунистах время было страшное — не дай Бог пережить еще раз! Но висели мы тогда лучше. Веселее, кучнее, со смыслом висели. Дай Бог каждому! А жить было страшно. Но так хорошо было жить! А так в общем ничего и не изменилось.

— Ничего и не изменится, — кивнул огурец после паузы. — Пока у нас на верхушке по прежнему сам знаешь чего… — он вдруг испуганно смолк и закончил совсем шепотом, — никакой новогодней радости не будет…

Все как по команде посмотрели вверх, где сквозь ветки и мишуру горела рубиновым светом пятиконечная звезда.

— Предлагаешь разбить? — деловито осведомился румяный шар и плюнул вверх, но не доплюнул.

— Зачем разбить? Захоронить. Предать вате, — ответил огурец и плюнул вниз.

— Какой вате?

— Вон на полу вата разложена. Туда и предать.

— Предатель! Ты бы и елку родную предал! Империалистам! — заорала тыква и плюнула в зайца. — А мы, народ, не позволим! Эй, молодежь, колокольчики!

— Вау! Нас здесь плющит не по детски! — откликнулись колокольчики.

— И хорошо! — крикнула тыква. — И давайте хором! Три-четыре: Огурец-иуда! Огурец-иуда!

Но никто ее не поддержал и тыква замолчала.

— Завалить звезду не проблема, пожалуй… — размышлял шар, задумчиво глядя вверх. — А кого туда посадим? Разве что меня?

— Тебя только пусти, все и разворуешь! — проворчал огурец и плюнул вниз.

— А чего там воровать? — искренне удивился шар и плюнул вниз. — Там же голая верхушка?

— Ты и на голой верхушке найдешь чего спереть! — заявил огурец и плюнул.

Под их ногами зашевелились иголки и показалась ярко накрашенная сосулька-стекляшка.

— Я не понимаю, что такое? — заявила она капризным тоном. — Четвертый ярус, вы что здесь, совсем прям обалдели? Кто это все время плюется?

— Пардон, мадам, — сказал огурец. — И кстати к вам вопрос — вы от имени женщин не хотели бы сесть на верхушку?

— Какую верхушку? — растерялась сосулька.

— Голую.

Сосулька фыркнула и покраснела.

— Блин, больные какие-то! — сказала она и исчезла.

— Видал? — кивнул шар. — Значит сажаем меня без вопросов.

— Вау! Как мы здесь оттягиваемся в полный рост! — зазвенели издалека жестяные колокольчики.

— Ну а ты управлять умеешь? — возразил огурец. — Это ж правящая верхушка, не просто тебе. Куда ее наклонишь — туда и елка, надо ж уметь держать курс!

— Правый курс! — поддакнула тыква.

— Вот такие как вы и довели нас до такого! — неожиданно вмешался заяц и собрался плюнуть в тыкву, но в последний момент сдержался и плюнул себе под ноги. — Правый курс вам? Может еще ультраправый? А о последствиях думали? Грохнется елка вправо об батарею!

— Костей не соберешь, — кивнул шар и плюнул в тыкву. — Хватит нам правых курсов, нужен левый.

— Левый курс?! — подпрыгнул заяц, ударил в барабан и немедленно плюнул в шара. — Завалить елку на комод?!

— А куда ж тогда править? — спросил шар, растерянно вытирая плевок на румяном боку.

— Молодой человек! — заявил заяц с ударением. — Обратите внимание — елка наша стоит, не падает? Раскреплена веревками к карнизу и письменному столу? Так что еще надо? Виси в свое удовольствие!

— Консерватор, — зевнул огурец и плюнул вниз.

— Я сейчас не понял, — сказал шар. — А кто здесь бухтел что ему плохо висится? Что ему нет радости?

— А это не из-за верхушки! Нет-с! Это из-за социума окружающего, сволочного! Нда-с! — заяц ткнул палочкой в грудь шару.

— Я сейчас не понял, — рявкнул шар и покатился на зайца, ритмично его оплевывая. — Ты меня второй раз сволочью назвал?

— Мальчики, мальчики, — заволновалась тыква, — ну что вы в самом деле, Новый год ведь… Господи, он ведь убьет старика!

— Отставить шум! — рявкнул голос сверху и все замолчали. — Последнее предупреждение четвертому ярусу!

Наступила тишина.

— Может зайца на верхушку? — сказал огурец. — Он умный, старый.

— Хватит старья наверху! — решительно отмахнулся шар и плюнул в зайца.

— Тогда из молодых! — не унимался огурец.

— А я какой? — удивился шар и приосанился.

— Из совсем молодых! — упрямо продолжал огурец.

— Из этих, сопляков жестяных? — шар кивнул вверх и влево.

— Почему? Вот у нас в этом году разноцветные шарики появились. Эй, шарики, слышите?

Шарики, облепившие соседнюю ветку, закивали, заулыбались и хором запищали по-китайски.

— Во как… — удивился румяный шар.

— Ишь, твари! — возмутилась тыква и плюнула несколько раз в самую гущу шариков. — Понаехало вас тут на наши ветки! Валите в свой Израиль!

Шарики тут же окружили тыкву, деловито заплевали ее со всех сторон и так же деловито разошлись.

— Господи, где взять силы, где взять силы? — всхлипнула оплеванная тыква и разрыдалась.

— Считаю до трех! Заткнулись все быстро! Новый год скоро! — рявкнул голос сверху и все замолчали кроме румяного шара.

— Вот я сейчас не понял, — громко сказал румяный шар, запрокинул голову и плюнул вверх. — Слышь, ты! А ты вообще кто такой?

— Я Дед Мороз! — раздалось сверху, сквозь ветви просунулась свирепая стеклянная физиономия, повращала черными точками глаз и смачно плюнула на голову шара.

— А мне побоку что дед! Полетишь в вату башкой вперед! — гаркнул шар и плюнул вверх, но плевок не долетел и тоже упал ему на голову.

— Мальчики, мальчики, перестаньте… — забеспокоилась тыква, хлопая мокрыми еще глазами. — Ну в самом деле, Новый год… Надо веселиться!

— И тьфу на вас, — сказал Дед Мороз, плюнул на тыкву и исчез в хвое.

— И пошел вон! — оглушительно рявкнул шар вдогонку.

Повисла зловещая пауза.

— Терпение кончилось! — сообщил сверху бас и угрожающе посыпались иголки. — Я спускаюсь!

— Вау! Нас здесь классно кумарит и плющит! — зазвенели колокольчики.

— Вот молодежь веселится! — крикнула тыква. — Смотрите как здорово! А вам не стыдно скандалить, взрослые люди? Как дети малые — ссоритесь, плюетесь. Стыд!

Ветка закачалась и появился Дед Мороз. Он был совсем низкорослым, даже ниже огурца.

— Кто здесь на деда быковал? — рявкнул он, оглядываясь.

Все замолчали, а румяный шар даже отвернулся.

— Ты что ли? — Дед Мороз сгреб рукавицами огурца, который висел ближе всех.

Огурец испуганно дернулся, звякнул и сорвался вниз, на ветке осталась только металлическая чашка с пружинкой.

— Уби-и-ли! — завыла тыква.

— Вот черт. Я не хотел! — сказал Дед Мороз. — Эй, ты не ушибся?

— Подонок! — раздался снизу глухой голос огурца.

Дед Мороз поглядел вниз долгим изучающим взглядом, затем отряхнул рукавицы и обвел глазами ветку.

— Еще слово услышу! — прошипел он, развернулся и полез наверх.

Как только красные сапоги Деда Мороза скрылись в хвое, зашевелилась нижняя ветка, сквозь иголки просунулся огурец и в два перехвата ловко повис на своей крепежке.

— Фашист! — сказал он шепотом.

— С такими и звезду не завалишь, — кивнул шар.

— Развели дедовщину на елке! — сказал огурец.

— Бесится дед, — подтвердил шар.

— Климакс! — взвизгнула тыква.

— И главное сам мелкий такой, — сказал огурец.

— Вырождение нации! — взвизгнула тыква.

— Он бесится потому что их Санта-Клаусы вытесняют, — вступил в разговор заяц.

— А не один хрен? — удивился шар. — Мороз или Клаус?

— Нет, молодой человек, не один! Настоящий русский Дед Мороз — это человек пожилой, суровый, мужественный, сильный, уравновешенный…

— Да-а-а… — задумчиво протянула тыква.

— С бородой, в длинном тулупе и шапке. А Санта-Клаус — это западный вариант. Навроде домового — маленький, вертлявый, в короткой куртке и в колпаке. И ходит — заметьте — через каминную трубу! Абсолютно несерьезный персонаж. Абсолютно.

— Да-а-а… — задумчиво протянула тыква.

— Зато наш серьезный, — сказал огурец и хмуро почесал щеку.

— А все равно их время кончается, — вздохнул заяц. — Теперь даже на любой открытке одних Санта-Клаусов печатают. Потому что импортные и дешевле. А про наших забыли. Наши дети уже не знают как настоящий Дед Мороз выглядит.

— Да-а-а… — задумчиво сказала тыква. — Вырождение нации.

— Что творят уроды! — с чувством произнес огурец.

— Кто там плохо понимает слова на четвертом ярусе?! — раздался сверху окрик Деда Мороза. — Новый год скоро наступит! Я же сказал всем заткнуться!! Я неясно сказал?

— Вау! Как нас здесь плющит! — донеслось со стороны колокольчиков. — Ваще улетаем! Вау-у-у-у!

Крик перешел в ликующий пронзительный вопль, наверху загремело раскатисто и натужно, и елку здорово тряхнуло. Тыква стукнулась боком о ствол и охнула.

— Вот полюбуйтесь! — заорала она. — Вырастили на свою голову! Жестянки тупые!

Немедленно сверху высунулась голова колокольчика и показала язык.

— Бабка, чо орешь? — сказала голова, примерилась, плюнула в тыкву и исчезла в ветвях.

— Господи, где взять силы? Вот сучий потрох! — заохала тыква.

— Я сейчас не понял! — заявил шар. — Ты, щенок, а ну подойди и извинись перед старухой!

— Какая я тебе старуха! — взвизгнула тыква и плюнула в шара, но попала в огурца.

— Это к тебе летело, — сказал огурец и плюнул в шара.

— Я сейчас не понял, — сказал шар. — Это чего за дела? А ну подойди!

— Я подойду — так ты не встанешь! — тихо сказал огурец и отвернулся.

— Повтори? — шар встал и вразвалочку подкатился к огурцу.

Огурец молчал, отвернувшись. Шар отвесил ему презрительный подзатыльник, повернулся и пошел на свое место, но тут огурец весь подобрался и со всей силы пихнул шара коленом под зад. Шар ойкнул, свалился с ветки и увяз в хвое на нижних ярусах. Оттуда раздался визг сосульки.

— Санта Клаус! На помощь! — завопила тыква. — На помощь!!! Беда на нашей елке!!!

— Ну я предупреждал!! — раздался сверху грозный бас, ветки тревожно зашевелились. — Я разве не предупреждал? Из-за ваших воплей прозевали когда Новый год начался!! А он уже три минуты идет!!!

— Господи! — перекрестилась тыква.

— Сейчас вы за все ответите! — рявкнул Дед Мороз.

— Помогите! Санта Клаус!!! — из последних сил взвизгнула тыква и смолкла, прижавшись к стволу.

— Кто тут звал Санта Клауса? — рявкнул Дед Мороз, тяжело спрыгивая на ветку. — Ты звал? — он повернулся к огурцу. — Ты опять здесь?

Огурец ловко выскочил из своей чашки и нырнул вниз. Дед Мороз оглядел опустевшую ветку и повернулся к зайцу.

— Значит ты, дед, буянишь? А вот это не хочешь? Я ж не посмотрю! — он сложил варежку в кулак и начал трясти им перед мордой зайца.

— Борода из ваты! А-ха-ха!!! — вдруг раздалось сверху и на Деда Мороза полетели плевки.

— Это что такое??? — заорал мигом побагровевший Дед Мороз и обернулся.

Заяц тут же отцепил от ветки свою прищепку и проворно сполз вниз.

— Кому тут висеть надоело?! — проорал Дед Мороз на верхние ветки.

В ответ на это сверху высунулась дюжина блестящих языков молодых колокольчиков и в Деда полетел второй залп плевков. Дед взвыл и прыгнул наверх. Оттуда послышалась возня, мат и истошные вопли. И вдруг зажглась гирлянда. Она вспыхнула всего на миг разноцветными огнями и сразу погасла. Затем наверху щелкнул хлыстом электроразряд и гирлянда засветилась снова.

— Искру дава-а-а-а-ай! — раздался ломающийся голос колокольчика.

Снова захлопали электрические разряды и на четвертый ярус сквозь ветки высыпался целый сноп ярко-оранжевых искр.

— Поджига-а-а-а… — снова раздался голос колокольчика, но резко оборвался.

Гирлянда потухла, и теперь отчетливо потянуло дымом. Сверху доносилась глухая возня и вопли. Кто-то стеклянный уже летел сверху на вату, звонко стукаясь о каждую ветку. Внизу нестройным хором затянули песню про елку.

— Господи! — охнула тыква и перекрестилась. — Как же мы так Новый год встретили?

— Как-как… — передразнил ее огурец, вылезая прямо перед ней из хвои и цепляясь за свою чашку. — Как всегда встречаем так и встретили.

— Эх, — вздохнул снизу заяц. — Разве ж мы раньше так встречали?

— Да еще хуже встречали! Вспомни позапрошлый, — сказал шар, выкатываясь из-за ствола. На его боку алела свежая царапина.

— А пока ты не зарекайся, — сказал огурец, тревожно принюхиваясь.

— Такая уж у нас елка, — сказал шар, философски пошевелил толстыми бровями и плюнул вниз.

— А чем виновата елка, молодой человек? — сказал заяц, цепляясь прищепкой за свое место. — По-вашему елка нам помешала хорошо Новый год встретить? Или верхушка? Или кто?

— Да ты, урод все и начал! — взревел шар и плюнул в зайца. — Ты же всем настроение угробил!

— Это ложь и свинство, — тихо сказал заяц и плюнул в шара.

Сквозь верхние ветки просыпался сноп искр и исчез, затухая, внизу.

— Мужчины, ша-а-ампанского не нальете? — кокетливо высунулась с нижнего яруса голова сосульки. — А че это у вас так дымом воняет? А че вы все такие заплеванные?

— А сама-то!! А на себя!! — гаркнула тыква, но сорвалась, истошно закашляла и закончила совсем спокойно. — С Новым годом! И дай всем нам Бог здоровья! И дай нам Бог чтоб в наступающем жить стало лучше! Дай нам!

ПУТЕШЕСТВИЕ ФАНТАСТА СВЕЧНИКОВА

— Отлично, мальчики! Все прочли эту книгу?

— Все.

— Кому она не понравилась?

— Всем понравилась.

А. и Б. Стругацкие «Полдень, XXII век»

Строгий он, — заметил казак. — Все по режиму.

Сейчас петь будут, а потом на вопрос отвечать.

То есть они отвечать будут. А я уже отстрелялся.

Уезжаю сегодня. Навсегда.

В. Пелевин «Чапаев и Пустота»

Жить на одной лестничной площадке с известным писателем-фантастом — дело в общем-то нехитрое. Некоторые думают, что знаменитости живут в особых домах, так вот нет. Живут они как нормальные люди. Может конечно певцы или политики живут в особняках, а у нас знаменитый писатель-фантаст зарабатывает не больше хорошего электрика и сантехника вместе взятых. Поэтому как судьба расселила наших предков — так и живем. Ведь когда Свечников еще пешком под стол ходил, мой дед, вечная ему память, был знаменитым авиатором, поэтому и квартиру в центре Москвы получил. Другое дело что к деду фанаты не приходили, а к Свечникову приходят, раз в неделю точно. Ну так он их сам и приваживает, беседует, чаем поит. Я бы конечно гонял. Ну понятно — скучно ему одному-то, а тут типа молодежь, поколение на смену и все такое. Он так на молодых, смотрит, будто у самого молодости не было, а мы перед ним как другая раса. Ему ж все интересно — рейверы, хиппи, компьютеры. Причем мешает все в кучу — думает раз мне двадцать два, то я обязательно на роликовых коньках гонять должен и на горном велосипеде и рэп танцевать и Земфиру слушать и в «Quake» играть и в интернете хаккерствовать и все это одновременно. Я ему уже сто раз объяснял что если слушаю Земфиру, то с какой это радости мне рэп понадобился? А если бы врубался в рейв и колбасился по клубам, то это тоже совсем из другой области, а роликовые коньки мне вообще ни с какого боку — терпеть не могу этих безумных, которые под ногами носятся. Но он не понимает — это все ваше, говорит, молодежное. Я однажды не выдержал — чего ж, говорю, дядь Миша, ты на коммунистические митинги не ходишь? Это же все ваше, пенсионерское… Он засмеялся, понял. А фанаты, короче, приходят, ждут когда мастер выйдет в магазин. И всем им надо обязательно автограф попросить, руку пожать, и тут же рукопись свою сунуть — нате, прочтите, скажите свое мнение… Свечников конечно добрая душа, я бы на его месте круче был с графоманами. Вот один пацан вчера в подъезде торчал — бледный весь, то ли астматик, то ли наркоша, и книжка очередная свечниковская подмышкой. Ну, видно, отчаялся ждать, а тут я выхожу, он ко мне — я, говорит, с факультета журналистики. Пауза. И ждет, типа я должен апплодисментами разразиться. Ну и что теперь, — говорю, — а я радиотехникум кончал и что мне, у дверей Попова и Маркони стоять? Он открыл блокнот, гляжу записал: «Маркони». Ну не отморозок? Придет домой, будет в словаре искать. Слышь, говорю, брат, дуй отсюда или с лестницы полетишь! Он на меня глянул заискивающе как спаниель — скажите, говорит, а каково это: жить рядом с таким великим человеком? Приехали. Тут я ему и вломил по полной схеме: ничего такого, говорю, особенного. Свечников твой и писает и какает как обычные люди и унитаз у него засоряется как у нормальных людей и даже чаще потому что пьет много и блюет, и лампочки перегорают и краны текут. Ну про блюет — это я преувеличил. А он стоит, глазами хлопает — кто такой Свечников?… Занавес! Понятно, да? Поклонник таланта! И не знает настоящую фамилию любимого писателя! Откуда они только адрес узнают? А краны у дяди Миши действительно ломались пока я ему не поставил европейский смеситель с одной рукояткой. Но он и его сломать умудрился. Приходит ко мне: Ленька, — говорит, — погляди, у меня прокладка стерлась… Прикинь, прокладка! У керамического смесителя! Ну фантаст, одним словом. Беру свой кейс, захожу — так и есть, ухитрился Свечников каким-то макаром затяжную гайку отвернуть, из под нее и сочится. И пока я насадку шестигранную подбирал чтобы шпинделек открутить и рукоятку снять, мы с ним и разговорились о фантастике. Вообще о фантастике мы редко говорим. Я ж понимаю что ему про фантастику — это как мне про сантехнику и электрику впаривать. Но тут он сам начал — вот, говорит, как время меняется, ни один фантаст минувшего века не додумался что в двухтысячном году будут краны с одной рукояткой! Угу, говорю, фантасты вообще про смесители не писали, они все больше про космос и все такое. Э, говорит дядя Миша, мало ты фантастики читал, Ленька. Если всю мировую фантастику поднять, то там наберется сотни две описаний кранов и умывальников! Тут мне интересно стало. Я гайку регулирую, а дядя Миша пустился в рассказы — у кого в какой книге как умывальник будущего описан. У кого специальная губка по телу бегает и грязь счищает без всякой воды, у кого голосом температура воды программируется, а кран отвечает «слушаюсь, так точно на два градуса теплее!» и все такое. Много, говорит, ерунды было написано, но не один не догадался что к двухтысячному году кран станет проще простого — одна рукоятка, влево холоднее, вправо горячее. Я говорю — ну правильно, так удобнее чем каким-нибудь голосом управлять. А Свечников кивает — конечно удобнее, человек от обезьяны недалеко ушел, у него, типа, мозг приспособлен для манипуляции и ему гораздо проще манипулировать в пространстве единственным рычагом чем давать серию интеллектуальных команд. Ну Свечников у нас атеист известный, с ним спорить бесполезно. Так что ж ты, говорю, дядь Миш, не предсказал такого простого факта как керамический шарнир? Он вздохнул и отвечает: жизнь такая штука что не успеваешь предсказывать, успеть бы осознать да объяснить задним числом — и то хорошо. Дядя Миша, говорю, скажи мне честно, какие в будущем будут краны? Или вот, к примеру, унитазы? Намекни только, тебе как фантасту виднее, а я производство открою и миллионером стану! А сам уже шпиндель затягиваю, оборачиваюсь, гляжу — потемнел лицом Михаил Вениаминович, и печально так говорит: откуда же я знаю, Леша? Может именно ты кран будущего и придумаешь? От меня, Леша, теперь мало что зависит, да и раньше мало зависело. Знаю только что в будущем любые краны будут. Вот не люблю когда меня Лешей называют — Леонид я. А точнее? — говорю. — Колись дядя Миша, какие краны нас ожидают это… за горизонтом неведомого? А он как робот в точку смотрит и бубнит: круглые будут краны и с рукояткой и программируемые голосом и свинцовый водопровод и бамбуковый… А водопроводчики, — говорю, — будут? Миллиарды! — говорит дядя Миша. А фантасты, — говорю, — будут? — и усмехаюсь. Свечников с шумом набрал воздуха и выдает: Во, точно! Фантасты только и останутся! Больше никого не будет, одни фантасты — самая главная и единственная профессия! В будущем никого нет кроме фантастов! Так, — думаю, — опрокинул уже стаканчик сегодня дядя Миша, что-то он последнее время сильно поддает. Смотрю — да нет, вроде, как стеклышко. Я ухмыляюсь и говорю: а как у нас с логикой? Водопроводчики будут, а фантасты только и останутся? И все это одновременно? Смотрю я на дядю Мишу и вижу что ему жутко охота поговорить на эту тему. А я поговорить не прочь — вон некоторые у дверей толпятся неделями чтобы слово мастера услышать, а мне на халяву побеседовать достается. Ну я нашлепку пластиковую на место воткнул — все, говорю, готов твой кран. Тут он спохватился, вынимает графинчик, достает ветчину — садись, Лешка, выпьем, расскажу тебе как я в будущем побывал. Короче до утра мы с ним сидели, он рассказывал, красиво так.

Лет дяде Мише уже за семьдесят, а тут год назад нашли у него рак легких. Ну я эту историю помню, у меня же мать рентгенолог, он с ней советовался, снимки показывал. А потом оказалось что ничего нет. Так вот он рассказывает что все-таки был рак, жил он с ним еще полгода и совсем ему стало плохо. И тут один из поклонников, крупный коммерсант, предложил заморозиться в жидком азоте до тех времен, пока врачи не найдут средство от рака. На самом деле это ни у нас ни на Западе не афишируется, а таких хранилищ до фига для всяких звезд и олигархов. Ну и коммерсант предложил оплатить хранение. Дядя Миша помучился еще немного, боли у него к тому времени стали совсем невыносимые, ну и согласился. Отвез его этот деятель в секретный институт, подписал Свечников заявление, типа прошу оживить когда врачи научатся лечить мою болезнь и все такое. Ему вкололи укол и дальше ничего он не помнит. Тут надо сказать, что с этого места идет чистая фантазия дяди Миши, потому что такой истории я не припомню в прошлом году, никуда он не уезжал. Ну да ладно, как слышал — так и передаю. Короче, открывает он глаза в палате — над головой кибернетические роботы суетятся — шланги там, манипуляторы черные. И он чувствует что дышит свободно и безнапряжно потому что никакого рака нет. И тело как новое — здоровое и бодрое. Он спрашивает громко — какой сейчас год? Ему никто не отвечает. Полежал он, полежал, а он же любопытный у нас, встал и сам пошел. Идет — комнаты пустые, одни приборы и ни одного человека. То есть больница совершенно на автопилоте. Наконец вышел на улицу. А больница стоит посреди соснового бора и прямо от порога идет самодвижущаяся дорога. Свечников обалдевает — ну конечно, с шестьдесят-лохматого года он писал про самодвижущиеся дороги! Споров сколько было с коллегами — будут дороги двигаться в будущем или все-таки нет? Свечников всегда говорил что будут, и вот не ошибся. Надо было слышать как он красиво про нее рассказывал — аспидно-черная, беззвучная, по бокам движется медленно, в середине чуть ли не под 200 гонит. Причем вся монолитная, никаких швов не видно. А вокруг сосны мелькают и ветра нет — наверно поле силовое. И тут на горизонте прорисовывается город. И тоже как он себе и представлял: высокие конструкции полупрозрачные, все в небо устремлено, все в воздухе опоясано сетью эстакад, монорельсов там и прочего металла наверчено — в общем все пространство города метров на триста в высоту забито железом, стеклом и пластиком. Едет Свечников, город приближается. Тут из леса на дорогу выходит девушка, симпатичная, одета в короткую юбку и блузку. И в красной косынке. На одежде швов не видно, только пуговицы блестят. Вообще про швы дядя Миша всегда любит упомянуть — он же у нас по образованию инженер ткацких станков и в молодости работал на фабрике пока совсем в литературу не ушел. Ну вот, подходит девушка к Свечникову и начинает разговор. Извините, — говорит, — откуда у вас такой костюм старомодный, весь в швах? Вы наверно тот человек, которого вчера разморозили в госпитале? Я про вас слышала радиопередачу. А меня зовут Лона, я студентка, учусь на биоплантатора, хотите я вам наш мир покажу? И, короче, повела Свечникова показывать город. А город классный, чистота везде — механизмы под ногами копошатся кибернетические. Народу немного, молодые люди вокруг ходят лет по двадцать — счастливые такие, беспечные. И дети играют повсюду. Тут я его перебиваю, говорю, дядь Миша, наверно у них смертность высокая? Это почему? — удивляется Свечников. Ну как же, говорю, пожилых нет… Свечников кивнул — правильно мыслишь, я так и спросил у Лоны, и она ответила что давно уже найден секрет вечной молодости. Тут я снова не выдерживаю: ага, — говорю, — и вечного детства секрет? Чтоб дети вечно под ногами ползали? Или у них рождаемость как у кроликов, у людей ваших вечных? Тут дядя Миша надолго задумался, потом налил еще по одной, мы выпили и он говорит: может это и верно, да нам сейчас не важно, ты главное слушай дальше. В общем водит эта подруга его по городу, а в городе коммунизм полный. Не такой чтоб партия и Ленин, а в смысле у всех все есть и каждый занимается любимым делом: кто художник, кто музыкант, кто океанограф, кто портной — оператор ткацкой фабрики. Свечников так рассказывал о них: трудятся с утра до вечера, отдыха не знают, себя не щадят, жизнью рискуют ежеминутно… А я фильтрую как он про них рассказывает и понимаю что они по всем понятиям бездельники: на работу они не ходят, делают что левая нога захочет… Но Свечников другого мнения, он-то вообще не знает что такое на работу ходить каждое утро, это я уже на часы поглядывать начал, но не уходить же — интересно. В общем колбасились они с этой подругой по городу целую неделю. Завис он у нее на квартире с первого дня и она его всюду таскала, с друзьями-космонавтами знакомила, технику показывала, он осваивал механизмы, учился тяголет водить, ездили они ткацкую фабрику смотреть как одежда без швов выращивается — в общем оттопыривались по полной программе. Я уже сейчас не помню что из этого Свечников говорил, а что я читал в его ранних книгах. Но прошла неделя и Свечникова все эти счастливые космонавты и навороты техники откровенно задолбали, потянуло его на природу. Так он подруге и сказал на ткацкой фабрике: устал, мол, удивляться красоте вашего прогресса и беззаботности жизни. Давай, любимая, сменим обстановочку, за город выберемся что ли? Она в ответ — нет проблем. И в следующий миг грузятся они в свободный тяголет и летят за город. Высадились на берегу шикарного лесного озера — стоит настоящая изба, но конечно оборудованная — кровати там, простыни белые. А вокруг поздний вечер, тишина, нога человеческая не ступала — кайф полный. Ну они отпустили тяголет в город, а сами спать легли.

И вот наутро просыпается дядя Миша, чувствует — что-то не то. Вроде все нормально и лес как лес, и изба как изба, и озеро плещется, а вот только на душе нелегко. Садятся они с подругой на берегу озера, кувшинками любуются, но подруге тоже взгрустнулось. А вокруг ясный день, но небо темное какое-то и вроде даже красноватое, кровавое такое. Свечников говорит — Лона, что-то мне неспокойно на сердце, с чего бы? Да, — отвечает подруга, — я должна была давно тебе рассказать. Знайте, Михаил Вениаминович, не все хорошо в нашем мире как может показаться. Дядя Миша удивляется — а что случилось? А та в ответ: ничего не случилось, просто Темный Властелин набирает силу. Мать честная! — обалдевает Свечников. — А это еще что за поганец? Тише! — пугается подруга. — Темный Властелин все слышит! Прячемся! И тащит дядю Мишу в соседний куст. И жестами показывает — молчи! Свечников не понимает чего это ее вдруг пробило на такую паранойю, но послушно залегает на мох и шишки. И вдруг слышит самый натуральный лошадиный топот! Ближе, ближе, и появляются с разных сторон два всадника, оба в черных плащах. А лиц у них под капюшонами не видно, а может и вообще нет никаких лиц, одна темнота. И как раз напротив куста встречаются. Встречаются, приветствуют друг друга: «Никого?» — «Да нет, пока никого…» И, не сходя с лошадей, начинают друг другу гнать пургу про какие-то знамения, предначертания, какого-то героя из другого мира, который лишь один в силах сломить планы Темного Властелина потому что из другого мира… Так они друг друга парят об одном и том же, перебивая и поддакивая: Темный Властелин нам приказал найти героя и убить, пока он не понял что он герой, не отправился в поход за талисманом… Свечников лежит, слушает это все и мозги у него совершенно клинит. А плащи поболтали от души, обсудили свою беду по второму кругу и прощаются: ты налево, я направо, как найдешь — свистни. Свечников чувствует что подруга аж дыхание затаила и к земле его прижимает — лежи, мол, только лежи… Тут дядя Миша не выдерживает, стряхивает с себя подругу, встает во весь свой нехилый рост и выходит из-за кустов. Эй, — говорит, — вы, оба! А не я ли, часом, тот герой-пришелец буду? Так небось не мальчик я уже за талисманами бегать, семьдесят один год, не считая жидкого азота. Ага! — кричат капюшоны хрипло и выхватывают мечи из черного металла. Вот он! Заходи сзади! Заходи спереди! Тут Свечников как возмутится: Я конечно понимаю что вы хотите меня развлечь и приятное сделать… Приятное? — хрипят всадники. — Ха-ха-ха! И мечи поднимают так, не по-детски. Тут из кустов выскакивает подруга: не смейте его трогать, убейте лучше меня! Стоп, — говорит дядя Миша. — Фиг ли вы мне тут муфту вкручиваете? Мне конечно до самых печенок приятно что потомки через сто лет помнят меня и читают, но вот эта комедия, которую вы сейчас устроили по моим книгам — совершенно ни к чему. «Хранители мечей», «Замок властелина» и «Армия Властелина» — это у меня не самая удачная трилогия, хоть и последняя. А если точнее — самая отстойная это у меня трилогия, потому что писалась в спешке по заказу издательства как раз перед последним кризисом. И видеть я эту экранизацию не желаю. А если интересуют подробности — давайте без кривляний как люди организуем пресс-конференцию со мной, и я отвечу потомкам на все вопросы. Сейчас вернемся в город, нормальный, цивилизо… — и осекся, потому что тут до него доходит что город тоже в точности по его книжкам разыгран. Всадники тоже смущаются и без разговоров отъезжают с глаз долой. Остается Лона и вид у нее тоже озадаченный. Лона, — говорит дядя Миша, — а давай ты мне объяснишь что тут у вас происходит? Зачем вы мне крутите по очереди то мой Светлый мир то моего Верного властелина? А Лона отвечает: откуда я знаю что ты хочешь видеть? Свечников смотрит ей в глаза — я, говорит, правду хочу видеть. Только правду, а выдумок и без тебя насочиняю. Тут Лона вздыхает и начинает объяснять, и Свечников поначалу не врубается. И я тоже не сразу врубился, но в общем выясняется вот что: вся научная фантастика облажалась по всем своим прогнозам. Никакого тебе освоения космоса, никакого секрета вечной молодости, никакого порядка и процветания на планете — ничего этого не получилось в будущем. А вышло так — развивались компьютеры, сети, интернет-технологии и уже к 2038 году появилась такая штука как инфоконтинуум. Как я понял — что-то типа искусственного интеллекта но плюс совершенно немереные ресурсы для хранения информации. И уже в том же году, не без помощи этой штуки, была придумана технология как запихнуть живого человека внутрь инфоконтинуума. Как это происходит Свечников не понял. Начал мне что-то объяснять, но я его перебил и говорю что идею эту не он придумал, а в фильме «Матрица» такое было… Как Свечников тут разорался на меня! Что фильм вообще тут ни при каком деле, начал перечислять имена и даты — когда в фантастике родилась идея виртаульного мира. По его словам — так чуть ли не в 19 веке. Короче, с трудом мне удалось его успокоить. И он продолжил рассказ. В общем эта техника оцифровывает разум человека и запихивает внутрь себя, а там строит для него модель окружающего мира, да так что разницы никакой не чувствуется. В общем люди ломанулись играть в эти виртуальные миры, да так увлеклись что в свои живые тела и вообще возвращаться перестали. И понять их можно — вынырнул ты из виртуального мира, а тут тебя машина сбила или там кирпич на голову — и оппаньки. А там — живи вечно, создавай свои миры и твори что душа пожелает. И все конечно клюнули именно на бессмертие, «no body — no problem» — такая поговорка ходила в мире последние годы. Ясен пень, что тут уже всем стало не до лечения рака и колонизации космоса, разве что континуум свои зонды отправлял на другие планеты или куда ему было интересно. Он же к тому времени наплодил всякой робототехники и взял на себя все дела планеты — выработку энергии, производство, исследования, обеспечение самого себя и оставшихся в реальности людей. А их оставалось довольно много аж до 2084 года пока они не подняли бунт. Дело-то вот в чем — люди в инфоконтинууме не могут существовать в одном мире, потому что у каждого мира администратор должен быть только один. Иначе рано или поздно один захочет изменить мир так, другой эдак, а третий вообще захочет стать бабочкой и летать от звезды к звезде, к примеру. Поэтому для каждого разума создаются свои миры. А если ему охота общаться с родными и близкими, то копии этих родных проще наплодить в его мире — пусть живут и не подозревают, что они персонажи чьей-то виртуальности. А миров каждый администратор может создавать сколько захочет. Захотел — создал планету с миллиардным населением, которое живет себе и не знает что ты его создал. Называются они простыми смертными потому что не имеют права администрирования. А ты имеешь и поэтому назначил себя царем. Или сапожником. Или рабом на галерах — если совсем мазохист. А если свергли тебя с царского трона или надоело грести по морю в кандалах — бросай все и создавай новый мир. А этот мир пусть живет сам, ресурсов у континуума немерено. Но речь не о том. В общем в 2084 году община фанатиков, которые остались в реальном мире, объявила что континуум уничтожает человечество. И объявили войну. Ну войну — это конечно громко сказано, просто начали взрывать подземные инфоблоки и все такое. И континуум принял логичное решение — изловить фанатиков и оцифровать. Исключительно в целях безопасности и заботы о людях, в том числе и о фанатиках. Изловили их так хитро, что они сами того не заметили, поместили каждого в свой мир — точную копию реального, и они там до сих пор бегают, взрывают подземные блоки, гибнут в боях с охранными киберами, уходят в подполье, прячутся от облав, рожают детей и умирают от болезней ни о чем не подозревая. И вот в том же 2084 году заодно с фанатиками континуум зацифровал вообще все, что осталось на планете живого, в том числе замороженного Свечникова с прочими олигархами. И лежал оцифрованный Свечников на складе континуума еще много лет — пока в одном из заброшенных виртуальных миров кто-то из местных врачей разработал технологию лечения местного рака. Инфоконтинуум обмозговал этот факт и решил что самое время активизировать Свечникова, поскольку рак умеют лечить. То есть понятно что бред полный, какой может быть рак у виртаульной души? Но условие — оживить когда научатся лечить рак — выполнилось и поэтому новому администратору Свечникову выделили свой мир. И только непонятно было как этот мир поначалу обустроить, поэтому континуум обустроил его по книгам Свечникова. Вот это все ему рассказала Лона, сообщила что она была гид-проводник и миссию свою выполнила. А теперь Свечников в курсе дел и ему пора самому создать мир по своему вкусу и поселиться в нем, отдавая приказы континууму напрямую — мысленно. Сказала — и растворилась в воздухе.

Тут мы выпили еще по одной и дядя Миша замолчал. Ну, говорю, и чем дело кончилось? Как ты, дядя Миша, вернулся обратно, к нам в прошлое? Свечников поглядел на меня, глаза печальные такие, усталые: что ж ты, говорит, Лешка, так и не понял? А чего, говорю, тут понимать, все понятно. Повесть новую пишите. И прогноз писательский у вас такой, что мы, значит, изобретем виртуальные миры и все туда уйдем со временем. И все станут фантастами в своем виртуальном мире, и будет там у них все, что только можно придумать — и бамбуковый водопровод и освоение космоса. А реально вообще никого не будет. Правильно я понял? А он головой качает — неправильно. Я уже, Лешка, год ничего не пишу. А насчет прогнозов — не будет вам никакого инфоконтинуума, и слава Богу что не будет. Поживем как люди. Я обалдеваю: вот тут уж совсем ни фига не понял! Ты мне, дядя Миша, такую складную историю рассказал, а выясняется что ты в нее и сам не веришь? А он мне отвечает: понимаешь, Лешка, инфоконтинуум по природе своей бесконечен… Потому и вмещает в себя бесконечное число миров… А бесконечен он потому, что построен на световых волнах… И тут замолк, поглядел на меня в упор, вроде раздумывает, говорить или нет — и выдает: А скорость света бесконечна… Во, говорю, приехали. А как же триста тысяч километров в час? Или в секунду — я уж точно не помню… А Свечников грустно так говорит — вычислительное ограничение. У нас в старом мире скорость света всегда была бесконечной… Да и подумай сам, Лешка, как могло быть иначе, это же свет?

ЛОВУШКА ДЛЯ МУРАВЬЕВ

Тишка вышел на балкон. Там еще было довольно свежо, но уже ярко, и что-то невидимо чирикало в воздухе, безмозгло радуясь первому по-настоящему теплому дню. Не успеешь и оглянуться, как наступит лето, там начнутся выпускные школьные экзамены, потом вступительные… Но сейчас, в промежутке между школой и занятиями по химии, можно позволить себе не думать совершенно ни о чем, полагая, что жизнь направлена в нужную сторону и сама знает куда течь, а все события свершатся независимо от самого участника жизни, который просто стоит на балконе со стаканом чаю в руке и смотрит вниз с пятнадцатого этажа на перекресток, наблюдая как далеко-далеко внизу шевелятся крохотные человечки, мелькают кепки, сумки на колесиках, проезжают машинки, а маленька серая фигурка гаишника разговаривает о чем-то с очередной фигуркой автовладельца, и оба смешно машут ручками.

— Тиш, ты где? Сегодня когда поедешь через центр выйди на Третьяковской и купи ловушки, я узнала где они продаются, — раздается из комнаты.

— Какие еще ловушки, мам? — Тишка неохотно отрывается от перил и идет в комнату.

— Как какие? Для муравьев, я же тебе говорила, у меня сотрудница так вывела за неделю.

Муравьи были бедствием всего дома. Потолок и стены кухни пересекали десятки муравьиных трасс, по которым днем и ночью шло оживленное движение с грузоперевозками, а стоило оставить на столе что-нибудь съедобное, как оно тут же наполнялось муравьями. Особенно плохо приходилось хлебу. Не спасали никакие упаковки — руководствуясь неведомыми инстинктами, муравьи безошибочно находили путь и проникали сквозь любые узлы. Порой Тишка задумывался над тем, как выглядит мир муравья и какой безумно сложной должна быть в этом мире измятая и свернутая поверхность обычного пластикового пакета, наверно гораздо сложнее чем вся тишкина химия с биологией и геометрией… Порой, Тишка начинал сомневаться, что сам, окажись на месте муравья, смог бы так же легко находить дорогу в этом огромном мире, состоящем из бесконечного калейдоскопа гигантских стенок.

Сначала отец придумал подвешивать хлеб в центре кухни к тонкой леске, протянутой в вышине, но затем какой-то муравьиный гений догадался, что если дойти по стене до гвоздика и от него долго-долго бежать вбок по канату, то можно добежать до проволочного крюка, а по нему спуститься к пакету хлеба. И по леске протянулась очередная муравьиная трасса. С тех пор хлеб хранили в холодильнике — он выходил оттуда мокрый, холодный и какой-то безжизненный.

Никакие средства на муравьев не действовали, даже мужик из санэпидстанции, меланхолично обливший из своего баллона все стены какой-то гадостью с запахом хвои. И вот в последнее время мама много рассказывала о каких-то новейших ловушках, которые помогли избавиться от муравьев ее знакомой.

— Тиша, ты меня слушаешь вообще или нет? — снова раздался голос мамы.

— А? Да-да. Ой, что это такое?

— Это использованная ловушка тебе для образца, а вот инструкция к ней — я взяла у сотрудницы. Поедешь в киоск хозтоваров на Третьяковской и купишь таких же сколько надо, вот тебе деньги. Изучи инструкцию и вечером развесь ловушки. Кто у нас биолог? Действуй.

— Биолог… — Тишка хмыкнул и приосанился.

Он аккуратно взял маленькую прозрачную коробочку, цветастый листок, и отправился в свою комнату вникать в задание.


По рассказам мамы Тишка представлял себе ловушку как маленькую камеру с защелкивающейся дверцей на манер мышеловки, только непонятно было сколько понадобится таких ловушек чтобы переловить всех муравьев. Ловушка же оказалась небольшой плоской коробочкой, меньше спичечного коробка, из прозрачного материала, на пыльных изгибах которого сверкали солнечные зайчики. По бокам ее было четыре приземистых отверстия-лаза, ведущих внутрь, а внутри, в центре пустого пространства, находилась плоская чашка, вымазанная остатками бурой эмульсии. Больше внутри ничего не было, никаких дверей, защелок, проваливающихся полов, зубчатых капканов и иных атрибутов ловушки. Лишь в уголке лежало крохотное коленце, очевидно забытое кем-то в спешке.

Тишка брезгливо отложил ловушку и начал читать инструкцию. Она была озаглавлена «NНСТРYКIINЯ» и представляла собой жуткий для человеческого разума текст, который кончался странной подписью: «Произведено в USA по лицензии США, Тайвань». Продираясь в дебрях чудовищно сколоченных фраз, Тишка постепенно постигал смысл. Оказалось, что устройство не было собственно говоря ловушкой, скорее оно было кормушкой. Судя по рисунку, чашка внутри была когда-то заполнена неким составом, а насекомые залезали внутрь, лакомились и уходили никем не пойманные по своим гнездам, унося с собой частицы состава, после чего через неделю «всем наступает мреть». На цветной картинке через ловушку вереницей шли причащаться муравьи, а выходящая с другой стороны очередь тянулась к стене и под обои, где они были схематично изображены кверху лапками. Очевидно так неизвестные художники изображали «мреть».


Тишка вытряхнул из рюкзачка книжки, положил тетрадку по химии, накинул куртку и вышел из дома. Вообще-то в дороге следовало почитать тетрадку, но Тишку так впечатлила мысль о ловушке, что он погрузился в размышления.

Что заставляет муравья лезть в ловушку? В инструкции значилось, что состав обладает для муравьев «притяганием». Что разработчики вложили в это понятие? Очевидно притягивает их не еда — еды и так навалом разбросано по всему полу. Что же тогда? Запах самки? Рабочий муравей не засматривается на самок. Так что же тогда? Тишка показал вахтерше проездную карточку и встал на эскалатор. Ну да ладно, допустим что-то привлекает муравья, он бросает все свои дела и лезет внутрь. И вот он заходит в коробочку и видит, что там всего-навсего какая-то подозрительная еда. Зачем ему эта еда, когда у него ее и так в избытке? И разве не подозрителен весь этот пластиковый домик, появившийся неожиданно и наспех, и эта нарочитая чашка? Но муравей об этом не думает, раз уж он здесь, раз уж тут еда, он берет ее, да еще несет ее к себе домой и угощает всех! Неужели существо, способное найти дорогу в сложнейших круговоротах пластиковых стенок, может так глупо попасться? Собственно говоря, у существа плохо с мозгами — что там, окологлоточное нервное кольцо, ганглий?.. Тишка на секунду похолодел, представив, что вдруг сморозит такую глупость на экзамене… Нет, это у червей, а у муравья конечно уже мозг. Маленький конечно, ему далеко до двухкилограммового мозга человека и неразумная тварь, находящаяся во власти инстинктов, как всегда наказана за это безжалостной эволюцией. Выживает умнейший.


Тишка вышел из метро Третьяковская и оглянулся. Вокруг рядами стояли ларьки, а над ними на больших столбах была развернута стеклянная крыша павильона, украшенная в вышине гербом города и гордой надписью «Третьяковский пассаж».

Тишка присвистнул — всего месяц он здесь не был, и уже так все изменилось. Киоски были и раньше, они вырастали как грибы и сменяли друг друга, звукозапись превращалась в пивнушку, затем в игровые автоматы, в аптеку, снова в пивнушку… Но вот этой крыши над головой определенно не было. Ишь назвали — «Третьяковский пассаж»… Пассаж тут конечно был всегда, только раньше он был за дальними киосками в щели около забора. Тишка непроизвольно принюхался. Пассажем не пахло. Пахло весной, мимозой, пивом и откуда-то доносился приятнейший в мире запах острых индийских чипсов.

Тишка пошел мимо стеклянных рядов, высматривая хозяйственный ларек. Нашел он его не сразу — оказалось, что хозяйственного ларька как такового нет, но зато есть зоокиоск, где рядом с ошейниками и кошачьими консервами на витрине действительно лежала упаковка муравьиных ловушек — точь в точь таких же, как принесла мама, только чашечка у них была заполнена до краев. Тишка купил сразу десяток, запихнул в рюкзачок и направился обратно к метро, лениво оглядывая ряды разносортного пива, россыпи видеокассет и книг. Было шумно, и Тишка не сразу уловил мотив, а когда уловил, то замер. Уж кому-кому, а Тишке не надо было объяснять что это за мелодия — это была вторая песня с последнего альбома группы «Dagger Grew». У Тишки запись была уже два месяца, но гораздо приятнее услышать любимую мелодию в таком неожиданном месте! Ларек, из которого раздавалась мелодия, был необычным — его стеклянное окошко не было заставлено бутылками или цветами, это был не киоск, а маленький магазинчик с прилавком внутри. За прилавком стояли две симпатичные девушки, примерно тишкиного возраста, может на годик постарше, в форменных красных рубашечках, и щебетали о чем-то между собой. Пахло весной и индийскими чипсами. Тишка толкнул стеклянную дверь, встал на ступеньку и вошел внутрь киоска. Стеклянная дверь закрылась, и над ухом, у потолка, звякнул колокольчик. Сразу исчезли шумы улицы и куда-то исчезла музыка — то ли кончилась песня, то ли она звучала все-таки из другого киоска. Девушки, прекратив разговор, обернулись к Тишке и как по команде улыбнулись: «Здравствуйте, чем вам помочь?» Тишка сделал важный вид и не торопясь огляделся.

Киоск оказался самым неинтересным из всех киосков — парфюмерным. Над прилавком высились стеллажи лосьонов, прокладок, зубных щеток, одеколонов и прочей бесполезной ерунды. Все эти шампуни, щетки и мыло покупала обычно мама, они всегда были в доме и Тишка никогда не задумывался откуда это появляется. Девушки выжидающе смотрели на него и неудобно было так сразу развернуться и уйти.

— А есть у вас зубная паста? — спросил Тишка.

— Конечно, подойдите, посмотрите, — девушки как по команде махнули рукой на прилавок.

Тишка подошел. Действительно под стеклом прилавка была коллекция фирменных паст, но ничего знакомого вроде «Жемчуга» Тишка не нашел. Зато увидев цены мысленно присвистнул.

— Почему я не вижу зубного порошка? — спросил Тишка назидательно.

— У нас не бывает, — ответила одна девушка.

— Ну что же вы так плохо… — укоризненно сказал Тишка, притворно покачал головой и взглянул на девушек строго.

Девушки с виноватой улыбкой развели руками. Тишка уже собрался гордо удалиться, но задал последний вопрос:

— А это что?

На прилавке прямо перед девушками стоял большой прозрачный ящик, полный маленьких синих тюбиков. И как Тишка не заметил его раньше?

— Это образцы фито-шампуня «Селина», возьмите! — девушка поспешно махнула на ящик и заговорила наизусть. — Способствует росту волос, предотвращает выпадение, питает клетки волос, не содержит искусственных добавок, производится по старинным рецептам из натуральных экстрактов трав, выращенных на склонах Альп.

— Альп, — довольно повторил Тишка, смакуя чавкающее слово. И сколько же стоит эта гадость?

— Возьмите, это рекламные образцы. Это бесплатно.

В стеклянные окна киоска вдруг глянуло робкое весеннее солнце, лучи заиграли на пакетах и флаконах, а девушки превратились в больших и солидных продавщиц. Нет, несомненно это была удача.

— Бесплатно? — переспросил Тишка и его голос дрогнул.

Вместо ответа продавщица взяла два тюбика и протянула Тишке. Тишка горячо поблагодарил и положил их в карман.

— А можно еще парочку? — спросил он робко.

— Да сколько хотите — ответили тетки-продавщицы.

Тишка потупившись запустил руку в короб и стал тянуть полную пригоршню, стараясь не поднимать взгляда на лица продавщиц. Ему вдруг показалось, что они чуть нахмурились, и он испуганно приотпустил пригоршню — несколько тюбиков высыпалось обратно. Стараясь поворачивать кисть так, чтобы не было видно сколько он взял, Тишка аккуратно донес руку до кармана, разжал и только тогда взглянул на продавщиц. Нет, в их лицах не было суровости, они ободряюще улыбались и Тишка тут же пожалел о нескольких упущенных тюбиках.

— Спасибо вам огромное! Спасибо!

— Не за что, приходите еще.

— Спасибо! А можно да? Можно? Я приду! Спасибо!

— Всего доброго, — ответили тетки и повернулись друг к другу.

Тишка открыл дверь и вышел на улицу. Тихо звякнул за ухом колокольчик и со всех сторон налетел шум. Кто-то на кого-то орал хриплым голосом, где-то призывали купить газету и узнать правду о президенте, справа из киоска раздавались удары электронного каблука и хриплый бабий голос старательно выводил на одной ноте «он с теперь другой гуля-а-ет». Тишка отошел чуть в сторону, и стал перекладывать синие тюбики из кармана в рюзачок — их оказалось одиннадцать штук.

Затем он глянул на часы и понял, что опаздывает на химию уже на четверть часа. Но прежде чем пуститься галопом по ступенькам вниз в метро, Тишка еще раз обернулся на парфюмерный киоск, хитро улыбнулся и подумал, что надо бы завтра после школы сюда обязательно привести наших.

ДО РАССВЕТА

А ребенку не нужен хороший отец. Ему нужен хороший учитель. А человеку — хороший друг. А женщине — любимый человек. И вообще поговорим лучше о стежках-дорожках.

А. и Б. Стругацкие

Я покопался в душе и нашел Иуду…

Я покопался в сердце и нашел Иуду…

Я покопался в мозгах и нашел Иуду…

Я порылся в карманах и нашел серебро…

Д. Мурзин

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

Сегодня, когда в живых осталось так мало очевидцев Катастрофы, мне кажется первостепенно важным рассказать нашим детям, внукам и правнукам о том, как это было на самом деле. Вы найдете массу литературы, посвященной краху и возрождению денежно-ценностной системы, в том числе и труды вашего покорного слуги. Вы найдете множество работ по физике, которые объясняют постфактум особенности температурных и гравитационных воздействий при высоких скоростях, и законы, благодаря которым Катастрофа в итоге не состоялась. Вы даже найдете художественные книги и фильмы, действие которых разворачивается в дни Катастрофы, но они далеки от достоверности и очень малочисленны — человечество, как и каждый отдельный человек, любит вспоминать свои победы и не хочет перелистывать черные страницы истории, повествующие о тех днях, когда человек познал в полной мере бессилие и отчаяние. Сегодняшние подростки возмущают нас своей неграмотностью — многие из них всерьез считают, что «наша эра» и «эра после катастрофы» — это одно и то же! Они не знают и ничего не хотят знать о Катастрофе. Именно поэтому я считаю своим долгом написать о том, что довелось увидеть мне. Пока мой разум еще в силах хранить память о тех далеких днях, а руки еще могут держать наборный скард, я буду редактировать и готовить к публикации дневник, который был написан через два месяца после Катастрофы.

Искренне ваш,
доктор юридических наук,
/Н. В. Клеменский/

Олега я впервые увидел на вокзале. В тот вечер я снова пришел туда, неужели все еще надеялся уехать? Вокзал оказался самым тихим местом в Москве. На рябом, загаженном полу, под разбитыми стеклами бывших касс спали на тюках трое пьяных. В углу сидела обнявшись влюбленная парочка. На кресле у входа тихо всхлипывала немолодая женщина в длинной черной юбке. У нее на руках спал младенец. Больше никого не было. На улице безумно ревел ветер.

— Стоять, твою мать! — раздался сзади хриплый голос.

Я медленно обернулся и увидел милиционера в форме летнего образца. Он был года на два старше меня и на пару сантиметров ниже ростом. Скуластое лицо покрывала короткая щетина, зрачки уверенно рассматривали меня сквозь набухшие, монголоидные прорези век.

— Глухой? — спросил он.

— В чем дело? — осведомился я, стараясь придать тону максимум достоинства.

— Короче, документы показывай! Что в сумке, что в карманах?

— С какой стати?

— Ты скотина или человек? Язык понимаешь? Открывай сумку!

— А если не открою?

— Тогда я тебя пристрелю, — он деловито расстегнул кобуру и вынул пистолет.

Я еще раз заглянул в его глаза и понял, что действительно застрелит.

Пришлось распахнуть сумку. Впрочем сумка была — одно название. Заплечная торба с безнадежно рваной молнией. Внутри комом лежала ненужная теперь теплая куртка и завернутая в газету бутылка водки, которую я берег на последний день. Милиционер немедленно убрал пистолет, запустил руку в сумку и выудил сверток с бутылкой. Газета полетела на пол, а бутылка была втиснута в карман форменных брюк.

— На каком основании? — спросил я тупо.

— На основании приказа мэра о соблюдении порядка.

— Что еще за бред? Какого порядка? Какого мэра? — возмутился я.

И тут же получил не сильный, но отчетливый удар кулаком в бок.

— А это тебя не волнует. Понял? Что в карманах? Все вынимай.

И я начал выгребать из кармана: носовой платок, горсть жухлых семечек, пачку долларов и капсулу с таблетками.

— Что за таблетки? — спросил он. — Яд?

Я кивнул:

— Снотворное.

— Прячь. Откуда сам?

— Местный.

— Не свисти.

— Из Екатеринбурга.

— Вот я гляжу выговор не московский. А чо не дома?

— А мне и здесь хорошо.

— Не свисти.

— Ну не успел, не успел…

— Ага, — злорадно усмехнулся он, — а долларов-то набрал до едреней матери, да?

Я промолчал. Он вынул из кармана мою бутылку, отвинтил колпачок, глотнул и удовлетворенно поморщился.

— Будешь?

— Буду, — неожиданно сказал я и взял протянутую бутылку.

— Дома ждут?

— Ждут.

— А здесь есть кто?

— Никого.

— Вот, блин, и у меня уже никого… — сказал он и замолчал.

Младенец на руках у женщины проснулся и начал оглушительно верещать.

Милиционер поморщился.

— А чего, блин… — начал он, но сбился — младенец орал оглушительно, а женщина вдруг тоже завыла протяжно и тоскливо.

— А, блин, чего… — опять начал милиционер, но фраза снова потонула в крике.

— Да заколебали своими воплями! — он вытащил пистолет.

Я инстинктивно закрыл глаза. Воздух дважды качнулся и заложило уши. По ноздрям ударил резкий запах гари и вслед за этим до моего сознания донеслись оглушительные хлопки, будто кто-то всесильный с размаху ударил по Земле гигантским молотом.

— Короче, говорю, чего, блин, делать теперь думаешь? — услышал я сквозь гул в ушах.

Я открыл глаза — сверток с младенцем валялся на полу. Под ним медленно расползалась красная лужа. Пьяные на тюках проснулись и таращились из угла молча и осоловело. Откуда у младенца столько крови? Женщина сидела, неуклюже откинувшись на спинку кресла. Вместо левого глаза зияла дыра и из нее толчками выплескивалась кровь — на черное платье, на оранжевый пластик кресла и на пол.

— Что? — спросил я.

— Глухой? Чего делать будешь?

— Не знаю.

— Решай. Со мной пойдешь?

— Пойду, — вдруг сказал я.

Женщина дернулась всем телом и с клекотом осела на пол.

— Идем, — сказал он. — Меня звать Олег. Сумку брось, на хрен она нужна?

— Коля, — сказал я. — Николай Викторович Клеменский.

— Кого это теребит? Коля и Коля.

Долгое время мы шли молча, Олег впереди, я чуть поодаль. Под ногами чавкали лужи. Казалось невероятным, что здесь еще неделю назад лежал снег.

Людей было много. Они торопливо и озабоченно сквозили в разных направлениях, а я шел и думал, что на моей памяти так бегали по улицам только в последний вечер перед Новым годом. Порой мимо проносились целые семьи с детьми. Из распахнутых окон раздавались голоса и музыка.

Облупленные дома и короба давно брошенных автомашин казались выписанными тушью прямо в воздухе, они отбрасывали колючие тени. Повсюду ползали ярко-синие блики и резало глаза как от фотовспышки. Над головой выл ветер, пытаясь сбить с ног и прижать к грязному асфальту. Атмосфера давно сошла с ума. А над домами и над ветром, в лиловом небе истошно палила Блуждающая звезда, выливая на Землю фиолетовый свет — чуждая, страшная, в косматых протуберанцах короны. В последние дни на нее уже нельзя было смотреть без темных очков. Очков у меня не было, и я смотрел под ноги.

— У нас в армии случай был, — вдруг начал Олег. — Короче, сидим мы ночью в караулке — я и Тимур. Тимуру брат прислал шмали, а у меня самогон. Сидим, короче, выпили и курим. Второй год служим, борзые уже, все по барабану.

Тут раз, значит, — короче, входит прапор. И так носом повел — курите, подонки? Абзац, — говорит, — сгною на пиле. А пила — это у нас на болоте около деревни такая байда была, туда салаг фигачить посылали. Ангары строить. Ну, короче, мы смотрим — прапор сам пьяный в драбадан. Ну Тимур типа ему протягивает бутылку — угощайтесь, товарищ прапорщик. Короче, выпили с ним и дали ему курнуть. Сидим, значит, и ржем в три рыла как долбанутые. Ну, раз, значит, и тут приходит сам майор Лухой. А это такой, знаешь, абзац… — Олег задумался. — Ты в армии служил?

— Ну типа.

— Не свисти.

— На военной кафедре был.

— Салага.

На мокром асфальте валялся труп маленького мужичка. На нем был почти чистый костюм-тройка, и это не вязалось с небритым бордовым лицом в кровоподтеках. Похоже, он прыгнул из окна и лежал здесь уже давно, потому что запах был особенно гнусный. Люди обтекали труп со всех сторон.

— Смотри, — кивнул Олег и пошевелил ноздрями. — Три дня лежит, щетиной оброс. Нормально за три дня психануть? А еще мужик. Это не человек, это скотина.

Олег сплюнул и пошел было дальше, но тут я не выдержал.

— Слушай, зачем ты застрелил женщину с ребенком?

Олег остановился и внимательно посмотрел на меня.

— Коля, ты скотина или человек? Ты ничего не понял?

— Чего тут понимать, — буркнул я. — Она, может, жить хотела, а ты ее…

— Сколько она хотела жить? Восемь часов?

— А хоть бы и восемь, это ее право!

— А нефиг было орать.

— А это ее право орать!

— А у меня тоже право.

— Какое право?

— Что мне все по фигу, вот такое и право. — Олег достал из кармана мою бутылку, сделал большой глоток и протянул мне. Я тоже глотнул.

— Нет у тебя никакого права.

— Короче, пошли, говорю, чего вонью дышать. — Олег снова двинулся вперед и свернул в замусоренный переулок. Я поплелся следом.

В этом переулке народу было меньше, зато и пробираться было труднее — асфальт был покрыт толстым слоем грязи и мусора. Его не убирали уже месяца три.

— Ты этот, блин… Юрист, что ли? — произнес Олег, не оборачиваясь.

— Юрист. Пятый курс…

— Я смотрю, права качать горазд. А в армии не служил. А там бы тебя живо научили, что право одно, понял? Делай, что тебе можно, а что нельзя — ни фига не делай. Или делай, но не светись. Вопросы есть?

— Есть. Чего теперь, все можно по-твоему? И убивать значит можно, да? И мучить, и калечить?

— А почему нет?

— Чего же ты тогда меня не убил?

— А на кой?

— А чего я тебя не убил?

— А ты не умеешь. Посмотри на себя — щенок еще.

«Вот скотина!» — подумал я, но вслух ничего не сказал. Какое-то время мы молчали. Потом Олег спросил:

— Сам-то давно понял, что абзац всему пришел?

— Сейчас скажу… Года полтора назад. Когда доцент Саливаров отчитал половину лекции, потом махнул рукой и сказал, что больше лекции не нужны, и он всем желает хорошо провести оставшееся время. И сам в Германию уехал, кто-то у него там был, очевидно.

— Очевидно… — передразнил Олег. — Отец — профессор, небось?

— Нет.

— Не свисти.

— Не профессор. Он доцент. Юрист. И мать юрист. А откуда ты все знаешь?

— А давно у вас в городе деньги кончились?

— Ну как сказать… Месяца два назад вдруг дико подорожали рестораны, бани, алкоголь всякий, проституток расплодилось… Потом начался обмен — все меняли на водку и наркотики. А проститутки исчезли. Потому что женщины и без того стали вести себя это… свободнее. Но деньги еще ходили.

Особенно доллары.

— В Москве уже полгода бардак творится. Хорошо хоть жратвы везде навалом и бесплатно. А телефоны и электричество у вас когда отрубились?

— Когда я улетал, все работало.

— Финиш какой-то. Вот, блин, дисциплина! Жить и радоваться. Хули тебя в Москву потянуло?

— Посмотреть хотел… Я всегда мечтал в Москве побывать. И поехал-то рано — за месяц. Прожил тут недельку, билеты у меня были обратные. На самолет.

И вдруг раз — самолеты не летят, поезда не идут, машин нет…

— А ты как думал? Привык, чтоб тебя возили на своем горбу?

— Так за деньги же!

— Да на ежа они нужны кому, твои деньги? Полный карман денег тащишь, а ты иди купи чего-нибудь, а?

Я на ходу засунул руку в карман и вынул пачку долларов. Разорвал резинку и швырнул вперед. Бумажки веером разлетелись по высыхающему асфальту. Ветер тут же подхватил их и с ревом унес вперед. Олег покосился на меня через плечо.

— Артист. Этот, блин, как его. Фигли выделываешься? Довыделывался уже. Вот главные деньги среди этого дерьмища… — он похлопал по кобуре пистолета.

— Понял? Все что хочешь куплю. Как я у тебя бутылку купил.

— А билет до Екатеринбурга мне купишь?

— Ну теперь конечно кукиш тебе, а не билет. Потому что их нет, понял? А раньше бы купил как нечего делать. И поехал бы ты жариться к мамке с папкой. К доцентам.

Некоторое время мы шли молча — Олег впереди, я сзади.

— А ты в нее сразу поверил? — спросил я.

— Не понял.

— Ну, в Блуждающую звезду. Когда первый раз доклад Штудельта был опубликован в газетах, я не поверил. И когда верующие стали про конец света кричать, тоже не поверил. И когда первая волна паники поднялась — тоже не верил. А вот когда доцент Саливаров… я хорошо запомнил этот момент, такая тишина настала в аудитории, что…

— Я сразу поверил, — перебил Олег. — Башку надо иметь на плечах. Так вот, входит майор Лухой. А мы смотрим — тоже пьяный в голенище. Просто в полную дугу. Разинул хлебало, мы думали — кранты. А он так, раз: водка есть? И падает на стол! Тут прапор — р-раз из комнаты! Короче, прибегает с литром и ставит. Наливает Лухому стакан до краев — тот хлабысь, выпил. А мы ему еще стакан — он хлабысь, выпил — и вконец убился, падает на пол. А прапор как заржет, мы ржем, ну просто вешалка. А Тимур, придурок, так подмигивает — давай ему рыгальник нитрокраской распишем? У нас в каптерке нитрокраски до черта было финской. Прапор, блин, хоть пьяный, а насторожился и по-тихому свинтился куда-то. А мы, короче, как два козла, берем нитрокраску и расфигачиваем Лухому рыгальник под не дери маму. Лицо — синее, нос — зеленый, вокруг глаз — круги, блин, красные. Просто растяни за щеки и кидай в небо вместо радуги… уй, с-с-собака! — Олег оступился и чуть не упал в серебристо-синюю лужу.

— Куда мы идем? — спросил я.

— Куда… За бабами. Трахал баб хоть раз?

— Трахал.

— Не свисти.

— Не свистю. Не свищу я.

— И много трахнул?

— Ну так, бывало…

— А я до армии никого не трахал. Свистел всем, что трахал, а сам не трахал. А в армии трахал один раз. Нас с Тимуром на пилу послали, ну нас и еще двух салаг. Нормальные пацаны были. И ни фига мы за день не успели, а на ночь кинули нас под деревней на сеновал, даже, гады, не кормили ни фига. А тут, короче, к нам местные бабищи пришли сами. Штук семь. У них там в селе какая-то драная свадьба была, все пьяные в доску. Местные парни пьяные в доску, а тут они услышали, что солдаты приехали. Прикинь? Мы их всю ночь колбасили. А утром местное пацанье привалило, толпа, блин, человек пятнадцать демонов. И таких они люлей нам раскрутили… Я еще ничего отделался, только башку разбили. Тимуру эту… ключицу сломали. А салаге одному вообще почки отбили к черту. Он три дня кровью мочился, потом падать начал, понял, да? Нас в медсанчасть забрали. А потом в госпиталь. А мы этих уродов не завалили ни одного, чего мы можем, когда их пятнадцать?

А после армии я много трахал.

Палило с каждой минутой все сильнее, идти по такому пеклу было невозможно.

Народу на улицах становилось все меньше. Олег бросил на асфальт форменную куртку и остался в майке. Мы старались идти в тени домов, перебегая яркие промежутки.

— Ну все, пришли. Я замонался, — сказал Олег. — Смотри, здесь уже никого нет. Куда все попрятались?

— Процентов тридцать по домам сидит, процентов тридцать в метро забились, остальные в церквях.

— Не умничай. Вон баба идет.

Прямо на нас, прикрыв голову от зноя полотенцем, торопливо шла девушка в белой майке и джинсах.

— Стоп, — сказал Олег и схватил ее за руку.

— Вы что? Вы кто? — дернулась девушка.

— Куда идешь? Пойдем с нами.

— К матери иду… — тихо заговорила она, словно поняв все и пытаясь его убаюкать. — Они в разводе, я полночи у отца сидела, а до рассвета к матери. А он не может, у него своя семья, а мать у меня с характером. И в церковь тоже не пошла. А у меня парень в церковь ушел, он не может без Господа, а я без матери не могу. И ни туда не могу, ни сюда. А тут иду и никого кругом нет, почему никого нет на улицах?

— А фигли делать под таким пеклом? Давай, пошли вон в подъезд.

Девчонка замерла, посмотрела на Олега и вдруг заголосила на всю улицу:

— Спасите! Помогите! Убивают! Помогите!

— Ну кричи, кричи… — усмехнулся Олег. — Убивают. Все там будем на рассвете.

— Ну помогите, ну кто-нибудь!! — голосила девчонка, пытаясь вырвать руку из железного кулака Олега.

Тот стоял, спокойно прищурившись.

— Думаешь, кто-нибудь выйдет? Ни одна тварь не выйдет. Уже никто никому на дух не нужен. Только нам с Колькой ты еще нужна. Цени.

И вдруг за его спиной хлопнула дверь — из дома напротив выбежали два мужика, явно отец и сын. Лица у обоих были зверские и небритые. В руках у старшего была монтировка. Олег резко схватился за кобуру и хотел было обернулся, но старший уже повис на его спине и начал душить, обхватив горло монтировкой. Младший зашел спереди, повернулся ко мне спиной и начал методично бить Олега кулаком в живот. Девчонка отбежала в сторону и теперь стояла, испуганно вжавшись в стену дома. На меня никто не обращал внимания. Тогда я поднял с асфальта обломок арматуры, шагнул вперед и со всего размаха опустил его на бритый затылок младшего. Послышался хруст, брызнула кровь, и он осел на асфальт. Тотчас же Олег резко наклонился и перекинул старшего через голову — тот мешком шлепнулся рядом с сыном и попытался встать на ноги, но Олег уже достал пистолет и выстрелил ему в голову. Затем вытер рукавом лицо, проворно прыгнул назад и схватил за руку остолбеневшую девчонку.

— Так кто тут, блин, щенок? — произнес я, переводя дыхание. — Я щенок?

— Пошли отсюда, — Олег решительно дернул девчонку за руку и бегом поволок в боковой проулок. Я бросил окровавленный прут и кинулся следом.

Мы неслись минут пять, петляя дворами. Наконец забежали в подъезд старой гранитной девятиэтажки и потопали по ступенькам вверх. Олег одной рукой крепко держал притихшую девчонку, а другой дергал все двери подряд. На восьмом этаже одна из дверей распахнулась, и мы зашли внутрь.

Раньше в этой квартире хорошо жили. Мебель была сплошь старинная, но вся целая и со вкусом подобранная. Толстые ковры приглушали звуки шагов, со стен глядели настоящие картины в золоченных рамах. В одной комнате даже стоял рояль. На его черной поверхности играл синий свет, лившийся из просторных окон. Здесь было чисто и, главное, прохладно — каменные стены, хорошо промерзшие за зиму, не успели растратить остаток январских холодов.

— Ложись! — скомандовал Олег и толкнул девчонку на ковер.

— Не надо, парни… — сказала она тоскливо. — Христом-богом заклинаю…

— Туда заклинай, — Олег кивнул за окно. — Вон за тобой Христос-бог летит.

— Ребята…

— Да чего ты дергаешся? Мы тебя трахнем и все. И иди куда хочешь. А так бы ты рассвет без мужика встретила. Или те ублюдки тебя бы вообще замочили.

Они так и искали кого бы долбануть, полгода свою монтировку точили. — Олег потер шею. — Знаешь что? Выпей водки.

Он вынул мою бутылку, отхлебнул, затем протянул мне, я тоже глотнул и протянул девчонке. Несколько секунд она смотрела на бутылку, словно ей протянули змею, а затем быстро схватила и сделала несколько глубоких глотков. И тут же прикрыла рот рукой и закашлялась.

— Во! Нормально! — одобрил Олег.

— У меня там мама одна… — тихо сказала девчонка, поджав ноги и обхватив колени.

— Не свисти. Скоро твоей маме будет по барабану. И всем будет по барабану.

— Так отпустите меня, если вам так все по барабану… — она посмотрела на него, а потом на меня испуганными темными глазами.

— Во дура-девка, а? — Олег кивнул мне. — Да мне же сейчас не по барабану!

Я скотина или человек? Я же хочу хорошо провести время последний раз в жизни, поняла? Тебя еще просить надо, что ли? Скажи спасибо, дура.

Девчонка теперь смотрела только на меня.

— Так. Олег… — решительно начал я.

— Вон пошел! — кинул мне Олег и повернулся к девчонке. — Поехали!

Он резко скинул штаны и бросился на нее как в бассейн с бортика. Я пожал плечами, отвернулся и вышел из комнаты. Сзади доносилась приглушенная возня, а я двигался вперед по квартире и смотрел на стены. Сначала шли портреты, затем потянулись просто картины. Как в музее. Странно они выглядели в синем свете — синелицые дамы, господа в синих камзолах, холодные фрукты в синих вазах… Через несколько часов все это сгорит в пламени, разлетится на атомы, — думал я, — и никто, ни одна сука во Вселенной не узнает, как здесь жили. Как хорошо жили хорошие люди. Я остановился перед копией Брюллова — она была выполнена почти безукоризненно, только в уменьшенном масштабе. Некоторое время я рассматривал ее, а затем плюнул. Плевок лег не в центр, как я планировал, а сильно левее, не причинив композиции особого вреда. Шлепнулся на застывшее масло и нехотя пополз вниз.

— Иди, твоя очередь, — раздался за спиной голос, и я вздрогнул. — А я пока пойду водки куплю, водка кончилась.

Я вошел в комнату. Девушка лежала на полу, раскинув ноги и положив локоть под голову. Она задумчиво смотрела в потолок. Я немного постоял в нерешительности и сел рядом.

— Ну? — повернулась она ко мне. — Давай.

— Ты извини, — начал я, — ну как бы… Ну, сама понимаешь…

— Да ладно тебе. Как тебя, Коля? — она улыбнулась. — Все нормально.

— Но может ты… не хочешь?

— Да все нормально, — повторила девушка и снова улыбнулась. — Последний день живем.

— Последний день живут американцы. Мы последнюю ночь живем, — я начал расстегивать брюки.

Не помню сколько прошло времени, но когда мы устали, совсем выдохлись, и просто лежали на ковре, прижавшись друг к другу, раздался выстрел. Затем снизу послышался истошный женский крик и следом еще два выстрела. Мы лежали молча. В коридоре щелкнула дверь, и на пороге комнаты показался Олег. В одной руке у него была водка, в другой — красное вино. Дорогое, судя по виду.

— Купил? — спросил я.

— А то ж, — кивнул Олег, отхлебнул водки и протянул бутылку мне. — Пойдем принесем, там еще осталось.

— Да ладно, потом сходим, — сказал я, глотнув и передавая бутылку девушке.

— И то верно, — кивнул Олег и повернулся к ней. — Ну что? Пойдешь к своей матери?

Она глотнула водки, поставила бутылку на пол, поднялась и медленно пошла к окну. Мы жадно рассматривали ее фигуру.

— Жарко, — наконец сказала она. — И страшно. Очень страшно.

— Чего ноешь, мы проводим, — сказал Олег.

Она молчала, стоя к нам спиной, контуры фигуры расплывались в ослепительном зареве оконного проема.

— Да вообще страшно…

— Далеко идти-то? — спросил Олег.

— Никуда я уже не пойду, — сказала она.

— А мать одна? — спросил я.

— С ней отчим. Да и какая уже разница?

— И молодец, — одобрил Олег. — Давай тост. За эту, блин… как ее… за встречу. За что же еще?


Я сидел на диване, девушка лежала на моих коленях и смеялась. На тахте у противоположной стены развалился Олег и курил трубку.

— Шерлок, блин, Холмс, — хохотала девушка.

— Олег, — говорил я. — Нет, ты, блин, скажи мне, кто тебе дал право убивать, а?

— Колян, салага, ты сам понял, что сказал? Я этот, искупитель на.

— Искупитель! — смеялась девушка.

— Да погоди, на. Не то… Избавитель-на! Они же все сгорят к едреням через несколько часов. Медленно, мучительно. А я их — хабах и избавил.

— Это еще, блин, неизвестно — медленно или нет.

— Известно, — сказала девушка. — Я сама один из докладов переводила на фиг. Там сказано, что температура в последние часы стло… стло… стлокновения будет нарастать с тридцати градусов до трехсот, но это займет два часа! Плавно! — она покачала в воздухе пальчиком. — Плав-но! Поняли?

— Переводила, — сказал Олег. — Да это и без тебя во всех газетах было.

— А я тоже переводила! Переводила!

— Подожди, — сказал я. — А есть гипотеза, что, блин, и не будет никакого столкновения.

— Не свисти, — сказал Олег. — Она же в сто раз больше Солнца.

— А все равно не факт! — сказал я. — Может, и пройдет мимо. Но! Внимание!

Но! Если даже прямого столкновения не будет, то все равно Земля сойдет с орбиты и превратится в сгусток плазмы от разогрева.

— Не умничай, не на лекции своей драной, — отвечал Олег.

— От разогрева! — смеялась девушка. — Раз! И раз! От разогрева!

— Может, в метро спуститься? — сказал я.

— Да ну его к ежам. Сэкономишь пять минут, зато будешь весь в дерьме и духоте. Ты скотина или человек? Сдохни как человек. Хоть раз в жизни.

— Ребята… — вдруг нервно сказала девушка. — Ну как такое может быть? Ну неужели мы все… — она закрыла лицо руками и задергалась.

— О, начинается, — вздохнул Олег. — Никогда не дрейфь раньше времени, поняла? Когда нас с Тимуром заперли в карцер, мы не дрейфили. А майор Лухой — это такой, знаешь, абзац… Или сам загнобит, или в дисбате сгноит. Проследит, чтоб сгноили.

— Олежек, ты о чем? — спросила девчонка.

— Да ты слушай, сейчас поймешь. Короче, утром в караулку заходит сам, блин, полковник, поняла? Потому что позвонили, что в часть фигачит проверка. И видит Лухого — это нам пацаны из караула сказали. Короче, видит, что хлебало у Лухого как, блин, таблица настроечная в телике. И сам Лухой спит пьяный в полное сусло, и мы по углам валяемся никакие, ну просто абзац. Нас тут же за задницу и в карцер. Полковник все, блин, понял. Позвал двух салаг и приказал, чтоб прямо при нем отмыли Лухого скипидаром, ясно? Но это мы потом узнали. И, короче, двое салаг стали его мыть. Намочили тряпку, плюх — чуть, блин, не выжгли ему все хлебало. Лухой очухался и начал их дико мордовать прямо на месте. Ну и тут его самого покрутили и заперли вместо нас в карцере. Прикинь, у нас один был карцер, застава-то маленькая. А он бы нас убил как не фиг делать. И их бы убил. А полковник хотел сначала разобраться и сам всем вломить. Короче нас с салагами в грузовик и на пилу. Знаешь, что такое пила? Это у нас на болоте ангары были, просто абзац.

— Я не хочу умирать, — сказала девушка. — Только подумайте, вот мы сидим… и никогда… никогда… нас не будет… — она тряслась в рыданиях, я гладил ее плечи, стараясь успокоить.

— На фиг нам истерика? — задумчиво сказал Олег.

Я подумал, что он сейчас полезет искать свой пистолет, и это будет неприятно. Но он лишь сказал:

— Колян, это… Склифософский. Чего у тебя там за таблетки?

Успокоительное?

— Да. Но еще рано.

— Рано, — Олег повернул запястье и взглянул на свои командирские часы. — Отломи девке четвертуху. Пусть успокоится. И запить принеси.

Я аккуратно снял рыдающую девушку с колен, сходил на кухню и открыл кран.

Воды, конечно, не было. Тогда я вернулся, откупорил бутылку вина, достал из шкафа пыльный бокал, нашарил капсулу и отломил ногтем четвертинку таблетки.

— Что это? — хрипло спросила девушка.

— Четвертинка успокоительного, — я положил белую крошку на ее ладонь.

Она брезгливо смотрела на нее.

— Это не яд, — сказал я.

— Во как. Помирать, блин, помираем, а отравиться боимся, — произнес Олег из своего угла.

Девушка положила крошку на язык и запила.

— Ни фига ты не понимаешь, — сказала она, вновь укладываясь ко мне на колени. — Нас всех не будет…

— Ну а ты чего, собралась вечно жить? — сказал Олег. — Может, ты бы сегодня и так под грузовик попала или бы этой, как ее, паленой водкой отравилась? А не сегодня, так через двадцать лет или сорок там. Тебе не по фигу когда?

— Стоп, Олег! — сказал я и зачем-то погрозил пальцем. — Вот тут разберемся! Ты сказал, что можно делать все. И даже на фиг убивать, потому что все равно все сдохнут, так? А чего ты раньше не убивал, если все равно все сдохнут? Противоречие, блин! — я потер ладони.

— Противоречие, блин! — повторила девушка и хихикнула.

— Ни фига и не противоречие. — Олег вытряхнул трубку на ковер. — Когда я сегодня убиваю, я избавляю от страданий, так? Они мне должны спасибо говорить. А тогда бы я отнимал жизнь, понятно?

— Стоять, сволочь! — закричал я. — Стоп! Где граница? Нам осталось сколько? Три часа, да? А если бы осталось три дня?

— Я мать с отцом убил три дня назад.

Я на миг осекся, но продолжил:

— Ну и хрен с ними, я не об этом…

— Не хрен, — строго поправил Олег, достал пистолет и навел дуло на меня. — Не хрен. Понял? Скажешь еще раз — избавлю.

— Да не о том речь, — отмахнулся я, — где граница? Не три дня, а четыре, десять, полгода, десять лет? Где, блин, эта граница безнаказанности, за которой можно творить насилие, прикрываясь скорой и неизбежной смертью?

— Ты, Колян, сам ответил только что, — сказал Олег. — Граница безнаказанности. Понял? Сейчас кто тебя накажет? Никто. А тогда?

— Стойте! — сказала девушка. — Значит, если никто не накажет, то можно делать любое зло любому человеку?

— А почему зло? — спросил Олег. — Я добро делаю. Избавляю. На хрен вообще нужна жизнь? Вот тебе на хрен нужна?

— Я люблю жизнь. Мне было в кайф жить, — сказала девушка.

Олег прищурился.

— Не свисти. Не до хрена у тебя было кайфа, верно? С матерью собачилась, от подруг дерьма ждала, от мужиков шарахалась. Придет — давала, уйдет — рыдала. Вены в шестнадцать лет резала?

Девушка обиженно замолчала и спрятала левую руку за спину.

— А что ты за блин такой, чтобы решать за каждого — жить ему или нет? — возмутился я. — Бог, что ли?

— Выходит, бог. Потому что если бог есть, то фигли он мне это позволяет?

Значит, я и главнее.

— Парни, — сказала девушка. — А ведь мы все подохнем…

— О… Пошла фигня по кругу, — вздохнул Олег.

— А детей жалко… — добавила она.

— У тебя чего, дети есть?

— Нет, я вообще…

— Вообще. А типа взрослых не жалко, да?

— Нет. Дети — они еще не согрешили.

— А взрослые типа согрешили?

— Да!

— Ну так фигли ты волнуешься? Дети — это будущие взрослые. Выросли бы и нагрешили до хрена. Считай, что взрослые сегодня получат люлей по заслугам, а дети авансом. Поняла? А разницы никакой.

Я слушал их разговор рассеяно, думая о тех, кто остался в Екатеринбурге.

Вдруг к реву ветра за окном прибавился странный звук. Я приподнялся на диване.

— Чего это такое?

— Не открывай, чудило грешное, жара пойдет, — ответил Олег. — И так начинается.

— А я хочу! — сказала девушка. — Да это же гармошка!

Мы с ней подбежали к окну и стали смотреть. В доме напротив одно из окон было распахнуто. На подоконнике, свесив ноги вниз, сидел мужичок. Он растягивал меха гармони и что-то пел, но слов не было слышно.

— Слов ни хрена не слышно, — сказал девушка. — Чего он разговаривать мешает?

— Ну избавь его на хрен, — сказал Олег.

— И избавлю, — сказала девушка. — Дай пистолет.

— Лови.

Пистолет упал на пол и покатился по ковру. Девушка подобрала его и начала целиться. Получалось у нее плохо.

— Окно открой. Стекла полетят, — сказал Олег.

— Отвали, козел, — ответила она.

Я дернул щеколду и открыл одну створку. Сразу застонал ветер, загремела гармошка и потянуло жаром как от большого костра.

— Блин, — сказал Олег.

Пистолет в руках девушки дернулся и раздался выстрел. Один раз, другой.

— Дай, не умеешь! — я отобрал оружие.

Пистолет удобно лег в мою ладонь. Я закрыл глаз и начал целиться.

— Левша, — сказал Олег. — Тимур тоже был левша.

Контуры мужика с гармошкой расплывалась. Глаза слезились от света и ветра.

— Выше забирай и правее, у меня сбито, — сказал Олег.

Я нажал курок. Грохнул выстрел. Мужик, казалось, ничего и не заметил — то ли был пьян, то ли под наркотиками.

— Пусти, дай я! — девушка схватила пистолет и прицелилась.

Раздался выстрел, мужик покачнулся и схватился за плечо. Гармошка смолкла.

— Во дает, — хмыкнул Олег.

— Есть! — засмеялась девушка.

— Дай! Дай добью! — я силой вырвал у нее пистолет.

На это раз мне удалось сфокусировать мушку и я удовлетворенно нажал на курок, уже заранее зная, что попал. Мужик снова дернулся. Гармошка выпала из рук и полетела вниз, взвыв напоследок скрипучей тоскливой нотой. Мужик качнулся еще раз и выпал из окна вслед за ней. Снизу донесся глухой удар, и через секунду тихий стон.

— Есть! — захохотала девчонка. — Сделали! Как мы его избавили, а? Класс!

— Закройте окно, уроды, — сказал Олег. — Запарили.

Я высунулся, чтобы глянуть вниз, но тут на затылок будто поставили раскаленную сковородку, и я зачем-то глянул вверх. Верха не было — была черная пустота, в которой висел громадный диск. Я глянул на него и все оттенки пропали — осталось черное полотно и белый круг посередине. Дико заболела голова, но меня словно парализовало, взгляд прикипел к диску, как сварочный электрод. На лицо легла рука и меня резко кинули обратно в комнату. Я упал на ковер.

— Козлище, спалил глаза на хрен? Лежи, не дергайся. Лицо спалил?

— Отвалите от меня… — сказал я в черную пустоту.

Лицо щипало, голову сверлила тупая боль. Я даже не сразу почувствовал, как на лоб легла мягкая рука и нежно погладила.

— Короче, подруга, оставь его на хрен, — сказал Олег. — Пойдем на четвертый этаж сходим, надо водки принести. Там еще минералка была, польешь на хлебальник нашему барану.


Я лежал на диване, глядя на коричневый бархат плотно задернутых штор. В них были микроскопические дырки и в каждой просвечивала огненная точка — копия Блуждающей звезды. Зрение постепенно возвращалось, все-таки глаза я не сжег. В комнате стояла жара. Тупая боль в голове унялась, но грозила начаться в любую минуту. Девчонка лежала на ковре. Не думаю, чтобы там было намного прохладнее. Олег сидел в углу на медвежьей шкуре, которую он приволок с четвертого этажа, когда они ходили за водкой. Мы молчали — говорить было не о чем.

— Знаете, а я ему завидую, — сказала вдруг девчонка.

— Кольке-то? Только полный баран станет высовывать рожу раньше времени.

— Нет, я про мужика с грам… гарм… гар-мош-кой. Я не могу больше, — она заплакала.

— Могу избавить, — сказал Олег.

— А может, есть надежда? — спросила она.

Мы промолчали.

— Я боюсь ждать… — всхлипнула девушка. — Почему я всю жизнь… всю жизнь должна чего-то… чего-то ждать?

— Для тупых повторяю: могу избавить, — сказал Олег. — У меня патронов до хрена, еще обойма осталась.

— Я боюсь, — всхлипнула она. — И так боюсь и так.

Олег задумчиво повернулся ко мне.

— Колян, дай ей свои таблетки.

— Ты чего? Я как раз сейчас сам хотел!

— Ты мужик или нет? Ты человек или скотина? Видишь, девка мучается. Я тебя из пистолета избавлю, как мужика.

Я полез в карман, достал капсулу и протянул девушке.

— Не могу их… всухомятку.

Олег поднялся и принес бутылку водки.

— А минералки нету? — спросила девушка.

— Нечего было лить, как из крана.

— А вина?

— Последняя, — Олег потряс бутылкой и поставил на пол, а сам откатился в свой угол.

Девушка высыпала таблетки на ладонь.

— Давай, — кивнул я, — а то потом хуже будет. — Через пятнадцать минут все будет хорошо. Хороший врач советовал.

Она судорожно опрокинула горсть таблеток в рот, схватила бутылку и жадно запила.

— Какая гадость, все горит во рту. И внутри все горит. И снаружи. И внутри пекло, и снаружи.

— Терпи, скоро все будет хорошо, — ответил я, глотнул из бутылки и обнял девушку.

Некоторое время мы сидели молча. Фиолетовый свет пробивался из всех щелей, шторы просвечивали как полиэтилен.

— Бутылку подкинь, — сказал Олег из угла.

Я завинтил колпачок потуже. Руки плохо слушались. Кинул ему бутылку и снова закрыл глаза.

— Коля, — вдруг сказала девушка. — Возьми меня за руку.

Я нащупал ее руку и крепко сжал, чувствуя как пульсирует на руке жилка.

— Все будет хорошо, — повторил я.

— Я устала, — сказала она. — Я очень хочу спать. Мне уже прохладней.

— Спи, все будет хорошо, — повторил я.

Мне показалось, что мы сидели вечность и девушка уже уснула, но вдруг до меня донесся ее медленный голос:

— Меня… зовут… Оксана.

— Спи, Оксана, — сказал я и сжал ее руку еще крепче. Жилка пульсировала совсем слабо.

У моих ног что-то стукнуло.

— Пей, чудо, я тебе оставил, — раздался издалека пьяный голос Олега.

Я отвинтил колпачок, запрокинул голову и выпил все, что оставалось в бутылке. На миг мне почудилось, что стало лучше и отступила жара, но затем голова начала кружиться, кружиться, в висках зашумело, я еще раз открыл глаза — комната плыла и качалась, залитая фиолетовыми клубами света, шторы уже не спасали. Вдруг стало еще светлее. Послышался звон стекла и гул ветра. В глазах все плыло и двоилось, я закрыл их и пространство вокруг завертелось. Не понятно было, где верх и где низ. И тут грохнул выстрел.

— С-с-скотина! — промычал я. — А обещал меня сначала избавить…

— Получи, тварь! — раздался голос Олега и послышался второй выстрел. И еще один.

Насколько я смог почувствовать, в меня опять ничего не попало. Тогда я собрал последние силы, вынырнул из мутной круговерти и увидел комнату и мельтешащий силуэт на фоне белого окна. Заслоняясь медвежьей шкурой, Олег резко выглядывал наружу, как из окопа, выкидывал руку с пистолетом и тут же прятался обратно.

— На, блин, скотина! — орал он и нажимал курок. — На, тварюга, гадина, шкура, звезда-езда!

Я закрыл глаза. Мир вокруг утонул и исчез.


Когда я открыл глаза, комната была залита оранжевым маревом. Голова гудела и стучала, тело не слушалось, вокруг стояла жара, пространство качалось перед глазами и страшно хотелось пить.

— Оклемался, салага? — услышал я голос Олега.

— Что? — я как мог сфокусировал взгляд и огляделся.

Я все так же лежал на полу. Рядом лежала Оксана, ее тело было твердым и прохладным. В углу на медвежьей шкуре сидел Олег и чистил пистолет.

— Оклемался, говорю?

— Сколько осталось до рассвета? — спросил я.

— Да вот он, твой рассвет, — сказал Олег и кивнул на окно.

Я встал. Голова закружилась, но я устоял на ногах и подошел к окну.

Сначала я не увидел ничего кроме оранжевого света. Потом я подумал, что у меня двоится в глазах. Но затем я понял. В воздухе висело солнце, а сбоку плыла Блуждающая звезда — маленький диск с мутной оранжевой короной.

— Олег… — крикнул я и закашлялся. — Как это? Что это?

— Трындец отменили, — хмуро сказал Олег. — Она пролетела мимо и уматывает отсюда на хрен.

— Ну как это может быть? — крикнул я. — Этого не могло быть! Ученые ведь все проверили, доказали и вычислили!

— Не могло быть? — заорал Олег и подскочил ко мне. — Такие как ты, бараны, думают, что много знают! Они, блин, вычислили! Они, собаки, подсчитали! Они что, пили с этой звездой? Они, блин, трахали ее? Так, твою мать, откуда они знают про нее, а? Они, уроды, думали, что это будет как задницей в костер. Я же, блин, все это читал — и как солнечная система сойдет на фиг с орбиты, и как атмосферу сдует к едреней фене, и про плазму-хреназму и остальную ихнюю фигню. Я же, блин, верил! Колька, дебил! — он схватил меня за плечо и потряс. — Мы же им верили, козлам! А они нас обманули! Ты понял?

— Ничего не понял. Так все же хорошо? Все же кончилось?

— Что кончилось? Для нас все кончилось, — Олег отошел в угол и устало сел на шкуру. — Я ждал, когда ты проснешься. У меня как раз осталось два патрона. Избавить.

— Избавить? — я ошарашенно уставился на Олега. — От чего избавить?

— Ты так ни фига и не понял? — Олег тоскливо посмотрел на меня. — Я так и думал.

— В смысле?

— Как ты будешь жить, козлина? После всего, что ты сделал?

— Да Олег, ты что? — я все еще ничего не понимал. — Вон небось сколько народу погибло! Никто про нас никогда не узнает! Свидетелей нет, власти нет, милиции нет… — я на миг запнулся. — Ведь никто нас не видел, да? А если видел — сейчас встанем и уйдем. Уедем! Поехали ко мне в Екатеринбург!

— Урод ты, — сказал Олег. — Уродом был, уродом и помрешь.

Он достал пистолет.

— Олег, ты что? Олег, я прошу тебя! — я рефлекторно вжался в стену.

— Да успокойся, салага, не трону я тебя. Подохнешь своей смертью, понял?

Да ведь ни хрена ты не понял… — Олег поднял вверх дуло пистолета и задумчиво положил на него подбородок. — Я в госпитале валялся неделю с башкой пробитой. А за это время Лухого на хрен разжаловали и перевели на Камчатку, понял? Короче замяли на фиг всю историю. И тут раз, значит, приказ. И я в дембеля… Ты, гнида, не знаешь, что такое дембель. Это чуять надо сердцем. Два года чуять. Дембель — это когда ты бах, и свободен! И иди куда хочешь. Я хотел на сверхсрочную пойти. Но после такого, блин, уже и не заикнешься. Пошел в менты. А тут эта фигня началась… Да фигли с тобой разговаривать? Служи, салага. Долго тебе еще до дембеля. А я человек, — сказал он сквозь зубы. — А не скоти…

Раздался выстрел и я зажмурил глаза.


Обойдя квартиру, я нашел черствую буханку хлеба и пару банок с консервами.

Пора было уходить, неизвестно было, где хозяева и когда они вернутся. В воздухе заметно свежело. На всякий случай я взял из шкафа пиджак.

Оранжевые блики радостно плясали на выцветших стенах домов, дул теплый ветер, небо было затянуто то ли пеленой дыма, то ли облаками. Сквозь пелену просвечивали два диска — Солнце, большое и желтое, и Блуждающая — маленькая, оранжевая, в лохматой черной коронке. Я спросил дорогу у старухи, безумно танцующей на тротуаре, и пошел на вокзал. Ведь теперь когда-нибудь должны снова пойти поезда? Жалко было выброшенных денег, я даже не запомнил улицу, по которой мы шли. Еще я думал о родителях. Как мама? Как отец? Как братик? Пахло дымом и весной. Я чувствовал, что все страшное позади. Все, что было плохое — закончилось. Теперь все будет хорошо. В конце концов все должно быть хорошо, верно?

ГЛЕБ АЛЬТШИФТЕР

Я подошел к двери и постучал. Молодой, немного клетчатый голос меланхолично ответил «войдите». Я осторожно вошел и огляделся. Комната больше напоминала медицинский кабинет, чем гостинную или бассейн, в углу сидел белый топчан, накрытый соленой клеенкой, у окна стоял стол в окружении спящих кактусов, на стене висел календарь на несуществующий год, рядом стыдливо ютился шкаф с книгами и почему-то детскими игрушками. За столом сидел человек в холодном пиджаке, в больших тусклых очках. Я навел на него взгляд и кликнул левым глазом, но информации не оказалось.

— Вы — Глеб Альтшифтер, — то ли спросил, то ли приказал он. — Садитесь. Меня зовут Тамара Потаповна.

Я сел в указанное мне несъедобное кресло и протянул свой тощий паспорт. Человек взял из пачки большой лист белой бумаги и авторучкой задумчиво провел вверху линию, а затем, спотыкаясь о молекулы бумаги, записал «Глеб Альтшифтер, первичник». Я и глазом не моргнул, только повел бровью.

— Вы хорошо добрались, Глеб? — спросил он.

— Хорошо, немного душно, но в целом хорошо.

— Как вы себя чувствуете?

— Очень хорошо. Немного хуже чем завтра, но тоже очень хорошо.

— Итак, что вас беспокоит?

— Тамара, вы задаете сложные вопросы. Меня как раз беспокоит именно то, что меня что-то беспокоит. Если бы я знал что именно меня беспокоит, я бы наверно успокоился.

— Хорошо, я уточню. У вас бывают необычные переживания, мысли, чувства, ощущения?

— О, да. Вся жизнь — это необычные переживания, мысли, чувства.

— И давно это началось?

— Двадцать семь лет назад. Я ведь рыба по гороскопу.

— М-м-м, в общем я не об этом… А какие именно необычные ощущения вас преследуют?

— У меня иногда болит голова, левый мизинец ноги. Обычно правой ноги, для равновесия, иногда щеки не совсем меня слушаются, пару раз было, что печень снималась с места и часами ходила по животу и груди. И тогда…

— Очень интересно, продолжайте! — прервал меня человек за столом. Он написал на листе бумаги «ПСД» и стал задумчиво водить авторучкой, подкрашивая и расширяя в бумажном пространстве уголки буквы «П».

— Я уже не помню о чем мы беседовали. Очевидно о проблеме разума и добра в мире. Вам не кажется, что это суть противоположности?

— Кто вы по профессии?

— Я окончил факультет информатики института автоматики, потом работал программистом. Недавно я уволился. Сейчас его переименовали в университет.

— Кого переименовали? Институт автоматики?

— Увы, как это ни парадоксально.

— А почему вы уволились с работы?

— Я очень талантлив. Все что я делаю последнее время кажется им неправильным. Скажите, разве может программа быть неправильной если она выдает правильный результат? Какая разница как и куда она его выдает если он правильный? Но они считают иначе.

— Я совершенно не знакома с компьютерами, — человек на секунду поднял взгляд, а затем снова опустил глаза внутрь листка. Авторучка дошла до уголков буквы «Д».

— Жаль. Мы могли бы о многом поговорить. В общем меня попросту выгнали, хлопнув дверью.

— Вы хлопнули дверью или они?

— Они хлопнули мною дверью.

— Заставили вас хлопнуть дверью?

— Да нет же, они заставили мою ногу хлопнуть дверью. Я же вам говорил про мизинец.

Человек внимательно посмотрел на меня и установил вопросительный знак после «ПСД», а строкой ниже написал «СР» и дважды подчеркнул. После чего стал закрашивать уголки у «С».

— Скажите, Глеб, а кто посоветовал вам прийти сюда?

— Наверно я.

— Как это?

— Сегодня утром я нашел у себя в тапочке перед кроватью записку. Вот она, — я вынул то самое письмо.

Человек внимательно взял записку и прочел вслух.

— «Я все узнал. Завтра ОБЯЗАТЕЛЬНО сходи на Каширскую, 15-2, ты записан. Скоро вернусь, не скучай без меня. Разум». — Глаза человека расширились.

— Это писали вы?

— Очевидно я, ведь почерк мой. Хотя я этого не помню.

— Понятно. Скажите, а как вы сами сейчас оцениваете то, что с вами происходит?

— Скажу. Началось это неделю назад. Можно сказать так — это победа сил добра над силами разума. Впрочем ведь вы так у себя и написали.

— Где?

— А вот — «ПСД». Победа сил добра. И «СР» — силы разума.

— Нет, это совершенно другие обозначения. Профессиональный язык, вам он покажется таким же отчужденым как мне ваш компьютер.

Я расхохотался.

— Но что же может означать «ПСД», если не «Победа сил добра»?

— Вам это ничего не скажет. «Психо-соматическая динамика».

— Вы хотите сказать что я псих?

— Вот видите, я же говорила, что вы совершенно неправильно поймете. Разве вы считаете себя психом?

— А разве я похож на психа? А что такое «СР»?

— Синдром расщепления.

На всякий случай я навел взгляд на листок и дважды кликнул левым глазом. Немедленно в воздухе появилась рамочка, а в ней надпись «Победа сил добра над силами разума». Рамочка повисела немного в воздухе и исчезла. Какие тут могут быть иные толкования?

— Абсурд. Набор слов. Шипящих. Не обманывайте меня, у вас написано буквально: «Победа сил добра над силами разума».

— Вы так считаете. Но давайте рассудим логически — я согласна, это означает — то, а то — означает это…

— Наоборот, — поправил я.

— Хорошо, наоборот. Но где вы увидели слово «над»?

Я удивился. Кажется этот человек действительно играл со мной странную игру. Какой смысл скрывать очевидное?

— Извините, но ведь вы же не будете спорить, что «СР» у вас написано под «ПСД», следовательно «ПСД» — над?

Человек удивленно посмотрел в листок и не нашелся что ответить. И тут я понял первое правило этой игры — НИКТО КРОМЕ МЕНЯ НЕ ЗНАЕТ ИСТИНУ.

— Но уверяю вас, имелось в виду другое, — сказал наконец человек.

И тут я понял второе правило игры — НИКТО НЕ ХОЧЕТ ВЕРИТЬ В ИСТИНУ.

— Раз вы сами не хотите — я не могу вас заставить, — сказал я.

— Как вы относитесь к тому, чтобы отдохнуть у нас несколько дней?

— У меня очень много дел, — ответил я.

— И все-таки вам придется остаться, — ответил человек, поднял трубку телефона и кликнул девятку.

— Вы хотите меня оставить против моего желания? — удивился я.

— Поверьте, я хочу вам только добра.

Я перевел взгляд на него и кликнул левым глазом. Появилась рамочка с надписью «Хочет добра». Я удивился.

— Уточните пожалуйста, это очень интересный вопрос. Как же это можно делать добро против желания того, кому оно делается? Здесь противоречие!

— Пал Петрович, зайдите пожалуйста в семнадцатую, — человек положил трубку. — Здесь нет противоречия. Поверьте мне, то, что я делаю для вас, пусть даже оно сейчас кажется вам странным и неправильным, это продиктовано только идеей добра. Вы понимаете?

— Нет, не понимаю. Вы считаете добром одно, а я другое.

— В этой ситуации положитесь на меня, я сейчас знаю намного больше чем вы. Когда вы тоже узнаете это, вы со мной согласитесь. Понимаете?

— Понимаю. Третье правило: ДОБРО МОЖНО ДЕЛАТЬ НАСИЛЬНО ЕСЛИ ТЫ ЗНАЕШЬ ЧТО ЭТО ПРАВИЛЬНО. Спасибо вам, теперь я разобрался с этим вопросом полностью.

Дверь раскрылась и в комнату влетел Толстяк. В голове у него был моторчик и Толстяк гудел, летя над терпким линолеумом:

— Что такое?

Человек сразу вскочил и тоже повис над линолеумом перед Толстяком.

— Пал Петрович, нужно одно место.

— Мест нет! — взревел моторчик в голове у Толстяка.

Я навел на него взгляд и кликнул — появилась рамка с кучей текста и я погрузился в чтение.

Любит коньяк и селедку, дочка учится в третьем классе английской гимназии…

— Пал Петрович, это серьезный случай, первая манифестация, мы его не можем выкинуть на улицу!

В возрасте четырех лет напугала во дворе собака, любимая книга «Трое в лодке не считая…

— А кого мы должны выкинуть на улицу? Вы все тут с ума посходили!

— Но можно поставить лишнюю кровать…

…собаки». Любимые конфеты — помидоры. Любимая музыка — квартет. Лю…

— Где я вам возьму кровать? Свою принесу из дома?

— А если позвонить в пятую градскую?

— Да они нам сами нам только вчера оттуда двоих перевели!

…бимое животное — кошка.

— И что делать прикажете, пал Петрович?

— А может он подождет? Подойдите сюда, как вас зовут?

— Глеб.

— Где вы находитесь?

— В больнице номер пятнадцать, Каширское шоссе.

— Какое сегодня число?

— Третье мая одна тысяча девятьсот…

— Достаточно. Вполне адекватен. Вы можете прийти еще раз в понедельник?

Суетлив, категоричен в выводах, плохой администратор. Для продолжения нажмите любую клавишу.

Я кликнул правым глазом. Рамка исчезла.

— Могу, если это так важно.

— Идите.

— Могу идти?

— Идите!

Я вышел в молочный коридор, отворил дверь на улицу и попил свежего весеннего воздуха. Затем поводил взглядом по окружающим предметам — жизнь была прекрасна. Вокруг было буквально разлито несделанное добро. Добро было в каждой точке, оно ждало своего момента, чтобы кто-нибудь подошел и сделал его. С чего же начать? Ответ пришел сам собой — начинать надо с Детского мира.


В Детском мире толпился глазастый народ, и каждому не хватало добра. Кликая поочередно на проплывющие мимо майки и рубашки на горячих телах я узнавал много нового, порой даже интимного. Все были несчастны. Одни шорты были озабочены выбором подарка своему ребенку от первого брака, другая кофта страдала от желания обменять взятого тут вчера электронного китайского несъедобного медвежонка и пробивалась к мутно-бульонному прилавку. Кассирша страдала от недостачи, грузчик — от сексуальных чувств к кассирше, покупатели отдела обуви — от отсутствия грузчика. Надо было осчастливить их всех вместе. Но как? Около часа (хотя по моим часам прошло всего три минуты) я кликал на все предметы, но выхода не было. И вот мне повезло — малозаметная дверь сообщила мне о тайнике. Пока продавщица ближнего отдела отвернула свою клыкастую морду чтобы завернуть ботинки, я проник в лаз. Стены давили на меня со всех сторон, но я сжимал зубы и полз вперед. И мои старания были вознаграждены — я нашел еще одну дверь в конце коридора и попал в комнату, уставленную коробками. Я навелся на коробки, кликнул, и прочел в рамке о том, что там лежит концентрат счастья, который надо растворить в воздухе. В коробках оказались большие горькие бумажные трубки с надписью «Феерверк». Я долго кликал на эту надпись, но ничего не происходило. Пришлось поработать головой. Вскоре я догадался о значении этого слова — это было до неузнаваемости искаженное «веер вверх!», а значит по смыслу — что-то вроде салюта или феерверка. Собственно ведь и слово «феерверк» очень похоже на «Феерверк», лишь первая буква у того заглавная. Как я сразу не догадался? Я взял ровно 64 трубки, связал их длинные хвосты в узел и спрятал за пазухой. Затем вышел обратно тем же путем, заработав всего один белый минус за касание рукавом стены.

Путь мой лежал на балкон второго этажа. Я одолжил у проходящей мимо дамы зажигалку, тут же при ней поджег хвост «веер вверха» и бросил его вниз. Зеленый пятнистый демон с воем попытался схватить меня, но я увернулся, подставил ему подножку и он полетел вниз с балкона, жутко махая всеми пятью руками. Я проводил его взглядом и видел как он упал в секцию игрушек на огромного полосатого жирафа, перекатился с него на бегемота и упал на пол, тут же вскочив с прежним воем.

И тут заработал веер вверх! О, сколько концентрированного счастья вылилось в воздух! Теряясь в общей радостной суматохе, уходя к дальней лестнице, я оглядывался и кликал — все было хорошо, кроме одной женщины, которая подвернула ногу. Впрочем у нее оставалась запасная. Другому человеку веер вверх прожег пиджак. Но разве это можно сравнить с той контрольной суммой общего счастья, которое будет расти как снежный ком — в завтрашней заметке «Московского комсомольца», в тысячах и тысячах рассказов очевидцев! Я воочию представил в рамке как сверкают глаза близких, слушающих рассказ о великом веер вверхе в здании Детского мира, как помогают впечатления о пережитом найти тему разговора с соседями и сослуживцами, наладить жизнь в семье и коллективе!

Но я уходил — меня ждали другие добрые дела.


Первым делом я конечно решил приобрести ядов и наркотиков, лучше конечно наркотиков — ведь не каждый яд является наркотиком, в то время как каждый наркотик — яд. Мне наверняка они понадобятся сегодня — есть многие люди, смерть которых большое благо для них самих. Я подошел к аптечному домику и остановился в нерешительности. Я кликал на все подряд препараты за стеклом, не зная что выбрать. Или я неправильно кликал — правым глазом — или так было надо, но ни названий, ни формул не выскакивало из них. Пришлось полагаться на здравый смысл. Я закрыл глаза, раскрутился на месте и ткнул пальцем в первое попавшееся. Палец попал в точку между «Аскорбиновой кислотой» и «Глюкозой». Я стал размышлять что из них выбрать. «Аскорбиновую кислоту» я естественно забраковал. Оскорбления, да еще едкой кислотой, отнюдь не соответствовали идеям добра. Но едва я прочел название «Глюкоза» — мое сердце забилось. Я понял, что это как раз то, что нужно — сильный наркотик-яд. Я наклонился к окошку и протянул продавщице деньги, попросив 32 упаковки глюкозы. Пока она собирала их в пленочный пакетик, я кликнул на нее — оказалось, что она транссексуал.

Отойдя немного от аптечного домика, я решил испытать яд на себе. Для этого через носовой платок (чтобы яд не попал на кожу рук) я отломил четверть одной таблетки «Глюкозы» и съел. Уже за миг до того, как я поднес снадобье ко рту и разжевал, начались глюки. Из окна соседнего дома высунулась гигантская ископаемая кукушка и прокуковала полдень, а чуть вдалеке из асфальта пробился росток стиха. Он набух, подтянулся и распустился кустиком строчек. Я первый раз в жизни видел как растет куст стиха и просто обомлел от изумления! Из асфальта торчал крючковатый ствол идеи, от него отходили во все стороны ветки строчек, и каждая кончалась гроздью веточек-слов с ярким бутоном рифмы на конце.

Теперь я вегетарианец я вчера пересмотрел свой взгляд, решил не надо мясо употреблять в пищу.

Мимо прошли две спинки минтая. Им было жарко и они обмахивались фуражками. На этом глюки кончились. Я решил, что препарат вполне подойдет для целей добра, высыпал таблетки из всех упаковок в карман и пошел искать нужного человека.

Нашел я его быстро — в маленькой забегаловке, где у прилавка наливали песочный кофе и выдавали поролоновое безе. Я тоже отстоял очередь, купил стакан кофе и встал за круглый высокий столик. Выбрал я столик не случайно — соседом моим был худой царь в галстуке. Он потягивал кофе, брезгливо держа стакан. У основания столика смирно сидел его «дипломат». Я кликнул на «дипломат», но там не было ничего интересного. Тогда я кликнул на царя. Текст в появившейся рамке говорил что-то о его работе, затем о роковом шиле. Жить ему оставалось минут десять, не больше. Вот сейчас он допьет кофе и пойдет в свой офис. По дороге он обязательно запрокинет голову чтобы посмотреть не появились ли вдруг в небе парашюты, и тут с карниза седьмого этажа сорвется шило, забытое штукатурами, и стремительно пойдет вниз, и вопьется ему в глаз. Он умрет в муках. Зачем в муках когда можно в глюках? И кто ему поможет в этом если не я? Я незаметно толкнул ногой «дипломат» и «дипломат» повалился, слепо стукнувшись лбом о водянистый кафель. Царь дернулся, корона сползла на лоб, и он согнулся под стол — помочь подняться своему верному «дипломату». В ту же секунду я одним незаметным движением высыпал ему в кофе китовую дозу яда — сразу 16 таблеток.

Царь грустно поднялся и снова потянулся губами к стакану. На секунду я почувствовал себя цареубийцей, но кликнув дважды на царя понял, что он не царь, а просто лицом похож на академика Королева, да и фамилия у него наверняка тоже Королев. Королев тянул кофе, яд еще не успел подействовать. Я вышел и пошел прочь — меня ждали другие добрые дела. Пора уже было идти в Зоопарк.

Я пошел к метро, но затем мне пришла в голову мысль отправиться туда на машине. Машин вокруг было множество, я остановился около одной из них и потянул на себя дверцу. Она открылась, и я собрался уже сесть на маслянистое сидение, как заметил сзади наручную сумку. Я кликнул на сумку, но никакой информации не получил — надпись в рамке лишь гласила «Возьми это». Я взял сумку, но тут увидел, что нет ключей зажигания, значит машина мне досталась бракованная. Я вышел из машины и пошел к скверу, сел на невкусный деревянный диванчик и расстегнул наручную сумку. В сумке лежал паспорт с черной фотографией и именем «Коротков Юрий Германович», маленькая книжка с заглавием «удостоверение депутата» и карточка с магнитной полоской. Я кликнул на магнитную полоску, но в ответ получил сообщение об ошибочной кодировке. Пришлось закрыть рамку ни с чем. Я покликал на фотографию на карточке и узнал, что Коротков Юрий Германович — одномандатник. Я прочитал еще раз и меня передернуло от отвращения. Кроме этой подробности, я узнал, что у него две любовницы, дома в ванной живет говорящий крокодил, что Коротков три раза летал на луну, любит мороженное и жвачку, что его мать зовут Софья, а отца — папа. Добром было для Короткова никуда сегодня не ехать, так как, раз он депутат, то наверно поедет в Госдуму, но там его ждет только нервотрепка. Очень хорошо что у него теперь нет удостоверения, теперь он может отдохнуть от суеты.

И я принял решение по дороге в Зоопарк поехать в Госдуму вместо Короткова, ведь раз возможность сделать добро лежит повсюду, то какая разница куда именно ехать и где что делать?

Я пошел вперед большим быстрым пешком и вскоре ДОБРАлся до здания Госдумы. Войдя в кислые двери, я предъявил удостоверение Короткова, милиционеры на входе мельком кивнули, и я прошел внутрь, затем попал в зал и сел на кресло. Настало время передохнуть. Мой сосед справа — клыкастый буйвол — постоянно говорил мне что-то о том, что в стране не будет порядка пока всех кому не лень будут пускать в наш депутатский буфет, хорошо еще что в зал заседаний посторонних не пускают. Я кликнул на него — у него была в горле кость и он недавно объелся груш. Далеко в президиуме что-то происходило. Периодически по залу рычали микрофоны и вяло ходили холодные люди. Было шумно. Передо мной на пульте были две кнопки и щель. Кликнув на щель, я узнал что в нее надо засовывать магнитную карточку. Когда объявили очередное голосование, я так и сделал, нажав кнопку «да». Да — всегда добро, нет — всегда зло или разум. Буйвол пожаловался на головную боль и спросил нет ли у меня таблетки цитромона. Я кликнул на него два раза и узнал, что цитромоном называется вот это устройство с щелью для магнитной карточки и двумя кнопками. Я показал буйволу на цитромон, он кивнул и замолк. Что же касается таблеток, то я вынул ему из кармана одну «Глюкозу» и буйвол ее проглотил с благодарностью.

В это время по залу объявили, что согласно вчерашнему списку, слово предоставляется Короткову с регламентом пятнадцать минут. Я вышел к сонному микрофону и стал говорить.

— У меня очень мало времени, поэтому я скажу кратко. Сейчас в нашей стране не хватает добра. Добро противостоит разуму. Раз-уму, два-уму и три-уму.

— Если можно, без предисловий, по существу поправки пожалуйста, — сказал голос сверху. — По проблеме Курил в России.

— Именно об этом я и говорю, не перебивайте меня. Правильно? — обратился я к залу.

— Правильно! — крикнул кто-то. — Уже довольно нам самовольно! Хватит перебивать докладчиков!

«Ага, — подумал я, — оказывается здесь есть такие же просветленные люди как и я». Это было для меня приятной неожиданностью и я продолжил:

— Проблема курил. Разве это проблема? Может быть вам покажется странным то, что я сейчас скажу, но проблема курил — это проблема не России. Это наша проблема, проблема нас с вами, личная проблема каждого из нас.

В зале раздались аплодисменты, несколько человек крикнули «Прально!» Я продолжил:

— А то начинают тут — курил, не курил. Я например не курю. Какая кому разница?

В зале раздался одобряющий смех. И тут мне пришла в голову неожиданная ассоциация:

— Сейчас в своем докладе я расскажу об одной ассоциации. Зачем нам говорить о том, кто когда и главное что курил? Давайте резко повернем тему и перейдем по ассоциации к ассоциации Курильских островов. Час назад я вернулся с Курильских островов и привез оттуда факты.

Зал заинтересованно затих, смолк даже висящий тут в воздухе обычный шумок, словно его сняли гигантской шумовкой как пену. Я порылся в кармане и вынул первую попавшуюся бумажку. Ею оказалась узенькая инструкция от «Глюкозы», которую мне всунула аптекарша. Но это сейчас не имело никакого значения. Я кликнул на бумажку и в воздухе появилась большая рамка. Я поднял глаза и стал считывать с рамки информацию:

— Почему японцы требуют Курилы? Казалось бы, откуда такая настойчивость — крохотный, неплодородный кусок несъедобной земли. И почему эта земля была отнята у японцев? Нам морочат голову, и я отвечу на этот один вопрос. Подчеркиваю — один. Есть два — подчеркиваю — два острова Курильской гряды, которые хранят в себе тайну. В четыре — подчеркиваю — четыре раза более важную, чем все, чем мы тут с вами занимаемся. На островах имеется восемь тайных месторождений алмазов, с начала века там действовали шестнадцать подпольных японских синдикатов по их добыче. Тридцать два раза советская власть пыталась обнаружить эти месторождения, но они были тщательно законсервированы. И только в шестьдесят четвертом году гарнизон сто двадцать восьмой воинской части, базировавшейся на Курилах, обнаружил одну из этих шахт. После доклада наверх, весь гарнизон — все двести пятьдесят шесть человек — были тут же расстреляны чтобы никто не узнал тайну, а шахта перешла в руки компартии во главе с Хрущевым. В годы перестройки тропа к шахте снова была утеряна и на кого шахта работает теперь — нетрудно догадаться.

В зале хором раздался разъяренный вой. Я продолжил:

И ведь это только одна из шахт, остальные по прежнему законсервированы! Эта шахта сейчас работает без остановки пятьсот двенадцать дней в году и дает тысячу двадцать четыре килограмма алмазов в год, принося кое-кому доход… я тут условно опускаю ряд цифр, я назову слово. И слово равняется — шестьдесят пять тысяч пятьсот тридцать шесть, считая еще ноль, — триллионов долларов в год! Вот эту сумму мы потеряем если отдадим острова Японии вместо того, чтобы серьезно и крепко взяться за эти алмазы своими силами! Силами депутатов! Спасибо за внимание, это все, что я хотел сегодня сказать.


Что тут началось! В зале поднялась невообразимая суматоха. Пока я шел от микрофона меня несколько раз хватали когтистыми лапками за рукава и звонким шепотом предлагали создать какие-то альтернативные комиссии, взять что-то под свой контроль и так далее. Я отмахивался. Я спешил. Я сделал еще одно доброе дело — воодушевил множество людей, открыв им эту тайну. Все повскакивали с мест, что-то кричал голос с потолка о необходимости создать какую-то комиссию по расследованию, но мне уже пора было идти.

Я предъявил на выходе удостоверение, положил его в наручную сумку и, выходя через кислые двери, заметил человечка, который кричал одному милиционеру что он депутат Коротков, что у него украли документы, но его надо срочно пропустить, так как у него выступление. Милиционер не обращал внимания. Я подошел к человечку, вручил ему наручную сумку и сказал:

— Вот ваша сумка. Стыдно должно быть — бросаете документы где попало. Сразу видно что одномандатник.

Человечек опешил, а милиционеры посмотрели на меня с уважением. Человечек прошел в кислые двери и побежал в зал.


А я пошел в Зоопарк — через Арбат, мимо Мэрии — туда уже заходить не было времени — дошел до Зоопарка и перелез ограду. Добром ли будет выпустить посаженных незаконно животных? Это очень сложный, несъедобный вопрос. Например нельзя выпускать попугаев — вдруг они кого-нибудь попугают? Подколодную гадюку я бы выпустил — она забьется под колоду и будет там гадить. Не бог весть какое развлечение, но должны же быть и у нее какие-то свои радости?

Размышляя таким образом, я поДОБРАлся к бетонированной площадке, на которой копошились огромные приземистые животные. Они были такие жирные, что я сразу понял — это жирафы. Что жирафы делают в вольере? Вольер — от слова воля, а здесь неволя. Это невольер. Кстати воля — это ведь свобода. А сила воли? Сила свободы? Надо будет об этом подумать. Как жаль, что я не умею направить взгляд на свою мысль и кликнуть раза два. Мне бы стало понятно многое. Наверно даже все.

Как же открыть невольер? Я обошел с задней стороны. Сзади был пристроен невольер с большой полосатой кошкой. Я стал перелезать через бортик. Посетители за моей спиной ахнули. Кошка забилась в угол и зарычала. Я остановился. Наверно следует зайти с другой стороны — вдруг кошка меня съест — я ведь рыба по гороскопу? Или добро поможет?

Неожиданно ко мне подошел молоденький глиняный парень в расшитой повязке на голове и майке маталлиста. На нем был серый халат и в руке метла.

— Куда ты полез, чмо? — грубо спросил он.

Я кликнул на него два раза и понял, что мне нужен ученик. Я слез с решетки, отошел от невольера и сел на деревянный диван с урной сбоку. Парень подошел ближе:

— Тебе чо надо? Милицию вызвать?

— Ты несчастен в этой жизни, — начал я.

— Чо? — опешил парень.

— Это так. Я все знаю про тебя и про всех людей. Тебе не хватает внимания окружающих, ты порой не знаешь зачем ты живешь и почему ты работаешь именно в Зоопарке.

— Я буду снова поступать на биофак, — сказал парень неуверенно.

— Ты не поступишь и в этот раз, поверь мне.

— Откуда ты знаешь что я уже в прошлом году провалился? — удивился глиняный парень.

— Я же сказал, я знаю все.

Глиняный парень смотрел на меня широко открытыми глазами. Я продолжил:

— Ты знаешь в чем смысл жизни? В победе сил добра над силами разума. Этого достигают великие мудрецы и йоги после долгих тренировок. Сегодня я видел еще восемь победивших депутатов — уж не знаю как им это удалось. И все. Но этого можно достичь проще.

— Как? — удивился парень.

— Проще.

— Как?

— Проще, проще. Просто надо дать командную строку добру победить разум.

— Как это?

— Сейчас покажу. Вот я рыба. Мне нельзя входить к кошке. Тем более вплывать. Это сказал бы разум. А что скажет добро? А добро скажет — плыви. И я поплыву. Открой мне вольер!

— Что вы, я сам ее боюсь до ужаса!

— Тем лучше. Ты пойдешь со мной. Я покажу тебе как побеждает добро.

Я встал и решительно взял его за руку. Он вяло сопротивлялся.

— Давай ключ, — приказал я.

Он дал мне очень несъедобную связку ключей и я открыл и распахнул первую, а затем вторую дверь невольера. Крепко держа его за глиняную руку, я втащил его за собой и запер дверь. Кошка забилась в угол и рычала оттуда, блестя глазами. Может быть она кликала на нас.

— Подойди к ней! — сказал я.

— Я не могу! — жалобно произнес глиняный парень.

— Ты ничего не сможешь в жизни. Подойди.

Он сделал шаг.

— Ближе, — сказал я.

Он сделал еще шаг. Кошка зарычала.

— Прогони разум и пусть победит добро!

— Как? — в слезах крикнул он.

Люди за вольером затаили дыхание.

— Проще! — рявкнул я ослепительно.

И он пошел. Он подошел прямо к кошке, а та напряглась и сжалась в комок, тихо скуля. Он упрямо и торжествующе стоял над ней.

— Все, иди обратно. Добро победило разум, — сказал я.

Он вернулся в оцепенении и мы вышли из невольера и заперли его. Кошка тут же бросилась грудью на сетку и стала громогласно рычать на нас.

— Я сделал это! — прошептал глиняный парень.

Я улыбнулся.

— Я рад, что ты понял. Осталось еще научить тебя кликать на предметы.

— Это как?

— Вот так, — я покликал на урну и прочитал ему все, что было написано в появившейся рамочке.

Парень удивился. Я пояснил:

— Когда ты направляешь взгляд на предмет и кликаешь вот так левым глазом дважды, в воздухе разворачивается ажурная рамка. В ней информация — бери и читай. Этому надо долго учиться, я научу тебя, но позже. А теперь… Теперь веди меня к жирафам! — приказал я таким же крапчатым тоном. — Мы должны выпустить их жирные тела из невольера в вольер!

— У меня нет ключа от жирафов, — сказал он жалобно.

— Сбегай и достань! — приказал я.

Он убежал. Я оглянулся, покликал на деревья и понял, что сюда идут ОНИ. ОНИ, тех кого пока не было в моей игре, те, кто меня остановят, и времени уже нет. Я побежал. Я долго петлял между ждуме. Я бегал обезьян. И потому кликал не небо и пусто. Асфальтология. Все вокруг МЕНЯется. ОленьЯ полЯна.

Наднг.

Гз.

Япа.

Руки прочь!

Победасил.

Прочь от меня, победорасы!

Победасил.

Силдобра! Силдобра! Я сильный!

Победасил.

Глиняный ученик кричит: «не смейте его трогать!». Глиняного ученика отпихивают. Победасил. Силра. Силразума. Я не слезу отсюда! Спасибо глиняный! Ты сделал что мог, теперь уходи.

Победасил.

Пусти, сука!

Победасил. Победасука!

А!!! Уйди морда! Я тебя не люблю!

Победасил!

Я не перевариваю минтая! Я сам рыба! Уберите себя!

Ху!

Хужебудетр-р-р-р!

Я кликну в меню обоими глазами! Вы еще пожалееееееепобедасил! Да! Ес! Ес! Ескейп!

Смотрите все, я закрываю глаза и смотрю внутрь себя! Я понял! Силдобра! А! Я сейчас кликну глазами внутрь себя! Наааааааааааааааа! ААА.

ААА.

АААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА!


Я сижу в кресле и разглядываю шкаф с книгами и игрушками.

— Как вы себя чувствуете сегодня? — спрашивает женщина за столом.

— В норме. Как последние два месяца, — грустно улыбаюсь я.

— А первый месяц?

— Первый месяц было плохо. Но он обещал мне тогда в тапочке — он и вернулся. Я имею в виду разум в моей тогдашней терминологии.

— Как вы думаете, вас можно выписывать? — спрашивает она.

— Мне кажется да, — отвечаю я. — Ведь по логике вещей, последние две недели мне даже лекарств не дают, не говоря уже об электрошоке.

— А что вы думаете о проблеме разума и добра сейчас?

— Я сейчас выбираю разум, — честно отвечаю я.

— А если вы вдруг снова выберете добро?

— Не думаю. В любом случае я вам об этом сообщу заблаговременно, — улыбаюсь я.

— Что вы будете делать дома?

— Вернусь на работу. Я прошлые выходные вы меня отпускали домой, я написал небольшую программку — анализ Фурье для фрактального множества.

— Я не знакома с компьютерами.

— Я помню. Я почти все помню, кроме последних часов. Но суть не в этом — я как и прежде полностью владею компьютером.

— Хорошо. У нас опять проблемы с местами — сейчас на ваше место должны привезти больного, я вас выписываю прямо сейчас, согласны?

— Согласен. Я и так уже совершенно здоров почти два месяца.

— Тогда до понедельника — каждый понедельник в десять я вас жду на беседу.

— Счастливо. Спасибо вам огромное за все!

— До свидания. До понедельника.


Через час формальностей я уже выхожу на улицу. Падают желтые листья, кружатся под ногами. Светит солнце, тепло. Из машины двое санитаров вытаскивают привезенного больного — он в смирительной рубашке, извивается, рот его заткнут кляпом. Сверкают только налитые кровью глаза. Я сочувствую ему. Санитары крепко держат его под локти и ведут к двери больницы.

Когда они проходят мимо меня, я узнаю в больном мальчика из зоопарка, которого я почему-то называл глиняным. Он сильно изменился — лицо осунулось, а глаза приобрели нездоровый блеск. Под глазами темные мешки. Он останавливает на мне взгляд и дважды моргает левым глазом. Мне его жалко, я сочувствующе развожу руками. Мальчик ошеломлен, растерян. Он выглядит так, будто его сейчас предали. Его лицо вдруг искажается гримасой глубочайшего презрения ко мне. Санитары грубо дергают его и уводят внутрь клиники. А я иду к метро.

КОММУТАЦИЯ

Звезды с неба падают бисером

Я сижу на окне под звездами

Жду удачу, удача близится,

Нависает удача гроздьями…

Группа «Смысловые галлюцинации»

Желание определять болезни путем исследования мочи — смешное шарлатанство, позор для медицины и разума.

Вольтер

Виктор Кольцов по кличке Гек проснулся с предчувствием беды за несколько минут до сигнала будильника. Предчувствие никогда не обманывало его — ни в детстве, ни в учебном спецкорпусе внутренней разведки, ни в годы оперативной работы, ни в последние два года, когда Гек ушел с оперативки и подался в службу охраны крупного банка.

Но день прошел спокойно — Гек принял смену, съездил с боссом на собрание акционеров, поиграл в домино с другими телохранителями, вечером свозил босса в сауну и спокойно сдал смену. Ничего не произошло.

Гек лег спать и снова проснулся до будильника с предчувствием беды. День у него был выходной, и Гек собирался позвонить какой-нибудь из знакомых женщин и весело провести вечер. Но предчувствие беды томило, поэтому Гек наскоро поколотил грушу в прихожей, принял ледяной душ, сходил к метро за газетами, а, вернувшись, включил одновременно радио и телевизор. Гек анализировал политическую ситуацию. В мире все было тихо. Российскую экономику лихорадило, но не больше чем обычно. Политические судебные процессы шли своим чередом и ничего нового не происходило. Олигархи и лидеры партий провели неделю тихо. Президент ничего не отчудил. Военные действия в бывших республиках и напряженные обстановки на границах оставались ровно такими напряженными, как и в последние годы, без изменений. И даже убийств за минувшую неделю почти не было. Лишь в одной сводке был упомянут пожилой алкоголик, неведомо зачем застреленный почти в самом центре Москвы. Гек до позднего вечера анализировал информацию и лишь под утро лег спать. Лег с предчувствием беды, которое уже немного притупилось. И в этот миг в прихожей раздался телефонный звонок.

Сначала Гек решил что это какая-нибудь знакомая, но тут же вспомнил что они звонили ему на мобильный — по старой и давно уже не нужной привычке Гек старался без необходимости никому не давать своего городского номера. Телефон звонил не умолкая, это был старый аппарат с богатым колокольным звоном вперемежку с глухими ударами — иногда колотушка в аппарате промахивалась мимо звонков. Гек откинул одеяло, одним прыжком достиг прихожей и поднял трубку.

— Кольцов у аппарата, — сказал он.

— Ну, здравствуй, — раздался в ответ знакомый голос.

— Леонид Юрьевич! Здравия желаю товарищ генерал! — выпалил Гек.

Леонид Юрьевич Гриценко много лет был его начальником в школе внутренней разведки.

— Отставить кричать, — сказал Гриценко. — Как жизнь, боец?

— Жизнь идет, товарищ генерал, — ответил Гек. — Работаем.

— Где работаешь, боец? — поинтересовался Гриценко.

— На гражданке. В сфере охраны, товарищ генерал. Платят хорошо. Работа спокойная… — Гек виновато смолк.

Гриценко тоже помолчал.

— Боец, ты ж вроде бизнесом собирался заняться когда увольнялся?

— Не сложилось, товарищ генерал… Стрелять умею. Задержание производить голыми руками умею. Анализировать информацию умею. А вот бизнесом — не умею. И в бандиты не хочу.

— Ты вот что, боец. Во-первых прекрати это «товарищ генерал».

— Так точно! — ответил Гек и добавил. — Леонид Юрьевич.

— А, во-вторых, скажи-ка мне, как ты относишься к евреям?

«А батя наш все такой же — умеет вопросом в тупик поставить!» — оторопело подумал Гек.

— Ну как сказать… — начал он. — Ну сам-то я ничего против евреев не имею. Евреи… Ну и евреи. Тоже люди. У меня друг когда-то был еврей. Глеб Альтшифтер. И ничего, хороший человек.

— А вот я так считаю, — перебил Гриценко. — Пусть евреи живут у себя в Израиле, а нам тут не мешают. Как думаешь, боец?

— Так точно, пусть живут… — растеряно ответил Гек.

— Старший лейтенант Кольцов, — начал Гриценко так торжественно, что Гек невольно выпрямился по стойке «смирно». — Как у нас с загрузкой?

— Какой загрузкой?

— Со свободным временем у нас как? Послужить Родине готов?

— Но я же уже давно уволился… Да уже и не в той форме… Ну и это…

— Мне больше некого просить, — перебил Гриценко. — Молодые мои бойцы не справятся. Не годятся они, очень сложное дело.

— Да бросьте, Леонид Юрьевич, — сказал Гек, — «Умный-умный, а дурак» — это ж вы про кого всегда говорили? И что сколько меня не обучай, я все равно для оперативной работы не пригоден, а только для силовых операций… И что…

— Ты и есть умный-умный, а дурак, — сказал Гриценко. — Я всем своим бойцам так говорю, один ты всерьез воспринимаешь. Так как? Выполнишь?

Гек молчал ровно минуту. Гриценко терпеливо ждал.

— Слушаюсь, Леонид Юрьевич, — наконец ответил Гек.

— Тогда к делу, — нетерпеливо сказал Гриценко, и Гек понял что тот был уверен в ответе заранее. — Вчера убили алкоголика…

— В Гвоздевском переулке, — сказал Гек.

— Молодец, боец! — похвалил Гриценко. — А говорил не в форме! Только не в переулке, во дворе рядом с переулком. Пальнули из пистолета ТТ с глушителем.

— Он был еврей? — спросил Гек и понял что вопрос прозвучал глупо.

— Нет, он был русский, — ответил Гриценко. — На четверть татарин. Не думай об этом. Это все настолько серьезно, что я тебе ничего не смогу рассказать. А сам все равно не догадаешься. А раз даже ты не догадаешься, то у меня есть надежда что и вообще никто не догадается. И это меня радует. Понимаешь?

— Так точно… — растеряно ответил Гек.

— Продолжаю. У тебя есть три дня. За эти три дня тебе надо найти тех, кто убил алкоголика. Отобрать пакет. Доложить мне. Все.

— Какой пакет? — спросил Гек.

— Не думай об этом. Не нужно тебе это знать, поверь мне. Приступай к выполнению прямо сейчас. Завтра в 9 утра заедешь ко мне в отдел, возьмешь любые документы, оружие, аппаратуру — все, что понадобится, без ограничений. Я могу на тебя надеяться?

— Так точно, — сказал Гек и понял что влип в очень серьезную переделку. — Леонид Юрьевич, а что, действительно дело настолько серьезно?

— Мирового уровня, — сказал Гриценко и в трубке раздались гудки отбоя.


Несмотря на приказ приступить к выполнению немедленно, Гек сразу лег спать. Он пока совершенно не представлял с чего начинать работу и рассудил что утром многое станет понятно.

С утра Гек позвонил начальнику охраны банка и попросил срочный отгул, сославшись на личные обстоятельства. За два года работы в охране Гек еще ни разу не просил внеочередных отгулов, поэтому начальник удивился, но разрешил. Следующие два дня и так были у Гека выходными, поэтому как раз выходило три свободных дня.

Ровно в девять Гек уже припарковывал свою «Тойоту» на Старой Лубянке, а вскоре шагнул в дверь отдела Гриценко. В приемной все было как четыре года назад, ничего не изменилось, только вместо Валечки сидела незнакомая секретарша. Полчаса Геку пришлось ждать в приемной — у Гриценко был посетитель. Наконец распахнулась дверь и посетитель вышел — им оказался рослый иностранец со смуглым лицом и в восточной чалме.

Гек ожидал что Гриценко все-таки введет его в курс дела, но тот не сказал ему ничего нового, лишь подтвердил задание — найти тех, кто застрелил алкоголика. Гек хотел было заявить, что найти непонятно кого и непонятно зачем в огромной столице совершенно невозможно, но промолчал. Гриценко виднее.

После этого Гек спустился в отдел матчасти и выписал себе удостоверение на имя старшего следователя Хачапурова. Фотографию ему сделали тут же.

В оружейный отдел Гек заходить не стал — его любимец, испанский пистолет «LLama» и так всегда висел в кобуре подмышкой. Гек, как работник службы охраны, имел специальное разрешение на его ношение. Гек уже и забыл когда ему последний раз приходилось стрелять, не считая тренировок в тире. Он вообще всегда считал что лучшее оружие в бою — это руки, ноги и голова.


Несколько часов Гек провел за терминалом информатория Лубянки — наводил справки об убитом алкоголике. Ничего интересного выяснить не удалось — фамилия алкоголика была Калязин, звали его Спартак Иванович. Было ему 57 лет, пил давно, жена ушла еще до перестройки, жил один, в Мытищах, детей не было. Работал сторожем на складе при заводе спортивного инвентаря в Бутово — на другом конце Москвы. Перед законом был чист и никаких материалов на него не имелось. В данных ГУВД значился лишь один привод в вытрезвитель прошлой осенью. Ни о родственниках, ни о друзьях информации обнаружить не удалось.

Гек выяснил где хранится тело — труп лежал в морге местной больницы. Гек сразу сделал вывод, что сам алкоголик не представляет для следствия ну совершенно никакого интереса, иначе Гриценко упрятал бы его как минимум в морг ведомственного спецгоспиталя. Тем не менее Гек отправился в районную больницу и там, после коротких препирательств с главврачом и возмутительно долгого ожидания старшей сестры, ушедшей на обед с ключами от морозилки, наконец осмотрел труп.

Пуля вошла Калязину слева в самую верхнюю часть лба, где уже кончалась залысина и торчал клок седых волос. На лице остались следы пороховых газов — значит стреляли с расстояния в полметра, не больше. Вышла пуля из шеи, раздробив позвоночник. По крайней мере смерть Калязина была легкой и безболезненной. Вторая пуля вошла в левый бок и очевидно застряла где-то в легких. Все было ясно. Гек мысленно восстановил эту сцену. Вот старика подзывают к окошку машины, он наклоняется и получает пулю в лоб. Второй выстрел убийца сделал контрольный. Целился в сердце, но промахнулся. Убийца был полный дилетант — кто же делает контрольный в сердце? Да еще после того, как пробиты голова и позвоночник?

Гек вышел из морга, сел в машину, полтора часа продирался через столичные пробки и, наконец, добрался до Мытищ. Гек нашел нужный дом и энергично взбежал на пятый этаж. Как он и думал, квартира Калязина была уже опечатана. Но идти в местное отделение не хотелось. Впрочем сейчас важнее осмотра квартиры мог оказаться разговор с жильцами. Гек позвонил в соседнюю дверь. Никого. Перешел к дверям слева от лифта, позвонил — нервно загавкала собака. «Болонка. Старая, лет пятнадцать. Две двери. Внутренняя с утеплителем», — машинально отметил Гек и позвонил в последнюю дверь. Никого. Гек требовательно нажал кнопку еще раз — за потертым дерматином с торчащими по бокам клочьями пыльной ваты зудело глухо и противно. Казалось будто сама кнопка дробится и осыпается под пальцем. Уже отпуская кнопку, Гек понял что в квартире кто-то есть. Тогда он постучал костяшками пальцев по косяку и произнес басом: «Из прокуратуры беспокоят по поводу соседа».

Тут же прямо под дверью заелозили тапки, переминаясь на месте. Звякнул замок и дверь приоткрылась на цепочке. За дверью стояла пенсионерка с таким лицом, какое бывает только у тех, кто круглосуточно ожидает подвоха от людей и правительства. Гек представился следователем и раскрыл удостоверение. Пенсионерка выслушала Гека, кивнула и молча закрыла дверь, заперев замок на два оборота. В глубине квартиры зашаркали ее тапки. Опять дважды лязгнул замок и дверь открылась снова — теперь старуха держала в руке громадную лупу. В эту лупу она так внимательно начала рассматривать удостоверение старшего следователя Хачапурова, что Геку показалось будто старуха уже догадывается что оно фальшивое.

— Фальшивое, — сказала старуха, вернула корочку Геку и собиралась захлопнуть дверь, но Гек подставил ботинок.

— Значит будем милицию вызывать, — сказал он, вынимая мобильник.

— Это дело ваше. А только зачем милицию? — подозрительно спросила старуха.

— Отказ от помощи следствию, — сказал Гек внушительно. — Выражение недоверия должностному лицу при исполнении.

— Знаем мы вас, ворюг… — сказала старуха неуверенно.

— Личное оскорбление или клевета. Статья 132 пункт «Б» до шести месяцев исправительных работ, — закончил Гек и поднес мобильник к уху.

— Уже приходил старший следователь. И младший приходил, — сказала старуха. — У них другие книжки. С двуглавым орлом, а не со старым гербом.

Гек внутренне похолодел, но взял себя в руки и укоризненно посмотрел на старуху.

— Я из центральной прокуратуры, — сказал он веско. — А не из районной.

Старуха немного помялась, побормотала неразборчиво, но цепочку отстегнула, распахнула дверь и пустила Гека на кухню.

Про соседа рассказать она ничего толком не могла — особо не шумел, компаний не водил, пару раз стучался в дверь и просил одолжить двадцать рублей, но не дала. Зато на Гека свалилось огромное количество информации про дворовых подростков-мотоциклистов, которые вечерами орут под окнами и «врубают свой мотоцикл». Гек понял что теряет время.

— Спасибо за информацию, мы вас вызовем, — сказал он и захлопнул записную книжку в которой не появилось ни одной новой строчки.

Под бдительным взглядом старухи, Гек вызвал лифт — старый, с ручными дверьми. Пока лифт ворочался на нижних этажах, старуха все стояла на пороге и сверлила Гека взглядом. Гек спустился вниз и вышел во двор, энергично хлопнув дверью подъезда — и сразу повернул за угол под раскидистыми кустами сирени. Быстро обошел вокруг дома — глиняной тропинкой в кустах под нависающими балконами, где запах сирени мешался с запахом кошек — и снова вышел к подъезду. Бесшумно поднялся на пятый этаж и прислушался. Старухина дверь была закрыта, и, что было очень кстати, в глубине работал телевизор.

Гек глянул в верхний лестничный пролет, затем в нижний — никого. Тогда он шагнул к опечатанной квартире. Бумажку с невнятной печатью, напоминавшей старый синяк, уже кто-то сорвал — она держалась лишь одним краем, сквозняк трепал ее как белое знамя. Гек достал из кармана диверсионный нож и открыл в третьем ряду лезвий отмычку-пластинку. Замок был старый, советский — разболтанная личинка «копейка» с зигзагообразной щелью для ключа. Гек вдруг вспомнил что когда-то в детстве такой же замок был в его квартире. Когда он забывал ключи дома, то, возвращаясь из школы, каждый раз открывал его разогнутой скрепкой — без всякого диверсионного ножа. А вот вскрывать сейф в кабинете загородной резиденции премьер-министра Таджикистана было уже намного сложнее, пришлось возиться всю ночь… Когда же это было? Ну да, семь лет назад…

Край титановой пластинки на микрошарнирах коснулся щели замочной скважины и послушно принял все ее зигзаги. Пластинка легко скользнула внутрь. Гек слегка надавил против часовой стрелки и потянул за поводок — внутри замка вдоль пластинки заскользила бородка, подбирая рельеф ключа. Пальцами Гек чувствовал щелчки — один за другим открывались штифты замка. Четвертый, пятый… Где же последний? Гек еще раз двинул поводком взад-вперед. Есть! Замок легко повернулся. Гек выждал секунду и приоткрыл дверь. Оттуда, из темноты, со свистом потянуло табаком и сырой картошкой. «Ишь как сквозит. Небось эти идиоты-опера оставили окно раскрытым», — подумал Гек. Он спрятал диверсионный нож, боком протиснулся в темную прихожую и прикрыл за собой дверь.


Сначала он не успел ничего увидеть, почувствовать или осознать. Но рефлексы включились сами — тело пружинисто бросилось вниз, а левая ладонь, вспарывая воздух, полетела вверх наискосок. Все заняло сотую долю секунды, и только после этого Гек понял, что его пытались ударить в шею — вырубить — а он этот удар отвел.

Рефлексы заработали снова: левое колено рывком подтянулось к животу, а правый кулак, который оказался ближе всего к цели, рванулся без замаха туда, где мелькнул квадратный контур чужого подбородка. И немного вбок — куда этот контур должен был вот-вот сместиться. Гека качнуло и левая голень онемела, будто ее вмиг туго обмотали полотенцем. Правый кулак почти коснулся чужого подбородка и пулей летел дальше, сворачивая все на пути. Миг — и голова противника уже развернута в профиль, словно из ее бытия вырезали все промежуточные кадры.

По коже левой голени покатился сноп мурашек — предвестник боли, плывущей издалека, но, как и положено боли, надолго опаздывающей. «Скорость прохождения болевых импульсов по нервным волокнам — метр в секунду, двигательных импульсов — в сто раз больше» — мигнула в голове фраза.

Гек понял зачем рефлексы подняли колено — его собирались пнуть ногой в пах, но колено заблокировало удар. «При таком ударе нападавшему еще больнее…» — мелькнуло в голове.

Рефлексы опять взорвались: корпус и плечи скрутились в спираль, локоть левой руки взлетел по дуге для удара. То ли сбоку, то ли сзади вдруг окатило тяжелым предчувствием. Не локоть! Не так!!! В этот момент мозг Гека наконец пришел в себя, взял ход боя под свой контроль и приказал рефлексам отключиться. Но было уже поздно. Каждой клетке тела стало ясно что на этот раз рефлексы дали промашку — нельзя было атаковать, надо было защищаться, а теперь корпус до упора свернут вокруг своей оси, а локоть, локоть совсем не там, где он сейчас будет так необходим, и теперь некуда уйти с линии удара. Оставалось лишь одно. Гек открыл рот в яростной гримасе и, выжимая из легких всеми ребрами и диафрагмой остатки воздуха через сведенное судорогой горло, включил, словно повернул рубильник, свой истошный крик: «ка-и-и-и-И-И-ИИ-ИИИ-ИИИ!!!!!!» Оглушающий, сбивающий с ног пронзительный звук еще не успел разлиться в пространстве, он раздастся на миг позже, он все равно пригодится — это шок для любого нападающего, это честно выигранная десятая доля секунды… А еще в этот же миг Гек успел молниеносно сжать кулак, оставив выпрямленными указательный и средний палец. Два окаменевших пальца, будто сросшиеся в единое лезвие кинжала — из плоти и кости. И Гек бросил руку вверх и назад — над макушкой, туда, за спину — лезвием из двух пальцев — за голову, за спину, откуда катилось тяжелое предчувствие…


Мир не исчез сразу. Мир взрывался постепенно. Или так показалось Геку? Время тянулось как бескрайняя пустыня. Вселенная догорала медленно, как ядерный гриб на учебных видеолентах — неторопливо и непреодолимо. Сумрак коридора померк и накатила полная чернота. Захлебнулся звук — смолк тот, кто кричал. Или это кричал Гек? Не стало никого.

А потом возникло слово — слово «НАДО». Это было безумно тяжело, потому что нужны были силы, а сил еще не было, и Гека еще не было, не было ничего, было только слово — «НАДО». И тогда Гек рывком создал себя из ничего. А затем вторым рывком снова создал Вселенную вокруг себя. И тогда со всех сторон навалился крик, будто вывернули плавно рукоятку громкости. И появился свет. Оказалось что Гек за все это время так и не закрывал глаз. А затем появился пол прихожей с идиотским узором на линолеуме. Этот узор стремительно летел навстречу.

Гек выкинул вперед руки, сгруппировался, перекатился на бок, закинул руку подмышку и прыгнул на метр в совершенно непредсказуемую сторону. Он засекретил этот прыжок так, что до самого последнего мгновения сам еще не знал куда прыгнет. Это оказалось лишним — в него никто не стрелял, никто его не бил. И когда он приземлился в углу прихожей спиной на пыльные картонные коробки, то Вселенная уже была светлой и обжитой, она была предсказуема и контролируема, а в руке была верная LLama, снятая с предохранителя, и ствол ее смотрел именно туда, куда нужно.

Перед Геком на полу прихожей валялся пистолет ТТ, а чуть поодаль лежали два тела. Они были живы, но уже не опасны — из этого угла прекрасно контролировалась вся прихожая. Дверь в единственную комнату была приоткрыта, а еще где-то слева была кухня и санузел и наверняка балкон. Но Гек чувствовал, что кроме этих двоих, лежащих на полу, в квартире никого нет.

Он наконец сделал глубокий вдох. И сразу с тошнотворным гулом заныл и запульсировал затылок. На спину, за воротник упали теплые капли. Левая голень пылала, боль расходилась медленными волнами по всей ноге. Как бы не перелом. Гек прислушался к себе — дыхание восстановилось. И тогда он начал говорить — без интонаций, спокойно, размеренно, с вескими паузами — старательно копируя генерала Гриценко, как тот обычно произносил эти слова:

— По нашим организационным вопросам. Звонили мне из Рая. Не хватает двух великомучеников. Держу в руке горящие путевки. Мое имя человек-рефлекс. Добровольцы — шаг вперед. Остальным — замереть. Двигаться — после моих приказов. Говорить — после моих вопросов. Дышать — медленно, без рывков.

Тела лежали на полу не шевелясь. Один лицом вниз, другой — вверх. Лицо было широкое, почти квадратное и совершенно ничем не примечательное. Гек решил про себя что такое лицо больше подошло бы не бандиту и не киллеру, а какому-нибудь роботу. Оба противника смотрелись года на двадцать два, но были удивительно рослые и накачанные, на голову выше Гека. Да и вообще рядом с такими тушами жилистый и худой Гек выглядел как школьник младших классов перед компанией призывников. Одеты амбалы тоже были одинаково — что-то вроде рабочих комбинезонов.

— Значит ты, дальний! — сказал Гек. — Лежать тебе еще в нокауте долго, если я все правильно помню. Потому что я напрямик щелкунчик твой пробил. Челюсть должна быть цела и позвонки на месте, потому что хруста я не почувствовал. Как же ты меня врасплох-то так застал, гадина? Где тебя так драться научили? А ногу свою ты об меня небось сильно отшиб когда в пах пробить пытался… Или может у тебя щитки на ногах?

Словно в ответ, левая голень оживилась, запульсировала и заныла. Гек поморщился и глянул перед собой — на полу лежал пистолет ТТ. Рукоятка была в крови, на линолеуме вокруг краснели яркие пятна. Сразу кольнуло в затылке. «А ведь недавно эти пятна у меня внутри текли… хорошо текли…» — подумал Гек. Он уставился в упор на второго громилу и продолжил:

— Теперь ты, ближний… А ведь я ж тебя, урода, сначала и не заметил. Как же так? Так не бывает чтобы я не заметил. А ты со спины бросился, хотел меня оглушить… И ведь оглушил по полной программе. Только я тоже тебя достал напоследок. А поднялся я быстрее… Куда же я тебе попал-то? Бил я тебя в глаз двумя пальцами… Но бил вслепую, назад. И не попал. Если бы попал — ты бы сейчас лежал тихо-тихо. С дыркой в голове и в луже крови. Повезло тебе, жив остался.

Гек быстро глянул на правую руку, в которой была зажата LLama. Крови на пальцах не было. За воротник упало еще несколько капель. Гек чувствовал что спина уже мокрая от крови. Голову надо срочно перевязать. Ближайшее тело на полу незаметно напряглось. Гек качнул пистолетом.

— Да ты не стесняйся. Хочешь попрыгать, герой? Вот он, твой пестик, руку протянуть.

Тело на полу расслабилось и обмякло.

— Есть ко мне вопросы? — спросил Гек.

В ответ раздался сдавленный хрип. Гек встал. Затылок пронзила боль. Прихожая слегка качнулась, но твердо вернулась на место.

— Я спросил: «есть ко мне вопросы»? — рявкнул Гек. — Я жду ответа. Ответа два — «никак нет» и «так точно». Один правильный, другой — последний.

Снова раздался хрип и клокотание. До Гека наконец дошло.

— Слушай, я ж тебе горло пробил! — Гек нахмурился. — Ну не смертельно, в тюрьме подлечат.

Тело стало медленно-медленно переворачиваться на спину. Гек поднял пистолет и спокойно наблюдал. Когда тело перевернулось на спину, Гек увидел лицо. Оно оказалось в точности таким же как у первого амбала — они были двойники. Гек даже не удивился. Какая сейчас разница? Ну пусть клонированные, пусть даже роботы… Хотя нет, не роботы — горло амбала было залито живой человеческой кровью. Глаза его были закрыты. Рука нарочито медленно-медленно ползла в нагрудный карман комбинезона.

— Шансов нет, — сказал Гек. — Я успею раньше. Кем бы ты ни был, но у меня была лучшая в стране подготовка.

Рука амбала замерла, затем снова двинулась, еще медленнее. Добралась до кармана и тут же поползла обратно. Вытянулась по полу в сторону Гека и медленно перевернулась ладонью вверх. Затылок пронзило острой болью. На ладони амбала лежал маленький кусок пластика с буквой «Д». Такой же магнитный пропуск был когда-то и у Гека. И у всех остальных бойцов школы внутренней разведки…

Пока Гек пытался осмыслить случившееся, на лестнице раздался топот и дверь распахнулась, стукнув Гека по лицу. Затылок словно ждал этого момента чтобы взорваться дикой болью. Последнее что Гек увидел — толпящихся в коридоре спецназовцев в бронежилетах и за их спинами лицо старухи-соседки, любопытное и торжествующее.


Гек пришел в себя, но виду не подал. Он медленно приоткрыл глаза ровно на миллиметр заученным движением — так чтобы не дрогнули ресницы — и осмотрелся. За ним никто не наблюдал. Комната, где он очнулся, больше всего походила на больничную палату, а незабываемая смесь запахов лекарств, хлорки и подгоревшей каши не оставляла никаких сомнений. Гек открыл глаза и откинул простыню. На голове что-то мешало. Он ощупал себя — голова была перебинтована. Перебинтованной оказалась и нога — она болела. Еще немного болел правый глаз, если его зажмурить. Боль отдавалась в бровь и в нос. Гек зажмурил поочередно оба глаза и обнаружил что больной глаз видит немного расплывчато. Гек еще раз огляделся. Несомненно это была больничная палата — стандартная койка, тумбочка, белые стены. Палата класса «люкс» — на одного человека, а еще за дверью должен быть небольшой тамбур с холодильником и санузлом. Более того — не просто больница, скорее военный госпиталь. Гек был в этом уверен, хотя пока не мог понять откуда взялась эта уверенность. Что-то было здесь военное, не гражданское. Может зеленая кайма под потолком? Гек повернулся к стене и, как и ожидал, увидел кнопку вызова медсестры. Гек нажал ее. Если это военный госпиталь ведомства Гриценко, то кнопки должны быть исправны…

В коридоре послышались шаги, дверь распахнулась и на пороге появился сам Гриценко в белом халате. Гек сделал каменное лицо, вжался в подушку и непроизвольным вороватым движением подтянул простыню до подбородка. Гриценко подошел вплотную к кровати и остановился, разглядывая Гека.

— Ай, молодца! Кр-р-расавец боец… — заявил он с отвращением.

Гек молчал.

— Мне надо было послать на это задание гиппопотама из уголка дедушки Дурова. Толку было бы больше. А шуму меньше. Раз в сто.

Гек молчал.

— Ни сделать за вчерашний день ничего! Зато — раз — грубо взломать опечатанную квартиру так чтоб соседка вызвала районную милицию! Два — как следует получить по башке и прочим местам! Три — переполошить весь дом дракой и воплями! Четыре — поднять на ноги спецназ, который вместе с районной милицией проводил рейд неподалеку! Пять — заработать официально оформленное задержание с изъятием огнестрельного оружия! Шесть — засветиться в центральном следственном госпитале с пробитой головой опять же в качестве задержанного! Семь — поднять на ноги все мое управление чтобы тебя вытащить оттуда и привезти в наш госпиталь… Достаточно?

Гек вздохнул и решил что пора ответить.

— Для сотрудника — достаточно. А я человек с улицы. Не сотрудник внутренней разведки. Охранник банка. Меня втравили в темную историю. Непонятно зачем. Ничего не объяснили. Никак не проинструктировали. Побили… Это ваши киборги?

— Какие киборги? — удивился Гриценко.

— Ну эти клонированные амбалы. Не знал что внутренняя разведка занимается такими опытами. Они меня специально поджидали?

Гриценко внимательно посмотрел на Гека.

— Нет, Витя, ты все-таки умный-умный, но иногда та-а-акой дурак… Ты сам часом не киборг? Какие клонированные? Какие киборги? Это мои бойцы молодые, два брата-близнеца. Зачем ты их побил? Один с сотрясением мозга, у другого горло порвано, трахею всю ночь зашивали.

— Они на меня первые напали… — угрюмо сказал Гек.

Гриценко укоризненно промолчал.

— Два близнеца? — спросил Гек.

— Леша и Митя Казаревич.

— Казаревич? Евреи?

Гриценко вздохнул, подошел к окну и отдернул занавески. Комната залилась ярким солнечным светом.

— Нет, ты не дурак, — сказал Гриценко задумчиво. — Ты полный идиот. Белорусы они. Что ты так озабочен евреями?

Гек смущенно натянул одеяло на подбородок.

— Я не озабочен. Это ж вы, Леонид Юрьевич, спрашивали как я к ним отношусь. Говорили что сами их терпеть не можете и что они должны убираться из нашей страны в свой Израиль… Вот я и удивился что…

Стоя у окна, Гриценко резко обернулся.

— Я?! Это я говорил что терпеть не могу евреев?! Это я говорил что им надо убираться из нашей страны? Да ты с ума сошел или тебе Леша по голове слишком сильно заехал? Да знаешь ли ты, что я последние два месяца только и занимаюсь тем, что помогаю евреям решать их проблему? Да, это не только проблема евреев, это и наша проблема и грядущая беда для всего мира! Но в первую очередь, сейчас — это пока еще проблема евреев. И я ее решаю! И ты ее решаешь! А три дня назад события приняли такой оборот, что мне пришлось мобилизовать все силы и пригласить даже тебя, хоть ты давно уволился на гражданку!

— Вы же сказали что с этим делом только я один и справлюсь…

— Может ты один и справишься, — веско сказал Гриценко. — Хотя теперь я уже в это не верю. Я хотел чтобы ты работал параллельно и абсолютно независимо. А работает над этим все ведомство внутренней разведки. И некоторые отделы других ведомств. И работают все мои бойцы. Иногда пересекаются… Идиоты…

Гриценко замолчал, подошел к кровати Гека и уставился на него немигающими глазами.

— Виктор, зачем ты полез в квартиру алкоголика?

— А откуда мне брать информацию? Как мне вести расследование? — огрызнулся Гек.

— Допустим. Что ты хотел там найти?

— Откуда я знаю?! Предметы! Письма! Счета! Номера, записанные на обоях возле телефона. Записи на календаре…

— А не проще на телефонном узле взять информацию абонента?

— А не проще ли меня снабдить указаниями заблаговременно? Ладно, схожу на телефонный узел…

— А ты не ори. Следователь хренов. Без тебя уже давно сходили Казаревичи. Тоже идиоты. Ну хорошо, ты решил побывать в квартире алкоголика. Но кто тебя просил ее взламывать когда ты видишь что она опечатана?

Гек глубоко вздохнул и мысленно сосчитал до десяти.

— Леонид Юрьевич, если вы меня собираетесь учить следственному делу, это надо было делать десять лет назад. Учите теперь своих казаревичей.

— Господи, — вздохнул Гриценко, — да разве этому я вас учил? Казаревичи чтобы порыться в вещах убитого, вскрыли опечатанную квартиру. Сорвали пломбу и полезли внутрь. Деревенская простота и непринужденность! Два идиота. Через час пришел ты и полез вслед за ними. Идиот. Вдвойне идиот. Скажи честно, тебя не насторожила сорванная пломба?

— Нет, — честно сказал Гек.

— Почему? — спросил Гриценко.

— А вы, Леонид Юрьевич, лучше скажите почему вы мне подсунули корку удостоверения старого образца — с гербом, а не с орлом?

— Я подсунул? — побагровел Гриценко. — Да кто же думал что ты возьмешь старую корку?

— А мне объяснили как выглядит новая? — крикнул Гек.

— А кто думал что опытному бойцу надо объяснять элементарные вещи? — рявкнул Гриценко.

— А кто думал звать на задание гражданского охранника если нужен был опытный боец? — отрезал Гек.

В палате повисла тишина. Гриценко медленно подошел к окну, открыл форточку и сделал глубокий вдох. Затем обошел палату и снова остановился у койки. Гек насчитал десять шагов.

— Гек, — сказал Гриценко тихо, ровно и уверенно. — Мы все на нервах. Мы все делаем ошибки. Но мы должны работать. Если бы ситуация не была такой серьезной, я бы тебя не позвал. У меня хватает своих бойцов. Но я был вынужден. И я в тебя верю. Я сидел тут больше часа. Я ждал пока ты придешь в себя чтобы с тобой поговорить. Сейчас тебе принесут твою одежду, оружие и ключи от твоей машины. Она здесь, на стоянке. И ты отправишься работать. И вечером сообщишь мне первые результаты. Хоть какие-нибудь результаты! У нас осталось два дня. Может больше. Скорее всего — меньше. Мы должны успеть. Если есть вопросы или неясности — обращайся сразу ко мне.

— Обращаюсь, — угрюмо сказал Гек. — Вопросов нет. Есть одна большая неясность — как и где мне работать? Чтобы не наступать на пятки всяких казаревичей. Им ведь тоже наверно сейчас принесут одежду и они тоже отправятся работать, да?

— Вопрос принял, — прочеканил Гриценко, — отвечаю. Определим твоим сектором двор, где был убит алкоголик. Пока достаточно. Определим два направления поиска: а) кто был свидетелем? б) — почему именно в этом дворе застрелили алкоголика? Определим конечную цель — найти убийц или хотя бы их автомобиль. Пока достаточно?

— Недостаточно, — сказал Гек. — Чтобы начать работать по вопросу «б» мне надо выяснить несколько более важных вопросов: а) кто он был такой, б) кому было выгодно его убить, в) почему его убийством занимается внутренняя разведка, а не местные менты, г) что мы ищем, д) что вообще за сумасшедший дом тут происходит, черт побери? Может быть Леонид Юрьевич все-таки ответит мне на эти вопросы?

— Ну хорошо, — кивнул Гриценко, подумав. — Ты прав. Аргументировал. Уговорил. Будет по-твоему. Оставим пока вопрос «б» в стороне. Занимайся только вопросом «а».

Гриценко по-военному развернулся и вышел из палаты.


То, что отражалось в зеркале над раковиной больничного санузла, Геку не понравилось. Из зеркала глядело небритое хмурое лицо со здоровенным синяком вокруг глаза и забинтованным лбом. Гек переступил с ноги на ногу — нога сильно болела. Гек уже выяснил у медсестры свой диагноз — никаких переломов, сильный ушиб, легкое сотрясение мозга, кожа на затылке рассечена и наложены швы. Бинт не снимать.

Медсестра принесла одежду. Кожаная куртка и футболка оказались залиты кровью. Гек попросил другую одежду, а заодно бритву и зубную щетку. К его удивлению, медсестра вскоре принесла ему одноразовую бритву, запечатанную зубную щетку и синюю медицинскую спецовку — новую, твердую и накрахмаленную. Гек принял душ, побрился и оделся. Медсестра пришла снова чтобы проводить его через вахту к выходу. Мысленно проклиная себя за то, что вообще ввязался в это гиблое дело, Гек вышел из дверей госпиталя. «Тойота» действительно была на стоянке. Заезжать домой времени не было, Гек остановился у ближайшего вещевого рынка и пошел по рядам. Удивительно, но никто на него не оглядывался, как будто каждый день по рынку ходили люди с синяком под глазом, замотанной головой и в непонятной спецовке на голое тело.

Гек остановился у одного контейнера и тут же купил все, что надо — темные очки, рубашку, длинный серый плащ и кожаную кепку, похожую на половину мяча с длинным козырьком. Усатый продавец-кавказец пустил его переодеться в дальний закуток за ширму. Гек вышел из контейнера, чувствуя себя прилично одетым и ничем не выделяющимся из толпы. Полноценным членом общества, который не похож ни на сбежавшего пациента, ни на банковского охранника, ни на тайного детектива. Гек поднял воротник пальто и глянул на часы.

— Шерлок Холмс! — раздался сзади девичий голос.

Гек обернулся. Две старшеклассницы с кульками семечек стояли и смотрели на него, хихикая.

Гек опустил воротник, развернул кепку козырьком назад и быстрым шагом пошел вдоль рядов к выходу. Черт, все-таки сколько времени? Гек снова посмотрел на часы.

— Эй! Молчек! Эй, в плаще, стоять! Тебе сказали! — прозвучал развязный голос.

Гек обернулся — перед ним стоял немолодой усатый милиционер и жевал жвачку.

— Куда побег? Документы! — сказал милиционер.

Это было уже слишком. Гек сделал каменное лицо и уставился в глаза милиционеру. Медленно и с расстановкой произнес:

— Ат-т-тойти. Пад-д-дойти. Пред-ставиться по уставу патрульной службы. Ат-дать честь. Фамилия. Звание. Вып-полнять!

Милиционер открыл рот так что стал виден комок жвачки на языке. Затем он потряс головой, сделал неопределенный жест руками — то ли попрощался, то ли отмахнулся — попятился и скрылся в толпе.

Гек быстро дошел до машины, сел, зло хлопнув дверцей, и рывком тронулся с места, кинув взгляд на панель с часами. На этот раз он узнал сколько времени. Двенадцать часов, полдень.


Гек собирался сразу ехать в Гвоздевский переулок, но передумал и поехал все-таки на Лубянку, в офис Гриценко. Полчаса ему понадобилось чтобы поругаться с работниками отдела документов по поводу старой союзной корки и оформить новую — российскую. Затем он спустился в информационный зал и сел за компьютер. Гека интересовало все, что касается Гвоздевского переулка — когда застроен, кому выдавались квартиры, какие рецидивисты там селились, какие притоны организовывались и какие преступления происходили за последнюю четверть века. Информация была обрывочной, но достаточной чтобы понять что в Гвоздевском переулке никогда ничего серьезного не происходило.

Тогда Гек запросил список всех жильцов переулка. То ли сети были перегружены, то ли что-то не ладилось, но ГУВД-шные базы не спешили с ответом. Гек, не зная чем себя занять, сделал запрос о заводе спортинвентаря и товарах склада, где работал Спартак Иванович Калязин. Оказалось что заводик в прошлом занимался нехитрым производством из прессованного пластика и дерева — выпускал клюшки, гамаки, хоккейные щитки и прочую пионерскую утварь, какой завалены прилавки любого спортмагазина. Насколько Гек понял из разрозненных отчетов налоговых ведомств, уже лет семь как производство стало окончательно нерентабельным. Станки по обработке пластика постепенно вышли из строя и наконец коллектив завода полностью приватизировал здание и начал сдавать его в аренду. Две фирмы пытались организовать офисы в цехах завода — фирма по продаже лесоматериалов и фирма по продаже фруктов. Видимо место было совершенно непрестижным и фирмы вскоре исчезли. Тогда на заводике невесть откуда появился новый директор и принес другую политику — заводик начал закупать импортный, в основном китайский, спортинвентарь и продавать по своей старой сети распространения — в спортмагазины. Дело, видимо, пошло хорошо, и все помещения завода были переоборудованы в склады.

Гек задумался. Может сторож-кладовщик иметь к этому какое-то отношение? Может. Хитрый и смекалистый кладовщик может крутить свой бизнес — с ведома, а то и без ведома начальства работать посредником, заключать сделки и иметь с этого неплохие проценты. В зависимости от оборота — даже очень неплохие проценты… Гек вспомнил фотографию Спартака Ивановича, в памяти всплыл кислый запах сырой картошки и табака в его квартире, коробки с пустыми бутылками в коридоре… Нет, на хитрого бизнесмена алкоголик совсем не был похож. Но и этот вариант не следовало упускать из виду. Гек запросил список фирм, с которыми склад заключал договора за последние два месяца. Он понимал, что далеко не все сделки могли оформляться легально, поэтому в информационных базах окажутся лишь самые крупные и легальные поставки… Компьютер выдал список из шести фирм. Первое, что бросалось в глаза — два пивоваренных завода. Ого, — подумал Гек, — хорош спортивный склад… Далее шли два «ООО» с незатейливыми названиями. Гек попросил подробную информацию и выяснил что эти торговые фирмы занимаются импортом из Китая. Далее в списке партнеров значился «Московский завод мягкой игрушки», а последней строкой в списке стояло ООО «Гамма-Бриз». Гек машинально набрал запрос и нажал клавишу ввода. Прошла секунда и вместо стандартной информации о фирме на экране появился красный квадрат с надписью «Введите имя и пароль». Гек машинально набил «GEK», опустил взгляд на клавиатуру, на обтрепанные наклейки с красными русскими буквами и, не переключая регистр, быстро набрал: «над всей испанией безоблачное небо». На экране отпечаталось: «YFL DCTQ BCGFYBTQ,TPJ,KFXYJT YT,J». Гек нажал кнопку ввода. Компьютер отреагировал мгновенно: «Данные неверны! Повторите ввод». Гек привычно поднял руку чтобы почесал в затылке, но затылок предостерегающе заныл. Гек опустил руку. Неужели ошибся при наборе? Гек набрал пароль снова — медленно и аккуратно. Компьютер выдал: «Данные неверны! У вас последняя попытка». Гек задумался. Он знал что будет если ошибиться в третий раз — сигнал в информационный центр о том, что кто-то пытается взломать секретные базы. Рисковать не хотелось. Что-то с паролем? Но разве не этот пароль ввел Гек перед началом работы чтобы попасть в сеть информатория? Гек почесал в затылке. Может быть для получения особо секретных данных теперь нужен особо секретный пароль? Сейчас проверим. Гек цокнул языком и набрал запрос: «ВИКТОР КОЛЬЦОВ». Компьютер снова отреагировал красной рамкой: «Введите пароль». Информация о бойцах команды «Д», даже бывших, охранялась строго. Гек терпеливо ввел «GEK» и принялся набирать «над всей испанией безоблачное небо». Пароль сработал. Гек увидел свою анкету и хмыкнул. «Кольцов Виктор Евгеньевич, 31 год, не женат. Проживает по адресу…»

«31 год», — мысленно произнес Гек. В раннем детстве самыми взрослыми людьми Гек считал школьников. Но когда сам пошел учиться — понял что по-настоящему взрослые — это десятиклассники. Когда окончил школу, взрослыми казались те, кто вернулся из армии или закончил институт. Потом Гек убедился что по-настоящему взрослый возраст — это 30 лет. И вот теперь ему 31. Может ли он назвать себя взрослым? Настоящим взрослым — всепонимающим, рассудительным, бескорыстно-добрым и напрочь лишенным неконтролируемых страстей и неожиданных капризов? А есть вообще в этом мире хоть один взрослый человек? Ректор института? Президент? Даже Гриценко иногда — ребенок-ребенком. Все детские страсти — обиды, капризы, амбиции — все они никуда не делись, только игрушки год от года становились все серьезнее. В детстве Гриценко наверняка хвалился своими железными солдатиками и картонными танками… Гек живо представил себе как толстый карапуз с загадочным и торжествующим лицом выносит к песочнице большую картонную коробку. Садится и начинает важно выкладывать из нее солдатиков, машинки, пушки из пластилина… А вокруг толпятся остальные карапузы двора, кусая губы от зависти, и не знают что делать — то ли задобрить игруна чтобы тот пустил в свою игру, то ли обругать его чтобы не важничал, то ли напакостить. Например облить водой из брызгалки. Теперь Гриценко хвастается перед всеми, особенно перед Президентом, ведомством внутренней разведки. А прочие силовики соседних ведомств топчутся вокруг и пытаются то напакостить, то подружиться чтобы поиграть вместе… За годы работы в этом ведомстве Гек насмотрелся на генеральские интриги. А ведь это не 31, им всем за полтинник. А 31 — это совсем немного…

Гек запросил подробности своей биографии и невольно погрузился в воспоминания. На экран вывалился длиннющий текст, Гек задумчиво прокручивал его. «Кольцов Виктор Евгеньевич… родился в Москве в семье научных работников… Кольцов Евгений Германович, профессор МГУ, океанограф, основные работы… Кольцова (Зверева) Мария Викторовна, океанограф, специалист по экологии Дальневосточного региона, основные работы…» Гек вздохнул. Ну почему даже в самых секретных анкетах встречаются идиотские ошибки? Что за «океанограф»? Океанолог! «…с раннего детства занимался в секции спортивной гимнастики… в школу дзюдо… вьетнамским боевым кунг-фу… учителем был Йо Фи Цо… по окончании школы поступил в Московский Институт Автоматики… 1-е место среди ВУЗов по стрельбе… вел тренировки в школе Йо Фи Цо… работал охранником в ночном клубе… однокурсник, связанный с наркобизнесом, был убит при невыясненных обстоятельствах… желая отомстить за друга… в одиночку… по собственной инициативе… произведя самостоятельное расследование… преступная группа… выследил… устроил самосуд… где располагалась подпольная лаборатория… практически голыми руками… вооруженных огнестрельным оружием боевиков… двух оставшихся в живых членов преступной группы с тяжелыми ранениями… не оказал сопротивления при задержании… в связи с полученными травмами и сильной потерей крови доставлен в тюремный госпиталь… предварительное заключение… в ходе следствия по делу наркогруппы… обвинения по статьям… превышение необходимой самообороны… бандитизм… незаконное ношение огнестрельного оружия…» Гек зло цыкнул зубом. Подонки! Да не было никакого огнестрельного оружия! Был пневматический пистолет для детского тира, стрелял свинцовыми шариками. И был самодельный прицел из лазерной указки. И все это позволяло бить точно в глаз. А огнестрельное отобрал уже в лаборатории. Боевой трофей. Из чего стреляли, из того и получили. Гек снова нажал стрелку вниз. «…не было принято во внимание… от восьми до пятнадцати лет лишения свободы… переведен в изолятор… в ожидании решения суда… попал в поле зрения рекрутской службы внутренней разведки… предложено обучение в боевой группе школы внутренней разведки…» Да, если бы не Гриценко… «…дело Кольцова закрыто за отсутствием состава преступления… приступил к обучению… восьмилетний курс бойца команды «Д»… основная специализация — силовые операции… кличка «Гек»… успешно… с отличием… показательные задания… особо отмечен… боевые операции… «Аэропорт»… «Вихрь»… удостоен медали… «Горный ветер»… по личному приказу… «Сахалин-238»… удостоен ордена… «Чалма»… в связи с сокращением финансирования внутренней разведки… проект «Д» свернут… предложена должность инструктора рукопашного боя в подразделении спецназа… в связи с отказом… рапорт об отставке… приказом об увольнении из рядов… у родителей, затем снимал квартиру в районе… совместный коммерческий проект… купил трехкомнатную квартиру… после развала ЗАО… торговый дом… игра на бирже… обменял на однокомнатную… долги… устроился на должность охранника…» Ого! Все значит Гриценко знал, зачем было спрашивать чем, мол, теперь занимаешься? Гек заметил что компьютер давно и противно пищит — файл закончился и курсор все долбился в нижнюю грань экрана. Гек убрал палец с кнопки, писк прекратился. Да… Были времена…

И тут до Гека дошло. Это что же получается? Сверхсекретная информация внутренней разведки — операции, сотрудники, клички — все это предоставляется обладателю пароля! А данные о какой-то несчастной фирме «Гамма-Бриз», сотрудничающей с жалким складом пива и клюшек на окраине города, в Бутово, — засекречены?!

Часы на запястье бибикнули, сообщая о том, что начался новый час. Гек спохватился — не время перечитывать старые архивы. Гриценко определил направление работы — значит надо работать только в этом секторе. Гек щелкнул по клавишам, вызывая окошко старого запроса. Информация о жителях переулка давно была готова. И даже слишком — четыре тысячи человек… Гек вызвал карту застройки квартала. Пятиэтажный старый дом опоясывал двор буквой «П». Это упрощало дело. Гек уточнил запрос, ограничившись жителями одного лишь дома. Шестьдесят четыре квартиры. Триста пятьдесят человек. Гек сократил временной диапазон и запросил информацию только за этот год. Сто восемь человек. Всего пятнадцать минут Геку понадобилось чтобы прочесть их биографии, рассмотреть и запомнить фотографии, которые выдавал на экран компьютер. Гек запомнил всю информацию — сказалась старая выучка. Было даже приятно напрягать память, давно не знавшую подобных тренировок. Ничего подозрительного не было, ничего не показалось странным. Разве что выделялась неожиданно цветная фотография 16-летней девушки с длинными рыжими волосами. Кто ж у нее принял цветную фотографию на паспорт? И, главное, в местном отделении не поленились отсканировать ее в цвете. Симпатичная девчонка.

Гек запросил информацию об аренде подвальных и чердачных помещений. Ни подвал ни чердак этого дома и двух соседних никогда не превращались ни в склад, ни магазинам, ни в молодежный клуб. А кто из жильцов сдает квартиры? Геку тут же вспомнилась одинокая 62-летная домохозяйка Ирина Шевелева, проживающая одна в пятикомнатной квартире. На фотокарточке, сделанной в 45 лет, она выглядела очень деловитой и хваткой дамой. Что делать одинокой домохозяйке в пятикомнатной квартире? Только сдавать. Или бордель устроить. Гек ввел запрос о родственниках и получил адрес сестры Анастасии Шевелевой, 71 год, не замужем, проживающей в однокомнатной квартире на той же улице, через два дома. Гек был готов поклясться чем угодно что Шевелева сдает свою квартиру, а сама живет у сестры. Но еще давным-давно, после операции «Вихрь», Гек зарекся клясться чем угодно и вообще делать категоричные выводы даже в самых очевидных случаях… Он ввел запрос о квартирах, которые за последние 10 лет жильцы пытались сдавать, обратившись в бюро. Далеко не с каждого бюро удавалось вовремя получать данные, но какая-то статистика была. Квартира Шевелевой нигде не значилась, зато Гек записал адреса еще четырех сдаваемых квартир. Квартира, которую сдают — всегда более подозрительна. Преступники часто предпочитают снимать квартиры. Потому что преступники… Какие преступники? Гек посмотрел на часы. Какие к черту преступники в этом доме, если искать надо свидетелей? Кто во дворе своего дома станет устраивать расстрелы алкоголиков из собственной автомашины? Гек собрал груду распечаток и выключил терминал. Здесь больше не оставалось полезной информации.


Двор был маленький и запущенный. В одном углу стояли помойные баки, а за ними лежала здоровенная груда строительного мусора. На ней копошилось трое детей самого мерзкого возраста. Во дворе было четыре подъезда. Прямо под окнами располагался небольшой палисадник, огороженный вбитыми в землю трубами и приваренной между ними арматурой. В палисаднике самоуверенно цвели кусты сирени, а среди них высился тополь черным корявым столбом — старое дерево, со всех сторон покрытое круглыми шрамами от обрубленных ветвей. Его верхушка на уровне второго этажа тоже была спилена. Ствол этого гигантского пня покрывали тонкие молодые прутья, которые тянулись вверх и, судя по всему, собирались во что бы то ни стало зеленеть и расти. На верхушке пня поросль торчала редким, но целеустремленным веником, словно дерево собиралось со временем нарастить утраченный ствол, только еще не решило который из молодых прутьев годится для выполнения этой задачи. Геку пришло в голову что именно на такой пень больше всего похоже его расследование — обрубленное со всех сторон и непонятно куда продвигающееся.

По периметру двора шла полоса асфальта, на которой громоздились автомашины. А в самом центре возвышался над асфальтом клочок утоптанной глины, огороженный бордюром. Небольшой, размером с комнату. На нем располагалась нескладная покосившаяся рама сломанных качелей и лавка без спинки. Остатки утопших в земле бревен, сложенных ровным квадратом, выдавали старую песочницу. Этот совершенно лысый клочок земли, окруженный со всех сторон асфальтом, автомашинами, стенами, окнами и балконами, напоминал арену, на которой должны разворачиваться регулярные представления. Именно на эту затоптанную глину упал Калязин, расстрелянный из автомашины. Сейчас на лавке сидела старуха-бомжиха и рылась в многочисленных сумках. Двор несомненно был обитаем.

Гек встал в центр пятачка, поднял голову и медленно повернулся, обводя глазами окна. Ощущение цирковой арены не пропало, а усилилось десятикратно. Окна беззастенчиво разглядывали Гека. Если Калязин был убит здесь — а он был убит здесь — то в каждой квартире должен быть хоть один свидетель.

Но предчувствие подсказывало Геку, что со свидетелями все может оказаться совсем не так просто. Старуха, прекратившая копошиться в мешках, тревожно сверлила глазами спину Гека. Гек шагнул на асфальт и направился к крайнему левому подъезду, заранее нащупывая в кармане новое удостоверение следователя Хачапурова.


Конечно половина квартир оказалось заперта — будний день, рабочее время. За одной дверью детский голос ответил что взрослых нет дома и дверь открыть отказался. Но все-таки до вечера Гек успел поговорить с двумя десятками обитателей дома. Все они уже беседовали с другими следователями и теперь повторяли сказанное. Никто из них ничего не видел. Несколько человек, у которых в то время были открыты окна, припоминали как во дворе послышался шум мотора, визг тормозов, чавканье дверей, два негромких хлопка и снова шум мотора. Об убийстве они узнали только через несколько часов. Ни один из них не был в это время во дворе. Ни чей ребенок не игрался в это время на куче за помойкой.

По-настоящему полезной оказалась лишь одна дама, которая не только оказалась в тот день в своей квартире, и не только слышала шум машины, но даже выглянула в окно. Она увидела лежащего человека и уезжающую иномарку белого цвета с тонированными стеклами. По ее словам, она еще долго смотрела на лежащего человека, пока под ним не собралась лужа крови. Тогда она позвонила в милицию. Про иномарку она не могла вспомнить ничего, кроме темных стекол. Она уже беседовала с четырьмя следователями, ей показывали фотографии машин, некоторые были похожи. Она помнила названия похожих машин — «Ауди-100», «Мерседес-500» и «Жигули» последней модели. Точнее? У машины были совершенно непрозрачные, черные стекла. Машина была белая. Вы — пятый следователь, которому я это повторяю. Да, я понимаю, у вас работа. Я готова повторять свой рассказ сколько понадобится. Я была бы рада вспомнить точнее. Но, к сожалению, я совершенно не обратила внимания. И убитого никогда раньше не видела. И машины с такими черными стеклами никогда раньше во дворе не останавливались… Да, конечно, если что-то вспомню я позвоню вам 02. Да, конечно, могу и лично вам позвонить. Секунду, где-то у меня была ручка, да, диктуйте… На задней странице потертой телефонной книжки, куда женщина записала телефон Гека, уже было два номера, тоже мобильные. Гек их запомнил на всякий случай.

Обойдя все подъезды, Гек вернулся во двор. Двор был безлюден. Гек дошел до пятачка в центре и сел на лавку. Нужно быть совершенно безумным чтобы решится устроить бойню в таком месте. Или нужно быть совершенно уверенным в своей безнаказанности. Все было сделано быстро, убийцы из машины не выходили. Старик вышел, наверно попрощавшись. Но его окликнули, подозвали к переднему окну, поспешно выстрелили два раза. Развернулись и уехали. Темные стекла. Номера наверняка фальшивые. Но зачем? Почему убийцам было не отвезти старика за город в какой-нибудь лес? Только если они спешили. Откуда и куда? Допустим они взяли его в машину где-то в соседних переулках. Отобрали у него пакет, о котором говорил Гриценко. Заехали во двор, застрелили и помчались дальше… Взять на соседних улицах и убить в соседнем дворе — это большой риск. Скорее они везли его проездом. Но тогда зачем им понадобилось сворачивать с больших городских трасс и плутать по этим переулкам, в которых не так-то просто разобраться, не зная дороги…

Гек поднял голову и снова оглядел окна. В них отражалось заходящее солнце. Проклятье. Столько окон и ни одного толкового свидетеля! Во двор вошел человек с «дипломатом» и направился к подъезду. Гек глянул на часы. Многие вернулись с работы, надо обойти оставшиеся квартиры по второму кругу. Да только будет ли толк? Ведь с ними уже беседовали местные участковые, и следователи, и люди Гриценко. Если бы что-то было известно точнее, наверняка Гриценко проинформировал бы Гека еще утром… Разве нет?

Гек вдохнул воздух двора. Остро пахло майской прохладой и сиренью. Окна напротив отражали красный огонь заходящего солнца. В косых остывающих лучах стены казались еще более обшарпанными чем днем, они были покрыты пятнами шелушащейся штукатурки, напоминавшей чешую. Не крутой домик. И жильцы не крутые. Кодовый замок на двери самого левого подъезда сломан. В остальных трех подъездах код подбирается со второй попытки. Кому нужен такой кодовый замок? Защита от полных идиотов? Кнопок десять. Из них надо нажать три одновременно. Это сколько комбинаций? Кажется такая математика называется теорией вероятности. Это было так давно, в институте, до всех этих дел, в прошлой жизни… Если правда что белок в клетках тела сменяется каждые семь лет, то математику изучал точно не Гек, а совсем другой человек. Гек задумался, представил себе замок и мысленно протянул к нему руку. Он приставил два пальца к первым кнопкам, а третьим пробежался по оставшимся. Восемь. Мысленно переставил второй палец на третью кнопку и третьим пальцем снова пробежался по оставшимся. Кажется такой принцип? Гек раскрыл блокнот и начал считать. Если на каждую комбинацию три секунды, то… Потребуется шесть минут. Шесть минут на подбор кода замка?! А если еще внимательно посмотреть какие три кнопки почернели, то замок открывается с первого раза. А ведь такие замки стоят по всей Москве. На что надеялись их создатели? В крутых домах такие не стоят. В крутых домах ставят американские замки с ключом-таблеткой. Подобрать такой ключ нельзя — внутри таблетки крохотный компьютер, который отвечает на сигналы замка особым образом. Ну а в самых крутых домах над входом в подъезд стоит малозаметная камера слежения. Она записывает изображение и хранит его несколько дней. И если вдруг в доме что-то случится, запись распечатывается и следствие получает портреты всех, кто входил в подъезд… Почему, ну почему здесь не стоит такой штуки? Хотя что от нее толку — в кадре был бы только узкий пятачок возле двери подъезда. А в подъезд никто не входил… Как знать, может пройдет лет двадцать и такая камера будет стоять на каждом столбе? Или не позволят такое сделать? Начнут кричать, что это скрытое наблюдение, что это ущемляет… Яркий, даже сквозь стекло темных очков, солнечный луч ударил в правый глаз. Гек на миг зажмурился и снова открыл глаза. На втором этаже, на подоконнике самого крайнего окна блестела крохотная точка. По спине побежали мурашки. Гек еще не понял что значит эта точка, но уже твердо знал что она сейчас крайне важна. Прихрамывая, он пошел к окну. Луч сместился и точка перестала слепить. Еще через несколько шагов Гек все разглядел. К подоконнику была приделана маленькая алюминиевая полоска-кронштейн. На ней, словно мячик для пинг-понга, крепилась миниатюрная пузатая камера. От нее шел провод вглубь квартиры. Камера внимательно смотрела вглубь двора.


Энергично входя в подъезд, Гек уже прикинул и вспомнил чья это квартира — это там ответил ребенок что взрослых нет. Что-то там еще было необычное? А, ну да, кнопка звонка светилась изнутри мягким неоновым светом. Гек еще подумал что тут наверняка живет какой-нибудь радиолюбитель-самодельщик из тех, что до сих пор выписывают журнал «Радио» и ищут единомышленников, выходя в эфир с помощью коротковолновой станции…

Гек поднялся на второй этаж. Теперь, когда на лестнице сгустился полумрак, подсветка была очень кстати. Гек с удовольствием нажал на кнопку. За дверью послышались шаги и мелодичный женский голос спросил: «кто там?». Гек автоматически представился следователем центральной прокуратуры. Дверь открылась на цепочку. Здесь не очень приветствовали следователей. Женщина была красива. Еще красивее чем на фотографии в 25 лет. Петровская Арина Германовна, 29, врач-невропатолог, не замужем. Тонкие черты лица, ухоженное тело. Взрослая женщина из породы вечно молодых и красивых, которым может быть и 25 и 45 лет. Ей очень шел черный шелковый халат, напоминавший длинное японское кимоно. Гек потянул носом воздух. Каждая квартира имеет свой запах. В этой пахло вкусно — соевым мясом и яблоками. А еще чуть заметно — сандаловыми благовониями и тонкими духами. Здесь было очень необычно. Маска тупого следователя не годилась. Гек преобразился. Он придал своему лицу максимум обаяния, выбрал другой тембр голоса и немного изменил осанку — с военной на более штатскую. Трудно казаться обаятельным, когда у тебя подбитый глаз закрыт темными очками, а перебинтованная голова — дурацкой кепкой. Гек улыбнулся и показал удостоверение.

— Добрый вечер, простите что отвлекаю, мне необходимо задать вам пару вопросов.

— По поводу убийства? Я уже говорила — меня не было дома, муж был на работе, ребенок у бабушки.

Ага, есть муж.

Было видно, что разговор ей неприятен, но на лице это никак не отражалась — она держалась приветливо.

— Необходимо уточнить несколько вопросов, — сказал Гек.

Женщина помялась.

— Вы знаете, мы только что уложили ребенка… Давайте поговорим на лестнице?

Гек отметил это «мы уложили». Неплохо бы повидать мужа. Не замужем…

— Давайте мы тихонько — на кухне? — предложил Гек, достал из кармана блокнот и шагнул к двери.

Арине Германовне ничего не оставалось как пропустить его. Прихожая была темна и неинтересна. Было очень тихо, и в тишине, в далекой комнате дважды щелкнула компьютерная мышка. На полу блестел паркет.

— Ботинки я сниму?

— Проходите в ботинках.

Арина пропустила Гека на кухню. Почему же ей так неприятен следователь в квартире? Что-то не то с этой квартирой.

Кухня сверкала безукоризненной чистотой и была набита самой разнообразной техникой — микроволновка, инфракрасная плита, фирменный серебристый холодильник с небольшим пультом и окошком для льда… Хорошо зарабатывающий мужчина. Средний класс. А там, где не было техники, стояли плетенные вазы, резные подставки из можжевельника, висели маленькие метелки, пучки пряностей, связка чеснока, будто с витрины фирменного магазина… Заботливая женская рука. Арина внимательно и настороженно смотрела на Гека. Ох, сложно будет тут работать, ох непросто.

— Арина Германовна, — мягко начал Гек и увидел как дрогнули ее большие зрачки. — Я действительно веду расследование по поводу убийства у вас во дворе. И мне хотелось бы поговорить с вашим супругом…

Как Гек и ожидал, при слове «супруг» что-то мимолетно изменилось в ее лице. Так меняется лицо художника-мультипликатора если его назвать мастером живописи. Непривычный, немного старомодный, не соответствующий реальности термин рождает мимолетное удивление, но в следующий миг — понимание: да, и впрямь обратились ко мне, с точки зрения этого человека я мастер живописи.

Арина молча вышла из кухни. Значит официально не расписаны, а живут давно и ребенок, видимо общий. Почему не расписаны? В коридоре послышались шаги и в кухню зашел высокий худой человек с открытым, располагающим лицом. На вид ему было лет тридцать — ровесник Гека. Он прикрыл за собой двери и взглянул на Гека белыми пронзительными глазами.

Стоило Геку взглянуть в его глаза, и он понял — этот человек ненормальный. Не псих, нет. Ненормальный — в самом хорошем смысле этого слова. В смысле сильно отличающийся от нормального. Не безумный — наоборот, умный. Такая ненормальность свойственна всем гениям, но чаще она встречается у обычных людей без явных признаков гениальности. Гек хорошо знал эту породу — такие люди обычно умны, разносторонни и смекалисты. Они гуманисты, фантазеры и мечтатели. Они могут быть вполне успешны в повседневной жизни. Могут, если захотят, образцово-показательно справляться со служебными обязанностями. Но их беда, а может счастье, состоит в том, что слишком большой внутренний мир словно не умещается в черепной коробке, а от того причудливо комкается и сгибается. И в каждой точке, где ломается внутренняя картина мира и прогибается восприятие реальности, как грибы растут многочисленные комплексы, а между ними ползают стаи внутренних тараканов. И поэтому такие люди неизбежно выделяются среди окружающих, просто не могут не выделяться. От такого человека можно ожидать чего угодно. Он может оказаться вегетарианцем. А может, наоборот, быть убежденным пожирателем сырого мяса или адептом еще более странной диеты. Он может удивлять соседей купанием в проруби, бегать босиком по снегу, обливаться водой на морозе или ночевать на балконе на ковре из гвоздей. Такой человек может оказаться непоколебимым трезвенником или, наоборот, идейным наркоманом, знатоком галлюциногенов и психоделиков, теоретиком фармакологии и мистики. Он может исповедовать идею счастливой любви — одной на всю жизнь до самой смерти. А может быть сторонником гарема или свободных отношений. А может быть ярым противником секса вообще. Главное, что любые странности такого человека всегда идейно обоснованы и аргументированы, и спорить с ним невозможно — его убежденность в истинности своего пути непоколебима. Он может всюду пропагандировать атеизм или, наоборот, истово веровать в какого-нибудь экзотического бога. Он может являться редким знатоком какой-нибудь полузабытой древней культуры или создать свое учение и вести за собой толпы учеников. Он может в совершенстве владеть мертвыми языками или обладать международным дипломом инструктора по какому-нибудь нелепому на вид, но грозному в умелых руках холодному оружию. Иными словами, такой ненормальный человек может все, что не может прийти в голову любому нормальному. Такие практически никогда не бывают преступниками, но терпеть не могут представителей любой власти. И найти подход к ним очень сложно. Гек любил таких людей. Он мысленно прокрутил десяток стандартных моделей предстоящего диалога и не нашел ни одной подходящей. Нужно было что-то ненормальное.

— Виктор, — представился Гек и протянул руку. — Виктор Кольцов.

— Кольцов? — задумчиво переспросил белоглазый, задумчиво пожимая руку. — Знакомая фамилия.

— Меня вы не знаете, — сказал Гек. — Но если учились в МГУ на биофаке, знаете моего отца, профессора Кольцова. Давайте сядем?

Гек сел на плетеный стул. Белоглазый сел напротив через стол.

— Нет, не знаю, — недоуменно сказал он. — Вы по поводу убийства?

Первый шаг к взаимопониманию был сделан — одно дело легавый, и совсем другое — сын профессора.

— Виктор, — повторил Гек.

— Иван, — спохватился белоглазый. — Иван Расторгуев.

— А на самом деле? — неожиданно для самого себя выдал Гек.

Белоглазый быстро поднял на него взгляд. Тяжелый взгляд. Гек улыбнулся.

— Сидоров Никита, — сказал белоглазый.

Гек опешил, но виду не подал. Он положил на стол удостоверение следователя Хачапурова. Никита взял его и внимательно осмотрел. Брови его недоуменно поднялись. Гек молча протянул ему свой паспорт. Никита раскрыл паспорт и опустил брови:

— Хачапуров или Кольцов?

— Кольцов, — сказал Гек и улыбнулся. — Никита, а можно глянуть на ваш паспорт?

— У меня сейчас нету, — сказал Никита.

Гек другого ответа не ожидал. Здесь нужна была прямолинейность и неожиданность.

— Никита, я работаю на государственной службе. Занимаюсь делом убитого в вашем дворе человека. Кроме этого меня ничего не интересует.

Гек выдержал многозначительную паузу. Никита быстро глянул на Гека и Гек продолжил:

— У тебя установлена наблюдательная камера и мне нужны ее снимки. Вот и все.

Никита помолчал.

— У меня нет снимков. Это веб-камера. Она транслирует в интернет картинку двора каждые 15 секунд. Все происходит в реальном времени. Картинка доступна на сайте. Сменяется автоматически четыре раза в минуту. Архивы не хранятся.

Гек удивился.

— А зачем это понадобилось?

— Так… — Никита пожал плечами. — Просто. За автомобилем можно присматривать, он под окном стоит.

Гек надул щеки и кивнул.

— Ты не вегетарианец?

— Нет.

— Никита, снимки нужно найти. Это я тебя прошу.

— А кто ты? Что за организацию представляешь? — вскинулся Никита.

— А с тобой можно говорить честно? — спросил Гек и посмотрел ему в глаза.

— Можно. Попробуй, — сказал Никита.

— Тогда слушай. Я бывший сотрудник внутренней разведки. Давно отошел от дел. Но сейчас я работаю снова по контракту, веду это дело. Я закончу это дело и снова уйду на гражданскую работу. Меня совершенно не интересует чем ты занимаешься и что у тебя в квартире помимо этой камеры. Меня ты больше никогда не увидишь. Мне нужны снимки.

Гек откинулся на плетеную спинку. Попал или не попал? Так надо было или не так? Не на допрос же его вызывать повесткой с Лубянки…

— Погоди пять минут, — нервно сказал Никита и вышел из кухни.

Уф-ф-ф, тяжелый тип, — подумал Гек. Впрочем уже было все равно. Гек знал что правдой или неправдой, а снимки он вытрясет. Никита вернулся минут через пять, лицо его стало спокойнее. Интересно почему?

— Нашел снимки? — спросил Гек.

— Пока нет, — кивнул Никита. — А чего ты из разведки ушел?

— Жизнь тяжелая, — сказал Гек и снял темные очки. Лицо у Никиты вытянулось. Гек снял кепку. Лицо у Никиты вытянулось еще больше. — Ты думал так все просто? — сказал Гек.

— Хм…

— Какой из меня разведчик? — ухмыльнулся Гек. — Видишь, первому попавшемуся дятлу рассказал кто я такой.

— Ты, я смотрю, очень непрост, — Никита улыбнулся, в белых глазах заплясали искры.

— Ну а сам кто такой? — Гек положил руку на стол ладонью вверх, будто ответ следовало положить именно в руку.

— Я хакер, — сказал Никита и подмигнул.

— Пошли снимки поищем.

— Ну пошли… Только не шуми, ребенок спит.

Никита вышел из кухни, Гек пошел за ним. Комната Никиты поражала воображение. Такого количества техники Гек, пожалуй, не видел даже в техническом фургоне радиоперехватчиков. В углу комнаты стояла здоровенная компьютерная стойка — этажерка, обмотанная проводами. Не самоделка — фирменные аккуратные блоки. Их почти квадратный дизайн говорил Геку, что это дорогая профессиональная аппаратура. Этажерка чуть слышно гудела и моргала разноцветными огнями. Рядом с ней стояла здоровая тумба — Гек догадался что это источник аварийного питания на случай если в доме отключат свет. По углам и стенам были расставлены приборы. Не все были знакомы Геку, но среди них было как минимум два радиосканера.

— Зачем тебе два сканера? — спросил Гек.

— Три, — рассеянно ответил Никита. — Еще у меня TV-тюнер ловит пейджинг.

Гек мысленно поздравил себя — так или иначе, интуиция или везение, но Никита больше его не боялся.

— Зачем?

— Пейджеры прослушивать.

— Зачем?

— Заказывают. — Никита пожал плечами.

— А мобильник можешь? — спросил Гек.

— Смотря какой.

— Вот этот, — Гек вынул из кармана свой аппарат.

— Надо подумать, — не глядя ответил Никита и подошел к столу.

Стол был огромен. Посередине высился широченный плазменный монитор. По черному экрану ползал желтый мультипликационный червяк. По столу были разбросаны железки, пара мобильных телефонов на шнурах, тянущихся под стол, и несколько приводов для считывания магнитных карт и чипов.

— Кредитные карты подделываем? — спросил Гек.

— Законодательство не нарушаю, — веско произнес Никита и сел в кожаное кресло-вертушку, рывком придвинувшись к столу. — По таким мелочам. Сайт мой x.rinet.ru видел?

— Не видел, — сказал Гек. — Я с интернетом несколько лет не работал.

— Ну что ж ты так… — сказал Никита и застучал по клавишам. — Так нельзя…

Червяк исчез, а вместо него появилось окно броузера. «Ivon Rastorgueff. HomePage.» — гласила витиеватая надпись. Слева была колонка меню: «About me», «My works», «My family», «Contacts». Справа под надписью «My Moskow» висела фотография двора. Гек снова подумал что окончательно взрослых людей не бывает. Он пригляделся — двор на фотографии был виден почти целиком, и виден неплохо, хотя уже темнело. Дверь одной из припаркованных машин была приоткрыта, рядом с ней, нагнувшись, стоял человек. Кадр вдруг сменился — теперь дверь машины была закрыта, а человек шел по дороге.

— Каждые пятнадцать секунд? — спросил Гек.

— Каждые пятнадцать секунд, — кивнул Никита.

— Безумие.

— Развлекуха.

— В каком вузе учился?

— В вузе? Ни в каком. И в армии не служил.

— Я тоже, — сказал Гек.

— Я знаю, — сказал Никита.

— Откуда? — спросил Гек.

— Хакер знает все, — сказал Никита.

— Тогда ищи снимки, хакер.

— Снимков нету… — сказал Никита.

— Но?… — продолжил Гек.

— Нету.

— Продолжай. В твоей интонации четкое «но».

— Но. Мы сейчас поднимем логи и посмотрим кто заходил на сайт.

— Кого поднимем?

— Статистику. Она фиксируется. Может быть кто-то заходил. Может быть кто-то видел. Может кто-то сохранил у себя… Может кто-то… — речь его становилась все медленней и медленней, а стучал он по клавишам все быстрее. — Логи… Логи… Ах вы логи мои логи… Логи бедные мои… Логи длинны-я… Архив-ны-я… Подроб. Ны. Ы. Я… Упс!

— Нашел? — спросил Гек и уставился в экран из-за его плеча. Видно было плохо, плазменный монитор бликовал.

— Не то слово! Мать-мать-мать. Чего только не обнаружишь.

— Ну? — нетерпеливо спросил Гек.

— Некто качает фотку двора ровно каждые пятнадцать секунд…

— Сейчас?

— Вообще. Всю неделю…

«Так, — подумал Гек. — Люди Гриценко?»

— Еще до убийства?

— Ищу… — Никита колотил по клавишам. — Тут есть, тут есть… А тут? Две недели… Три недели. Месяц? Нет, последние три недели.

— А до этого?

— До этого… Есть! Но нерегулярно. Так, раз в сутки. А тут — каждый кадр! Днем и ночью! Прикинь? — Никита обернулся, глаза его горели.

— А что это за человек?

— Ты шутишь? Человек, качающий фотку каждые 15 секунд круглые сутки?

— А кто?

— Робот! — заявил Никита и Геку почему-то вспомнились братья Казаревич. Воспоминание было неприятным.

— Робот?

— Кто-то настроил робота качать фотки. Только вот кто и зачем? — Никита почесал подбородок. — Вот его ай-пи… Это корпоративная сетка.

— Что это значит?

— Значит он не с домашнего компьютера в интернет выходит. У него рабочая круглосуточная машина.

— А ты как в интернет выходишь?

— А, у меня кабель из Ринета, прямая линия… — Никита кивнул на стойку в углу, — выделенка на 256. Летает — просто на ура. Так, теперь подробнее… — Никита ткнул пару раз в клавиатуру. — Вот тебе: RIDER-TELECOM, Москва.

— А адрес? — Гек достал блокнот.

— Погоди, — отмахнулся Никита. — Успеется. Я хочу глянуть не проходил ли он у меня по другим логам… Смотри-ка, есть. Емайл.

— Чего?

Гек понял что сказал что-то не то. Пальцы Никиты зависли над клавиатурой как волны на полотне Айвазовского «Девятый вал». Повисла пауза. Никита повернул голову и внимательно посмотрел на Гека.

— Ты совсем с интернетом не знаком? — спросил он.

— Плохо знаком, — кивнул Гек.

— Тебе непонятно что мы делаем?

— Непонятно.

— Даю краткий ликбез. — Никита повернулся к клавиатуре и застучал по клавишам. — Интернет — всемирная сеть. Ферштейн? Мой сайт — его часть. Доступная из любой другой точки интернета, поэтому фотку двора может увидеть любой человек из любой точки мира, если он зайдет в интернет и наберет адрес моей страницы — ясно? Лежит мой сайт вон в том ящике на стойке. Верхнем.

— Сайт или страница?

— Одно и то же. Не придирайся, слушай. При этом каждый, кто имеет доступ к интернету, тоже имеет свой личный адрес.

— Свой сайт?

— Не… — Никита поморщился. — Сайт это как бы твой дом. Так и называется — домашняя страница. У дома есть как бы почтовый адрес. А личный IP-адрес — это типа номер паспорта. Тебе, как менту, это должно быть понятно. — Никита ухмыльнулся.

Гек взглянул на него, но ничего не сказал. Никита продолжил:

— У человека может не быть своего дома, но номер паспорта всегда есть, понятно? Так вот, когда посетитель смотрит мою страничку, он автоматически предъявляет свой паспорт. И его IP у меня фиксируется в специальном журнале.

— Ты параноик? — спросил Гек с любопытством.

— Почему… — Никита, казалось, растерялся. — Так положено. У всех фиксируется. Интересно же сколько народу ходят на страничку, откуда они, в какое время суток…

— Ясно, — перебил Гек решительно. — И?

— Я поискал на всякий случай, не отметился ли у меня еще где-нибудь этот IP. И нашел емайл. Электронное письмо. От него.

— От робота?

— Зачем роботу писать письма? От владельца компьютера с этим номером.

— Тебе письмо? Значит ты с ним знаком?

— Нет, не мне письмо.

— А кому же? — удивился Гек.

— Нюке.

— Ага, Нюке. А что пишет?

— Предлагаешь посмотреть?

— Обязательно. — Гек склонился к монитору, хищно прищурившись.

— А как же этика? Где же мораль? Читать чужое? — Никита поднял вверх брови.

— Радиосканеры пейджеров выключи, да? — сказал Гек.

— Сравнил, — возмутился Никита. — Это работа. А Нюкину переписку я сроду не читал. Вдруг что-то личное?

— Ты паясничаешь, — строго сказал Гек. — А человека убили.

Никита щелкнул клавишами и по экрану побежал текст. Гек выхватывал отдельные фразы. «…я должен объяснить… ты должна меня понять и выслушать… это неправильно… при личной встрече… ты должна меня понять… ты знаешь, что я не могу без тебя…»

— Ты уже догадался в чем дело? — спросил Никита.

— Действительно личное, — сказал Гек. — А другие его письма?

— Оно одно.

— Такое письмо не бывает первым и последним. Должны быть другие, — уверено сказал Гек.

— Но у меня же они не хранятся. Это случайное письмо, оно лежит у меня только потому что пришло недавно и ждет когда Нюка включит компьютер и заберет его у меня.

— А Нюка разве не с твоего компьютера переписывается? — спросил Гек.

— У нее свой компьютер, — удивился Никита.

— Так давай позовем Нюку и спросим кто этот человек? Или она ребенка укладывает?

Никита повернулся и наморщил лоб.

— Ребенка? Стоп, ты думаешь Нюка — это Аринка? Нюка — это девчонка из двадцать восьмой квартиры, я ей провод кинул и она через меня к интернету подключена.

— Зачем? — тупо спросил Гек.

— Хорошая девчонка, симпатяга. — Никита пожал плечами. — Что мне, жалко что ли? В общем все понятно. Ты уже догадался в чем дело?

— В чем? — насторожился Гек.

— Ну ты понял что это за робот? Кто этот человек? Почему качает фотку двора каждые пятнадцать минут?

— Не понял.

Никита закатил глаза.

— Слушай, кто из нас следователь? Объясняю. Это какой-то парень, который бегает за Нюкой. На работе у себя настроил робота чтобы качать фотки двора, затем просматривать их.

— Зачем?

— Ну маньячит, не ясно что ли? Пытается выяснить когда по двору проходит Нюка. И кого к себе водит.

— Ты думаешь? — спросил Гек.

— У тебя есть другое объяснение?

Гек почесал в затылке.

— Квартира 28. Рыжие длинные волосы, 25 лет, Мария Черных. Симпатяга?

— Симпатяга. — Никита почесал в затылке. — Размышляем дальше. Фотки качает робот. А просматривает их все-таки человек. И не спрашивай «почему». Потому что иначе парнишка получил бы Нобелевку за создание первого в мире искусственного интеллекта. Научить доступный нам компьютер выискивать на таких картинках Нюку — технически невозможная задача. А это значит, что наш шпион приходит на работу, садится за компьютер и просматривает фотки вручную.

— Это ж сдуреть можно!

— Ну… — Никита задумался. — Не скажи, не скажи… Если прокручивать дневной архив на большой скорости… 4 кадра в секунду… суточный архив за полчаса. А если просматривать только интересующие интервалы… А если еще и на работе нечего делать… Во-о-о-о-о!

— Что?

— Письмо пропало.

— Как пропало? — встрепенулся Гек и уставился в экран.

— Значит Нюка пришла домой, включила компьютер и утащила свою почту. Что ты такой дерганный-то? Может она сейчас что-нибудь ему ответит… Перехватить?

— Перехвати.

— Не отвечает пока. — Никита пошуршал кнопками.

— А что он потом делает с этими кадрами?

— 5760 кадров в сутки, — уточнил Никита, — стирает конечно. Компромат на Нюку оставляет. Если бы я знал для какой мерзости используют мою камеру… — Никита нахмурился.

— Отлично, — сказал Гек. — Значит фотки убийства мы нашли?

— М-м-м… — на лице Никиты появилось сомнение. — Парень мог удалить архивы не читая, если эти дни из жизни Нюки были ему известны. Или надоело следить. Или понадобилось срочно освободить место в компьютере. Или он мог найти фотки с убийством, психануть и стереть их…

— А еще кто-нибудь качал фотки?

— Нет. У меня вообще мало посетителей.

— Так. — Гек достал блокнот. — Мне нужен его адрес и адрес организации, где стоит его компьютер. И телефон его домашний.

— Откуда ж я узнаю его телефон? — усмехнулся Никита.

— У тебя там… — Гек ткнул пальцем в стойку.

— Я конечно хакер, но не настолько.

— Хорошо, тогда хотя бы имя и фамилию.

— Ну ты же видел подпись в письме? — Никита щелкнул по клавишам. — Смотри: Mikel.

— Нет уж, ты мне выясни настоящее имя и фамилию. Остальное я узнаю, у меня информация на любого человека.

— Кроме меня, — быстро сказал Никита.

— Почему? — удивился Гек.

— А у меня нет паспорта, — сказал Никита и озорно усмехнулся, совсем по-детски.

— Потерял?

— Просто нет. Никогда не было.

— Как это?

— А вот так. Я его не пошел получать. Принципиально.

— Почему??

— Не хочу. Общество хочет меня на учет поставить, а я не хочу. Имею такое право?

— Вон оно что… — пробормотал Гек. — Уж лучше бы ты был вегетарианцем…

— При чем тут? — нахмурился Никита. — Я десять лет был вегетарианцем, надоело.

— А как ты живешь без паспорта?!

— А зачем он нужен? Зато меня в армию никто не звал…

— На работу устроиться…

— А у меня и так хватает работы. — Никита махнул рукой на стойку.

— За границу поехать…

— Чего я забыл за этой границей? Для хакера нет границ.

— А остановит милиция, документы проверит?

— Это проблема. Но очень редко. Если аргумент «дома лежит» не помогает, то вопрос решается денежной купюрой. Поверь, удовольствие того стоит.

Гек задумался.

— Никита Сидоров — настоящее имя?

— Настоящее. А чего это?

— Выпишу тебе удостоверение на имя работника техотдела службы внутренней разведки. Проблем никаких не будет.

— Вот прямо так? — удивился Никита.

— Запросто, — сказал Гек. — Право имею. Никакой отчетности с меня не потребуют. Ну а если вдруг чего — ссылайся на меня, начальство прикроет. Давай фотографию, завтра сделаю.

— Вот это было бы очень кстати, — сказал Никита серьезно.

— Нет проблем. Давай фото.

— Погоди, — нахмурился Никита. — То есть ты меня вербуешь?

— Чего-о-о? — удивился Гек.

— Ну ты мне как бы предложил работу? Как бы в техническом отделе разведки? Это вербовка?

— Дятел, это подарок, — сказал Гек.

— Не-е-е… Так не пойдет. Не хочу ни на кого работать.

— Да кто тебя просит работать?!

— Сегодня завербуешь, завтра велишь работать, — сказал Никита.

— Никита, у тебя с головой все в порядке? Ты на меня уже два часа работаешь. Нашел мне информацию по делу об убийстве. Зачем ты это сделал?

— Это по доброй воле!

— А я не могу по доброй воле?

Никита озадаченно почесал в затылке и глянул на экран.

— Ответила, — сказал он.

На экране появилось слово: «кыш».

— И это все? На такое длинное письмо такой короткий ответ? Хамка твоя Нюка, — сказал Гек.

— Почему ты так решил? — серьезно ответил Никита.

— Человек страдает…

— Если тебя дама отшила, ты бы стал писать ей такие письма?

— Ну, в общем, нет конечно.

— А шпионить за ее двором?

— Нет.

— И я нет. Так ты представляешь как он ее задолбал?

Гек махнул рукой.

— Ладно, чао до завтра. Мне пора к Нюке, выясню кто он такой.

— Погоди, я тебя провожу. Хрен она тебя пустит если ты представишься своей прокуратурой.

— Как это не пустит?

— А так. Не откроет дверь и все. Потребует ордер. А будешь ломиться — позвонит 02 и скажет что дверь ломают воры.

В руках Никиты появилась телефонная трубка, он набрал несколько цифр.

— Нюка? Это Ник. Ага-ага. Нормально. Слушай, я к тебе сейчас заскочу… Да, срочно. Тут про тебя одна штука выяснилась… Не, пустяк… Следят за тобой… Але!!! Да нет… Да не ори… Нет! Да погоди… Да нет, тебе говорят! Я говорю: все нормально. Я говорю! Все! Нормально! Ясно? Да. Приду расскажу. Да, прямо сейчас. С одним человеком. Ты его не знаешь. Ему с тобой прокоммутироваться надо по одному вопросу. Ну какая тебе разница, говорю — ты его не знаешь… Ну, допустим, Хачапуров из прокур… Из прокуренной кухни. Как же трудно с вами, параноиками! Жди.

В дверь вошла Арина, в руке у нее была кепка и темные очки, которые Гек оставил на кухонном столе. Арина увидела Гека и остановилась, открыв рот. Гек представил как он сейчас выглядит с подбитым глазом и перебинтованной головой…

— Ариш, это мой друг, — сказал Никита.

— Друг? — переспросила Арина. — Следователь Хачапуров?

— Конспирация, — улыбнулся Гек. — Лучше звать Витей.


У двери квартиры 28 Гек, конечно, сегодня был. Дверь была обита серым пошарпанным дерматином. Посередине изгибалась надпись, стилизованные готические буквы были аккуратно выписаны зеленой масляной краской: «НАХОТСЮДА!» Звонок отзывался внутри россыпью колокольчиков, но днем за дверью было безлюдно. А сейчас там орала музыка. Яростный барабанный проигрыш. Ну очень мощные колонки. Гек посмотрел на часы — половина одиннадцатого вечера.

— Кепку и очки я бы снял, — сказал Никита, нажимая кнопку. — Напугаешь девочку.

— А с перебинтованной головой и подбитым глазом? Не напугаю до заикания? — поинтересовался Гек, но кепку и очки снял.

— До заикания? Маловероятно… — Никита позвонил снова.

Барабаны смолкли. Дверь распахнулась и на пороге возникла хозяйка.

— Ну — ну — при — и — вет, — сказала она Никите.

— Вот, напугал до заикания… — пробормотал Гек.

Нюка тотчас обратила на него внимание и быстро пробежалась взглядом.

— За-а-с-детства — за-аикаюсь, — сказала она. — При — и — выкнешь.

Из-под огненно-рыжей копны волос внимательно глядели большие, удивительно круглые глаза. Под глазами были большие мешки, но не такие, как бывают от недосыпания — мешки смотрелись естественно, по-видимому жили на этом лице с рождения. Само лицо было овальное с чуть заостренным подбородком и неестественно гладкой кожей, словно бархатное. Такая кожа бывает у детей, но редко у 25-летних. Косметика на этом лице, похоже никогда не появлялась. На Нюке была пушистая зеленая маечка с рукавами. Маечка обтягивала худые плечи и довольно большую грудь. На поясе висел здоровенный мобильник. Ноги были обтянуты шикарными штанами из натуральной черной кожи, которые сужались книзу и пропадали в громадных меховых тапочках-слониках.

— Ты — и — кто? — сказала Нюка нараспев.

— Виктор, — сказал Гек.

Нюка махнула рукой, пропуская гостей в прихожую, и тут же заговорила, объясняя где взять тапочки и одновременно рассказывая про какую-то репетицию. Голос у Нюки был нежный, с придыханием. Слова будто лились в пространство сквозь харизматично изогнутые пухлые губы. Некоторые звуки неожиданно растягивались в долгие ноты, другие, наоборот, укорачивались — будто рывками проворачивался виниловый диск старых французских песен. Некоторые слоги Нюка повторяла несколько раз — как бы между делом примеряя другие гласные чтобы в итоге выбрать правильную. Через минуту Гек действительно перестал замечать ее заикание, речь звучала плавно и мелодично, был в ней свой неуловимый ритм, и все вместе это напоминало Геку рейв-микс, хорошо сработанный профессиональным диджеем в тех клубах, куда Геку не раз приходилось сопровождать директорского сына.

Нюка провела гостей на кухню. Гек огляделся. Стены были выкрашены разноцветными красками — одна светло-синяя, другая светло-красная, но зато потолок был абсолютно черным. На кухне был небольшой беспорядок, в мойке громоздилась немытая посуда, на столе валялась половинка лимона и стояла пятилитровая банка, в которой плавал чайный гриб.

Никита привычно уселся за стол, Гек сел рядом, а Нюка уселась напротив, сложив ладони между коленями и качаясь на табуретке.

— Нуууу, — сказала она, вытягивая губы трубочкой. — Так — кто — там — за — мной — следит?

Никита заложил ногу на ногу.

— Видишь ли… Как нам показалось… — осторожно начал Никита. — Существует человек, который следит за нашим двором с помощью моей камеры.

— Сычко — что-ли? — перебила Нюка.

— Некто Mikel.

— Мишка — Сычко, — кивнула Нюка. — Я — в — курсе — что — он — меня — пасет. Он — меня — уже — просто — закоммутал. Ник, — а — ты — можешь — его — как-нибудь — отключить — от — своей — камеры?

Гек достал блокнот и записал «Михаил Сычко».

— Уже, — бросил Никита. — Больше он ко мне на сайт не залезет, IP отключен.

— Он — и — с — работы — и — из — дома — в — интернет — коммутится!

— Из дома пусть. Следил он с работы, робота настроил.

— Вот — скотина, — с чувством произнесла Нюка. — Робота. А — я — то — думаю — неужели — он — сам — дни — и — ночи — меня — пасет? Когда — ж — он — спит? Ладно. А — что — серые — покемоны?

— Чего-о-о? — удивился Никита.

— Ты — сказал — что — за — мной — следят — серые — покемоны? — Нюка снова вытянула губы трубочкой.

— Я ничего не говорил про серых покемонов!

— Или — я — так — поняла? — Нюка запустила пятерню в копну рыжих волос и задумчиво почесалась. — Значит — серые — покемоны — за — мной — не — следят?

— Ну разве что вот этот. — Никита усмехнулся и кивнул на Гека.

— Это — разве — серый? — Нюка уставилась на Гека и поморгала круглыми глазищами. — Нормальный — покемон. Свой.

— Поздравляю, — сказал Никита и встал. — У тебя завелся свой серый покемон. Ну я пошел.

— Этого, — Нюка кивнула не Гека, — ты — не — забирай! Оставь — пока. Мы — с — ним — покоммутируемся, — интересный — покемон.

— Это точно, интересный, — кивнул Никита и вышел в прихожую.

А Нюка уставилась на Гека немигающим взглядом. Глаза у нее были зеленоватые с мелкими бурыми крапинками, а зрачки большие.

— Ты — правда — серый — покемон?

— Кто? — спросил Гек.

— Мент. Правда?

— Следователь, — поправил Гек.

— Я — тебя — не — боюсь, — сказала Нюка. — Врешь — ты.

Гек раскрыл удостоверение.

— Скоммутачил — где-то. Ты — Виктор. А — тут — Григорий — Хачапуров, — сказала Нюка и заорала в сторону прихожей. — Ник!!! Он — правда — серый — покемон?

— Ну типа того, — донеслось из прихожей. — Но ты его не бойся и не стесняйся, он правильный человек.

— А — как — его — звать? Виктор — или — Григорий?

— Гек, — донеслось из прихожей и хлопнула дверь.

Лицо Гека непроизвольно вытянулось, а рот открылся. Секретную кличку бойца команды «Д» не мог знать никто…

— Ге-е-ек? — по лицу Нюки пробежала задумчивая гримаса, будто она пробовала слово на вкус. — А — почему — не — Чук?

— Что? — наконец пришел в себя Гек.

— Проехали, — кивнула Нюка. — Кофе — будешь?

— Нет, спасибо.

— И — правильно, — одобрила Нюка. — А — я — сегодня — набегалась — как — хомяк — в — мусоропроводе. Без — кофе — не — встряхнусь.

Она встала, засунула руку в карман кожаных штанов и вдруг вытащила маленький чулок. Посмотрела на него недоуменно, положила на стол, снова засунула руку в карман и вытащила упаковку таблеток. Чулок засунула обратно и начала рыться в ящике кухонного шкафа.

— Собственно я по какому вопросу, — начал Гек. — Расследую убийство в вашем дворе.

— Да, — сказала Нюка. — Но — я — дома — не — была. Уже — серые — покемоны — приходили. Коммутировались — по — этому — вопросу.

— Консультировались?

— Коммутировались, — поправила Нюка. — Общались. Беседовали. Коммуницировали. Консультировались. Коммутировались.

— Странное слово.

— Удобное — слово, — сказала Нюка. — Рекомендую.

— Так вот, — сказал Гек, — твой дружок качает фотки двора…

— Йо-о-о!!! — Нюка прекратила рыться в ящике, повернулась и задумчиво сложила губы трубочкой. — Точно!! Он — же — качает — фотки! А — мужика — убили — на — видном — месте! Как — я — сама — не — сообразила? Мы — ему — позвоним, — она вынула две ложки и вернулась к столу. — Фотки — заберем. Правильно?

— Спешки нет, он до утра на работе не появится, а утром я… — Гек осекся. — Что это ты такое делаешь?

— Кофе — делаю, — ответила Нюка, растирая в ложке три белых таблетки. — Кофеин. Продается — без — рецепта, — стоит — дешевле — аскорбинки…

— Я не понял… — удивился Гек. — Тебе показать как кофе люди варят?

— Черную — вонючую — жижу? — Нюка подняла взгляд на Гека. — Это — не — греет.

Она аккуратно постучала одной ложкой о другую, ссыпая прилипшие крупинки порошка, схватила чайник и плеснула в ложку воды. В руке у нее появилась зажигалка. Нюка стала нагревать ложку.

— Что за маразм такой? — нахмурился Гек.

— Кофе — по-венски, — сказала Нюка.

— И что это будет?

— Ник — сказал — чтоб — я — тебя — не — стеснялась, — сказала Нюка. — Я — ему — верю. Подержи!

Она протянула Геку закипевшую ложку. Вынула из шкафчика одноразовый шприц и кусок ваты.

— Ты наркоманка? — обалдело спросил Гек.

— Дуро. Это — ж — кофе, — ласково сказала Нюка, ловко распечатала шприц и обмотала вату вокруг иглы. — Дай — ложку!

Гек недоуменно смотрел как Нюка набирала в шприц раствор из ложки, фильтруя его через комок ваты, как она снимала с себя ремень, закатывала рукав и обматывала ремнем руку. Как сосредоточенно ворочала иглой под кожей на сгибе локтя, пока наконец из иглы в шприц не заплыла темная капля крови. Тогда Нюка энергично нажала поршень и выдернула иглу.

— Теперь — жить — можно, — вздохнула она.

— У тебя с головой как? — спросил Гек.

— Голова — не — забинтована. Глаз — не — подбит, — промурлыкала Нюка, задумчиво покрутила между пальцами шприц, словно не зная куда его деть, и наконец засунула себе за ухо.

— Первый раз такое вижу, — пробормотал Гек.

— Я — тебя — тоже — раньше — не — встречала, — промурлыкала Нюка и встала. — Пошли — звонить — нашему — покемончику!

Гек пошел за ней в комнату. Комната была по размеру не больше кухни и тоже раскрашена в разные цвета, только потолок был белым и на нем гроздьями были прилеплены плоские светящиеся звездочки. Мебели почти не было. В одном углу стояла кровать — громадный матрас, застеленный оранжевым покрывалом. В другом углу стоял штатив с прожектором. Прожектор смотрел в потолок и очевидно служил здесь чем-то вроде торшера. У окна был стол с компьютером. Посередине комнаты высилась шикарная барабанная установка. Гек понял откуда шла музыка пока они с Никитой стояли у ее двери.

Нюка плюхнулась в вертящееся кресло возле компьютера и начала осматриваться. Затем полезла под стол и стала копаться в паутине проводов.

— Телефон потеряла? — спросил Гек.

— Угу, — донеслось из-под стола.

— Звони с моего. — Гек вынул из кармана мобильник.

— Базу — уже — нашла, — донеслось из-под стола и послышалось ритмичное пиликание. — Нюка вылезла и огляделась. — И — где?

Ответного пиликания радиотрубки не было слышно. База пиликала в одиночестве.

— И — вот — так — каждый — раз, — пожаловалась Нюка.

Вдруг в прихожей раздался звон, и поначалу Гек подумал что это отозвалась радиотрубка, но затем сообразил что это дверной звонок.

— Вспомнишь — говно — вот — и — оно, — сказала Нюка и пошла в прихожую.

— Сычко должен сейчас прийти? — догадался Гек.

— Он — способен, — сказала Нюка, распахнула дверь и вдруг испуганно шагнула назад.

В дверь протиснулись два огромных милиционера с угрюмыми лицами. Один был почему-то в темных очках, другой в шарфе.

— Вечер добрый, — сказал один и козырнул. — Старший лейтенант Шулимов. Вы — Мария Черных?

— Но — на — ну — не — ну — я…

— У нас пару вопросов по поводу…

Его напарник тем временем деловито оглядывал прихожую и наконец увидел Гека, стоявшего в проеме комнаты. Он дернул лейтенанта Шулимова за рукав кителя и тот осекся.

— Добрый вечер, Казаревичи… — криво усмехнулся Гек.

Казаревичи, как по команде, молча развернулись и ушли. Нюка заперла дверь и вопросительно посмотрела на Гека. Из рыжей шевелюры нелепо торчал шприц.

— Знакомые серые покемоны, — объяснил Гек. — Тоже ведут следствие. Параллельно. Больше сюда не придут.

— Спасибо. Отмазал. — Нюка встала на цыпочки и чмокнула Гека в щеку.

— А вот это ты при них зря. — Гек вынул шприц из ее волос.

— Баля, — сказала Нюка и завертелась на месте. — Куда — бы — его — выкинуть?

Она дернула ручку в стене и распахнула дверцу — в прихожей оказался стенной шкаф, набитый вещами. В его глубине что-то пищало.

— Телефон! — обрадовалась Нюка, запустила руку в груду шмоток, извлекла оттуда радиотрубку и набрала номер.

— Никто — не — отвечает, — сказала она обиженно. — Давай — подождем.

— Давай, — согласился Гек и они вернулись на кухню.

— Компоту — хочешь? — спросила Нюка, кивнув на банку с чайным грибом.

— Грибы по-венски?

— Сдурел — по-венски? — обиделась Нюка. — Заражение — крови — хочешь? И — зачем?

— Да шучу я, шучу, — успокоил Гек.

— Ты — так — не — шути, — серьезно сказала Нюка, наливая по чашкам бурую водицу.

Компот оказался вкусным, немного напоминал квас.

— А зачем у тебя потолок черный? — спросил Гек.

— Чтоб — не — коптился.

— Логично. Не дизайнером работаешь?

— Не. Я — по — музыке.

— А где барабанишь?

— На — свадьбах — юбилеях — похоронах, — сказала Нюка.

— Я не понимаю когда ты говоришь серьезно, а когда шутишь.

— Сейчас — пошутила. Я — буду — предупреждать, — серьезно ответила Нюка. — Работаю — музыкальным — журналистом.

— А в каком журнале? — заинтересовался Гек.

— Ни — в — каком. В — разных.

Нюка взяла телефонную трубку и набрала номер. Гек поглядел на черный потолок. Потолок давил.

— Не депрессивно?

— Зато — честно, — сказала Нюка и отключила трубку. — Никого — нет — дома.

— Как это — честно?

— Старый — дом. Высокие потолки. На — них — были — всякие — гипсовые — коммутушки. Я — их — сама — скалывала — молотком — и — штукатурила.

— Зачем? — изумился Гек.

— Терпеть — не — могу — вранья, — сказала Нюка. — И — лишнего.

— А при чем тут вранье?

Нюка взяла трубку и снова стала набирать номер.

— Я — же — не — изображаю — из — себя — Бритни — Спирс? И — ты — не — носишь — генеральских — погон.

— Я и своих-то не ношу, — хмыкнул Гек.

— Хочешь — похвастаться? Похвастайся. Майор?

— Прапорщик.

— Облом. Не — угадала. Прапорщик. Нашел — чем — хвастаться.

— С чего ты взяла что я хотел хвастаться?

— Так — хмыкают — когда — гордость — распирает — и — хочется — похвастаться. Стоп! Прапорщики — не — ведут — следствие!

— Я особого полка прапорщик. Был. Уволился. А распутываю это дело просто по просьбе бывшего командира.

— Много — денег — дадут?

— Про деньги как-то разговора вообще не было… — пожал плечами Гек. — Так просто попросили.

— Странный — ты, — сказала Нюка и положила трубку. — Опять — никого. Он — может — не — дома — ночевать. Коммутается — по — гостям.

— Слушай, мне пора, — спохватился Гек. — Начало первого ночи.

— Спешишь? — удивилась Нюка.

— Нет в общем…

— Тогда — сиди. Налей — компотику. Что — мы — говорили? Что — ты — прапорщик. И — не — изображаешь — что — ты — Гагарин. А — некоторые — вещи — изображают. Ручка. — Нюка кивнула на дверь кухни.

На двери была ручка — круглый шар из черного пластика.

— Ручка как ручка.

— Сейчас — как — ручка. Раньше — был — пластиковый — набалдашник — с — листьями.

— Не понимаю, — покачал головой Гек. — Ну и что?

— Смотри. — Нюка вытянула руки по столу и положила на них подбородок. — Вначале — были — листья…

Геку вдруг страшно захотелось дотронуться до этих рук. Он положил свою ладонь на нюкин локоть. Ее кожа отзывалась на прикосновение удивительно мягко. Так наполовину сдувшийся воздушный шарик начинает плавиться в руке от прикосновений, сохраняя объем, но подтягиваясь.

— Листья — росли — на — деревьях, — продолжала Нюка, — лишнего — не — изображали. Росли. Потом — люди — сделали — деревянную — ручку. Вырезали — на — ней — листья. Как — будто — ручка — в — листьях. Понимаешь? Вранье.

— Это ж для красоты.

— Нет. Ручка — деревянная. Красота — когда — все — естественно — и — на — своих — местах. Слушай — дальше. Люди — стали — делать — ручки — из — меди. Чтобы — были — похожи — на — старые — деревянные. Тоже — с — листьями. Это — уже — двойное — вранье. Я — не — слишком — тебя — гружу?

— Что? — спросил Гек.

— Я — могу — телеги — такие — рассказывать — часами. Ты — сразу — говори — когда — надоест. Я — не — обижусь. Потом — люди — сделали — ручку — из — пластмассы. Чтобы — была — похожа — на — медную. Которая — похожа — на — деревянную. Которая — похожа — на — листья. Тройное — вранье. Понимаешь? Поэтому — я — посбивала — все — коммутушки — под — потолком, поснимала — все — ручки — и — повесила — все — простое — и — честное.

— Стало красивее?

— Безусловно. Надо — быть — самим — собой. Вещей — это — тоже — касается.

— Странная теория, — сказал Гек.

— Сколько — ты — знаешь — форм — секса? — спросила Нюка.

— Ну… Не знаю… — опешил Гек.

— Ну — примерно?

— Ну… — Гек задумался. — Наверно шесть… Нет, восемь… Погоди, форм? В каком смысле форм?

— Форм — всего — две, — сказала Нюка. — Секс — телесный — и — секс — церебральный. Церебральный — когда — взрослые — дядька — с — тетькой — сидят — на — кухне — и — болтают — вместо — того, — чтобы — пойти — в — комнату — и — заняться — естественным. — Нюка встала и потянулась. — Я — прав — или — не — прав, — товарищ — следователь? В — любом — случае — я — пошел — в — ванную…


Гек проснулся от звонка в дверь. Затем проснулась Нюка.

— Какая — сволочь — прикоммуталась — в — семь — утра? — хмуро сказала она, завернулась в простыню и пошла открывать.

Гек энергично натянул джинсы и рубашку и выглянул в прихожую. В дверях стоял Никита, он держал в руке бумажную распечатку.

— Вот его домашний адрес, вот адрес его работы, — сказал Никита, шагнул в прихожую и протянул распечатку Геку.

— Во, спасибо! — обрадовался Гек. — Как ты это раскопал?

— Раскопал, — кивнул Никита. — Сам разберешься на его компьютере или с тобой съездить?

— Это было бы очень кстати, — сказал Гек.

Пока они разговаривали, из комнаты вышла одетая Нюка, яростно обмахивая расческой рыжую гриву.

— Чай — будете? — спросила она и не дожидаясь ответа прошлепала босиком на кухню.

Никита посмотрел на часы.

— Их контора начинает работать в девять, приехать лучше в половине девятого, так что у нас еще полчаса. Кстати если у тебя есть полномочия, можно обойтись и без Микеля. Потребовать его компьютер.

— Полномочия есть любые, — кивнул Гек.

— Опс, — донеслось из кухни. — Здравствуйте — покемоны!

— Что такое? Казаревичи приехали? — насторожился Гек и заглянул в кухню. Нюка стояла у окна.

— Познакомьтесь, — он ткнула пальцем в стекло. — Михаил — Сычко — пересекает — двор. Нет, — не — подходите — к — окну, — испугается. Ждите — в — коридоре, — он — сейчас — придет.

— И часто он так без приглашения, с утра пораньше? — удивился Никита.

— Закоммутал, — вздохнула Нюка. — Слушайте, — а — можно — без — меня? Тяжело. Беседуйте — с — ним — на — лестнице.

— Точно. Пошли. — Гек накинул плащ и открыл дверь. — Пока, Нюка!

— Пока — пока! — помахала рукой Нюка. — Скоммутируемся!

Никита вызвал лифт чтобы не разминуться, и они с Никитой стали спускаться по лестнице. Гек на ходу надел кепку и очки. Внизу хлопнула дверь.


Гек так себе и представлял Мишку Сычко — молодой человек с лохматой головой и беспокойным взглядом из-под очков. Классический неврастеник. Гек представился, показал удостоверение и объяснил ситуацию. Сычко был растерян. Про убийство во дворе он не слышал. Ему было стыдно что кто-то узнал про следящего робота, особенно после того, как Никита объяснил что именно он — владелец той самой видеокамеры. За последние дни Сычко не проверял, как он выразился «мониторинг двора». Картинки должны были храниться. Сычко не возражал что его завернули с полдороги, посадили в машину и повезли на работу. Можно было только догадываться о чем он хотел говорить с Нюкой, но, казалось, он был даже рад, что разговору не дали состояться.

Работал Сычко в отделе техподдержки фирмы, торгующей финскими стройматериалами. Его задачей было следить чтобы все компьютеры, объединенные в сеть на обоих этажах здания работали исправно. Он провел Никиту и Гека в свой кабинет, который больше напоминал мастерскую. Спросил примерное время убийства, сел за свой компьютер и порылся в архивах. Нужных картинок оказалось пять. Сычко отправил их на печать в двух экземплярах, сходил на нижний этаж к принтеру и вернулся с распечатками.

На первой картинке во двор заворачивала машина. Виден был только ее нос, это была «Ауди-100» — кремово-белая, с тонированными стеклами. На второй и третьей картинке машина стояла во дворе неподвижно. Какой разговор шел за черными стеклами больше 30 секунд — можно было только догадываться. На третьей картинке задняя дверь машины была открыта и из нее выходил Спартак Иванович, неловко согнувшись. На четвертой картинке было приоткрыто стекло передней двери и оттуда высовывалась рука с пистолетом. Старик лежал возле машины. На пятой картинке машины уже не было, труп старика лежал посреди двора.

Никита, оттеснив Сычко, возился с его компьютером, изучая робота. Сычко не возражал, напротив, смотрел с любопытством и давал пояснения. Гек листал картинки и думал. Картинки не дали ничего.

— Ну чего? — спросил наконец Никита, повернувшись к Геку.

— Да ничего. Пусто, — ответил Гек. — Пошли отсюда. Ни номера автомашины, ни фотографии убийц…

— Жаль, — сказал Никита и поднялся.

Гек пожал руку Сычко и поблагодарил за помощь следствию. Сычко вздохнул и криво усмехнулся.

Гек и Никита вышли на улицу.

— Ну что? — спросил Гек, открывая дверцу машины. — Поехали на Лубянку?

— Это еще зачем? — насторожился Никита.

— Пропуск тебе сделаем, — сказал Гек.

— Ага. Дело хорошее, — кивнул Никита. — Я уже фотокарточку захватил.

— Ишь ты… — усмехнулся Гек.

Вдруг дверь офиса распахнулась и оттуда вылетел Сычко.

— Стой, Хачапуров! — кричал он. — Стой! А под увеличением и с 30-процентным осветлением смотрел?

— Чего? — удивился Гек и высунулся из окна машины.

— Под увеличением и с 30-процентным осветлением. Третий кадр. Там лицо, — затараторил Сычко, тяжело дыша. Глаза его радостно горели.

Пока Гек опустил глаза на пачку снимков и снова начал разглядывать картинку где старик вылезал из автомобиля, Никита уже понял в чем дело и выскочил из машины. Они с Сычко скрылись в двери офиса. Гек еще раз внимательно посмотрел на картинку, но ничего не увидел. Он вышел из машины и тоже поднялся в кабинет Сычко.

Сычко и Никита таращились в экран.

— Попробуй контраста добавить процентов на десять, — говорил Никита.

Сычко стучал по клавишам.

— Так хуже, — отвечал Сычко.

— О'кей, давай как раньше.

Картинка была развернута во весь экран, она как мозаика состояла из мелких квадратиков. Это был кусок изображения с распахнутой дверцей, он был неестественно засвечен.

— Хорошая у тебя камера, — сказал Сычко.

— Угу, — кивнул Никита. — Знакомый подарил на День рождения, сам бы я такую не купил — дорогая штука. Оптика осветленная лазером и все такое. Это в интернет идет качество поганое, а вообще она знаешь какую картинку дает? Почти как кинолента широкоформатная.

— Ух ты. Не боишься что сопрут за окном-то? — удивился Сычко.

— Пусть попробуют, — ухмыльнулся Никита. — У меня там сигнализация…

— А что за сигнализация?

— А вот попробуй — узнаешь. Чуть-чуть еще яркости добавь. Что у тебя за редактор? Интерполяцию можешь сделать?

Гек пригляделся к изображению. В глубине салона, за куском спины старика, виднелось тусклое лицо. Картинка исчезла, вместо нее появились какие-то диаграммы.

— Интерполяция… — бормотал Сычко, ловко двигая мышкой.

Наконец картинка появилась снова, но теперь на ней не было квадратиков. И лицо было довольно четким.

— Дай крупно, — скомандовал Никита.

— Сейчас крупняк выведу, — одновременно с ним произнес Сычко.

На экране появилось лицо крупным планом. У него были до безобразия мутные размазанные контуры и оно было покрыто совершенно немыслимыми цветовыми пятнами. Но все-таки это было лицо. Оно было полным и казалось настороженным и немного растерянным. На лице были густые брови и большой нос южанина, а под носом — пышные усы.

— Это мне тоже запиши, — сказал Никита вынимая дискетку.

— Запиши сам. — Сычко встал из-за компьютера и вышел из комнаты.

Вернулся он с тремя новыми распечатками.

— Жить можно! — воскликнул Гек и посмотрел на часы. — Пора бежать на Лубянку!


Гек оставил Никиту на проходной, а сам первым делом отправился к Гриценко, но у того снова был посетитель. Гек спустился в отдел документов и без проблем выписал удостоверение Никите. Затем снова поднялся в приемную Гриценко. Из кабинета строем выходили семеро абсолютно невзрачных людей в одинаковых штатских плащах и кепках. Гек проводил их взглядом и зашел в дверь.

— Гек! — рявкнул Гриценко и встал с кресла. — Что за безобразие? Почему вчера не позвонил мне и не доложил о ходе расследования?

— Новостей не было, товарищ генерал, — сказал Гек.

— Ты в детском саду? — заорал Гриценко. — Если я сказал позвонить и доложить, значит надо позвонить и доложить! Дома тебя нет, мобильный не отвечает, ты ведешь следствие или ушел на прогулку?!

— Почему мобильный не отвечает? — Гек отцепил от пояса свой аппарат. — Виноват, аккумулятор сел.

— Дисциплина нулевая, — вздохнул Гриценко и сел обратно в кресло. — Ну, я слушаю.

— Я тут скоммутировался с полезными людьми… — начал Гек, кашлянув.

— Что сделал? — раздраженно перебил Гриценко.

— Ну в смысле познакомился, пообщался, проконсультировался…

— А что за слова неуставные употребляешь?

— Скоммутировался. Хорошее слово, рекомендую, — сказал Гек.

Таким нервным он еще никогда не видел Гриценко, значит действительно все было слишком серьезно.

— Продолжай, — кивнул Гриценко.

— Так вот… ну и, короче…

— Быстро и по сути! — перебил Гриценко. — У меня каждая секунда на счету! Ты скоммутировался с нужными людьми — и что?

Гек вынул из-за пазухи распечатки и разложил перед Гриценко. Глаза Гриценко загорелись.

— Отлично! — сказал он. — Это все?

— Нет. — Гек вынул фотографию лица крупным планом и положил перед Гриценко. — Этот был в машине на заднем сидении.

Гриценко несколько секунд смотрел на фотографию, затем вышел из-за стола и крепко, по-военному обнял Гека.

— Ай, молодца! — крикнул он. — Как тебе это удалось?

— Ну так… Повезло… Рассказать откуда снимки или составить письменный рапорт?

— Да не надо, — махнул рукой Гриценко. — Спрошу если понадобится.

Гриценко снова сел за стол и схватил трубку одного из семи телефонов, стоящих перед ним. Но тут же положил трубку на стол и взглянул на Гека.

— Продолжай работать! — сказал он. — Осталось совсем мало времени, мы должны их опередить! Иди!

— Леонид Юрьевич… — Гек замялся. — Может быть вы мне все-таки объясните кого мы ищем?

Глаза у Гриценко стали грустные.

— Гек, — вздохнул он. — Я не могу тебе этого объяснить. Просто не имею права.

— Ну хотя бы объясните с чего все следствие началось? Что натворил этот старик? Почему его убили? Я же не могу так работать!

— Врешь, можешь! — Гриценко кивнул на распечатки.

Гек молчал и смотрел на Гриценко.

— Ну хорошо. — Гриценко поморщился. — Хорошо, слушай. Рассказываю один раз, самый минимум. Эта информация тебе ничего не даст для следствия. Но если ты хочешь — слушай. Мы вели розыск одной пропавшей вещи. Не спрашивай что это за вещь, просто очень опасная штука.

— Оружие? — спросил Гек. — Яд? Радиация?

— Не оружие, не яд и не радиация! И не пытай меня! — отрезал Гриценко. — И не гадай, не угадаешь! Просто секретная вещь. Эта вещь нужна слишком многим организациям и людям. Некоторым — для того, чтобы понять ее принцип и выработать способы защиты. А некоторым — чтобы просто пустить ее в ход. Это страшнее всего.

— А внутренней разведке зачем эта вещь?

— Внутренней разведке эта вещь не нужна, — с горечью сказал Гриценко и постучал костяшками пальцев по сейфу сбоку от стола. — У внутренней разведки этого дерьма навалом, будь оно проклято…

Гек тактично промолчал.

— Так вот, — продолжил Гриценко, — мы составляли списки лиц, у которых эта вещь может находиться. В этот список среди прочих попал Калязин. Но прежде чем мы с ним встретились, днем раньше его убили. Мы имеем все основания подозревать, что его убили из-за этой вещи. Вероятнее всего ситуация была такая: некие люди опередили нас, узнав что эта вещь у Калязина. Они предложили у него ее купить. Калязин согласился.

— Ага, не сошлись в цене? — предположил Гек.

— Не перебивай, — поморщился Гриценко. — Никакого торга быть не могло, Калязин не знал настоящей цены этой вещи. Он бы продал ее и за бутылку.

— Тогда почему его убили?

— Чтобы оборвать след. Чтобы Калязин не сообщил нам кто именно у него купил эту вещь.

— Тогда зачем его было убивать в таком людном месте? Можно же было убить его тихо за городом?

— А ты как думаешь? — вскинулся Гриценко.

— Ну если только времени у них не было… — пожал плечами Гек.

— Совершенно верно, — кивнул Гриценко. — И я так думаю. Времени у них не было. Более того — скажу тебе, что Калязин опоздал на встречу с ними на полтора часа.

— Откуда такая информация? — удивился Гек.

— Казаревичи выяснили. И еще пара профессионалов, который работают по этому делу.

— Может быть и снимки эти еще вчера принесли Казаревичи? — поинтересовался Гек.

— Нет, снимки ты первый принес, — ответил Гриценко. — Может быть Казаревичи или кто-нибудь другой принесет их через десять минут. А может завтра.

— А может вообще не принесут, — сказал Гек.

— Скорее всего, — кивнул Гриценко. — Я сейчас дам всем приказ искать в другом направлении — этого человека и эту машину. А что, было очень сложно достать снимки?

— Это было слишком просто, — сказал Гек.

— Отлично. Если вопросов нет, иди работать.

— Вопросов два, — сказал Гек. — Почему информация, добытая мной, сообщается всей толпе, ведущей следствие? А то, что нашли они, мне не сообщается? Система «ниппель»?

— Во-первых, они ничего пока не нашли, — вздохнул Гриценко.

— А во-вторых? Потому что я внештатник?

— Гек. — Гриценко цыкнул зубом. — Они действительно ничего не нашли. Эти снимки — первая важная информация за три дня. Надеюсь не последняя.

— А информация о том, где встречался Калязин с этими э-э-э…

— Мелкими бандитами, — уточнил Гриценко. — Будем называть вещи своими именами. Где он встречался с ними — мы не знаем. Знаем только что опоздал на пару часов.

— Откуда?

— От самого Калязина.

— Это как это? — удивился Гек.

— Очень просто. В последний день Калязина вызвал к себе начальник фирмы и долго распекал за безделие и алкоголизм. Грозил уволить.

— Полтора часа распекал? — удивился Гек.

— Разумеется. Ты же видел ихнего начальника?

— Нет, не довелось.

— Зря. Хотя правильно, нечего время терять. Так вот — он может и три часа болтать, для него это нормально. По его словам, Калязин нервничал и все просился уйти, а когда он его наконец отпустил, то сказал что опаздывает на полтора часа.

— А как он ехал? Может быть взял такси? — оживился Гек.

— Пробивали этот вариант, — вздохнул Гриценко. — Опросили несколько сотен таксистов — никто не узнал фотографию Калязина. Но ты же знаешь сколько в Москве таксистов и сколько еще частников, всех же не опросишь…

— Ясно, — кивнул Гек. — А он отпросился с работы или это был конец смены?

— Конец смены. Сдал вахту после ночного дежурства. — Гриценко внимательно посмотрел на Гека. — Чем ты вообще занимался эти дни если не выяснил таких простых вещей?

— Наверно я выяснял сложные вещи, — с достоинством ответил Гек. — И полагал что насчет простых вещей меня проинформируют.

— Информирую — Калязин сдал вахту и собирался на встречу. Начальство задержало на полтора часа. На встречу, как видим, Калязин успел.

— Значит он сам назначил бандитам время встречи? — смекнул Гек. — Может быть он назначил и место?

— Этого мы не знаем. Работал он в Бутово, на юге Москвы. Сам жил в Мытищах, на севере. Убит в центре Москвы. Куда ехали бандиты — неясно. Но если они из-за него тоже не успели на свою стрелку — нам повезло.

— То есть они не сами собирались использовать э-э-э… этот предмет?

— Однозначно нет. Скорее всего они и сами не знали что это такое, просто их попросили большие бандиты найти эту штуку. Гек, я ответил на все вопросы? Свободен. — Гриценко вскинул руку, посмотрел на часы и поднял трубку телефона.

— У меня был еще второй вопрос. Про фирму «Гамма-Бриз».

У Гриценко сделалось такое каменное лицо, что Гек подумал — если бы нервы Гриценко не были железными, он бы обязательно выронил телефонную трубку.

— Откуда информация? — спросил Гриценко неожиданно хриплым голосом.

Гек пожал плечами и ответил:

— Разрабатывал вариант «кладовщик-авантюрист», взял список фирм, с которыми работал склад. По «Гамме-Бриз» информация оказалась засекречена.

— Да, — вздохнул Гриценко явно с облегчением. — Это не имеет никакого значения.

— Это повод для гипотез. Мне видится дело так: фирма «Гамма-Бриз» производила некую клюшку, клюшка хранилась на складе. Вдруг бандиты узнали что клюшка обладает свойством волшебной палочки — она исполняет все желания. По-моему очень складная гипотеза, правильно, товарищ генерал? Вот только при чем тут евреи…

— Знаешь что? Пошел вон, — сказал Гриценко. — Болтун и бездарь! Занимайся делом — ищи бандитов!

Гек козырнул и вышел из кабинета.


Гек спустился вниз к проходной. Никиты не было. Гек спросил у вахтера где человек с белыми глазами, и вахтер объяснил что ребята из охраны увели белоглазого разбираться — у того не оказалось документов. Гек мысленно выругался и кинулся в караульное помещение. Никита сидел в обезьяннике, он был бледен. Гек объяснил ситуацию и показал сначала свое удостоверение следователя Хачапурова, затем новое Никитино удостоверение. Проблема была улажена.

Гек провел Никиту на улицу и пожал ему руку.

— Спасибо, Ник. Даст бог — увидимся.

— А ты сейчас куда? — спросил Никита.

— В подвал, в информаторий.

— Информаторий? — бровь Никиты изогнулась. — Ну-ну. А чего искать будешь? Мужика по фотографии?

— Именно, — кивнул Гек. — А еще буду думать почему они заехали именно в ваш двор.

— Может жил там когда-то кто-то из них? — задумчиво произнес Никита.

— Вот и у меня такая мысль мелькала, — сказал Гек. — Но, согласись, более открытого места для убийства найти сложно.

— Сейчас — да, — сказал Никита, задумался еще больше и застыл.

— Алло! — Гек потряс его за рукав. — Говори!

— Чего? — Никита словно очнулся. — А, ну да. Видишь ли в чем дело. Два года назад стенку сломали, которая отгораживала помойку от двора. Огромная была стенка и совершенно нелепая. Отгораживала помойку напрочь. Кстати остатки стенки до сих пор не вывезли, так и лежат горой мусора.

— Ага… — сказал Гек.

— Туда, за эту стенку заезжала мусорная машина. И вообще любая машина могла заехать. И ее не было видно ниоткуда. Очень удобный закуток, всегда безлюдный.

— Ага… — сказал Гек. — То есть вполне возможно что некий человек знал про это место и вел машину именно туда? Приехал, увидел что стенки нет — и расстрелял где попало посреди двора.

— Судя по растерянности типа, чей портрет в машине мы видели, это мог быть он, — сказал Никита.

— Ты его видел во дворе? — быстро спросил Гек. — Два года назад, когда стенка была?

— Никогда не видел. Но это ничего не значит, я вообще не знаю 90 процентов наших жильцов в лицо. Городская жизнь, никто не окучивает грядки возле своего дома, никто не сидит у подъезда — пробегут по двору — и в квартиру. В нашем веке не принято знать соседей в лицо.

— Я портреты всех жильцов вашего дома знаю наизусть, — ответил Гек. — Нашел в архивах и запомнил.

— Сто пятьдесят портретов? — удивился Никита.

— Двести тридцать один жилец.

— И я там был? — поинтересовался Никита.

— Нет, тебя не было. Жена твоя была.

— Вот видишь… — сказал Никита многозначительно.

— Вижу, — сказал Гек. — Трудно работать. А кто сказал что вести следствие легко? Надеюсь что повезет. Кстати, снимков двора два года назад у тебя не сохранилось? Посмотреть как стенка выглядела.

— Нет. — Никита засмеялся. — Камера у меня появилась уже после того.

— Ясно, — сказал Гек. — Тогда я иду опрашивать жильцов. Сначала вашего домоуправа.

— Редкостная сволочь, — вставил Никита.

— Он должен знать в лицо всех, — продолжал Гек.

— Дебил-калькулятор, — вставил Никита. — С тактовыми импульсами в голове.

— Затем опрошу всех, кто сдавал квартиры, — продолжал Гек. — Затем всех остальных. Затем жителей окрестных домов.

— Ну, успехов, — сказал Никита. — Значит ты меня прямо к дому на своей машине подбросишь?


Домоуправ, седой глупый мужик с властным лицом, оказался дома. Гека он, как и в первый раз, встретил приветливо. По всему было видно, что домоуправ считал себя кем-то вроде Понтия Пилата — прокуратора и римского наместника — но только в масштабах дома. Следователь Хачапуров был для него в роли Цезаря. Домоуправ имел неприятную привычку раз в три секунды перебивать собеседника громким словом «так!» Этим он сигнализировал о своем внимании к словам собеседника. Услышав «так» в десятый раз, Гек понял что имел в виду Никита когда высказался про «тактовые импульсы в голове». Лица на снимке домоуправ не опознал, зато пытался вовлечь Гека в разговор о необходимости создания домовой дружины и посменного дежурства для предотвращения «вот подобных вот случаев». Вынул план-схему дежурства и график вахт. Насколько Гек понял, домоуправ хотел потребовать от каждой квартиры некоторое количество человеко-часов, пропорциональное взимаемой квартплате. Гек понял что имел в виду Никита когда высказался про «дебила-калькулятора». Что хотел домоуправ от следователя Хачапурова, Гек так и не понял — то ли выступить на собрании, то ли агитировать жильцов записываться в дружину. Гек быстро и энергично распрощался с ним и вышел во двор.

Во дворе он вынул из кармана список жильцов, сдающих квартиры. Первой в этом списке стояла гражданка Хлебова. Гек прочел эту фамилию три раза подряд и у него появилось предчувствие. Что-то очень важное должно было произойти. И оно было связано с этой фамилией. Гек прислушался к своим ощущениям и попробовал локализовать область предчувствия. Тревога? Опасность? Неожиданность? «Хлебова» — повторил Гек мысленно, закрыл глаза и стал вглядываться в калейдоскоп цветных пятен на внутренней стороне век. Официально он не верил в приметы. Но такими шаманскими методами Геку не раз удавалось видеть будущее. Гек напрягся — в калейдоскопе пятен явно плавал батон. И Гек вспомнил что не ел уже больше суток. Как только он это понял, все сомнения насчет гражданки Хлебовой исчезли — Хлебова была тут ни при чем, просто хотелось есть.

Гек дошел до машины, плюхнулся на сидение и покатил по переулку. Вскоре по правую руку обнаружился ларек, а рядом с ним два пустых столика под зонтиками. Гек купил подозрительных хот-догов с чаем и позавтракал. А затем еще раз просмотрел список. В глаза бросилась последняя строка — пожилая Ирина Шевелева, проживающая одна в пятикомнатной квартире и ее сестра Анастасия, проживающая… — Гек огляделся — …прямо в доме напротив ларька.

Гек тут же отправился по этому адресу. Дверь открыла Ирина Шевелева — она была в точности как на фотографии, только лицо было очень недовольным. В комнате на два голоса бормотал телевизор — похоже ее отвлекли от сериала. Гек решил что Шевелева типичная жертва масс-медиа — из тех, что верят рекламе, думают что ток-шоу снимаются в прямом эфире без сценария, а в викторине может выиграть любой человек, а не специально отобранный представитель народа — какой-нибудь колоритный волжанин с золотыми зубами и доброй, некрасивой женой.

— Старший следователь прокуратуры Хачапуров, — сказал Гек без лишних предисловий. — По поводу убийства во дворе соседнего дома.

— Ох, господи, — испугалась Ирина и перекрестилась.

— Рина! Кто пришел? — раздался старческий голос из комнаты.

— Ничего страшного, — сказал Гек. — Просто мы ведем следствие. Вы сдаете свою квартиру, а сами живете у сестры, так?

— Ну нет… Ну… — занервничала Ирина.

— Я не из налоговой инспекции, а из прокуратуры, — веско сказал Гек.

— Нет, зачем сдавать квартиру? Не сдаю квартиру, — волновалась Ирина.

Гек молча вынул снимок.

— Он убийца! — моментально кивнула Ирина. — За последний месяц мне не заплатил!

— Когда это было? — не поверил удаче Гек.

— Да уж года два. Или три?

— Фамилию не помните?

— Сейчас… — Ирина ушла и вернулась с толстой тетрадкой. Она надела очки и полистала тетрадку. — Вот. Три года назад. С первого июня по первое октября. Важаев Григорий Инбаевич, паспорт номер…

— Ого, — обрадовался Гек, достал блокнот и записал данные.

Затем поблагодарил Ирину и попрощался.

На Лубянку он решил не ехать, просто позвонил Гриценко и доложил.

— Молодец! — обрадовался Гриценко. — Я сейчас прикажу навести справки и если выясним его новый адрес, то будем брать. Ты на мобильном телефоне? Жди звонка, с тобой скоммутируются!

Гриценко повесил трубку, а Гек откинулся на спинку сидения и моментально заснул — спать за последнее время приходилось мало, глупо не использовать такую возможность. Разбудил его писк мобильника.

— Слушаю? — сказал Гек.

— Алексей Казаревич у аппарата, — раздался сочный бас. — Предположительно новый адрес: Староволжский переулок, дом 2, квартира 17. Это рядом с Гвоздевским, надо только переехать Садовое кольцо. Мы там будем через двадцать минут, хорошо если ты успеешь раньше. Будь осторожен, они могут быть вооружены.

— Ясно, — отмахнулся Гек, уже включая зажигание. — А как выяснили?

— Потом объясню, мы выезжаем, — сказал Казаревич и повесил трубку.

Гек пронесся по улице, на ходу вынимая карту. Староволжский переулок действительно был рядом — видно Важаеву нравился этот район Москвы. Гек пересек Садовое, свернул в переулок и сразу увидел дом.

Дом был старый, но мощный — из серого камня, с большими бдительными окнами. Гек знал архитектуру этого типа сталинских построек, поэтому не стал звонить в 17 квартиру, а обошел дом со двора. Как он и ожидал, пожарная лестница была на месте — ржавая, снизу забитая досками чтобы не лазили дети, но крепко вбитая в каменные стены железными штырями. Гек засунул руку во внутренний карман плаща и снял пистолет с предохранителя. Затем оглянулся, подошел к лестнице, бесшумно подпрыгнул, подтянулся и оказался на уровне второго этажа. Ему нужен был третий этаж, где виднелось единственное во всем доме окно-стеклопакет с распахнутой вверх створкой. Гек быстро, бесшумно добрался до третьего этажа. Он прислушался — за окном было тихо. Гек уже приготовился прыгнуть сверху в эту распахнутую створку, поднялся еще на несколько ступенек вверх, но тут потянул носом воздух. Из открытой створки чуть заметно, но явственно тянуло трупным запахом…

Гек собрался и прыгнул. Все прошло отлично — он пролетел метр по воздуху и попал точно в щель окна, скатившись на подоконник по створке. В руке его был взведенный пистолет, но стрелять не пришлось — квартира была безлюдной. Гек соскочил с подоконника и пошел по комнатам. Квартира была отделана красиво, но пафосно. По обилию позолоты, блестящих каемок и ручек, Гек понял что отделывали квартиру на восточный вкус. Так отделывают квартиру для себя.

Гек зашел в гостиную. Здесь было сумрачно, окно плотно закрывали жалюзи. И стоял совершенно невозможный запах. На полу, на пушистом ковре лицом вверх лежал труп хозяина — Гек узнал сильно распухшее лицо со снимка. Затылок человека был расплющен, ковер залит засохшей кровью. Рядом валялась бронзовая статуэтка орла, испачканная кровью. Все было ясно.

Делать здесь было нечего. Гек прошелся по другим комнатам — они были удивительно пустынны, ни примечательных вещей, ни записных книжек — ничего не было. Везде царил порядок, и лишь в прихожей на белом мраморном полу лежал небольшой плоский пакет из толстого зеленого пластика, заполненный белым порошком. Гек аккуратно завернул этот пакет в положил в карман. Он открыл защелку двери и по лестнице спустился во двор.

Никакого желания возиться с трупом у Гека не было — если тут можно было найти какую-то информацию, то это было под силу только бригаде опытных криминалистов с их аппаратурой. Было ясно только одно — труп лежит не менее двух дней. Что касается пакета в прихожей — это наверняка были наркотики, и вот их анализ мог дать ценный след.

Гек позвонил Гриценко, но было занято. То ли был занят телефон Гриценко, то ли перегружена мобильная сеть Гека. И он помчался на Лубянку.

В отделе Гриценко была только секретарша, которая сообщила Геку, что все уехали на операцию и скоро будут. Гек попросил соединить его с Гриценко.

— Слушаю, — сказал Гриценко в трубке, протянутой секретаршей.

— Гек говорит, — представился Гек. — Клиент мертв. Квартира пуста. Следов нет.

— В курсе, — ответил Гриценко. — Мы уже работаем на месте. Мы опоздали.

— В смысле я должен был вас дожидаться на месте? — спросил Гек.

— Нет, опоздали — вообще опоздали. Он успел передать товар дальше.

— В прихожей я обнаружил плоский пакет из зеленого пластика с неровно обрезанным краем. Наполнен порошкообразным веществом белого цвета. Подозреваю что наркотик. Отвез на Лубянку чтобы сделать срочную экспертизу.

— Будь осторожен с этим пакетом! — сказал Гриценко.

— Так точно, — ответил Гек, нервно ощутив как пакет оттягивает карман плаща.

— Очень осторожен — на нем могут быть отпечатки! — сказал Гриценко и, помолчав, добавил. — Хотя вряд ли. Это все уже не важно. Мы опоздали. Надо искать второе звено.

— Какие будут указания? — растерялся Гек.

— Пока никаких, — ответил Гриценко. — Опросом соседей и прочими делами займутся мои люди чтобы не толкаться как в прошлый раз.

Гека немного обидело это «мои люди».

— А что делать мне? — спросил он.

— Ждать, — ответил Гриценко. — Сегодня вечером или завтра будут указания.

— Леонид Юрьевич, вы меня конечно извините, — сказал Гек. — Но мне завтра на работу.

— Какую работу? — удивился Гриценко.

— Вы не забывайте что я работаю в отделе охраны банка. Я взял отгул на день, еще два дня были выходные — как раз три дня, как вы и говорили. Но завтра мне на работу.

— Ладно, разберемся, — сказал Гриценко и повесил трубку.

Мысленно выругавшись, Гек спустился вниз в отдел криминалистов, но лаборатория оказалась заперта. Тогда Гек сел в коридорное кресло напротив и тут же заснул. Проспал он шесть часов, но в лаборатории никто не появился — очевидно все криминалисты были в квартире убитого бандита.

— Бардак! — громко сказал Гек и вышел из здания Лубянки.

Он сел в свою машину и отправился в Староволжский переулок. Квартира была уже опечатана, служебных машин во дворе не стояло. Гек попробовал позвонить Гриценко, но не дозвонился. Гек порылся в своей памяти и вспомнил два мобильных телефона следователей, которые видел в записной книжке женщины-свидетельницы. Он набрал первый номер. Как он и ожидал, ответил Алексей Казаревич.

— Это Гек, — сказал Гек. — Что происходит?

— Работаем, — ответил Казаревич.

— А где?

— Я в информатории на Лубянке. Митя в Шереметьево.

— В Шереметьево? Хм… А криминалисты?

— Не могу знать.

— А Гриценко?

— Не могу знать.

— А кому мне сдать на экспертизу пакет с белым порошком?

— Не могу знать.

— Тьфу, — в сердцах сказал Гек. — Появится Гриценко, пусть сам меня находит!

Гек дал отбой и тут же телефон в его руке запиликал.

— Гек у аппарата! — рявкнул Гек.

— А — аппарат — где? — ответил голос Нюки.

— Со мной, — ответил Гек, растерявшись.

— А — ты — где?

— Я… в городе. А ты где?

— Хороший — у — нас — разговор, — сказала Нюка. — Я — дома. В — мелких — делах — закоммутилась. Пельменей — хочешь?

— Хочу… — честно ответил Гек.

— Сделала — только — что.

— Сама лепила? — удивился Гек.

— Сама — в — кипяток — бросила, — сказала Нюка. — Когда — тебя — ждать?

— Сейчас подъеду.

— Коммутайся — быстрей, — остынут. — Нюка повесила трубку.

— Зашибись чего в мире творится! — сказал Гек и тронулся с места.


Дверь в Нюкину квартиру была приоткрыта. Мягкий мужской голос, лившийся из динамиков, негромко и вкрадчиво исполнял песню на итальянском. Все это забивал бойкий стук клавиш. Гек вошел, снял ботинки, надел тапочки и заглянул в комнату. Нюка сидела за компьютером. Гек постучал по дверному косяку чтобы привлечь внимание.

— Гек? — спросила Нюка, не поворачиваясь.

— Вечер добрый, — сказал Гек.

— Щас, — сказала Нюка, продолжая барабанить по клавишам.

Гек постоял немного, затем зашел в туалет, вымыл руки в ванной и вернулся в комнату.

— Щас — щас, — сказала Нюка.

— А что ты делаешь? — поинтересовался Гек.

— Щас — щас. Скоро — иду…

На экране мельтешили подземелья с тяжелыми дверьми.

— В игрушки играешь? — спросил Гек.

— Щас — щас. Скоро — иду… — откликнулась Нюка.

— Паузу нажми, — посоветовал Гек.

— Щас — щас. Скор… Пидарас!!! — закричала Нюка, отбросила мышку и рывком развернулась в кресле. — Каждый — раз — за — этой — дверью — он — меня — караулит! — сказала она обиженно.

— Кто караулит?

— Ник. Мы — с — ним — по — сети — играем.

— Понятно. Ну а кто-то что-то говорил насчет пельменей? — Гек прищурился.

— Йоооооооо! — воскликнула Нюка, вскочила с кресла, пронеслась мимо Гека в сторону кухни и распахнула дверь.

Квартира наполнилась запахом гари, из кухни валил густой, смолистый пар. Гек вошел в кухню и распахнул окно. Нюка пыталась схватить кастрюлю тряпками и полотенцами, наконец ей это удалось, она поставила ее в мойку и включила воду. Кастрюля оглушительно зашипела и во все стороны полез уже совершенно непрозрачный пар.

— Йооо… — сказала Нюка огорченно.

— Бывает, — утешил Гек. — Я вот колбасы по дороге купил и пирожных.

— Ну — ладно. Это — будет — дубль — два, — сказала Нюка. — Россия — родина — пельменей, — богаты — наши — закрома.

— В смысле вторую кастрюлю пельменей закоммутируешь?

— Третью. Во — всех — играх — дается — минимум — три — попытки.

Нюка вытащила закопченную кастрюлю из раковины и поставила на пол в углу. Там уже стояла одна закопченная кастрюля.

— Хм… — сказал Гек.

— Кастрюль — у — меня — тоже — три. — Нюка достала из шкафчика здоровенный котел и начала наполнять его водой. — И — пельменей — было — три — пачки.

— Умница, — усмехнулся Гек.

Нюка похлопала по карманам в поисках зажигалки и вдруг неожиданно вынула чулок. Она недоуменно на него посмотрела, словно видела в первый раз, и снова сунула в карман.

— И — красавица, — сказала она.

— И красавица, — согласился Гек. — Спички за твоей спиной на столе. Только это уже не твоя заслуга что ты красавица.

— Наоборот, — сказала Нюка, насыпая в воду специй из баночек. — Умница — это — не — моя — заслуга. Красавица — моя — заслуга.

— То есть? — удивился Гек.

— У — меня — непропорциональная — фигура, — неправильной — формы — лицо…

— У тебя?? — изумился Гек.

— Ага. Если — я — оденусь — по — глупому — и — постригусь — по — глупому — это — будет — заметно. А — вот — умище… — Нюка сняла с гвоздя половник и постучала им по голове. — Умище — если — есть — от — природы — значит, — есть. А — если — нет — то — и — не — будет. Люди — почему — то — считают — иначе.

— А вот скажи, если ты такая умная, зачем ты кофе в вену колешь?

— Одно — другому — не — мешает, — пожала плечами Нюка.

— Может ты и наркотики употребляешь?

— Может — быть — легкие — наркотики. — Нюка задумчиво смотрела на лавровый лист, бегающий по кругу в кастрюле.

— Вот те на… — пробормотал Гек.

— Где? Давай! — тут же обернулась Нюка.

— Тьфу, — сказал Гек и сел за стол. — Ненавижу наркоманов.

— Я — сама — ненавижу — героинщиков — и — прочих — тяжелых.

— Я всех ненавижу, — сказал Гек. — Был у меня случай в далекой молодости. Друг погиб…

— Я — знаю, — сказала Нюка и полезла в холодильник. — Ник — рассказывал.

— Никита?! — Гек чуть не подпрыгнул, но взял себя в руки. — Откуда он знает?

— Досье — твое — читал. — Нюка вынула кусок чего-то замороженного и стала его тревожно нюхать.

— Где это он мог досье мое читать?

— Хрен — его — знает. Где — он — все — находит? В — архивах — каких-то. Он — же — хакер. Понюхай, — тухлое?

У Гека под носом оказался бурый кусок, он принюхался.

— Тухлое, выкинь… Не мог он нигде получить доступ к секретным материалам!!!

— А — чего — ты — на — меня — орешь? У — него — самого — и — коммутируй. И — вообще — пора — привыкнуть — что — в — мире — давно — нет — никаких — секретов.

— Есть секреты.

— Нет — секретов. Есть — интернет. А — значит — нет — секретов.

— Везде есть свои секреты. Например от меня держат в секрете цель расследования.

— Чего — тут — секретного? Убили — человека.

— Не просто убили. И не одного человека. Там какой-то предмет фигурирует и передается по цепочке вверх. Какой предмет — даже мне не говорят. Мне не говорит мой начальник! Мне! Следователю! Бывшему работнику внутренней разведки.

— Потому — и — не — говорят — что — бывший.

— Да нет, остальным следователям, я уверен, тоже не говорят.

Нюка задумалась и сложила руки на груди. Из сплетения рук задумчиво торчал половник. С него на линолеум жадно упала капля воды.

— Очень — опасное — и — очень — простое, — наконец произнесла Нюка.

— В смысле?

— Имеет — смысл — скрывать — информацию — если — она — представляет — очень — большую — опасность.

— Мне так и сказали.

— И — если — эта — информация — слишком — простая — и — ее — может — использовать — каждый.

— Например?

— Например — как — сделать — атомную — бомбу — из — обычной — кастрюли. Или — как — получать — наркотики — из — пельменей.

— Так… А еще?

— Все. Оружие — и — наркотики — вот — главная — опасность. И — главный — бизнес. И — серый — покемон — на — улице — останавливает — и — спрашивает: — «оружие — наркотики?» Кипит. — Нюка заглянула в кастрюлю. — Показалось. Просто — шипит.

— То есть ты думаешь что это опасное оружие или опасный наркотик?

— Наверно — что-то — совершенно — новое.

— А я вот как думаю, — сказал Гек. — Чем современнее открытие, тем сложнее его сделать на кухне. Нужны лаборатории, институты ученых.

— Не — согласна. Это — как — получится. Не — обязательно — делать — открытие — на — кухне. Можно — сделать — в — лаборатории, — а — использовать — на — кухне.

— Например?

— Ты — слышал — про — генную — инженерию? Берется — плесень — и — пихается — в — ее — клетку — новая — нитка — ДНК. В — которой — запрограммирована — выработка — пенициллина. И — плесень — живет — и — размножается. Передает — это — нитку — по — наследству — и — производит — пенициллин — в — жутких — количествах. Так — сейчас — многие — лекарства — синтезируют.

— Ну и к чему ты клонишь?

— Ты — представь — что — шутник — в — лаборатории — заставит — плесень — синтезировать — ЛСД. И — раздаст — друзьям — по — пробирке. А — те — своим — друзьям. Представляешь? В — каждой — квартире — будет — расти — ЛСД — как — вот — этот — чайный — гриб. — Нюка кивнула на банку.

— Найдут шутника, — неуверенно сказал Гек. — Будут повальные обыски. С собаками.

Нюка засмеялась. Смех у нее был звонкий и задорный.

— С — собаками… Ты — не — понимаешь. Не — будет — подпольных — заводов. Не — будет — цепочки — диллеров. Взял — у — друзей — генетически — измененный — грибок — и — выращивай — на — подоконнике. Хочешь — ешь. Хочешь — раздавай. Хочешь — по — лесам — раскидай… Ты — слышал — что — в — лесах — прямо — под — Москвой — повсюду — растут — психоделические — поганки?

— Слышал, — кивнул Гек.

— А — ты — слышал — чтобы — они — росли — 20 лет — назад?

— Ну наверно росли. Просто про них не знали. Или ты хочешь сказать…

— А — я — не — знаю, — перебила Нюка. — Я — не — знаю.

Гек помолчал. Нюка задумчиво поднесла к губам разливную ложку и легонько покусала ее зубами.

— Кипит! — вдруг радостно взвизгнула она и опрокинула в кастрюлю упаковку пельменей.

— То есть ты хочешь сказать… — задумчиво начал Гек.

— Я — хочу — есть! — перебила Нюка, но Гек ее не слышал.

— Ты хочешь сказать что это может быть генетический штамм грибков, вырабатывающих наркотики?

Гек посидел некоторое время, обхватив голову руками, а затем встал, сходил в прихожую и принес оттуда газетный сверток. Он положил его на стол и развернул.

— Смотрел — фильм — «Титаник»? — спросила Нюка, ворочая поварешкой в кастрюле.

— Нет.

— Там — такая — последняя — сцена — красивая — есть. Все — замерзли — и — плавают — белые. Засыпанные — снегом. Правда — похоже? — Нюка кивнула ложкой на котел.

— Что? — рассеянно спросил Гек.

Он рассматривал зеленый пластиковый пакет, набитый порошком.

— Пельмени — всплывают. Если — бы — у — меня — была — камера, — я — бы — сняла — клип — на — музыку — из — «Титаника». Сначала — показывается — кухня. Камера — приближается — к — плите. Крупным — планом — рука — зажигает — огонь — и — ставит — вот — такую — кастрюлю… Нет, — лучше — таз. С — водой. Вода — закипает. Рука — кладет — на — воду — пачку — пельменей — и — пачка — плавает. На — краю — пачки — две — пельменинки… Нет, — это — перебор. Просто — плавает — пачка. Потом — она — вдруг — разваливается — пополам — и — из — нее — сыпятся — пельмени. Ты — меня — слышишь? Сыпятся — пельмени — и — сразу — тонут. И — пачка — тонет. Она — картонная. Сначала — одна — половинка — тонет. Затем — другая. Вода — кипит. Все — это — под — музыку. А — затем — пельмени — начинают — потихоньку — всплывать. И — наконец — вся — поверхность — покрыта — пельменями. Они — такие — белые… Спокойные. А — камеру — можно — у — Ника — взять, — пусть — отвинтит — с — подоконника. Давай — сделаем? У — тебя — руки — красивые, — мужские, — подойдут. — Нюка повернулась к Геку и уставилась на сверток. — Это — что?!

— Не знаю, — честно ответил Гек. — Следственный материал. Найдено в квартире убитого. Второго убитого.

Нюка наклонилась над пакетом, близоруко щурясь.

— Офигеть, — сказала она. — Кокаин. Здорово. Отсыпь — мне — немного?

— Чего-о-о? — опешил Гек.

— Тебе — жалко? Вон — какой — пакет. Никто — не — заметит.

— Зачем тебе кокаин? В вену колоть?

— Чего — сразу — в — вену? Можно — нюхать.

— А кто говорил что ненавидит кокаинщиков?

— Героинщиков. Не — путай. Разные — вещи.

— Значит это кокаин… — задумчиво сказал Гек.

— А — ты — пробовал?

— Вот это? Нет конечно. — Гек с омерзением помотал головой.

— Вообще — кокаин — пробовал?

— Я что похож на человека, который пробовал кокаин?

— Похож — кстати. А — я — пробовала когда-то. Когда — мы — еще — с — Пашкой — коммутировались. Или — с — Сашкой? В — общем — он — раскоммутал — где — то — целых — полграмма.

— Ну и как? — Гек с любопытством взглянул на Нюку.

— Да — никак. Нос — щипет. И — спать — хочется. От — кокаина — так — не — бывает. Давай — по — дорожечке?

— Чего?!

— Понюхаем — из — твоего — пакета?

— Исключено. — Гек хмуро завернул пакет в газету и отложил в сторону.

— Жадина — говядина — губчатая — энцефалопатия! — обиженно сказала Нюка, по-детски надув губки.

— Пельмени, — сказал Гек.

— Чего? Ой, — йоооо! — Нюка вскочила и выключила огонь. — Жить — будут!

Она бросил на стол две тарелки и начала накладывать пельмени.

— Мне побольше, — сказал Гек. — У меня работа опаснее.

Он подошел к раковине и на всякий случай вымыл руки. Затем принес палку колбасы и стал ее нарезать.

— Ага, — сказала Нюка. — Работа — у — него. Мешок — кокаина — таскать — в — кармане. Маленькая — лошадка. Так — я — и — не — попробую — настоящий — кокаин — в — этой — жизни?

— Экие у тебя комплексы, — сказал Гек.

— Комплексы. — Нюка вынула из холодильника кетчуп и села напротив Гека. — Что — ты — знаешь — о — комплексах? Ну — комплексы. И — что? У — каждого — свои — комплексы.

— Ну уж прямо у каждого…

— Скажи — что — у — тебя — нет? — Нюка подцепила пельменину, подула на вилку и отправила ее в рот. — Йоооо… Соль — напрочь — забыла.

— Ну есть и у меня комплексы, — сказал Гек.

— Расскажешь?

— А чего скрывать. Мне постоянно говорят что я умный-умный, а дурак. Вот у меня и комплекс.

— Что — ты — дурак? Не, — ты — не — дурак. — Нюка взяла флакон и начала выдавливать кетчуп на тарелку. Кетчуп лез неохотно, флакон издавал неприличные звуки.

— Я не так уж много знаю.

— Тьфу, — сказала Нюка. — При — чем — тут — знания? Кого — ты — называешь — поваром? Кто — готовит — еду — или — кто — ест?

— Ну-у… — сказал Гек. — Того. Последнего. А при чем тут ум?

— Так — почему, — фак — побери, — люди — называют — умным — того, — кто — нахавал — больше — информации — из — окружающего — мира, — а — не — того, — кто — подарил — миру — что-нибудь — свое?

— Я об этом не думал, — честно сказал Гек. — А зачем что-то давать миру? Может миру это и не нужно?

— Так — в — том — все — дело, — сказала Нюка и замолчала.

— А разве плохо общаться с человеком, который много знает? — спросил Гек, подумав.

— Информацию — я — и — в — интернете — найду, — пожала плечами Нюка.

— Так по-твоему я умный? — спросил Гек.

— Умный — умный, — кивнула Нюка. — А — дурак.

— А ты?

— Не — знаю. Я — наверно — наоборот.

— Это как? Дура-дура, а умная?

Нюка задумчиво покивала головой.

— А у тебя какие комплексы? — спросил Гек.

— У — меня — вообще — одни — комплексы. Что — я — некрасивая.

— Ты?? — удивился Гек. — Да ты одна из самых красивых женщин, которых я вообще видел!

— Коммутнуть — тебе — кетчупа? — Нюка стиснула флакон над тарелкой Гека. — Что — у — меня — высшего — образования — нет.

— Ну подумаешь…

— Я — училась — в — художественном, — но — бросила. Что — на — велосипеде — кататься — не — умею.

— Да я тебя научу.

— Все — вы — так — обещаете. Что — заикаюсь. Что — оргазм — получаю — только — рукой.

— Да у всех так. Ребенка родишь — все наладится.

— Вот, — ребенка. Что — мне — уже — двадцать — пять, — а — ребенка — нету — и — не — хочу — пока. Что — я — иногда — зло — разговариваю — с — людьми.

— Это комплекс?

Нюка задумалась.

— Нет, — это — уже — я — недостатки — перечисляю. Комплексы — кончились. Хотя — можно — считать — что — у — меня — их — нету — раз — я — про — них — знаю — и — могу — открыто — рассказать.

— У всех комплексы, — сказал Гек чтобы ее ободрить.

— Даже — у — городов, — ответила Нюка с набитым ртом.

— Это как?

— Например — Петербург. Питерцы — все — время — сравнивают — себя — с — москвичами — и — доказывают — что — они — лучше — и — город — у — них — красивее.

— Ну Питер действительно красивый город, а в чем тут комплекс?

— А — если — нет — комплекса, — чего — тогда — сравнивать? Москвичи — же — себя — с — питерцами — не — сравнивают? Москвичам — просто — в — голову — не — приходит — искать — связь — между — людьми — и — городами — и — делить — по — этому — признаку.

— Ага, в голову не приходит, — усмехнулся Гек. — Ты москвичка?

— Да. И — мне — никогда — не — приходит — в — голову, — в — отличие — от — питерцев, — сравнивать — себя — с — питерцами.

Гек улыбнулся и посмотрел ей в глаза.

— Нюка, повтори пожалуйста эту логичную фразу еще раз?

— Пожалуйста! Мне, — в — отличие — от — питерцев… — Нюка осеклась и задумалась. Вилка с нацепленной пельмениной замерла на полпути ко рту. Так продолжалось довольно долго.

— Коммутни мне еще кетчупа? — попросил Гек.

— А? — очнулась Нюка и взяла флакон. — Да, — это — ты — меня — поймал. Заговорилась. Но — я — говорила — не — про — комплексы — людей, — а — про — комплексы — городов.

— Как это у городов могут быть комплексы?

— Даже — у — страны — могут — быть — комплексы.

— Например?

— Да — как — у — людей! Например — если — страну — обижали — в — детстве. Страна — вырастет — и — будет — всем — остальным — странам — доказывать — что — она — не — хуже — их, — а — намного — лучше.

— Россию обижали в детстве? — спросил Гек.

— Россию — в — детстве — изнасиловали. Монголо — татарским — игом. А — вот — Швейцарию — не — обижали. Она — и — выросла — такая — спокойная. И — Голландию — не — обижали.

— А США обижали? — заинтересовался Гек.

— Америка — вообще — еще — не — выросла. Ведет — себя — как — ребенок. Ты — посмотри, — у — нее — все — комплексы — детские.

— А кого еще… Англию обижали?

— Немножко. Но — больше — Англия — Ирландию — обижала. Дразнила. Игрушки — отбирала. Как — злой — старший — брат. У — Ирландии — серьезные — комплексы.

— Про Израиль можно и не спрашивать?

— Жутко — тяжелое — детство, — кивнула Нюка. — Или — жизнь? Смотря — с — какого — момента — считать. От — появления — государства — или — народа?

— Кстати, — Гек вдруг вспомнил Гриценко. — А как ты вообще относишься к евреям?

— Ну — так. — Нюка неопределенно покачала в воздухе рукой. — Пятьдесят — на — пятьдесят.

— В смысле по четным числам любишь, по нечетным ненавидишь? — усмехнулся Гек.

— В — смысле — мама — еврейка, — папа — русский. Наполовину — отношусь.

— Извини, — сказал Гек. — Не хотел тебя обидеть.

— Ты — умный — умный, — а — дурак, — сказала Нюка.

— Там еще пельменей не осталось?

— Угу, — Нюка заглянула в кастрюлю. — На — дне. Накоммутать — тебе?

— Накоммутай.

Нюка поскребла поварешкой по дну и выложила Геку на тарелку горсть пригоревших пельменей. Кинула свою тарелку в мойку, протерла тряпкой половину стола, полезла в ящик и достала таблетки кофеина.

— Опять кофе по-венски? — нахмурился Гек.

— Ну — ты — же — мне — кокаину — не — даешь? — Нюка невозмутимо начала давить таблетки ложками.

— У тебя зависимость? — спросил Гек.

— От — кофе? Наверно — нет. У — меня — от — компьютера — зависимость.

— Ты конечно делай как знаешь, но я на это смотреть не хочу. — Гек встал и пошел в комнату.

В комнате горел компьютер и тихо играла ритмичная музыка без слов. На экране застыло аляповато нарисованное кровавое пятно. Гек закрыл игрушку. Под игрушкой появилось недописанное письмо, Гек машинально прочел первые строчки: «Привет, Алёнище! Я тут вчера закоммутала такого симпатичного покемончика — увидишь приколишься. Но ты не поверишь — он мент!» Гек отошел от экрана — он не любил читать чужие письма, только если по работе.

— А что это за музыка у тебя здесь играет? — спросил Гек в сторону кухни.

— Если — без — слов — то — «Нож — для — фрау — Мюллер», — если — со — словами — то — «Смысловые — галлюцинации».

— Не слышал, — сказал Гек.

— А — что — ты — слушаешь?

— Ну я так… «Кино» иногда, — вспомнил Гек модное название.

— Задержка — музыкального — развития — в — десять — лет, — донеслось из кухни. — Я — ничего — не — имею — против — Цоя, — но — ты — остановился — в — развитии — много — лет — назад.

— Меня это устраивает, — сказал Гек.

В кухне ожесточенно хлопнула дверца шкафчика и раздался крик:

— Шит!!

Гек вбежал в кухню.

— Баяны — кончились, — сказала Нюка.

— Кто?

— Шприцы. Инсулинки — одноразовые.

— Так тебе и надо, — ответил Гек.

— Ничего. Будет — кофе — по-носопырски.

— Это как? Клизмой?

— Нюхать — буду. — Нюка огляделась. — Есть — стодолларовая — бумажка? На — минутку?

— Зачем тебе столько?

— На — минутку. Положено — нюхать — через — стодолларовую — бумажку. По — правилам — хорошего — тона.

— Обойдешься, — сказал Гек.

— Хотя — это — про — кокаин, — продолжала Нюка. — Ему — кстати — и — цена — сто — долларов — грамм. Чуешь — взаимосвязь? Сколько — стоит — вещество — через — такую — такую — бумажку — и — надо — нюхать. Кофеин — стоит — пять — рублей. Значит — надо — его — через — пятирублевку. Есть — пятирублевка — бумажная?

Гек порылся в кармане и достал пятирублевую бумажку. Нюка проворно свернула ее в тонкую трубочку. Принесла из комнаты компакт-диск в коробке и использованную карточку для оплаты мобильника. Гек хмуро наблюдал за ее приготовлениями.

— Неужели — тебе — ни — разу — в — жизни — не — хотелось — попробовать — кокаин? — говорила Нюка, высыпая порошок на пластик компакт-диска и растирая его ребром карточки.

— Статья 230, — отвечал Гек. — Склонение к потреблению наркотических средств. Наказывается ограничением свободы на срок до 3 лет.

— Ага. Это — мне — говорит — человек, — у — которого — в — кармане — двести — грамм — кокаина…

Нюка энергично разделила кофеиновую кучу ребром карточки на две узкие дорожки. Затем снова смешала и снова разделила. Придирчиво оглядела, подправила одну дорожку, отщепила от нее тонкую полоску порошка и добавила к противоположной. Подумала немного, наклонила голову и посмотрела сбоку. Отщепила от второй дорожки полоску еще тоньше и вернула ее к первой дорожке.

— Ерундой страдаешь? — сказал Гек.

— Мне — нравится — процесс, — промурлыкала Нюка. — Я — представляю — что — это — кокаин. Неужели — тебе — не — хочется — хоть — раз — попробовать — кокаин? Просто — чтобы — знать?

— Статья 230, — сказал Гек. — Склонение к потреблению. То же деяние, совершенное неоднократно, наказывается лишением свободы на срок от трех до восьми лет.

— Да — не — пугай — ты — меня.

Нюка взяла свернутую пятирублевку, покрутила ее пальцами и осторожно задвинула в ноздрю почти целиком. Зажала вторую ноздрю пальчиком, наклонилась к дорожке и со свистом втянула воздух, проведя носом вдоль компакт-диска. Дорожка исчезла.

— Ой, — йооо… — поморщилась Нюка и схватилась за нос рукой, замерев. Из глаза выкатились слезинка и повисла на щеке.

— Тяжела жизнь наркомана? — спросил Гек.

— Ой, — тяжела…

Нюка вытащила из ноздри пятирублевку и запихала ее во вторую ноздрю. Вторая дорожка исчезла, на поверхности компакта остался тонкий слой белой пыли. Нюка послюнила пальчик, соскребла пыль и протерла ею десны.

— Это зачем? — спросил Гек.

— Не — знаю. В — фильме — видела, — сказала Нюка и оглушительно чихнула.

— Будь здорова, — сказал Гек.

— Щипет — зараза! — Нюка снова чихнула.

— Будь здорова, — сказал Гек.

— А — кокаин… Апчхи!!!.. Не — должен — щипать. — Апчхи!! — Кокаин — анестетик. — Апчхи!!

— Будь здорова.

— Неужели — тебе — самому — никогда — не — хотелось… Апчхи!! — Нюка резко выбежала из кухни и вернулась с носовым платком.

— Статья 230, — сказал Гек. — Те же деяния, если они повлекли по неосторожности смерть потерпевшего или иные тяжкие последствия, — наказываются лишением свободы на срок от шести до двенадцати лет.

Он вынул сверток и посмотрел на него. Неужели действительно ни разу в жизни не попробовать? Может быть завтра будет большая перестрелка. Может быть убьют. Может быть…

— Он — не — вызывает — привыкания. Особенно — с — первого — раза, — сказала Нюка.

— Не коммути мозги, — сказал Гек.

— Это — стимулятор. Только — сильнее — кофеина. И — фенамина — сильнее. И — «экстази»…

— Не коммути мозги, — повторил Гек. — Сам знаю, не маленький, учил в школе.

— В — какой — это — ты — школе — учился? — удивилась Нюка. — Какой — номер?

— В спецшколе внутренней разведки.

— О… — с уважением сказала Нюка. — Учить — учили, — а — попробовать — не — дали?

— Нас и позвоночник тоже ломать учили. А нам не ломали, — огрызнулся Гек и начал разворачивать сверток.

Он отсыпал немного кокаина на компакт-диск, растер его нюкиной карточкой и разделил на две аккуратные дорожки. Протер салфеткой пятирублевку и вставил ее в ноздрю. Пятирублевка влезла совсем неглубоко и щекотала нос.

— Жадина — говядина — губчатая — энцефалопатия! — сказала Нюка. — Только — о — себе — думаешь.

— Я тебе отсыплю, — сказал Гек.

— А — чего — я — как — дура — кофе — себе — по-носопырски — уже — сделала? — обиделась Нюка.

Гек непроизвольно чихнул, в последний момент отвернув лицо чтобы не сдуть кокаин. Пятирублевка щекотала ноздрю. Он вынул ее и вставил ее еще раз.

— Вертикальнее — вверх, — советовала Нюка.

На этот раз пятирублевка вошла глубже.

— Чихать — не — будешь, — кокаин — местная — анестезия — и — обезболивание, — сказала Нюка. — Его — до — сих — пор — используют — в — глазных — клиниках — при…

— Замолчи! — Гек решительно нагнулся к компакт-диску, аккуратно зажал пальцем ноздрю с трубочкой, пальцем другой руки зажал противоположную ноздрю, выдохнул ртом воздух и изо всей силы втянул в себя одну дорожку.

В первый миг он не почувствовал ничего. Затем потух свет и голову сжали гигантские раскаленные тиски. Казалось будто нестерпимый огонь ревет внутри головы и раздирает тело на куски, будто в каждую клетку тела вонзилась тупая раскаленная иголка. Это продолжалось вечность, затем Гек потерял сознание. Последнее что он услышал, был восторженный голос Нюки:

— Вот — это — прихо — о — од!


Очнулся Гек от ударов по лицу. Ослепляющая боль раздирала лоб и всю голову изнутри, но удары мокрым полотенцем по щекам тоже ощущались. Гек открыл глаза и удары тут же прекратились. Взгляд не фокусировался — глаза постоянно наполнялись слезами.

— Гек! Гек! — кричала Нюка. — Что — с — тобой? Ты — жив?

— Жив, — выдавил Гек и не узнал своего голоса, до того он был хриплым.

— Скорую — вызвать? — крикнула Нюка.

— Погоди пока.

Гек понял что лежит на полу кухни у стола. Боль терзала изнутри и казалось что он вот-вот снова потеряет сознание.

— Помоги встать! — сказал Гек.

Нюка бросилась ему на помощь и через некоторое время Геку удалось подняться.

— Веди в ванную и открой холодную воду!

Идти было трудно, ориентация в пространстве исчезла совсем. Наконец перед глазами заплясали большие белые пятна и послышался шум воды.

— Оставь меня пока, — сказал Гек и наклонился к воде.

Он долго промывал нос — вливал воду и выдувал обратно. Белое пятно раковины в этот момент становилось розовым — из носа хлестала кровь. Затем Гек промывал вторую ноздрю. Затем умывал лицо и подставлял под ледяную струю раскрытые глаза. Затем он снова промывал ноздрю, втягивая воду так глубоко, что она заливалась в гортань и на языке появлялся едкий соленый привкус. Через десять минут стало легче. Еще через пятнадцать Гек вышел из ванной.

Нюка сидела за столом и задумчиво смотрела перед собой на раскрытый пакет с белым порошком. На полу виднелись засохшие багровые капли и валялась окровавленная трубочка пятирублевки.

— Это — не — кокаин, — сказала Нюка.

— Я уже понял, — хмуро ответил Гек.

Прежде чем он успел что-то сделать, Нюка ткнула пальцем в порошок и облизала его.

— Это — соль, — сказала Нюка. — Простая — домашняя — соль.


Гек проснулся от звонка мобильника. Звонил Вячеслав — начальник отдела безопасности банка.

— Виктор, сегодня к одиннадцати утра в полной боеготовности, — сказал он.

— Понял, — ответил Гек. — Что-то случилось?

— Нет, все нормально. Сопровождение на переговоры, — и Вячеслав тут же повесил трубку.

Гек перевернулся на бок и запустил руку под одеяло, обнимая спящую Нюку, но тут же снова запиликал мобильник. На это раз звонил Гриценко.

— Гек, — закричал он. — Что происходит? Ты говорил про половину пакета, ты ее сдал на экспертизу?

— Экспертизы не было дома, все уехали, — пробормотал Гек.

— Что?! — рявкнул Гриценко. — Ты в детском саду что ли?! Дактилоскописты ждут материал до сих пор! Чтобы через десять минут он там был!!

— Виноват, — сказал Гек. — Я думал надо в лабораторию химического анализа. Выяснить что это за порошок.

— Тут ничего выяснять не надо! — отрезал Гриценко. — Это соль.

— Да, я уже знаю. Провел анализ своими силами…

— А вот отпечатки могут быть! Срочно привези материал в дактилоскопию. Затем скоммутируйся с Казаревичами, они тебя введут в курс дела и подключайся к поиску. Убийц Важаева надо найти до вечера.

— Материал сейчас привезу, — ответил Гек. — А вот подключиться к поиску не имею возможности.

— Это почему? — удивился Гриценко.

— Работа, Леонид Юрьевич, — ответил Гек. — Отгулы кончились, начальство вызывает.

— Чушь собачья. Приезжай, разберемся, — сказал Гриценко и повесил трубку.

Нюка заворочалась, вынула из-под одеяла две тонкие белые руки и потянулась.

— Гек, ты мужик или петух? — спросила она. — Чего орешь в ранний час?

— Работа такая, — ответил Гек, надевая штаны. — Пора на службу.

— А, ну дверь захлопни. Позвонишь? — не дожидаясь ответа, Нюка укрылась одеялом с головой и уснула.

Гек принял душ, съел кусок хлеба, запив его компотом из чайного гриба и вышел из подъезда. У него мелькнула мысль зайти к Никите и задать пару вопросов, но времени не было.

Гек приехал на Лубянку, сдал пакет дактилоскопистам и отправился в кабинет Гриценко. Гриценко снова был занят. Гек ждал в приемной, мысленно прокручивая варианты разговора. Секретарша печатала что-то на пишущей машинке. Странно, — думал Гек, — словно время остановилось. Двадцать первый век, кругом компьютеры, а в этом здании по-прежнему кое-где печатают на пишущей машинке… И наверно будут печатать всегда. Ведь слушают же до сих пор классическую музыку?

Дверь кабинета распахнулась и оттуда вышли два араба. Один был в балахоне, второй в нормальном деловом костюме. Гриценко проводил их до порога кабинета и пожал руки. После этого заметил Гека и кивнул ему. Гек прошел в кабинет.

— На дактилоскопию сдал, — сказал Гек.

— С Казаревичами коммутировался? — спросил Гриценко.

Гек посмотрел на часы.

— Не имею возможности. Должен выйти на службу. Мне звонил начальник.

— Так возьми еще один отгул! — Гриценко недоуменно посмотрел на него. — Что сейчас важнее? Ты что, не понимаешь что происходит?

— Нет. Не понимаю что происходит, — ответил Гек и посмотрел в глаза Гриценко. — Мне никто не хочет объяснить что здесь вообще происходит.

— Какой же ты назойливый и любопытный. Мы уже обсуждали эту тему, — поморщился Гриценко. — Я все объяснил.

— Тему моей работы мы тоже обсуждали. Я тоже объяснил.

— Хорошо, — Гриценко откинулся на спинку кресла и положил ладони на стол. — Когда освободишься?

— Не знаю.

— Как освободишься — приезжай немедленно. Сейчас ситуация усложнилась — вообще никаких концов нет. Как дальше искать — непонятно. На счету каждый человек.

— Я постараюсь, — сказал Гек. — Разрешите идти?

— Иди.


Гек выехал с Лубянки и прибыл в банк ровно без четверти одиннадцать. В отделе охраны было многолюдно — собралась почти вся бригада, ребята со всех смен. Гек нашел Вячеслава в буфете.

— Выезжаем в двенадцать, — сказал Вячеслав. — Готовность по полной форме. С автоматами.

Гек взял кофе и сел рядом.

— Очередная разборка? — спросил он.

— Угу, — кивнул Вячеслав. — Шеф велел устроить парад и собрать всех. Переговоры с компаньонами. Типа себя показать. Бригада едет на двух джипах. Мы с тобой и шефом на «мерсе».

— А куда?

— Да куда-то в лес. — Вячеслав зевнул и раскрыл книжку.

Этот здоровый парень, прошедший Афган и Чечню, никогда не читал ни детективов ни боевиков. Он всегда читал женские любовные романы.

Гек молча допил кофе и взял литровую бутылку минеральной воды. Пить хотелось жутко. Наверно это от вчерашних экспериментов с солью, — решил Гек. Нос уже почти не болел, лишь осталось ощущение сухости в носоглотке. Гек выпил всю минералку. Ощущение сухости не прошло, пить все еще хотелось. Гек взял вторую бутылку минералки, попил немного, посидел, еще попил, посмотрел на часы, взял минералку и отправился не спеша готовиться к выезду.


Выехали как обычно колонной. «Мерседес» шефа с мигалкой шел впереди, два джипа с охраной — сзади. Мигалка, как обычно, была выключена — водитель шефа говорил что она и не подключена. Шеф для солидности еще на заре своей карьеры выбил некий документ, согласно которому разрешалось ездить с мигалкой «без права использования».

Колонна выехала за город и понеслась по Минскому шоссе. Геку захотелось в туалет. Организм желал избавиться от такого количества минералки. Колонна неслась нескончаемо долго, затем свернула на малозаметную грунтовку и остановилась на опушке леса. Кругом было безлюдно.

Шеф нервно закурил и посмотрел на часы. Руками он непроизвольно сжимал «дипломат», лежащий на коленях. Гек чувствовал как ремень врезается в живот. Мочевой пузырь готов был лопнуть. Гек толкнул локтем Вячеслава.

— Я отолью?

— Только быстро, — сказал Вячеслав. — И не на колесо! Отойди к кустам, не позорь организацию.

— Когда это я мочился на колесо? — обиделся Гек.

— На всякий случай предупреждаю, — пояснил Вячеслав. — А то у нас в бригаде люди простые, на колесо джипа нассать — это им как два пальца… — Вячеслав задумался как окончить фразу.

— Прекратите! — рявкнул Шеф с переднего сидения. — Кольцов, на обратном пути.

— Очень надо, — жалобно попросил Гек. — Работать тяжело.

— Ладно, вали. Время еще есть, — сказал шеф, посмотрев на часы.

Гек снял с плеча автомат, выскочил из машины, добежал до опушки и с облегчением расстегнул штаны. Минералка лилась долго и охотно. Затем Гек застегнул штаны и вдруг что-то заставило его резко пригнуться. Он еще не успел понять в чем дело, а тело уже кувырком закатилось за дерево, и сверху сыпались щепки. Тишина разорвалась автоматной очередью, а затем что-то ухнуло — до боли знакомо ухнуло. Магазинный гранатомет ГМ93. Настоящий. Гек вжался в сырую весеннюю землю. Земля качнулась. Гек подпрыгнул и откатился за куст, нащупывая подмышкой пистолет. Со стороны поляны раздались автоматные очереди и тут же ухнуло второй раз и снова заработали автоматы. «Калаши», по звуку определил Гек. Не наши. У наших ребят были «Стечкины»… Гек выглянул из-за ствола дерева и тут же отпрыгнул в сторону. В ствол ударила очередь и посыпалась кора. Но Гек успел увидеть поляну. Там, где стояли джипы, теперь горели два искореженных останка. Вокруг валялись тела, раскиданные взрывом. «Мерседес» шефа стоял накренясь и трое молодчиков в темных камуфляжах бежали к нему, в упор решетя его из автоматов. Откуда они взялись посреди чистой поляны? Еще один молодчик, похоже, прятался где-то в кустах, совсем близко от Гека и держал дерево на прицеле. Выстрелы стихли.

Гек осторожно набрал в легкие воздуха, подпрыгнул в воздух, перекувырнулся и упал за следующим деревом. На этот раз щепки посыпались через секунду — молодчик отвлекся. Но Гек засек его еще раньше, во время прыжка — он лежал совсем рядом, в небольшой канавке и был прикрыт маскировочным плащом. Метрах в семи от того дерева, куда Гек отправился облегчиться.

Рядом с Геком лежала на земле длинная ветка — тонкий ствол рябины, засыпанный старыми листьями и заросший молодой травой. Гек сжал ствол и аккуратно повернул. Конец ветки зашуршал вдалеке, распрямляя прутья и сбрасывая жухлый мусор. Гек прыгнул вверх и в противоположную сторону. Как он и ожидал, автоматчик начал стрелять туда, где зашелестела ветка. Гек выкинул в прыжке руку и сжал спусковой крючок. Очередь смолкла.

Гек упал на землю, но тут же вскочил и бросился к поляне, даже не оглянувшись на автоматчика — с такого расстояния он никогда не промахивался.

Он выскочил на опушку. Один молодчик вытаскивал через разбитое окно «мерседеса» чемодан шефа, двое других глядели в сторону Гека, еще не понимая что это несется на них сквозь кустарник. Гек выскочил на открытое пространство, отпрыгнул в сторону, пронесся еще несколько метров, еще раз прыгнул в сторону, и снова бросился вперед. Молодчики опомнились и рывком подняли автоматы. Гек упал на землю с вытянутой вперед рукой и дважды нажал на спусковой крючок. Сверху над его головой провизжали две очереди и смолкли. На землю упали два автомата. Тут тоже все было в порядке. С такого расстояния Гек промахивался, но редко. Черт побери, неужели вся бригада мертва? Неужели и шеф, и Вячеслав и даже шофер…

Гек скосил глаза на горящие останки джипов. Если стреляли из гранатомета, то, похоже, стреляли со стороны поля. Если стреляли из гранатомета, то это была тщательно организованная засада. А если это была засада, то логично было бы поставить гранатомет в лесу. Гек бы точно поставил гранатомет в лесу. Либо… Ну не могли же они вырыть в поле окоп?! Гек рывком откатился в сторону, подпрыгнул в воздух и снова упал на землю. Он успел увидеть — действительно невдалеке был окоп и оттуда поднимался ствол гранатомета — прямо в сторону Гека.

Гек бросился вправо и тут же послышался знакомый хлопок. Гек еще не успел упасть, а земля уже перевернулась и сжалась как ладонь, сдавливая Гека со всех сторон. На какую-то секунду мир исчез, а затем появился снова. «Не попал», — сказал Гек и не услышал своего голоса. Неужели барабанные перепонки лопнули? Гек открыл глаза. Он лежал на спине и был весь засыпан комьями земли. Гек рывком перевернулся на живот и хотел резко отпрыгнуть в сторону, но прыжок получился слабым и неуклюжим. Контузило. Гек пополз в направлении окопа. Сбоку из-за мерседеса раздалась короткая и неуверенная автоматная очередь — куда-то в то место, где Гек пытался подпрыгнуть. За пучками прошлогодней травы «Мерседеса» теперь не было видно. Очевидно оттуда не было видно и Гека, поэтому он решил не обращать пока внимания. Виноват, — говорил Гек вслух, выбрасывая вперед руку и подтягиваясь за очередную кочку, — не справился с задачей. Не уберег шефа. Что теперь будет? Ребята погибли. Девять человек… Как это могло случиться? Профессионалы. Неужели не успели ничего сделать? Хотя что тут успеешь если из гранатомета из окопа… А почему мне так удобно ползти? Чего-то не хватает. Где мой пистолет? А почему это я вслух разговариваю? Не сошел ли я с ума? Гек схватился за очередной пучок травы и нырнул в густые заросли ломких травяных стволов. И тут же остановился. На расстоянии полуметра прямо в лоб Геку целился ствол ГМ93, а за ним виднелся камуфляжный берет и испуганные глаза стрелка. Гек внимательно посмотрел в эти глаза.

— Пошел ты… — сказал Гек, откинул рукой ствол и инстинктивно зажмурился.

Голоса своего он все еще не слышал, кругом стояла тишина, но лицо вдруг опалило горячим воздухом из ствола вдруг ослепительно полыхнуло и земля на миг опустилась вниз, повесив Гека в невесомости, а затем вернулась на место, ударив его по пузу. Гек открыл глаза. И снова увидел перед собой камуфляжный берет и испуганные глаза под ним — теперь еще более испуганные.

— Ты не прав, — сказал Гек.

Он резко оттолкнулся ногами и бросился вперед, вытягивая руку. Боец отшатнулся, но Гек все равно поймал пальцами руками толстое хрящеватое горло и сжал, падая на дно окопа, чувствуя как смещаются под пальцами хрящи. Пальцы у Гека были сильные. Он еще в школе сгибал на спор гвозди.

Местность была болотистой и вместо дна у окопа была здоровенная холодная лужа. В нее Гек упал лицом. Вода тут же просочилась сквозь одежду и поползла по телу холодными струйками. Это было приятно. Гек полежал в холодной воде пару секунд и наконец окончательно пришел в себя. Он поднял лицо из воды, вытер его рукавом и открыл глаза. Постепенно в мире появлялись звуки. По крайней мере исчезала глухая ватная стена. Голова стрелка была неестественно вывернута, он был мертв. Гек оглядел окоп — окоп был вырыт неплохо. Длинный, узкий. Здесь могло поместиться человек семь. В дальнем конце валялась скомканная маскировочная сетка — очевидно окоп был ею прикрыт с самого начала. Рядом валялся большой термос. Было видно что засада подготовлена основательно. Интересно, а где земля из окопа? Относили куда-нибудь? А где лопаты? Где-то поблизости должна стоять их автомашина. И наверно не одна.

Гек быстро обыскал гранатометчика — оружия при нем не оказалось. Гек выглянул из окопа. Вдалеке убегал к опушке леса человек в маскировочном комбинезоне. Автомат колотился на боку, в руке он держал «дипломат» шефа. Гек встал в окопе, поднял ГМ93, тщательно прицелился и выстрелил. Траекторию он рассчитал правильно — граната разорвалась в нескольких метрах перед бегущим человеком, того откинуло назад и он упал. Гек положил гранатомет на плечо, рывком выскочил из окопа и подбежал к лежащему. Тот был мертв. Гек огляделся — в двух метрах валялся пустой распахнутый «дипломат» и рядом футляр от очков, вывалившийся из него. Больше ничего не было. Гек поднял футляр и раскрыл его. В мягкой фетровой тряпочке была завернута маленькая колба, в которой лежала короткая черная палочка.

Гек закрыл футляр, спрятал его в карман и огляделся. Медленно и величественно полыхали джипы. Стоял накренившись «Мерседес» с осыпавшимися стеклами и капотом, испещренным дырками. В глубине сидели скорчившись водитель, шеф и Вячеслав в обрамлении сдувшихся оранжевых лохмотьев некстати сработавшего «айрбэка». Вокруг не было никого живого.

Гек осмотрел гранатомет — в нем не осталось зарядов. Он скинул его на землю и снял с трупа автомат. Рожок был пуст. Гек бросил автомат и отправился искать свой пистолет, но не успел сделать и нескольких шагов, как со стороны леса послышался торопливый хруст удаляющихся шагов. Гек бросился на звук и понесся сквозь редкий кустарник. Впереди хлопнула дверца автомобиля и взревел мотор. «Тойота» — определил Гек по звуку. Неожиданно кустарник и редкие деревца кончились, словно их обрезали гигантским ножом. За ними оказалась другая грунтовка, вьющаяся вдоль новой опушки. Дальше тянулось еще одно поле, а вдалеке темнел лес. На обочине стоял джип с темными стеклами, а вдаль уносилась белая «Тойота», почти такая же как у Гека, но более новая модель.

Гек распахнул дверцу джипа и сел за руль. Ключи зажигания были на месте, и Гек рванулся с места. По обочине замелькали деревья, джип летел все быстрее и скоро разбитая дорога перестала ощущаться — на такой скорости неровности были незаметны. Расстояние не сокращалось, но вскоре грунтовка круто забрала вправо и окончилась небольшим подъемом — въездом на бетонку, которая шла перпендикулярно. «Тойота» немного притормозила, но все равно вылетела на бетонку с такой скоростью, что ее чуть не занесло. Взвизгнули тормоза, «Тойота» почти остановилась. Гек подлетел на джипе к бетонке, сбавляя скорость. Расстояние сократилось настолько, что он смог разглядеть сидящих в «Тойоте». За рулем был водитель в кожаной куртке, а рядом с ним человек в таком же камуфляже, как у бойцов на поляне. Человек выкинул в открытое окно руку и Гек пригнулся. Раздался выстрел и в лобовом стекле джипа появилось отверстие с белыми рассыпчатыми краями, от которого во все стороны поползли трещины. «Тойота» взревела и снова рванулась с места. Гек крутанул руль и выехал на бетонку. Скорость для этого поворота пришлось сбросить совсем — иначе высокий джип просто бы опрокинулся. Расстояние стало еще больше — на бетонке «Тойота» чувствовала себя гораздо уверенней чем на грунтовке. Гек нащупал на поясе мобильник и вынул его. Мобильник чудом сохранился, но был выключен. Гек включил его. На экране появилась надпись «зарядить батарею» и мобильник отключился снова.

— Проклятье! — сказал Гек и пригнулся за рулем.

По бокам замелькали дачные поселки — типовые домики, напоминавшие курятники за облезлыми заборами, а среди них большие кирпичные особняки. Вскоре бетонку обступил лес — дорога шла по просеке. Просека кончилась, появилась развилка, где пересекались две бетонки и начался асфальт. Асфальтовая дорога начала извиваться и пришлось сбавить скорость. «Тойота» исчезала за поворотами все чаще. И вдруг за одним из поворотов Гек увидел ее совсем близко. Он снова пригнулся, раздался выстрел и джип рванулся вбок. Гек нажал на тормоз, выворачивая руль, но вдруг лобовое стекло дернулось навстречу и ударило Гека по лицу.


Гек открыл глаза — он полулежал-полувисел в густых зарослях молодых елок. Джип стоял накренясь — баллон переднего колеса был пробит пулей, а тяжелый квадратный капот смялся от столкновения с сосной на обочине. Гек ощупал себя — переломов не было, только лицо было поцарапано. Гек вытер его рукавом и увидел кровь. «Тойоты» не было. Шоссейка была безлюдна.

— Суки, подонки, пидарасы, наркоманы, — сказал Гек и встал на ноги, отряхивая хвою и паутину.

Это было ни к чему — его одежда была настолько перемазана в глине, что лишняя ветка хвои была незаметна.

Гек вышел на шоссейку, вздохнул и побежал вперед. Поначалу бежать было трудно, но затем дыхание выровнялось, прохладный воздух приятно обдувал исцарапанное лицо. Впереди послышался шум электрички и Гек ускорился. Прошло четверть часа. Лес кончился и появился дачный поселок. Гек остановился у колонки, умыл лицо и стер как мог глину с одежды. К колонке вышла старушка с ведром.

— Бабуль, где здесь телефон? — спросил Гек.

— Телефона нету, — ответила бабка.

— Совсем нету? А у сторожа поселка?

— Нету, — сказала бабка.

— А на станции?

— Был, но сняли, — сказала бабка. — Даже касса закрыта.

— А где станция?

— А вон по этой улице, — бабка махнула рукой.

Гек пробежал по улице и увидел станцию. Это даже была не станция, а платформа. На ней стояли две женщины с сумками на колесах, они подозрительно смотрели на Гека. Рядом сидела компания молодых туристов. Четыре парня и две некрасивые девушки уныло сидели на рюкзаках. Один задумчиво терзал гитару, извлекая то одну ноту, то другую.

— На Москву в какую сторону? — спросил Гек.

— Должна уже, — ответил парень с гитарой. — Может отменили?

— Идет! — сказала одна из девушек и вся компания зашевелилась, хватаясь за лямки рюкзаков.

Гек обернулся. Вдали блестела красная морда электрички.


Вагон был полупустой, Гек лег спиной на жесткую деревянную скамейку, вытянул ноги в проход и почувствовал жуткую усталость. Голова гудела и немного кружилась. Болело плечо — наверно Гек его все-таки вывихнул. Он сам не заметил как заснул.

Проснулся он от того, что кто-то тряс его за плечо.

— Подвиньтесь молодой человек! — повторяла над ухом тетка.

Гек открыл глаза и сел. Электричка стояла на остановке, вагон был полон, вокруг толпился народ.

— Москва скоро? — спросил Гек.

— Метро через одну, — ответил кто-то.

Двери хлопнули, электричка зашипела и покатилась дальше. В дальнем конце вагона послышался уверенный женский голос.

— Уважаемый пассажиры! Предлагаем вашему вниманию уникальную солевую грелку. Грелка помогает при радикулите, болях в пояснице, согревает в холодную погоду. Грелка разработана на отечественном заводе и сделана из экологически чистых материалов. Внутри обычный раствор соли. — Гек насторожился и прислушался. — Чтобы активизировать грелку необходимо перегнуть пускатель и начнется кристаллизация соли. При этом грелка греет в течение 30 минут. Грелка многоразовая. Чтобы вернуть ее в исходное состояние достаточно положить ее на 15 минут в кипящую воду и остудить. Грелка снова готова к работе, достаточно перегнуть пускатель.

Гек привстал с сидения и глянул поверх голов. В конце салона виднелась рука, поднимающая над головами плоский пакет из зеленого пластика, наполненный жидкостью. Гек моргнул. Половину точно такого же пакета, набитого солью, он нашел в квартире Важаева.

Женщина закончила отработанную речь и пошла вдоль прохода. Желающих купить грелку не было. Гек начал рыться в карманах и нашел деньги. Правда они были мокрые. Женщина приблизилась. У нее было немолодое, уставшее от жизни лицо.

— На каком принципе работает грелка? — спросил Гек и протянул деньги.

— Перегибаете пускатель и грелка начинает греться, — охотно сказала женщина, останавливаясь и ставя в проход тяжелую сумку.

— А принцип? — спросил Гек.

— Соль начинает кристаллизироваться и грелка греет до тридцати минут.

— Нет, а за счет чего? — повторил Гек.

— Так устроено, — пожала плечами женщина. — Будете брать?

— Дайте парочку, — сказал Гек.

Он расплатился и женщина ушла.

Гек положил одну грелку в карман куртки, а другую начал рассматривать. Внутри плоского запаянного пакета колыхалась густая маслянистая жидкость. Гек помял пакет пальцами. Жидкость была прозрачной и вязкой. В ней плавала маленькая черная палочка. Гек уже ничему не удивлялся, он давно решил что все происходящее необъяснимо и выше его понимания. Он достал футляр от очков и вынул колбу. Палочка в колбе и палочка в грелке были совершенно одинаковы. Гек спрятал футляр и снова взял в руки грелку. Нащупал палочку и чуть-чуть согнул ее. Под пальцами вспухло что-то теплое и твердое. Гек с удивлением смотрел как от пускателя во все стороны расползается мутная волна, состоящая из миллиона тонких и острых кристаллических иголок. Волна шла по грелке плотной стеной — медленно и уверенно поглощая прозрачную жидкость, превращая ее в мутную горячую кашу. Через пару секунд волна докатилась до самых дальних уголков грелки. Гек помял грелку пальцами. Она была горячей и плотной. Под пальцами хрустели мокрые кристаллы соли.

— Обалдеть! — сказал Гек.

— У меня такая была, — откликнулся сосед напротив, пожилой мужичок в болотных сапогах и с ведром, накрытым марлей. — Сначала работала, затем испортилась. Палку перегнул сильно. Бестолковая штука.

— Как она работает? — спросил Гек.

— Ну сказано же было, — мужичок кивнул в сторону соседнего вагона, куда ушла женщина. — Кристаллы там.

— А с чего вдруг начинается такая цепная реакция?

— Ну сказано же было, — кивнул мужичок. — Пускатель там. Я его перегнул слишком сильно, он и сломался. Бестолковая штука. Метро. Выходишь сейчас? — мужичок поднялся, взял корзину и начал протискиваться к выходу.

Выскочив из электрички, Гек поймал машину и понесся на Лубянку. Гриценко снова был занят, но, несмотря на протесты секретарши, Гек распахнул дверь и шагнул в кабинет, сжимая в руке грелку. Грелка уже почти остыла и затвердела. Гриценко сидел за столом, а напротив него в креслах сидели два рослых негра в безупречно белых костюмах с золотыми пуговицами. Гриценко поднял голову и Гек, уже в который раз за долгие годы знакомства с Гриценко, удивился расторопности этого пожилого человека — в одну секунду Гриценко преодолел расстояние между столом и дверью. А в следующую секунду выпихнул Гека в приемную и сам выскочил следом, закрыв дверь.

— Ты совсем одурел? — прошипел Гриценко, вращая округлившимися глазами, вырвал из рук Гека грелку, подскочил к столу секретарши, открыл верхний ящик и кинул грелку туда. Гек все же успел заметить что ящик набит грелками.

— Товарищ генерал… — растерянно сказал Гек и махнул рукой вдаль. — Там перестрелка… Гранатомет…

— Смирно! — прошипел Гриценко. — Сиди тут и жди пока я закончу переговоры!

Гек пошевелил бровями и остался стоять в центре приемной. Он боялся испачкать кресло глиной. Скоро дверь распахнулась и друг за другом вышли два негра с черными непроницаемыми лицами.

На пороге появился Гриценко и поманил рукой Гека. Гек вошел, Гриценко вернулся за стол и сцепил перед собой пальцы рук.

— Где взял? — спросил он.

— В электричке купил, — буркнул Гек.

Гриценко оживился.

— Ох, подонки! Какое направление? Какая электричка? Кто продавал?

— Откуда я знаю? Тетка какая-то ходила и продавала!

Гриценко вылез из-за стола и начал семенить по кабинету.

— Нет, ну как так работать? — сказал он, остановившись у окна, и нервно почесал щеку. — Живешь как на минном поле! Здесь вырвешь с корнем — там голову поднимут.

— Леонид Юрьевич, — сказал Гек. — Ну что, что все-таки происходит?!

Гриценко остановился и взял себя в руки.

— Ты освободился? — спросил он. — Как твоя работа?

— Закончилась моя работа, — ответил Гек мрачно. — Совсем закончилась.

— Ты уже скоммутировался с Казаревичами?

— Нет.

— Скоммутируйся срочно. И включайся в работу. Мы должны найти цепочку, если они еще не передали детонатор…

— Детонатор?

— Детонатор. — Гриценко брезгливо оглядел Гека. — И приведи себя в порядок, на кого ты похож? Где ты валялся?

Гек вынул из кармана футляр от очков и достал колбу.

— Вот этот детонатор? — спросил он.

Гриценко выхватил из его рук колбу и посмотрел на свет.

— Это ты его туда запихнул? В электричке купил? — быстро спросил он.

— Это вез директор моего банка за город. Ехал на встречу с кем-то. Наверно отдать или продать. Боялся чего-то. Вызвал в сопровождение охрану всех смен. Была перестрелка. Стреляли из гранатомета. Полегла куча народу. Эта штука осталась у меня. Двое бандитов скрылись.

— А директор?

— Все погибли. И охрана погибла. Только я остался чудом.

Гриценко подскочил к Геку и вдруг обнял его так, что хрустнули кости. И тут же отпустил. Глаза его сияли.

— Витька, так мы же их опередили! — сказал он. — Ты смог разорвать цепочку! Переловим теток в электричках — и конец нашим волнениям!

— Леонид Юрьевич! — твердо сказал Гек. — Ну хоть теперь-то я могу узнать что это было?

— Это был детонатор, — поморщился Гриценко. — Очень опасная штука.

— Бомба?

— Бомба.

— Опаснее атомной?

— Намного. Из этой штуки можно сделать такую бомбу, грохнет так, что мир перевернется.

— А откуда взялся этот детонатор?

— Да если бы кто знал сначала. — Гриценко вздохнул. — Никто же не думал… Ну пускатель и пускатель от солевой грелки. Много лет выпускали эти грелки, кто бы знал что эта штука так опасна?

— А кто за ним охотится?

— О-о-о… — Гриценко покивал головой. — Охотников за этой штукой много. И огромные деньги готовы за нее выложить. Очень многим в наше время неймется. Ты знаешь сколько террористов вокруг. Особенно эти исламские фанатики…

— А что же они не купят грелку в электричке?

— Это наше счастье, — сказал Гриценко. — Наше счастье, что те, кто готов взорвать мир, не знают где взять детонатор! Они просто узнали что он разработан в России. Поэтому предлагают любые деньги любым российским бандитам и организациям за детонатор. А те знают что детонатор в грелке. Но не могут найти грелку, потому что мы тоже не сидим сложа руки. Изымаем. Понимаешь? Поэтому они тоже готовы заплатить за грелку огромные деньги. Так возникает цепочка, по которой передается детонатор наверх. А чтобы не платить денег и скрыть следы верхние звенья убивают нижних. Потому что когда за тобой сообща охотятся спецслужбы всех стран мира — надо очень тщательно прятать следы. Но ты остановил цепочку! Сейчас расскажешь подробно. — Гриценко нажал кнопку селектора и рявкнул. — Срочно! Всем участникам операции «Г» — ко мне в кабинет! Все