Серебряная ветка (fb2)

- Серебряная ветка (пер. Наталия Леонидовна Рахманова, ...) (а.с. Орел девятого легиона-2) 443 Кб, 206с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Розмэри Сатклифф

Настройки текста:



Розмэри Сатклиф. Серебряная ветка

Историческая справка

Со времени описываемых здесь событий прошло более ста лет, прежде чем пал Рим, прежде чем последний легион был выведен из Британии, в Рутупиях потух маяк и наступило раннее средневековье. Но с величием Рима было уже покончено. На всех границах ему не давали покоя варвары, а в самом Риме полководцы сражались за императорский титул и соперничающие императоры боролись между собой за власть.

Марк Аврелий Караузий был реальным лицом, равно как и предатель Аллект и легат Асклепиодот. И конечно же, цезарь Констанций, чей сын Константин стал первым христианским императором Рима. Что касается остального: тело воина-сакса, погребенного вместе с его оружием, было найдено в одном из рвов замка Ричборо, где находились Рутупии во времена легионов Орла; базилику в Каллеве к концу римского владычества сожгли и позднее кое-как отстроили вновь, а орла, о котором я уже писала в другой повести, обнаружили при раскопках в развалинах бывшего зала судебных заседаний позади ратуши.

Кроме того, в Каллеве, ныне Силчестере, нашли камень, на котором древними ирландскими буквами было высечено мужское имя — Эвикат или Эбикат, что означает «человек с копьем».

Глава 1. Берег саксов

Ненастным осенним днем по широкому рукаву реки, которая еще более расширялась к месту своего впадения в гавань Рутупий, пробиралась галера.

Начался отлив; илистые отмели, во время прилива покрытые водой, запестрели зуйками и кроншнепами. А впереди из этой раскинувшейся пустыни песчаных наносов, поблескивающих кое-где от соли, постепенно вставал остров. Он поднимался из воды как крутоспинный кит, а с ним — и крепостной вал, и толпящиеся внизу, под стенами, портовые постройки.

Юноша, стоявший на носу галеры и следивший за приближением крепости, был преисполнен ожиданием. Мысли его то обращались к будущему, которое ждало его на берегу, то уносились к недавнему разговору с Лицинием, командиром его когорты. Разговор состоялся три месяца назад на другом конце империи. И состоялся именно в тот вечер, когда пришло его назначение.

— Ты ведь никогда прежде не бывал в Британии? — спросил его Лициний.

Юстин — а если полностью, так, как он числился в списках войсковой медицинской службы в Риме, Тиберий Луций Юстиниан — покачал головой и, слегка заикаясь (недостаток, который полностью так и не удалось преодолеть), произнес:

— Н-нет, командир. Но мой дед родился и вырос там, а когда п-покинул легион, он поселился в Никее.

— Значит, ты охотно посмотришь провинцию своими глазами.

— Да, командир, т-только… только я никак не ожидал, что попаду туда вместе с Орлами.

Как живо он помнит ту сцену! Внимательный взгляд Лициния, устремленный на него сквозь пламя настольной лампы; узор от деревянных концов свитков, лежащих на полках; завитки мелкого песка, наметенного в углах канцелярии; отдаленный смех в лагере и где-то, совсем далеко, вой шакалов. И суховатый голос Лициния:

— Но ты, очевидно, не думал, что мы в такой дружбе с Британией, вернее, с человеком, который провозгласил себя императором Британии?

— Да, это и вправду кажется мне странным. Ведь еще этой в-весной Максимиан послал цезаря К-констанция, чтобы прогнать его с территории Галлии.

— Согласен. Но не так уж трудно подыскать объяснение этим переброскам войск. Вполне возможно, что Рим не хочет обрывать начисто связь с Британией. Не хочет, чтобы у Марка Аврелия Караузия в подчинении находились легионы, полностью отрезанные от остальной империи. Иначе могут возникнуть боевые силы, которые станут подчиняться только своему вожаку и таким образом уйдут из-под влияния Рима. — Лициний нагнулся и выразительно прищелкнул крышкой бронзовой чернильницы. — Честно говоря, я бы предпочел, чтобы тебя послали куда-нибудь в другую провинцию.

Юстин с изумлением уставился на него:

— Почему?

— Потому что я знал твоего отца и судьба твоя меня заботит… Хорошо ли ты осведомлен о положении в Британии и много ли знаешь об императоре Караузии? Что, в общем, одно и то же.

— Боюсь, очень мало.

— Тогда слушай. Вдруг да тебе это поможет разобраться. Прежде всего не воображай, будто Караузий сделан из того же теста, что и те императоры, которые захватили власть на полгода и с которыми мы имели дело до того, как Диоклетиан и Максимиан разделили пурпур между собой. Нет! Караузий — сын германца и гибернийки, а такая смесь способна высечь искру. Он родился и рос в одном из поселений, какие давно уже основали для торговли в Гибернии[1] манопийцы с Германского моря, и к народу своего отца вернулся лишь взрослым. Когда я впервые увидел его, он был лоцманом на реке Скальда. Позднее он попал в легионы — одни боги ведают, каким образом. Служил в Галлии и Иллирии, участвовал в Персидской войне под командованием императора Кара. И все время продвигался вверх. Он был одним из ближайших помощников Максимиана, когда тот подавлял восстания в восточной Галлии, и покрыл себя такой славой, что Максимиан, памятуя о его морском опыте, поручил ему командование флотом, стоящим в Гезориаке, и велел очистить северные моря от кишащих там саксов.

Лициний вдруг умолк, очевидно погрузившись в воспоминания. Подождав немного, Юстин почтительно напомнил:

— Кажется, ходили слухи, что Караузий беспрепятственно п-пропустил Морских Волков, дал им пограбить, а потом напал на них, когда они возвращались с богатой добычей?

— Так и было, но он, кстати, и не подумал отослать хотя бы часть добычи в Рим. Именно это, если не ошибаюсь, и возбудило гнев Максимиана. Впрочем, нам уже не узнать, насколько справедливы подобные слухи. Так или иначе, Максимиан приговорил Караузия к смертной казни. Но тот вовремя проведал об этом и удрал в Британию, а за ним последовал и весь флот. За такими, как он, люди всегда следуют очень охотно. К тому времени как официальный приказ о его казни достиг Гезориака, Караузий уже успел поладить с правителем Британии и объявил себя императором, имея за спиной три британских легиона и большое войско из Галлии и Нижней Германии, а также галеры, бороздящие море между ним и палачом. Причем галеры и моряки такие, какие Максимиану даже не снились. Так что в конце концов Максимиану ничего не оставалось, как помириться с Караузием и признать его братом-императором.

— Да, но мира все равно не получилось, — вырвалось у Юстина.

— Верно. И по моему мнению, победы Констанция этой весной в Северной Галлии позорят нас больше, чем поражение. Молодой цезарь тут не виноват, он такой же подневольный, как и все мы. Хотя когда-нибудь он и займет место Максимиана… Что ж, мир с грехом пополам сохраняется. Но разумеется, в любой момент пожар может запылать, и тогда да помогут всем нам боги уцелеть в огне. — Лициний встал, отодвинул табурет и отвернулся к окну. — И все равно, Юстин, как ни странно, я тебе немного завидую.

— Он вам нравится?

Ему до сих пор не забыть, как Лициний стоял и глядел в окно, освещенное луной.

— Уж не знаю, как это получилось, — проговорил он, — но я пошел бы за ним в пасть самого Эреба[2].

Лициний повернулся лицом к лампе, и разговор прекратился, но когда Юстин выходил, Лициний задержал его в дверях:

— Если тебе доведется разговаривать с этим замечательным человеком, передай ему от меня привет и спроси, помнит ли он кабана, которого мы вместе убили ниже соснового леса у третьей излучины Скальды.

Вряд ли, подумалось тогда Юстину, младшему лекарю представится случай передать привет императору Караузию.

Юстин очнулся от грез и вернулся к действительности: теперь галера шла среди бревенчато-каменных пристаней — мимо судостроительных площадок, мимо навесов для баркасов, мимо оружейных мастерских. Она с трудом пробиралась между другими галерами, стоявшими на якоре в водах гавани. В ноздри ударила смесь сильных запахов: дегтя, пропитанной солью древесины, раскаленного металла. И надо всем, перекрывая удары весел и стремительный плеск воды, стоял неумолчный, как в улье, гул работающих рубанков и пил и ударов молотов по наковальням — звуки, свойственные докам во всем мире. А над головой уже возвышались, как борта огромных кораблей, крепостные стены Рутупий, с серой, не вполне еще просохшей новой кладкой, и в середине крепости поднималась увенчанная сигнальным огнем башня-маяк.

Позднее, после того как Юстин сошел на берег и явился к коменданту и старшему лекарю, после того как оставил свою сумку в отведенной ему комнатке в командирском доме, он отправился на поиски бани, но, заблудившись в дебрях тесно застроенной недружелюбной громады крепости, неожиданно очутился перед башней.

Конечно, маяк уступал в размерах александрийскому фаросу, но вот так, вблизи, от него все равно перехватывало дыхание. Посредине поднимался цоколь каменной кладки, в четыре-пять раз превышающий рост человека, размерами с восьмидесяти-весельную галеру, а из центра ввысь уходила башня из того же серого камня.

На самом верху она заканчивалась железной жаровней, служившей сигнальным огнем; Юстину, смотревшему на нее задрав голову, казалось, что она касается бегущих облаков. Белокрылые чайки взлетали и падали вниз, Юстин слышал их пронзительные высокие крики, несмотря на громкий шум работ в крепости. В конце концов у него закружилась голова, и он перевел взгляд вниз, на цоколь. С двух сторон на него взбегали скаты для тележек с топливом, а дальше поднималась, доходя до самого основания башни, крытая колоннада. Сейчас, когда Юстин уже попривык к ошеломляющим размерам маяка и был способен воспринимать детали, он увидел, что колонны и карнизы сделаны из мрамора и украшены великолепной резьбой и статуями; статуи уже растрескались и обветшали, что казалось странным посреди новехонькой крепости, где местами еще не успели даже закончить кладку стен. Кругом виднелись обломки битого мрамора. Одни были нагромождены друг на друга, будто заготовленные для будущих работ; другие еще кое-как держались на серых стенах, прежде целиком облицованных мрамором. Небольшой обломок, видимо упавший по дороге, когда увозили мрамор, лежал у Юстина под ногами. Он наклонился и поднял его. Это был фрагмент скульптурного изображения лаврового венка.

Держа в руке обломок, он все еще любовался величественной башней, когда за спиной у него раздался голос:

— Хороша, правда?

Юстин круто обернулся и увидел стоящего за ним юношу в запыленной форме со знаками центуриона, который держал под мышкой шлем, — коренастый рыжий парень, с худым веселым лицом и бровями вразлет. Он дружелюбно смотрел на Юстина.

— Да. Но она наполовину разрушена, — недоуменно проговорил Юстин. — Что это было? То есть я вижу, что теперь это маяк, но, по-моему, строили башню для другой цели.

В голосе юного центуриона проскользнула нотка горечи:

— Конечно для другой. Это был триумфальный монумент — в честь мощи Римской империи и завоевания Британии. А теперь, ты верно говоришь, это просто маяк, и мы дробим отваливающийся мрамор на кладку стен, которые нас защищают от саксов. Тут кроется какая-то мораль — для любителей извлекать мораль.

Юстин еще раз взглянул на кусок мраморного венка у себя в руке, затем отбросил его в сторону. Обломок со стуком упал на землю, взметнув облачко пыли.

— Ты кого-то или что-то ищешь? — поинтересовался новый знакомец.

— Я искал баню. Я — новый младший лекарь, — пояснил Юстин, решив, что пора представиться.

— Вот как? Честно говоря, я так и подумал. — Центурион бросил на него взгляд, отметив отсутствие лат и шлема. — Ты уже был у коменданта?

— Да, и у старшего лекаря тоже. — Юстин улыбнулся своей застенчивой улыбкой, — и он обозвал меня неоперившимся мясником и отправил восвояси до утреннего обхода больных.

Глаза центуриона весело прищурились.

— Должно быть, ты подвернулся Виницию в удачную минуту — твоего предшественника, я слыхал, он обозвал криворуким убийцей и запустил в него горшком со смолой. Меня самого тогда тут еще не было. Ладно, если хочешь помыться, пойдем со мной. Я только сброшу свою сбрую — и в баню. Если поторопимся, то как раз успеем поплескаться до обеда.

Сейчас, когда Юстин возвращался назад- мимо тех же мастерских, где кипела работа, мимо густо населенных казарм, не один, а со своим новым знакомым, — большая крепость показалась ему более дружелюбной, чем раньше, и он стал с любопытством озираться вокруг.

— Какая все-таки она большая, шумная, — заметил он. — Я отрабатывал свой год помощником лекаря в Вирсавии[3], так там крепость рассчитана только на одну когорту. Здесь поместилось бы несколько тамошних крепостей

— Да уж, эти новые береговые крепости чудовищно громадны, — согласился его спутник. — И немудрено — тут тебе и крепость, и док, и морская база — все вместе. Но ты постепенно к ней привыкнешь.

— Значит, их много? Новых больших крепостей?

— Порядочно, начиная с Метариса и кончая Великой Гаванью. Одни — целиком новые, другие построены на месте старых, вроде Рутупий. И все они — часть оборонительных сооружений, созданных Караузием против Морских Волков.

— Караузий… — произнес Юстин, и нотка благоговения прозвучала в его голосе. — Ты, наверное, часто видишь Караузия?

— Великий Юпитер, еще бы! Штаб-квартира-то его здесь, хоть он и успевает между делом объехать всю провинцию. С нашим маленьким императором держи ухо востро. Да ты его сегодня увидишь! Он обычно обедает вместе со всеми командирами.

— Значит, он сейчас тут?

— Именно так. И мы тоже уже тут. Поднимемся наверх, я только переоденусь.

Спустя несколько минут Юстин сидел на краю ложа в беленой комнатке, точь-в-точь его собственная, а его новый приятель, отложив меч и шлем, возился с ремнями нагрудника, тихонько насвистывая сквозь зубы что-то веселое. Юстин молча наблюдал. Он и сам доброжелательно относился к людям, но всегда с благодарностью и удивлением воспринимал любое дружеское участие. Вот и сейчас вместе с благодарностью он почувствовал робкую, но искреннюю симпатию и потянулся душой к рыжеволосому центуриону.

А тот расстегнул последнюю пряжку и перестал насвистывать.

— Так, значит, ты явился сюда из Вирсавии? Долгий же тебе пришлось проделать путь. Благодарю. — (Юстин протянул руку и взял у него тяжелый нагрудник. Дальнейшие слова прозвучали невнятно, заглушённые складками кожаной туники, которую юный центурион в этот момент стаскивал через голову.) — А где ты жил прежде? В какой части империи ты родился?

— В Никее, в Южной Галлии.

— Выходит, ты первый раз видишь Британию?

— Да. — Юстин положил нагрудник рядом на постель. — Но родители у меня из Британии, и мне всегда хотелось побывать в ней и увидеть ее своими глазами.

Центурион вынырнул из кожаных складок и остался в командирской тунике из тонкой красной шерсти. Сейчас, с торчащими кверху рыжими волосами, он выглядел почти мальчиком, а не взрослым мужчиной.

— Откуда же они?

— С юга. Откуда-то из Нижней Британии. Каллева, кажется.

— Великолепно! Все лучшие люди происходят из Нижней Британии. И лучшие овцы. Да я и сам оттуда! — Он уставился на Юстина с откровенным интересом: — А как тебя зовут?

— Юстин… Тиберий Луций Юстиниан. Последовало минутное молчание, затемцентурион тихо произнес:

— Юстиниан… вот как? — И быстрым движением он стянул что-то с пальца левой руки и показал Юстину: — Ты видал что-либо подобное?

Юстин взял протянутую вещицу и поднес к глазам. Это было тяжелое, довольно истертое кольцо с печаткой, темный изумруд с трещинкой излучал прохладу, а когда Юстин повернул его к свету, в нем отразилось окно и на камне четко выступила выгравированная эмблема,

— Дельфин? — взволнованно воскликнул Юстин. — Да, видал, на крышке старинной коробочки из слоновой кости — она принадлежала моей бабушке. Это наша фамильная эмблема.

— Все сходится! — Юный центурион ваял у него кольцо. — Ну знаешь… — Он принялся производить какие-то расчеты на пальцах, но быстро бросил это занятие. — Нет, мне это не под силу. Твой дом и мой породнились не один раз. Чтобы распутать такой хитрый клубок, нужна моя двоюродная бабушка — тетя Гонория. Но что мы с тобой дальние родственники — Это уж точно!

Юстин молчал. Он даже встал с ложа, всматриваясь в лицо центуриона, как будто вдруг засомневался, так ли уж тот рад его присутствию. Одно дело — сжалиться над незнакомцем и привести его к себе на минутку по дороге в баню, и совсем другое — заполучить нежданно-негаданно родственника.

Его неуверенность — о чем Юстин подозревал — явилась результатом того, что годами он был предметом разочарования для своего отца. Он давно сознавал это и чувствовал себя несчастным. Его мать, которую он едва помнил, была красавицей, но он, по природе неудачник, при всем чересчур большая голова на узких плечах, оттопыренные уши. В детстве он очень много болел, и в результате, когда пришло время записываться в легион, как полагалось мужчинам в их семье, он не прошел отборочную комиссию. Сам Юстин нисколько не огорчился — он всегда хотел быть лекарем, но он расстроился из-за отца, зная, что опять не оправдал отцовских ожиданий. И его неуверенность в себе еще больше возросла.

Но тут Юстин с восторгом увидел, что рыжий родственник ничуть не меньше его самого рад открытию.

— Стало быть, мы родственники, — произнес Юстин. — Здорово. Я уже сказал — меня зовут Тиберий Луций Юстиниан. Но я так и не знаю твоего имени.

— Флавий, — отозвался рыжеволосый центурион. — Марцелл Флавий Аквила. — Он схватил Юстина за плечи и засмеялся, все еще не веря такому совпадению. — Нет, как все-таки замечательно, что мы с тобой встретились в первый же твой день на британской земле! Видно, боги предначертали нам подружиться, а кто мы такие, чтобы спорить с богами?

Они вдруг заговорили разом, смеясь, захлебываясь словами, не кончая фраз; положив один другому руки на плечи, они радостно вглядывались друг в друга — в совершенном восторге от такого невероятного события. Наконец Флавий схватил свежую тунику, приготовленную для него ординарцем в ногах ложа.

— Мы с тобой еще отпразднуем встречу как следует. А сейчас, если не поторопимся, мы не успеем вымыться до обеда. Не знаю, как ты, а я весь день продежурил на строительстве стены и с головы до пят в песке. Пошли!

В командирской трапезной, когда туда пришли Флавий и Юстин, уже набралось полным-полно народу. Мужчины разговаривали, стоя кучками, но никто еще не занял своего места за длинными столами. Юстин все время очень страшился этой минуты: войти одному в большое помещение… полное чужих людей… Но сейчас рука Флавия обнимала его за плечи, и он сразу же оказался в группе молодых командиров.

— Вот наш новый младший лекарь, вернее, то, что от него оставил Виниций. И он мой родственник!

Юстина тут же втянули в спор об устрицах, и он даже не заметил, как самое страшное осталось позади.

Но неожиданно гул голосов в длинной комнате затих, снаружи, под колоннадой, послышались шаги, раздался энергичный голос, все вытянулись в струнку, и Юстин с жадным вниманием уставился на дверь. В первую минуту человек, вошедший в сопровождении людей из своего штаба, разочаровал его. Небольшого роста, коренастый, могучего сложения, с круглой головой, сидящей на невероятно могучей шее, жесткие вьющиеся каштановые волосы и борода, курчавая, как овечье руно. Казалось, на вошедшем уместнее выглядела бы кожаная куртка и матросская шапочка, чем туника из тонкого полотна. Он и вошел-то походкой враскачку, выдававшей в нем человека, который привык к качающейся палубе.

«Таких людей мне случалось видеть десятки-сотни раз, — подумал Юстин, — их видишь на палубе каждой римской галеры».

Войдя, император помедлил, глаза его под густыми бровями обежали собравшихся и встретились с глазами Юстина.

— А-а, новое лицо, — проговорил император и поманил Юстина пальцем: — Подойди-ка сюда, малыш.

Юстин услышал, как комендант лагеря поспешно назвал его имя и должность. В следующее мгновение Юстин салютовал человеку, который из лоцмана на реке Скальда превратился в императора Британии. И внезапно понял, что ошибался, — ему никогда не приходилось встречать таких, как он.

Караузий взял Юстина за плечо и повернул к свету, ибо уже стемнело, и долго, неторопливо изучал его лицо, а потом произнес:

— Стало быть, ты наш новый младший лекарь.

— Да, цезарь. — Где ты проходил практику?

— В третьей когорте Фретенсийского легиона в Вирсавии, Иудея. Фульвий Ли-циний, командир гарнизона, просил приветствовать тебя от его имени и спросить: помнишь ли ты кабана, которого вы с ним убили ниже соснового леса у третьей излучины Скальды?

Караузий ответил не сразу: — Я помню того кабана, и Лициния тоже помню. Значит, он теперь в Иудее? В ту пору он был старше меня чином, а нынче он командует гарнизоном в Вирсавии, а я ношу вот это. — Он дотронулся до своей пурпурной императорской мантии, застегнутой на плече громадным рубином. — Странная штука жизнь. Ты, может, еще этого не заметил, но ты увидишь… если проживешь достаточно долго… Стало быть, мой брат император посылает мне младшего лекаря из Фретен-сиса. Что ж, нынче нам не в первый раз присылают людей из-за моря. Прямо как в старые времена. Правда, этой весной, мне помнится, они не проявили былого дружелюбия. — Голос, манера были спокойными, разве что едва заметно сжались пальцы руки, державшей Юстина за плечо. В невыразительном лице, находившемся так близко, тоже ничто не изменилось, разве чуть побелели глаза, как белеет море перед шквалом. И тем не менее Юстиы вдруг похолодел от страха. — Интересно, можешь ты разгадать эту загадку?

Юстин все-таки устоял под нажимам легкой, таящей угрозу руки, лежавшей на его плече, и не дрогнув выдержал взгляд императора.

Чей-то голос — приятный, насмешливый, хладнокровный голос — лениво протянул:

— Сиятельный, ты чересчур жесток к мальчику. Он первый вечер с нами, а ты лишаешь его обеда.

Караузий будто не слышав. Еще несколько мгновений он не спускал с лица Юстина своего страшного, пронзительного взгляда. Затем губы его медленно раздвинула усмешка, прорезав прямую щель на лице. — Ты прав, как всегда, мой дорогой Аллект, — сказал он. И добавил, обращаясь к Юстину: — Нет, ты не послан шпионить за мной, а если и послан, то тебе об этом не известно. — Рука его соскользнула с плеча юного лекаря, он обвел взглядом столы: — Приступим к трапезе, друзья?

Человек по имени Аллект поймал взгляд Юстина и улыбнулся. Юстин улыбнулся в ответ, как всегда благодарный за проявление доброты, и протиснулся сквозь толпу к Флавию. Тот встретил его тихим возгласом: «Отлично! Ты большой молодец!» — что тоже подбодрило Юстина.

И скоро он уже сидел в конце стола между Флавием и еще одним центурионом. Сосед справа, сосредоточенный на еде, был неразговорчив, и Юстин все свое внимание мог посвятить тому весьма непочтительному описанию великих мира сего, сидящих во главе стола, которым потчевал его Флавий, пользуясь общим шумом.

— Видишь вон того, с резаным шрамом на щеке? — говорил Флавий, расправляясь с маринованной селедкой. — Это Аркадий, капитан «Калеопы», нашей самой большой триеры[4]. Он заработал шрам на арене. Толковый был парень в молодости. Да, а рядом с ним, унылый такой, — это Дексион, центурион морской когорты. Никогда, — Флавий покрутил головой, — никогда не садись с ним играть в кости, если тебе неохота расстаться с туникой. Я не хочу сказать, что он плутует, но почему-то Венеру[5] он выбрасывает чаще, чем дано другим смертным.

— Благодарю за предупреждение, — отозвался Юстин. — Запомню.

Но все это время почему-то взгляд его то и дело обращался на человека, которого император назвал Аллектом. Тот сидел с другими приближенными во главе стола, высокий, с шапкой очень светлых волос, серебрившихся на висках. Тяжелое лицо его было бы приятным, если бы не чрезмерная бледность красок; все было белесое — волосы, кожа, глаза. Но тут он вдруг улыбнулся словам соседа, и улыбка, неожиданная, покоряющая, придала его лицу все, чего в нем только что недоставало.

— Кто этот высокий светловолосый человек? Император, кажется, назвал его Аллектом.

— Министр финансов и вообще правая рука Караузия. Он имеет сильную поддержку в войсках и среди денежных людей, так что после Караузия он, я думаю, самый могущественный человек в Британии. И надо сказать, вполне порядочный, хотя вид у него такой, точно его растили в темном чулане.

И тут произошло нечто столь незначительное, столь обыденное, что впоследствии Юстин даже не мог разобраться, а не дал ли он увлечь себя воображению. И все-таки этот случай засел у него в памяти, и долго не выходило из головы возникшее тогда впервые ощущение близкого зла. Большая с бархатистыми крыльями ночная бабочка, вероятно привлеченная теплом светильников, слетела сверху, со стропил, и принялась порхать и кружить над столом. Внимание всех в эту минуту было приковано к императору, который собирался совершить второе возлияние богам, всех — кроме Юстина и Аллекта. Сам не зная почему, Юстин опять бросил взгляд на Аллекта и увидел, что тот неотрывно следит за бабочкой. Она кружилась как безумная, спускаясь все ближе и ближе к одной из ламп, которая стояла прямо перед министром; неясная тень ее, крутясь, металась над столом, бабочка падала все ниже по сумасшедшей, головокружительной спирали — прямо на яркое, манящее пламя. Все ниже, ниже, и наконец дикая экстатическая пляска завершилась сумятицей теней, взрывом — и бабочка, с обгоревшими крыльями, жалкая, обезображенная, трепыхаясь, упала на стол перед Аллектом, возле чаши с вином. И Аллект, едва заметно улыбаясь, прикончил ее, раздавив заранее вытянутым пальцем.

Только и всего. Любой раздавил бы опаленную бабочку — что тут еще оставалось делать. Но Юстин хорошо видел, с каким выражением на бледном лице Аллект наблюдал за пляшущей бабочкой, выжидая, когда она окажется совсем близко к нему; видел его лицо и тогда, когда тот, не подозревая, что за ним наблюдают, вытянул приготовленный палец с точным расчетом — убить.

Глава 2. Шепот на ветру

По мере того как шли дни, Юстин привыкал к громадной крепости — ядру защитных сооружений Караузия против саксов и его ставке. Под сенью высокого серого маяка, некогда победно сиявшего бронзой и мрамором, прибывали и уходили галеры и купеческие суда, и день-деньской над шумом гарнизонной жизни, над командами, доносящимися с плаца, над звуками труб и топотом марширующих ног стоял в воздухе скрип тёсел и грохот молотов. Но за. всеми этими звуками, характерными для жизни дока, постоянно слышался гул моря.

Трижды за эту осень, прежде чем зима перекрыла морские пути, случались стычки между британским флотом и кораблями саксов под черными парусами. Так что Юстину хватало практики и возможности показать свое умение, когда доставляли раненых. Он даже заслужил ворчливую похвалу раздражительного старшего лекаря, отчего почувствовал себя счастливым.

Осень оказалась удачной и в других отношениях — и для него, и для Флавия, с которым он проводил большую часть свободного времени. Зародившаяся в первую встречу симпатия переросла в тесную, прочную дружбу. Сблизило их и чувство одиночества: Флавия после смерти родителей, унесенных чумой, вырастила вдовая двоюродная бабушка, так что с одиночеством он тоже был знаком. Всю осень, а потом и зиму друзья охотились вместе на кабанов в Большом лесу, ходили с луками на болотную птицу или слонялись по рыбачьей деревне, мнившей себя городом. Ее лавчонки, храмы и пивные громоздились под самыми стенами крепости.

Чаще всего они посещали лавку, ютившуюся у подножия Северного бастиона. Держал ее некий Серапион, небольшого роста сморщенный человечек, полубритт-полуегиптянин, с блестящими, как у ящерицы, глазками и заостренными тонкими пальцами. Снаружи лавочка походила на собачью конуру, но внутри была полна чудес. Пучки сушеных трав, горшочки и кувшинчики с неведомыми отварами, душистые масла в хрустальных сосудах, какие-то высохшие, съежившиеся предметы, к которым и приглядываться-то не хотелось… Лавка пользовалась популярностью у гарнизона — тут всегда можно было найти душистые масла и мази для себя или палочку духов для подружки.

Флавий захаживал туда, чтобы купить Серапионово растирание, снимающее одеревенелость и усталость мышц после долгой изнурительной охоты, а также еще ради мази, от которой, как он тщетно надеялся, волосы у него перестанут стоять торчком. Юстина же интересовали целебные составы Серапиона, а еще больше его рассказы о целительных и ядовитых травах и о влиянии светил.

Однажды вечером после окончания Сатурналий Юстин и Флавий заглянули в Серапионову лавку и, пройдя в низенькую дверь, увидели, что маленький египтянин обслуживает какого-то покупателя. Несмотря на тусклый свет лампы, висящей под потолком, они сразу же узнали его — то был Аллект. Юстин уже много раз видел его в свите императора — высокий, со светлыми, почти белыми волосами и тяжелым лицом, которое так легко преображала улыбка, — этот человек после Караузия был самым могущественным в Британии. Юстин так ничего и не сказал Флавию про ночную бабочку, да и о чем, собственно, было говорить? «Я видел, как он раздавил бабочку и испытывал при этом удовольствие»? Только и всего. Он и сам почти успел забыть о том случае, но не совсем.

Аллект обернулся, когда они вошли, и улыбнулся своей легкой, очаровательной улыбкой.

— Надеюсь, вы не очень торопитесь. Сегодня я что-то безобразно долго не могу ни па чем остановиться. — И он снова обратился к прежнему занятию — продолжил выбирать флакон духов. — Хочется что-нибудь необычное, чтобы это был не просто подарок даме ко дню рождения, но и дань восхищения.

Серапион поклонился, улыбнулся и дотронулся своим острым пальцем до красного алебастрового сосуда, который поставил на прилавок перед знатным покупателем.

— Те самые духи, что я составил специально по твоему заказу в прошлый раз, сиятельный. Разве госпожа не была довольна?

— Была, но теперь это другая госпожа, — засмеялся Аллект своим особенным холодноватым смешком и небрежно бросил через плечо двум друзьям, ждавшим своей очереди стоя у двери в полумраке: — Никогда не дарите одинаковых духов разным женщинам — вдруг они встретятся? Запомните это, молодые петушки.

— Теперь я понял, сиятельный. — Египтянин снова поклонился. — Если бы твоя милость дал мне время до завтра, я сумел бы составить духи, достойные госпожи, которую Аллект почтит своим подарком.

— Разве я не сказал тебе, что день рождения завтра и я должен послать духи сегодня вечером? Покажи, что у тебя есть готового.

Серапион с минуту размышлял, потом повернулся и, ступая бесшумно как кошка, исчез в дальнем темном углу комнаты. Впрочем, он тут же вернулся, неся что-то в сложенных лодочкой руках.

— Вот, — сказал он, — лучшие из лучших. Я составил их сам. Так смешать драгоценные эссенции в одно изысканное целое умею только я.

Он поставил духи на прилавок, и маленький хрустальный флакон засверкал, заиграл под лампой, как золотисто-зеленый драгоценный камень.

— Прелестный флакон. — Аллект повертел его в сильных белых пальцах.

— Флакон, конечно, прелестный, но каков аромат того, что внутри! Здесь душа тысячи цветов с тысячи летних лугов! Погоди, я сломаю печать — и ты сам будешь судить.

Он взял у Аллекта флакончик, острым ногтем содрал восковую пленку с горлышка и вытащил пробку. Затем окунул тоненький стеклянный стержень в духи и мазнул Аллекта по тыльной стороне руки. Мгновенно коснувшись теплой человеческой кожи, капелька драгоценной жидкости распространила по лавке дивный аромат, крепкий, но нежный, поглотив все остальные запахи.

Аллект поднес руку к носу:

— И сколько это стоит?

— Сто сестерциев, сиятельный.

— Не слишком ли велика цена за такой маленький флакончик?

— Зато какие духи, сиятельный! Цена каждой составной части в отдельности тоже очень высока. Уверяю тебя, сотня сестерциев очень маленькая награда за потраченное мною время и за мое искусство.

— Понятно. И все же я по-прежнему считаю: цена слишком высока. Но я беру их. Запечатай.

— Аллект очень добр и щедр. — Серапион поклонился, нагрел палочку воска и запечатал горлышко флакона, не прекращая в то же время своих жалоб: — Ох-ох-ох, уж такие они дорогие, эти составные части, — жидкое золото, да и только. Ведь за многие из них приходится выкладывать немалую сумму, иначе не ввезешь в провинцию. Горе мне, горе, тяжело даются бедному человеку эти новые императорские налоги…

Аллект вкрадчиво засмеялся:

— Ха-ха! А может быть, в налогах виноват я, приятель. Кому же еще брать на себя вину, как не министру финансов, а?

— И то верно, сиятельный. Вот, пожалуйста. — Серапион протянул пузырек и бросил осторожный взгляд на Аллекта, словно прикидывая, как далеко он может позволить себе зайти. — Но всегда ли император слушается своего министра? На рынке говорят, будто министр порой… бывает не во всем согласен с императором. Будто налоги были бы не такие жестокие, если бы…

— Глупо прислушиваться к рыночным толкам, — оборвал торговца Аллект. — И еще глупее повторять их. — Он спрятал флакончик под тонкую шерстяную тунику у себя на груди и покачал головой, с нетерпеливой улыбкой отмахиваясь от уверений египтянина, что, мол, он ничего плохого не хотел сказать. — Ладно, ладно, все мы подчас распускаем языки. На, держи свою сотню сестерциев. — И, вежливо пожелав «доброй ночи» присутствующим, он плотнее запахнул плащ и вышел в морозную темноту.

Египтянин постоял, глядя ему вслед с выражением лукавого понимания в блестящих хитрых глазках, потом повернулся к приятелям, и на лице его читалось одно, лишь желание угодить.

— О, юные господа, извините, что вам пришлось так долго ждать. Что вам угодно — опять мышечное растирание или, может быть, подарок кому-то из домашних? Я слыхал, вы в ближайшие дни оба уезжаете в отпуск?

Юстин был поражен: ведь только сегодня утром Флавию удалось поменяться с одним центурионом, чтобы ему и Юстину уйти в отпуск одновременно.

Флавий засмеялся:

— Бывает ли так, чтобы ты не знал в течение часа, если кто чихнул в Рутупиях? Нет, нет, только растирание.

Они забрали покупку и отправились назад, в казармы, тут же выбросив из головы разыгравшуюся сценку. А через несколько дней выехали верхом в двухдневную поездку, держа на запад, в Меловые Холмы, где стояла старая ферма Флавия.

— В Каллеву ехать смысла нет, — заметил Флавий, — тетя Гонория это время года всегда в Аква-Сулисе, принимает воды. Так что двинемся сразу на ферму и свалимся нежданно-негаданно на голову Сервию. Он будет рад нас видеть. И ферма тоже.

Заметив удивленный взгляд Юстина, Флавий ухмыльнулся, но объяснил вполне серьезно:

— Она всегда рада тем, кого она любит и кто ее любит. Чувствуешь, что она довольна, — прямо как старая умная охотничья собака.

И вот в сумерки второго дня, когда в колеях уже похрустывал ледок, они наконец миновали рощу дубов, берез и дикой вишни и увидели низину, дом и хозяйственные постройки в начале долины, и тогда Юстин понял, что имел в виду Флавий. Он почувствовал радушие, исходящее от фермы. Почувствовал, что радушие это относится к нему, чужаку, тоже: словно признала его за своего и обрадовалась его приезду.

А вскоре радушный прием оказали им и ее обитатели: старый управляющий Сервий, служивший когда-то опционом[6] у отца Флавия, Кута, его жена, Киндилан, их сын, когда вернулся из хлева, и другие работники — мужчины и женщины, все вольнонаемные.

— Тетя Гонория держит несколько старых рабов, — пояснил Флавий, — но на нашей ферме всегда трудились только вольные работники. Бывают иногда кое-какие трудности, но мы с ними справляемся. Переменить уже ничего невозможно.

Друзья провели там пять дней, и именно в эти пять дней Юстин впервые открыл для себя Британию. Обнаженные зимние леса, пестрые, как грудка куропатки; медлительная, резкая речь работников; чибисы на зимней пашне и низкий, длинный господский дом, который неоднократно перестраивали последующие поколения, но где в самой сердцевине его еще сохранился закопченный зал — нынче кладовая, а некогда центр жилища, того самого, построенного другим Марком Флавием Аквилой для себя, своей жены-британки и народившихся у них детей. Все это вместе и было для Юстина Британией.

Он много думал о том, первом, Марке Флавии Аквиле, пока с удовольствием обходил вместе с Флавием нынешним хлев, коровники и амбары или помогал старому пастуху Бьюку ухаживать за новорожденными ягнятами. Ведь и в нем самом тоже была частица крови того Марка, и старый дом и вся долина как бы связывали их между собой.

Раздумывал он о том Марке и в последний вечер, когда они с Флавием стояли рядышком, облокотясь на невысокую стену, которая защищала от оползней виноградники, располагавшиеся террасами на теплом южном склоне холмов. С того места, где они стояли, было видно все хозяйство, доходившее до края леса, который замыкал долину. Все вокруг выглядело успокоенным, притихшим в сгущающихся зимних сумерках.

— Знаешь, Юстин, странное дело, — проговорил вдруг Флавий, — я бываю здесь очень помалу, от силы по две-три недели, с тех пор как… как помню себя. Но всегда это место было для меня родным домом. — Он теснее прижался к старой стене. — И выглядит все неплохо, несмотря ни на что.

— На что несмотря?

— Прежде всего на то, что я служу в легионе и меня здесь вечно нет. Вообще-то, мне бы следовало остаться тут и помогать Сервию управлять фермой. Но сам знаешь, какие мы, — военная служба у нас в крови. Вот взять хотя бы тебя: ты лекарь, но и тебе не удалось избежать службы в Орлах. К счастью, Сервий в тысячу раз лучше меня управляется с хозяйством, хотя в наше время хозяевам небольших поместий приходится тяжело. Вероятно, в те времена, когда мой тезка впервые расчистил долину и поселился здесь, было гораздо проще.

Они помолчали немного, потом Флавий добавил:

— Знаешь, я давно ломаю себе голову над вопросом: что, собственно, кроется за возникновением нашей фермы?

— Что ты хочешь этим сказать? Флавий заколебался.

— Понимаешь, — наконец ответил он, — он… ну Марк… если верить семейному преданию, он был всего лишь младший центурион, когда его ранили в ногу в какой-то стычке с местным племенем и умолили из рядов легиона по состоянию здоровья. И тем не менее сенат пожаловал ему землю под поместье и наградные за полный срок службы. Как-то не похоже на сенат.

— А может, у него была сильная рука в сенате? Случается же такое.

Флавий покачал головой:

— Сомневаюсь. Наша семья не из тех, кто обзаводится могущественными друзьями.

— Ну тогда, может быть, какое-то особое вознаграждение?

— Вот это больше похоже на правду. Вопрос только — за что? А?

Юстин почувствовал, что Флавий повернул голову и смотрит на него, явно не решаясь что-то сказать.

— У тебя есть какая-то идея?

— Да… только я не уверен… — Флавий неожиданно вспыхнул до корней своих огненно-рыжих волос. — Знаешь, мне не раз приходило в голову: а не связано ли это как-то с Девятым легионом?

— С Девятым легионом? — недоумевающе переспросил Юстин. — Это тот, который послали в Валенцию усмирять тамошние племена и он бесследно сгинул?

— Ну да. Я знаю, звучит надуманно, никому, кроме тебя, я бы этого не сказал… Но дело в том, что отец Марка, если помнишь, исчез вместе с легионом, а сам Марк, по семейным преданиям, еще до того, как женился и обосновался здесь, пережил какое-то приключение на севере. Это… да еще чутье мне подсказывает… понимаешь?

Юстин кивнул. Он все понимал. Но сказал только:

— Интересно. Для меня это все так ново. А ты, наверное, изучил семейную историю вдоль и поперек.

Флавий засмеялся. Несвойственная ему серьезность улетучилась в один миг.

— Не я. Тетя Гонория. Каждый чих в семье в течение двухсот лет ей известен. — Флавий перегнулся через стену и окликнул Сервия, который появился на нижней из трех террас виноградника: — Эй! Сервий! Мы тут, наверху!

Старик задрал голову вверх, увидел их и направился к ним размашистым легионерским шагом — так и казалось, что в такт шагам звякают металлические налокотники.

— Вот вы где. — Он остановился прямо под ними. — У Куты ужин почти готов.

Флавий кивнул.

— Идем, — сказал он, однако не тронулся с места. Он медлил, как будто не женил покидать свой наблюдательный пост и сидеть последний вечер в четырех стенах. — Мы говорили, Сервий, о том, что поместье хорошо выглядит.

— Да, неплохо, несмотря ни на что. — Серпий, сам того не зная, повторил недавние слова Флавия. — Но я считаю, мы отстали от времени. Вот бы нам поставить на пруду водяную мельницу, одну из этих новых. Высоты напора воды у нас бы хватило, колесо бы поворачивало.

— Да, было бы замечательно, — отозвался Флавий. — Но, увы, это невозможно.

— Мне ли этого не знать. Налог на зерно нынче так подскочил, что дай нам боги сохранить все как есть, куда уж там заводить новшества.

— Не ругай хлебный налог, Сервий. Платить надо, — рассудительно проговорил Флавий. — Чтобы защищаться от саксов, требуется и флот, и береговые крепости. Помнишь, до того, как Караузий взял власть в свои руки, летними ночами пылали поместья на побережье, и мы смотрели и думали: как далеко в глубь суши зайдут Морские Волки?

— Можешь не напоминать, — проворчал Сервий. — Я и так помню. Да нет, я не жалуюсь на хлебный налог — надо так надо. Только имей в виду, говорят, будто правая рука императора, тот, кто этим занимается, не во всем согласен с ним и нашел бы способы облегчить налоги, если бы мог.

— Кто это говорит? — быстро спросил Флавий.

— Народ. Один сборщик налогов тоже говорил про это в Венте с неделю назад. — Сервий двинулся прочь. — Глядите, Кута зажгла лампу. Я иду ужинать, а вы как хотите. — И он широко зашагал к дому.

Вкрадчиво наползали сумерки, и как оранжевые ноготки зажглись огни в окнах.

Друзья некоторое время молча провожали его взглядом, потом, не сговариваясь, посмотрели друг на друга. Вот опять, опять намек на то, что не за Караузием, а за Аллектом надо следовать, за человеком, который печется о благе людей.

Юстин сдвинул брови, складка на лбу обозначилась резче.

— Гляди-ка, уже второй раз, — сказал он.

— Да, — подтвердил Юстин, — я тоже об этом подумал. Однако Серапиона он поставил на место достаточно твердо.

Юстину вспомнилась недавняя, казалось бы незначительная, сценка в лавке под стенами Рутупий, и вдруг ему стало ясно то, что тогда прошло мимо его сознания.

— А ведь он не стал отрицать слова египтянина! — воскликнул он.

— Может, это была правда?

— Все равно, какая разница, — упрямо сказал Юстин, у которого было свое строгое представление о верности.

Флавий смотрел на него с минуту, потом медленно произнес:

— Да, ты прав, разницы нет, — и вдруг в раздражении воскликнул: — Ад и все фурии! Мы тут с тобой в темноте воображаем невесть что, точно две глупые девицы! То нам Девятый легион мерещится, теперь это… Пошли. Я есть хочу.

Он оттолкнулся от стены и пустился вниз по крутой тропе с террасы на террасу, к светящемуся внизу окошку.

Юстин двинулся за ним, решив не напоминать другу, что не ему, Юстину, пришла в голову мысль о Девятом легионе.

Глава 3. Дом на скале

Пока они жили на ферме, погода стояла мягкая, бесснежная, похожая скорее на весну. Но едва они пустились в обратную дорогу, зима налетела вновь, неся на своих крыльях снег. Это затруднило путешествие, и тем не менее, когда на второй день перед последним этапом пути Юстин и Флавий снова сменили лошадей, до полной темноты оставалось еще добрых два часа. Дорога вилась по краю Андеридского леса, и в ушах у них стоял немолчный, как морской прибой, гул ветра в ветвях. Приходилось то и дело пригибать голову, чтобы спрятать лицо от хлещущего мокрого снега. Мили через две дорога вдруг пошла вниз к мощеному броду, около которого примостилась лесная кузничка, и красное пламя кузнечного горна словно радостным возгласом приветствовало их среди серой пелены стонущего под напором снежной бури леса.

Сквозь мокрую пургу они разглядели группу всадников, спешившихся перед кузницей, и Флавий заметил:

— Похоже, чья-то лошадь потеряла подкову, — и, вглядевшись, присвистнул:

— Гром небесный! Да это сам император!

И в самом деле, Караузий с невозмутимым видом сидел на лежавшем в стороне от дороги бревне; снег запорошил ему бороду и орлиные перья шлема, снег белел на его плечах, укутанных пурпурным плащом. Рядом стояла небольшая кучка сопровождающих, держа под уздцы своих лошадей, а Нестор, крупный чалый жеребец императора, мусолил плечо кузнеца, зажавшего между коленями его большое круглое копыто.

Император вскинул глаза на подошедших и удивленно поднял густые брови, торчавшие из-под надвинутого на лоб шлема:

— А-а, центурион Аквила и наш младший лекарь. Что заставило вас путешествовать по зимним дорогам?

Флавий уже успел спрыгнуть с лошади, не отпуская поводьев.

— Приветствую тебя, цезарь. Мы возвращаемся из отпуска. Можем ли мы чем-нибудь помочь?

— Нет, благодарю. Как видите, Нестор потерял подкову, но кузнец Гобан знает свое дело.

Режущий порыв мокрого снега ударил в лицо, и, несмотря на плащи, всех проняла дрожь, а лошади шарахнулись в сторону, отводя морды от ветра. Декурион[7], возглавляющий эскорт, умоляюще произнес:

— Цезарь, не согласишься ли ты взять коня одного из моих людей и поехать дальше? Он приведет Нестора потом.

Караузий уселся поудобнее на бревне и стянул складки плаща на горле.

— От снега меня не убудет. — Он с неприязнью покосился на декуриона. — А может, ты заботишься не столько о моем здоровье, сколько о своих людях? Или о себе? — И, не обращая больше внимания на беднягу, который, заикаясь, пытался опровергнуть обвинение, Караузий снова Просил хмурый взгляд на двух друзей: — Мы обязаны прибыть в Рутупии сегодня вечером?

— Нет, цезарь, — ответил Флавий. — Мы оставили про запас еще один день, но он нам не понадобился.

— Что ж, лишний день про запас, ко-гда путешествуешь зимой, в ненастье, — разумная предосторожность. А нынешний; из всех зимних дней — самый ненастный… — Караузий, казалось, задумался на мгновение, что-то прикидывая, потом кивнул, словно соглашаясь с самим собой. — Ив самом деле, тащить десять человек лишних десять миль в этакую погоду жестоко… Декурион, садитесь все на лошадей и поезжайте назад, в Лиманий. Я подожду, пока Нестора не подкуют, и поеду дальше с этими двумя командирами из Рутупий. Мне хватит и такого эскорта. Юстин, к тому времени тоже спешившийся и стоявший с конем чуть поодаль, метнул на Флавия тревожный взгляд, но тот смотрел прямо перед собой, как на параде. Декурион напрягся:

— Ты отпускаешь эскорт, цезарь?

— Да, отпускаю эскорт, — подтвердил Караузий.

Декурион еще мгновение колебался.

— Но, сиятельный… — с трудом выдавил он.

— Счастливого пути, декурион. — Караузий даже не повысил голоса, но декурион резко отсалютовал и, отвернувшись, торопливо скомандовал отряду сесть на коней.

И только когда маленький отряд, вскочив верхом, ускакал, взметая снежную слякоть, по дороге в Лиманий, император обернулся к юношам, которые стояли возле, держа под уздцы своих лошадей:

— Кажется, я забыл спросить, согласны ли вы сопровождать меня?

Губы Флавия чуть дрогнули.

— Разве отказываются от чести сопровождать императора?

— Умный человек не отказывается. — Простоватое моряцкое лицо императора откликнулось жесткой усмешкой. — А кроме того, обратите внимание — ветер крепчает, а до Рутупий все пятнадцать миль, до моего же дома, куда я, собственно, направлялся, когда Нестор потерял подкову, меньше пяти, и там вас встретит огонь очага и вино получше рутупийского.

Таким вот образом, часа через два, приняв горячую ванну, Юстин с Флавием проследовали за рабом через двор большого дома, что стоял на краю скалы, высоко над морем, и оказались в северном крыле, и комнате, где их ждал император.

Просторная квадратная комната ярко освещалась светильниками на высоких бронзовых подставках, поленья пылали в приподнятом на британский лад очаге, наполняя комнату запахом горящей древесины. Караузий, стоявший у огня, обернулся:

— А-а, смыли снег с ушей. Ну садитесь, угощайтесь.

Они сели за столик, придвинутый к очагу, и отвели душу: еда была вкусная, хотя и довольно простая для императора — утиные яйца вкрутую, сладкое мясо горных баранов, тушеное в молоке, и вино, поистине лучше всех вин, как и обещал Караузий, что продавались в Рутупиях, — легкое, желтое, с привкусом солнца и юга, во флягах дивного цветного стекла, переливающегося, как голубиная шейка, во флягах, обвитых золотыми шнурами и усаженных драгоценными камнями.

За трапезой Юстину и Флавию подавали обыкновенные, бесшумно ступавшие рабы, за креслом же Караузия, обслуживая его одного, стояло необыкновенное существо; друзья раза два видели его издали, когда оно следовало по пятам за своим господином, но никогда еще не видали вблизи.

Очень маленького роста, изящный, как горная кошка, в плотно обтягивающих ноги штанах и шерстяной тунике в разноцветную клетку, тоже в обтяжку, как вторая кожа. Прямые черные волосы спадали густыми прядями по обеим сторонам лица, доходя до плеч, огромные глаза на и ярче благодаря окружавшим их синим линиям татуировки. Талию обхватывал широкий пояс темно-красной кожи, усаженный, как собачий ошейник, блестящими бронзовыми шишками, а за пояс был заткнут какой-то чудной музыкальный инструмент — изогнутый бронзовый стержень, с которого свисало девять серебряных яблок, издававших при каждом движении тоненький нежный звон. Но самое странное обнаружилось, когда он отвернулся, чтобы взять блюдо у другого раба: Юстин увидел прикрепленный сзади к поясу собачий хвост.

Странное существо прислуживало господину с радостью и гордостью, с какой-то даже сказочной торжественностью, резко отличавшейся от вышколенного, безликого поведения других рабов. Когда на стол подали третье — сушеные фрукты и горячие булочки — и Караузий отослал всех рабов, существо не удалилось вместе с ними, а улеглось по-собачьи у огня.

— Когда господина нет дома, Куллен спит в тепле на кухне. Когда господин приезжает домой, Куллен спит у господского очага, — безмятежно объяснил он, приподнявшись на одном локте.

— Хороший пес, Куллен. — Император взял гроздь сушеного винограда с красного самосского блюда и бросил Куллену. Тот поймал его на лету одной рукой быстрым и неожиданно красивым жестом. Его странное лицо расплылось в улыбке от уха до уха.

— Да, так! Я — пес моего господина. Господин кормит меня со своего стола.

Император, потянувшийся в этот момент за флягой, поймал зачарованный и удивленный взгляд Юстина, уставившегося на странного человечка, и опять улыбка раздвинула его тонкие губы в прямую линию.

— У верховного князя Эрина есть свой домашний шут, почему бы одному из трех римских императоров не иметь того же?

Куллен кивнул, поедая изюм и выплевывая косточки в очаг:

— И поэтому мой господин Курой купил меня у торговцев рабами на побережье Западного моря, чтобы иметь то же, что и верховный князь Эрина в своих чертогах в Таре, а еще, я думаю, из-за того, что я родом из Лэхина, как и сам господин. И вот я пес моего господина уже семь последних зим и лет.

И вдруг, легко перевернувшись и встав на колено, он одним незаметным, как порхание зимородка, движением достал из-за пояса инструмент, который Юстин успел заметить раньше.

Куллен уселся у очага скрестив ноги и, и то время как беседа над его головой перепила на другие темы, тряхнул инструмент легким взмахом запястья, и, словно рябь по воде, пробежала волна звуков от самого маленького яблока на конце ветки до самого большого — жалобный и печальный перезвон. А затем тихонько, явно для своего удовольствия, он начал играть — если можно это назвать игрой: никакой мелодии, лишь отдельные звуки, то глухие, то звонкие, когда он щелкал серебряные яблоки по очереди ногтем или косточкой пальца. И каждый звук словно падал, подобно сверкающей капле, с большой высоты, вытекая ниоткуда; каждый — само совершенство.

Странный то был вечер, Юстин никогда не мог его забыть. Снаружи — беснование ветра, буханье моря далеко внизу, а внутри — душистый запах горящих поленьев, ровное сияние светильников, на столе — цветные пятна дрожащего света, отбрасываемые вином в переливчатых флягах. Юстин дотронулся до одного из таких пятен, и на руку плеснуло красным, изумрудным, и ярко-синим. Юстину вдруг пришло в голову: а что, если и большая золотая чаша Караузия, и тяжелые занавеси восточного шитья, отделяющие другой конец комнаты, и усаженная кораллами уздечка на стене — что, если все это из трюма чернокрылой ладьи саксов? Снаружи завывала и хлопала крыльями буря, а здесь, в комнате, язычки пламени лизали поленья, и за столом мирно беседовали Флавий, Юстин и коренастый моряк, он же император Британии, да еще чудной раб Куллен, свернувшись по-собачьи у очага, лениво перебирал яблоки на серебряной ветке.

То, что Караузий отослал эскорт и приказал им двоим сопровождать его, было не более как каприз деспота, Юстин сознавал это и все же в глубине души не сомневался, что после этого вечера — даже если им никогда больше не суждено встретиться вот так, как сейчас, — все равно между ними останется нечто, какая-то связь, какой обычно не возникает между императором и самыми младшими из командиров.

Да, странный то был вечер.

Говорил в основном Караузий, а молодые люди держали чаши с вином, разбавленным водой, и слушали. А рассказы стоили того, чтобы послушать, — ведь император Караузий ходил лоцманом по реке Скальда и командовал римским флотом, служил центурионом при императоре Каре во время Персидской войны и провел детство в Лэхине, в трех днях ходьбы к югу от Тары, обиталища королей. Он бывал в странных местах, и совершал странные поступки, и умел рассказывать о них так, что они оживали для слушателей.

Неожиданно, как будто устав от собственных речей, он поднялся и сделал шаг и сторону занавешенной части комнаты,

— Хватит мне говорить о вчерашнем. Сейчас я вам покажу кое-что из сегодняшнего. Подите-ка сюда.

Кресла скрипнули по мозаичному полу, Юстин с Флавием подошли к Караузию и метали у него за спиной, он откинул занавес, мерцающий ярко-синим и гранатово-красным, и сделал шаг вперед. Юстин, последним нырнув за драпировку, увидел огромное окно, в которое била пурга; на миг ему показалось, что на них с воем обрушились неистовая тьма, и он в нерешительности остановился, придерживая рукой складки ткани, не зная, понадобится или нет освещение из комнаты. Но Караузий сказал: «Опусти занавеску. Свет отражается в стеклах, ничего не видно».

Юстин опустил тяжелый занавес у себя за спиной и отрезал свет. И тут же наружный мир, залитый луной, приобрел четкость. Они стояли внутри глубокой ниши с большим окном, каких Юстину еще не доводилось видеть: оно выдавалось вперед, изогнутое, как туго натянутый лук. Окно это было наблюдательной башней… орлиным гнездом, прилепившимся к самому краю скалы.

Мимо мчались серые, серебряные обрывки облаков; то и дело выглядывала луна — и окрестный мир вдруг заливал серебристый свет, а в следующее мгновение закрывала завеса летящего снега. Далеко внизу ряд за рядом наступали на берег белые гребни волн, точно буйная кавалерия. А дальше к востоку, окинув побережье взглядом, Юстин заметил красный огненный язык, неожиданно взметнувшийся кверху на темном мысу.

— Тут мой наблюдательный пункт, — пояснил Караузий. — Отсюда удобно следить, как приходят и уходят мои суда, как маяки Дубриса, Лимания и Рутупий заботливо встречают и провожают их. — Он, видимо, заметил, куда направлен взгляд Юстина. — Это маяк на мысе Дубриса. Маяк Лимания виден с холма за домом. Вглядись туда, в море, — на юго-восток, где край земли.

Юстин стал всматриваться и, когда шквал мокрого снега пронесся мимо, различил далеко на горизонте еще одну искорку.

— Это Гезориак, — произнес Караузий.

Юноши промолчали: ведь еще прошлой зимой Гезориак находился во владениях человека, стоявшего рядом. И как раз в тот миг, перекрывая шум ветра и моря, и комнате у них за спиной раздался перезвон серебряных яблок Куллена, тихий, нежный, но сейчас слегка насмешливый. Словно в ответ на насмешку серебряных колокольчиков, Флавий торопливо сказал:

— Может, без Гезориака даже и лучше. Отдаленный пост всегда таит опасность.

Караузий резко захохотал:

— Ну, надо быть смельчаком, чтобы утешать императора из-за прошлогоднего поражения.

— Я не утешал, — спокойно возразил Флавий. — Просто сказал что думаю.

— Вот как? Что ж, твоя правда, — сказал император, и Юстин словно увидел в темноте его усмешку, раздвинувшую губы в прямую линию. — Но у этой правды два лица: одно для того, кто хочет укрепить только одну свою провинцию, и совсем другое, — для того, кто думает укрепить и расширить свою власть.

Он умолк и повернул голову в сторону мыса, где раньше светилась искорка, но ничего не увидел, так как над морем пронесся новый шквал снега. Караузий заговорил снова, на этот раз задумчиво, как бы рассуждая вслух:

— И все-таки, с какой стороны ни посмотри, главное сейчас — могущество на море, а этого Рим никогда не понимал… Нужен большой флот, нужны корабли с хорошими моряками. Спору нет, легионы тоже нужны, но самое главное — власть на море, ведь мы на острове.

— Да, но кое-какую власть на море мы уже имеем, и Максимиан убедился в этом на собственном опыте. — Флавий прислонился плечом к оконной раме и заглянул вниз. — И Морские Волки под черными парусами, кстати, тоже.

— Верно. Но Волки собираются снова, — возразил Караузий. — Этой весной Констанцию едва ли удалось бы снять свои войска с границы с германцами, чтобы отогнать меня от Гезориака… Волки всегда собираются на границах и выжидают… Стоит только на один миг отвести глаза — и они тут как тут, только косточки останутся. Риму приходит конец, дети мои.

Юстин быстро взглянул на императора, но Флавий не шелохнулся. Он словно уже знал, что скажет Караузий.

— Нет, до конца еще далеко, я его не унижу, — продолжал тот, — моей власти на мой век хватит, да и вы тоже, думаю, не увидите конца. И все-таки сердцевина у Рима сгнила, и однажды он рухнет. Сто лет назад, наверное, казалось, что Рим вечен, ну а что будет через сто лет… одни боги знают. Если мне удастся укрепить хотя бы одну эту провинцию, укрепить настолько, чтобы она устояла, когда падёт Рим, тогда, может, что-то и уцелеет от гибели. Если нет, значит, маяки Дубриса, и Лимания, и Рутупий потухнут. Потухнут все маяки. — Караузий отступил назад, отодвинул складки занавеса и постоял на фоне освещенной комнаты, по-прежнему не отводя глаз от несущихся серебристо-серых туч. — Если мне удастся избежать ножа в спину до окончания моих трудов, я сделаю Британию сильной, настолько сильной, чтобы она могла устоять в одиночку. Вот такая у меня цель.

Входя в освещенную комнату, Флавий сказал быстро и настойчиво:

— Пусть цезарь знает, чего бы мы ни стоили, оба мы — с цезарем, на жизнь и на смерть.

Караузий постоял немного, все еще держась за драпировку, потом внимательно посмотрел на юношей и ответил:

— Цезарь знает это. Да, цезарь знает, дети мои.

Он опустил руку, и тяжелые складки скрыли выскользнувшую из-за туч луну.

Глава 4. Морской волк

До наступления весны Юстин и Флавий несколько раз охотились на болотную дичь в окрестностях Рутупий. Эта странная местность, лежавшая между сушей и морем, обладала особой притягательностью для Юстина именно потому, что была не сушей и не морем, а чем-то посредине.

Их обычным местом охоты был Танат, большой болотистый остров по ту сторону судоходного пролива, напротив Рутупий.

Примерно в середине марта пронесся, однако, слух, будто в открытых водах близ Рутупий появилось судно саксов, чудом ускользнувшее от патрульных галер, поэтому Танат исключили из границ крепости, опасаясь, что одинокие легионеры, охотящиеся на болотах, могут оказаться отрезанными от своих. Вот почему в предрассветных сумерках мартовского дня Юстин и Флавий отправились на охоту не на остров, а и сторону заброшенной рыбачьей деревни, находящейся на самой южной заболоченной оконечности материка.

Они притаились в тростниках с подветренной стороны старой дамбы, которая в прежние времена сдерживала море, предохраняя деревню от наводнений. Луки их были натянуты, а маленькие дротики для охоты на птиц воткнуты перед ними в землю.

Близился рассвет. Об этом возвещал запах пронизывающего ветра, который стонал в косматой траве, шевелил ее, забирался за крошащиеся земляные стены заброшенной деревни; об этом возвещали крики кроншнепов и перевозчиков, и едва заметное бледное сияние на востоке, и угасание красного языка пламени — сигнального огня в Рутупиях. Медленно-медленно рассвет набирал силу, сгущался, теперь в любую минуту могло послышаться хлопанье крыльев дикой утки — мерные удары крыльев, начинающие утренний полет.

Но вместо этого их ушей коснулся совсем другой звук — такой тихий, так быстро заглушённый, что, казалось, его могло и не быть вовсе. И тем не менее звук был, и, бесспорно, человеческого происхождения, ибо его заглушили намеренно, и это отличало его от других болотных звуков.

Флавий насторожился и вгляделся влево от себя сквозь редкую завесу тростников, отделявшую их от остального мира.

— Что это? — шепнул Юстин.

Флавий быстро сделал знак молчать, а затем, приурочив движение руки к порыву ветра, чуть раздвинул высокие тростники. И вот что они увидели. Неподалеку, не дальше броска копья, стоял человек, повернув голову в сторону ивовых зарослей, откуда в этот момент показался другой человек. Бледный свет, который о каждой минутой разгорался все ярче, заметил жесткие золотисто-желтые волосы и бороду первого, его небольшой круглый щит за плечами, а на боку — короткий меч в ножнах из волчьей шкуры: оружие саксов. Тут второй подошел ближе, и Флавий беззвучно присвистнул.

— Разрази меня гром! — прошептал он. — Аллект!

Но шедший рядом с ним Юстин не испытал ни малейшего удивления. Как будто на наперед, что так и будет. Аллект подошел вплотную к саксу. Тот что-то злобно буркнул, Аллект возразил чуть громче:

— Да, знаю, после пения петуха ходить пето. Если б мог, я бы пришел раньше — ради собственной же безопасности. В конце концов, я рискую большим. Тебе же нужно только залечь и ждать, пока за тобой не явится «Морская колдунья»… Хорошо, передай тем, кто тебя послал…

Но тут оба они отвернулись в другую сторону, и разговор их превратился в невнятное бормотанье.

Юстин изо всех сил напрягал слух, но разобрать ничего не мог. У него даже возникло впечатление, что с латыни они перешли на незнакомый ему язык. Он отчаянно озирался вокруг в поисках хотя бы какого-нибудь укрытия, чтобы подобраться поближе к беседующим, но по ту сторону тростников не нашлось бы укрытия и для кроншнепа.

И вдруг переговоры закончились. Сакс кивнул, словно в ответ на приказание, и Аллект зашагал обратно к ивняку.

Сакс некоторое время глядел ему вслед, потом пожал плечами и, пригнувшись пониже, чтобы не выделяться на фоне серого неба, двинулся вдоль старых посадок терновника, направляясь к западу — в сторону наиболее дикой и пустынной части болота.

Юстин и Флавий обменялись быстрым взглядом. Некогда было раздумывать, Принимать решение следовало мгновенно и уже не сворачивать с выбранного пути, куда бы он ни привел.

— Подождем, пока он доберется до конца защитных посадок. — Флавий, прищурив глаза, глядел сквозь раздвинутые тростники. — Если пойти за ним сразу, а он крикнет — наш друг Аллект будет предупрежден.

Юстин кивнул. С его места сакс был уже не виден, поэтому он следил только за Флавием, который, согнув одну ногу в колене, как бегун перед стартом, весь напрягся, готовый в любой момент броситься вперед.

— Бежим, — наконец выдохнул Флавий.

Он вылетел из тростников, точно стрела из лука, и кинулся прямо к зарослям терновника. Юстин — за ним. Когда они добежали до кустов, сакс уже скрылся из виду, они остановились в нерешительности. Но тут сакс опять показался на повороте старой дамбы, оглянулся и пустился бегом по открытой бурой равнине.

— Может, у него там, в дюнах, убежище, — предположил Флавий. — Скорее!

И они опять помчались за ним. Теперь прикрытия у них никакого не осталось: стоило беглецу оглянуться — и он сразу увидит их, и тогда вопрос решит быстрота ног. По крайней мере, они уже будут вне досягаемости для слуха Аллекта.

Они покрыли почти половину расстояния между собой и беглецом, как вдруг у края зарослей перекореженного ветром терновника сакс замедлил бег и снова оглянулся. Они давно ждали этого момента. Сперва сакс замер на месте, как зверь, почуявший охотника, потом рука его схватилась за рукоять меча, но тут же он опять помчался, как заяц. Юные легионеры бросились вдогонку.

Сообразив, однако, насколько опасна эта местность, лишенная всякого прикрытия, пронизанная заходящими в глубь материка протоками, которые в любой момент могли перерезать ему путь, сакс круто изменил курс и крупными прыжками стал уходить от берега в глубь суши к лесу, понимая, что стоит ему достичь первых деревьев, и преследователи его потеряют. Юстин и Флавий собрали все силы, стремясь настичь беглеца до того, как его скроет спасительный лес. Флавий постепенно оторвался от своего родича и уже настигал спасавшуюся бегством добычу. Юстин, не будучи хорошим бегуном, с колотящимся сердцем упорно бежал следом. Дымчато-серый строй обнаженных деревьев был уже совсем близко. Юстин сильно отстал. Он хватал ртом воздух, ему было дурно, пульс бился так часто, что он буквально оглох от биения собственной крови, но думал лишь об одном: Флавий там впереди один, с небольшим кинжалом, вот-вот догонит доведенного до отчаяния человека, у которого в руке обнаженный меч.

Двое впереди все бежали и бежали, уже почти слившись в одно целое. Они уже постигли зарослей утесника и терна, и тут у Юстина все поплыло перед глазами, и он не понял, что же произошло, — передний вдруг споткнулся, и в тот же миг второй прыгнул на него. Юстин увидел, как они рухнули на землю. Он сделал отчаянный рывок, от которого у него чуть не лопнуло сердце, и оказался рядом с ними. Флавий и сакс клубком катались по земле. Сквозь туман, застилающий глаза, Юстин разглядел блеск меча на ржавого цвета траве и руку Флавия с побелевшими косточками, сжимающую правое запястье сакса с оружием. Юстин вырвал меч из руки сакса и отшвырнул как можно дальше. Флавий освободившейся рукой ударил противника в ухо. Тот охнул и мгновенно перестал сопротивляться.

— Вот так-то лучше, — с трудом выговорил Флавий. — Помоги связать ему руки. Сгодится и запасная тетива.

Они связали саксу за спиной руки тонкой прочной тетивой, которую Юстин, все еще дышавший с трудом, со всхлипами, вытащил у себя из-за пояса. Потом они перекатили пленника на спину. Удар Флавия лишь на минуту лишил его сознания, и он уже приходил в себя. Глаза его открылись, сперва их взгляд был бессмыслен, затем, все вспомнив, он оскалил мелкие острые зубы и, как дикий зверь, начал барахтаться, пытаясь разорвать путы.

Флавий встал коленом ему на грудь и, вытащив кинжал из-за пояса, приставил к горлу пленника.

— Сопротивляться бесполезно, приятель, — предупредил он. — Да и глупо, когда у твоей глотки клинок.

Юстин все еще испытывал дурноту, хотя дыхание стало ровнее. Пошатываясь, он направился к мечу, лежавшему среди корней утесника, поднял его и вернулся назад. Сакс перестал сопротивляться и лежал, с ненавистью глядя на победителя.

— С чего ты на меня напал? — Он говорил на латыни, но с таким сильным гортанным акцентом, что понять его было почти невозможно. — Я не делал ничего плохого. Я из рейнской флотилии.

— Ага, и потому на тебе одежда и оружие сакса, — вкрадчивым тоном отозвался Флавий. — Расскажи это кому-нибудь другому, приятель.

Пленник помолчал, потом проговорил с угрюмой гордостью:

— Хорошо. Я расскажу кому-нибудь другому. Но что тебе от меня надо?

— О чем вы сговаривались с человеком, с которым ты встретился у старых рыбачьих хижин?

— Это наше с ним дело.

— П-покамест это н-не имеет большого значения, — вмешался Юстин. — Все равно про свое поручение он нам сейчас не скажет. Другие потом заставят его говорить. Наше дело отвести его в крепость.

Флавий кивнул, не спуская глаз с лица сакса:

— Да, ты прав. Главное — доставить го в крепость, иначе у нас не будет доказательств, только наше слово против слов Аллекта. — Он снял колено с груди пленника. — Вставай.

Более часа спустя они стояли перед комендантом. Пленник — посредине, плотно стиснутый плечами легионеров, только глаза его метались из стороны в сторону, лихорадочно выискивая хоть какой-нибудь путь к спасению.

Муций Урбан, комендант Рутупий, тощий сутулый человек с длинным серым лицом, был очень похож на усталую клячу.

Но глаза его, острые и проницательные, с живейшим интересом рассматривали стоящую перед ним троицу.

— Так, так, Морской Волк. И как же это вы на него наткнулись?

— Мы были на болотах, комендант, около старой рыбацкой деревни, — ответил Флавий. — Лежали в тростниках и поджидали уток. И увидели, как этот тип встречался с еще одним человеком — из наших. После того как они расстались, мы погнались за ним… и вот он здесь.

Комендант кивнул:

— А тот, наш, он кто?

Последовала короткая пауза, затем Флавий осторожно проговорил:

— Мы его не узнали, комендант.

— Откуда же вы знаете, что он наш?

Флавий не моргнул глазом:

— Он был в форме, комендант.

— Центурион Аквила, что-то я не очень верю тебе.

— Сожалею, командир. — Флавий взглянул ему прямо в глаза и быстро переменил тему: — Кажется, сегодня ожидается прибытие императора? Не испросишь ли ты его согласия переговорить с нами сразу же после его прибытия? А этого человека помести пока в караульную тюрьму.

Урбан в недоумении поднял брови:

— Я не думаю, что это настолько важное дело, чтобы беспокоить цезаря.

Флавий сделал шаг вперед и положил руку на заваленный бумагами стол, его лицо, голос выражали отчаянную настойчивость:

— Нет, очень важное, клянусь. Если дело не дойдет до слуха цезаря, и притом быстро, да еще так, чтобы никто другой не вмешался раньше, то одни боги ведают, к чему это может привести.

— Даже так? — Взгляд коменданта обратился на Юстина. — И ты тоже такого мнения?

— Да, командир.

— И ты тоже не узнал того, второго? Ну-ну!.. Что-то мне все больше не верится в это, центурион Аквила. — Комендант слегка постукал себя по носу тупым концом стила, что всегда делал в задумчивости. Затем неожиданно объявил: — Хорошо, быть посему, вы поговорите с императором, но причина такой таинственности должна быть очень веской. Если же ваша тайна — пустой вздор и я окажусь в дураках, тогда пусть смилуются над вами боги — я вас не пощажу. — Он возвысил голос, окликая стражника, стоявшего за дверью: — Опцион, отведи этого человека в камеру. А вы оба пойдите тоже, проследите, надежно ли его запрут. После этого советую вам надеть форму. Я извещу вас, когда император сможет с вами поговорить. — Благодарю, комендант. Сейчас же идем.

Флавий, а за ним Юстин вытянулись и отсалютовали. Вместе с двумя легионерами, взявшими под стражу пленного, они покинули комнату коменданта, пересекли двор претория и ступили на крепостной плац. Как раз когда они переходили главную улицу, им повстречалась группа всадников, следовавшая от главных ворот, откуда начиналась дорога на Лондиний. Посторонившись, чтобы дать им проехать, Юстин увидел в центре кавалькады Аллекта в гражданской одежде.

Он взглянул на них сверху вниз, и взгляд его упал на пленного, он едва задержался на нем, но Юстину показалось, что улыбка на лице Аллекта на миг застыла, превратив лицо в маску. Больше Аллект ничем не выдал, что узнал сакса, и проехал мимо, не оглядываясь, а пятеро пеших двинулись дальше, стуча подкованными сандалиями по камням мостовой, — между мастерскими, где трудились оружейники, к караулке у ворот.

— Надо же случиться такой неприятности. Теперь Аллект видел его. Да, хуже не придумаешь, — заметил Флавий на обратном пути, когда они возвращались вдвоем к себе в казармы. — Он, видно, нарочно постарался опередить Караузия. По крайней мере так это выглядит.

— Он не может быть уверен, что мы видели его с саксом, — возразил Юстин. — Мы могли наткнуться на него позже. В таком случае, он мало что способен сделать, не выдав себя окончательно.

— Не уверен. Мне-то, конечно, в голову ничего не приходит, но ведь я не Аллект.

И Юстин заметил, как в неярком свете мартовского солнца побледнело вдруг лицо ого сородича.

Заваленному работой в больнице Юстину некогда было размышлять об Аллекте. Он не вспомнил о нем, даже заслышав дробь копыт и звуки труб, возвестивших о прибытии императора. Он отмеривал микстуру для одного из пациентов, когда наконец комендант прислал за ним. Однако Юстин сперва с большой тщательностью закончил начатое и тогда только последовал за гонцом, на ходу обдергивая тунику и проверяя, ровно ли посредине у него пряжка на поясе.

На дворе ему попался Флавий, также вызванный к императору, и дальше они пошли вместе.

Двое молодых трибунов, дежуривших в передней комнате императорских покоев, поглядели на них с интересом. Судя по всему, весть о том, что они поймали и привели утром сакса, облетела всю крепость. Один из трибунов встал и исчез во внутреннем помещении, тут же вернулся и отступил в сторону, оставив дверь открытой:

— Входите, император готов принять вас.

Караузий с момента своего приезда, видимо, успел лишь снять хохлатый шлем и тяжелый, заляпанный грязью плащ. Когда друзья вошли в комнату, он стоял у стола, заваленного бумагами, и держал в руках развернутый свиток. При их появлении император поднял голову:

— А-а, это опять вы. Комендант сообщил, что у вас ко мне неотложное дело. Должно быть, оно и вправду очень важное, раз не может подождать до утра. Час поздний.

— Да, цезарь, дело очень важное. — Флавий отсалютовал. Дверь у них за спиной закрылась, и взгляд Флавия устремился мимо императора — на высокую фигуру, полулежавшую на ложе в дальнем, зато пенном углу.

— Цезарь, мы хотели бы поговорить с тобой наедине.

— Если дело действительно важное, Как вы считаете, то говори прямо, без обиняков. Или, может, ты ожидаешь, что я по твоему велению прогоню главного среди моих министров, как пса в конуру?

Юстин, стоявший за плечом Флавия, почувствовал, как тот напрягся, почувствовал, как зреет в нем решимость.

— Будь по-твоему, цезарь, я скажу прямо. Сегодня утром мы двое лежали в засаде в тростниках около старых рыбачьих хижин и ждали уток. Оттуда мы наблюдали встречу между одним из Морских Волков и неким человеком из нашего лагеря. Из-за далекого расстояния мы, к сожалению, не смогли расслышать всего разговора.

Караузий отпустил свиток, и он, щелкнув, свернулся.

— Это я уже знаю от коменданта Урбана, — сказал он. — Что же удалось вам разобрать из их разговора?

— Не слишком много. Сакс, видно, упрекал нашего за то, что тот опоздал, а тот сказал: «Знаю, когда уже рассвело, ходить опасно. Я бы пришел раньше, если бы мог, ради себя самого. Рискую-то больше я. Тебе надо только залечь, пока за тобой не придет „Морская колдунья“». Приблизительно так, насколько я запомнил. Затем он сказал: «А теперь передай тем, кто тебя послал…» Но тут они отвернулись, и мы дальше не расслышали.

— А этот… человек из нашего лагеря… Вы сказали коменданту, что не узнали его. Это правда?

Долю секунды стояла звенящая тишина. Затем Флавий ответил:

— Нет, цезарь, неправда. — Так кто же он? — Главный среди твоих министров. Аллект.

Слова упали в тишину, словно камень в пруд. Юстин кожей ощутил, как от них в затаившейся тишине расходятся круги, шире, шире, и вдруг все расплескалось, смешалось, когда Аллект вскочил со своего места, издав восклицание — не то ярости, не то изумления.

— Коша Беа!1 Если это шутка…

— Это не шутка, — прервал его Флавий. — Даю слово.

Голос цезаря упал между ними, как обнаженное лезвие:

— Я хочу полной ясности. В чем, собственно, ты обвиняешь Аллекта?

— В тайных переговорах с Морскими Волками, нашими противниками.

— Так, теперь по крайней мере все ясно. — Караузий обратил ледяной взгляд на Юстина: — Ты высказываешь то же обвинение?

Во рту у Юстина неприятно пересохло, но он ответил:

— Я видел то же, что видел Флавий, мой сородич. Я высказываю то же обвинение.

— И что скажет в свою защиту Аллект, мой главный министр?

Аллект, казалось, преодолел удивление, осталась одна ярость.

— Это так… так невероятно. Я просто теряюсь… я не нахожу слов! Неужели и в самом деле я должен защищаться от столь чудовищного обвинения?

Караузий невесело засмеялся отрывистым смехом:

— Пожалуй, нет. Флавий безотчетно сделал шаг вперед:

— Цезарь, тут замешано не только наше слово. В камере заперт наш пленник, вели привести его сюда, он окажется лицом к лицу с Аллектом, и тогда можно будет выяснить правду.

— Так… оказывается, все продумано с большой тщательностью! — воскликнул Аллект, но голос Караузия заглушил конец фразы:

— Центурион Аквила, будь добр, открой дверь позади себя и позови сюда трибуна.

Флавий повиновался. На пороге показался трибун:

— Что прикажешь, цезарь?

— Мне нужен заключенный из… — Караузий повернулся к Флавию, и тот ответил на немой вопрос:

— Камера номер пять.

— Слышишь, трибун Випсаний? Немедленно привести заключенного из пятой камеры.

Трибун Випсаний отсалютовал и исчез. Они услышали четкие шаги в приемной и голос, повторивший приказ.

В покоях императора воцарилась гнетущая тишина, абсолютная, ничем не нарушаемая. Юстин, стоявший с Флавием около двери, смотрел прямо перед собой. И однако, как выяснилось впоследствии, он заметил и запомнил много мелких деталей: идеально четкую тень большого шлема Караузия на освещенной стене, где каждое перышко орлиного гребня выделялось отдельно; жилку, бьющуюся на щеке у Флавия, который стоял крепко стиснув зубы; цвет вечернего неба за окном, пронзительно-синий, подернутый пасмурной золотистой дымкой от света большого маяка… Внезапно в тишине возник звук: тихое, настойчивое постукивание. Скосив глаза в сторону, Юстин увидел, что Аллект, так и стоящий возле ложа, с которого вскочил, барабанит своими длинными сильными пальцами по деревянному изголовью. Его бледное лицо ничего не выражало, и только сжатые губы да сдвинутые брови выдавали с трудом сдерживаемый гнев. «Что скрывается за этой бледной гневной маской? — подумал Юстин. — Страх и ярость зверя, загнанного в ловушку? Или же бесстрастный мозг хладнокровно продумывает и меняет свои прежние планы?» Постукивание становилось все более громким, и вдруг к нему присоединился другой звук: стремительный топот ног, не то шаг, не то бег. «Идут двое, не больше», — решил про себя Юстин.

Несколько мгновений спустя в дверях показался трибун Випсаний, а с ним запыхавшийся центурион из тюремной стражи.

— Сиятельный, — с трудом выдавил трибун Випсаний, — заключенный из пятой камеры мертв.

Глава 5. Ядовитый паслён!

Юстин испытал чисто физическое ощущение удара в живот. И в то же время, как ни странно, умом он сознавал, что ничуть не удивлен. Аллект перестал барабанить пальцами. Караузий тихо и аккуратно положил свиток, который держал в руке, на стол и спросил:

— Как это произошло?

Трибун покачал головой:

— Не знаю, цезарь. Мертв — и все.

— Центурион?

Центурион глядел прямо перед собой.

— Когда около часа назад заключенному принесли поужинать, он был здоров, только мрачен и не хотел говорить. А теперь, как тебе доложил трибун, он мертв. Вот все, что я знаю, цезарь.

Караузий отошел от стола. — Придется пойти взглянуть самому. И мы со мной, — бросил он Юстину и Флавию.

Когда они были уже у двери, Аллект выступил вперед:

— Цезарь, коль скоро дело так близко касается меня, я, с твоего разрешения, тоже пойду.

— Пошли, ради Тифона! — отозвался Караузий, выходя первым.

В караульной царила тревога и возбуждение. В первой камере пьяный легионер горланил песню:

Ох, зачем в Орлы пошел я
По империи гулять?
Ох, зачем я бросил дом родимый,
Коровенку, тыквы и старушку мать?

Шаги их гулко звенели в коридоре, выложенном плитами. В зарешеченном окошечке низкой двери, когда они с ней поравнялись, мелькнуло белесое пятно — чье-то лицо — и поспешно скрылось.

«Императором ты станешь,
Мне вербовщик говорил,
Если бросишь тыквы и корову».
Я поверил да и за море поплыл.

Дверь дальней камеры стояла распахнутой, часовой перед входом посторонился, пропуская их. В камере было темно, лишь отсвет от маяка проникал в решетчатое окошко под потолком, и этот блик, исполосованный тенями от решетки, красным квадратом прикрывал тело сакса, лежащего ничком.

— Кто-нибудь принесите огня, — не повышая голоса приказал Караузий.

Юстин, в котором сразу взял верх лекарь, протиснулся вперед и встал на колени подле трупа, прежде чем центурион принес фонарь из караулки. Сделать тут уже ничего было нельзя: одного взгляда на сакса при свете фонаря хватило, чтобы Юстин сразу все понял.

— Паслён, — проговорил он. — Его отравили.

— Каким образом? — рявкнул Караузий.

Вместо ответа Юстин поднял с пола глиняную миску и понюхал остатки густой похлебки. Потом осторожно попробовал и сплюнул.

— Яд тут, в вечерней похлебке, очень просто.

На другом конце коридора певец опять тянул заунывным голосом:

Так я стал легионером —
До коровы ли теперь?
.. Может, сделаюсь я цезарем, годня тяжко, матушка, поверь!

У Юстина вдруг возникло неудержимое желание расхохотаться и хохотать, хохотать, пока не стошнит. Но выражение лица Флавия остановило его.

Первым заговорил Аллект:

— Значит, это кто-то из тюремной стражи, больше некому. Никто не мог знать, в какую из мисок следует подложить яд.

— Нет, господин, — почтительно возразил центурион. — Это не так. В камерах у нас сейчас только трое кроме этого, а они сидят на воде и хлебе за свои прегрешения. Так что любой без труда мог это выяснить и действовать соответственно.

— Да какое значение имеет сейчас, как попал в миску яд! — вмешался Флавий, глаза его блестели на яростно-белом лице. — Важно — почему, и ответ очевиден. Живой он мог выдать, с кем встречался сегодня утром на болотах и о чем шел разговор. Значит, он должен был умереть. И он умер. Цезарь, разве это не доказательство?

— Тут холодно и неприятно, — проговорил Караузий. — Вернемся ко мне.

И лишь когда они поднялись в освещенную комнату и за ними закрылась дверь, он заговорил, как будто отвечая на вопрос Флавия:

— Сакс, которого вы поймали утром на болотах, действительно вступил в сговор кем-то из Рутупий. Тут доказательств хватает. Но не более того. — Видя, что Флавий порывается возразить, он оборвал его:

— Нет, выслушай меня. Будь я, или комендант лагеря, или банщик в сговоре с этим саксом, после того, как его схватили, оставалось бы два пути: или дать ему бежать, или убить его до допроса. Из двух способов второй бесспорно надежнее и проще.

Ровным, невыразительным тоном, который странным образом придал еще больше убедительности его словам, Флавий произнес:

— Цезарь, молю, выслушай нас. До них было не дальше броска копья, уже светало, и мы оба не слепые. Ошибиться мы не могли. И если второй не был Аллектом, выходит, мы клевещем на него в каких-то своих целях. Ты в этом нас обвиняешь?

Побуждаемый гневом, Аллект поторопился ответить первым:

— Несомненно, такое объяснение вашего поведения наиболее вероятно. Что ты, центурион, можешь выиграть от этого, не представляю, — возможно, твой родич на тебя повлиял. Что же касается нашего младшего лекаря, — он повернулся к Караузию, — то я припоминаю: когда его прислали сюда, ты сам, цезарь, не слишком был уверен в его надежности. Именно в этом и кроется, конечно, замысел Максимиана: посеять сомнения и подозрения у императора на счет человека, который плохо ли, хорошо ли, но в меру своих сил служит ему как главный министр.

Юстин выступил вперед, непроизвольно сжав в кулак опущенные руки.

— Это грязная ложь, — впервые он не заикался, — и ты это прекрасно знаешь, Аллект.

— Не дадите ли и мне вставить слово? — спокойно произнес Караузий. В комнате снова повисла гнетущая тишина. Император переводил глаза с одного на другого, собираясь с мыслями. — Я помню свои сомнения, Аллект. Я знаю также, что предрассветный сумрак обманчив и что в Рутупиях найдется не один высокий светловолосый человек. В свое время все они будут опрошены. Я верю: это честное заблуждение. — Он перенес внимание на молодых людей: — Однако я, Караузий, не прощаю таких ошибок и не нуждаюсь в тех, кто их совершает. Завтра вы получите новые назначения. Полагаю, жизнь на Валу не оставит вам времени на досужие фантазии и такие вот ошибки. — Он опять взял со стола свиток, который читал, когда они вошли. — Можете идти. Больше мне нечего вам сказать.

Какое-то мгновение юноши стояли не двигаясь. Затем Флавий подтянулся, застыл в положении «смирно» и отсалютовал.

— Как цезарь прикажет, — отчеканил он и, открыв дверь, вышел вон, держась чрезвычайно прямо. Юстин последовал за ним, аккуратно прикрыв за собой дверь. Он успел услышать из двери голос Аллекта: «Цезарь, ты слишком снисходителен…» — остального к ни не расслышал.

— Зайдем ко мне? — предложил Флавий, когда они пересекали плац под сенью высокого маяка.

— Позже, — убитым голосом отозвался Юстин. — В больнице меня ждут больные, сперва я должен помочь им.

Завтра их здоровье будет уже не его заботой, но сегодня он — дежурный лекарь, поэтому только после того, как закончился и обход, он зашел к Флавию.

Тот сидел на краю ложа, уставившись прямо перед собой. Рыжие волосы его были взъерошены, как перья птицы на ветру, лицо, освещенное настенной лампой, выглядело осунувшимся, бледным и угрюмым. При появлении Юстина Флавий поднял голову и мотнул в сторону бельевого сундука.

Юстин уселся, положив руки на колени, и они молча поглядели друг на друга. Затем Флавий сказал:

— Ну вот и все.

Юстин кивнул. Опять воцарилась тишина.

И опять Флавий нарушил ее первым.

— Я готов был поставить на кон все свое имущество, что император выслушает нас беспристрастно, — произнес он мрачно.

— Вероятно, когда такая новость обрушивается на тебя, как гром среди ясного неба, трудно поверить в предательство того, кому всецело доверяешь, — сказал Юстин.

— К Караузию это не относится, — с уверенностью возразил Флавий. — Он не из доверчивых.

— Если «Морская колдунья», — предположил Юстин, — прибудет за саксом, ее могут перехватить наши галеры, и правда все равно выплывет наружу.

Флавий покачал головой:

— Уж Аллект найдет способ предупредить Волков, галера не явится. — Он с сердитым видом потянулся и горько рассмеялся: — Ладно, нечего хныкать по этому поводу. Император не поверил нам, и дело с концом. Мы сделали все, что могли, больше от нас ничего не зависит. И если, неся службу в глуши на каком-нибудь дрянном сторожевом посту, мы услышим, что Аллект провозгласил себя цезарем, то, надеюсь, послужит нам утешением. — Он встал, продолжая потягиваться. — Да, император с нами покончил. Мы раздавлены, мой милый, раздавлены — и совершенно незаслуженно. Слезай с сундука, я начинаю укладываться.

Комната скоро приобрела такой вид, будто по ней пронесся ураган. Вдруг на лестнице послышался топот, и в дверь поручали.

Юстин, ближний к двери, отворил ее, и они увидели одного из гонцов коменданта.

— Центуриону Аквиле, — проговорил он и, разглядев Юстина, добавил: — И тебе тоже, раз ты здесь.

Гонец исчез в темноте, а Флавий и Юспи уставились друг на друга, держа в руках каждый свою запечатанную табличку.

— Не мог дождаться утра, чтобы вручить нам приказ на марш, — с горечью заметил Флавий, срывая красный шнурок с печати.

Юстин тоже сломал печать и, раскрыв две половинки таблички, быстро пробежал глазами несколько строк, нацарапанных на воске. Услышав приглушенное восклицание родича, он вопросительно поднял глаза. Флавий медленно прочитал вслух: «Незамедлительно отправиться в Магнис-на-Валу и принять под свое командование Восьмую когорту Второго Августова легиона».

— Значит, нас посылают в одно место, — сказал Юстин. — Я назначен лекарем в ту же когорту.

— Восьмая когорта, — повторил Флавий и сел на ложе. — Не понимаю. Просто не понимаю!

Юстин догадался, что он имел в виду. Случай, чтобы получить повышение, был совсем неподходящий. И тем не менее это было именно повышение, причем для обоих. Ничего из ряда вон, просто одной ступенькой выше, эти чины и так ждали их в скором времени, если бы все шло нормально, но сейчас… после всего…

Снаружи, в золотистом полумраке, который в Рутупиях означал темноту, и другой темноты крепость не знала, трубы сыграли вторую ночную стражу. Юстин тоже отказался от попытки что-либо понять.

— Пойду посплю немножко, — сказал он. — Выехать придется очень рано. — в дверях он обернулся: — А н-не может быть так, что Караузий знает про Аллекта? И тот был на болотах по его приказу, а п-причина должна оставаться в тайне? Флавий покачал головой:

— Нет, это не объясняет смерти сакса. Они помолчали, глядя друг на друга.

Конечно, зловещий маленький император не задумываясь устранил бы любого, тем более врага, помешай тот его планам. Но он нашел бы другой способ — не яд. За это Юстин ручался головой.

— Может быть, он использует Аллекта в каких-то своих целях, а тот и не знает? — предположил Юстин. В таком случае вина за отравление все-таки лежала на Аллекте, в чем Юстин не сомневался.

— Просто… не знаю, — отозвался Флавий и вдруг взорвался: — Не знаю и знать и хочу! Иди спать!

Глава 6. Эвикат-с-копьем

— Вот вы и забрались на край света, — сказал центурион Посид. Они все трое находились в комнатах коменданта крепости Магнис-на-Валу, и Флавий только что принял пост от него, а тот теперь становился его помощником. — Ну и как, нравится тебе тут?

— Да нет, не очень, — признался Флавий. — Но к делу это не относится. Не нравится мне, центурион Посид, как держит себя гарнизон на смотре, а это куда хуже.

Посид пожал плечами. Он был крупный мужчина с вечно кислым выражением маленького помятого личика.

— На Валу других не найдешь. И чего ожидать от вспомогательной когорты, всякого сброда, который наскребли со все империи?

— Между прочим, Восьмая когорта — легионерская, — напомнил Флавий.

— Да, да, ты являешься прямиком из новехонькой, распрекрасной крепости в Рутупиях, которая под носом у императора, и думаешь, будто все легионерские когорты такие же, как там, — проворчал центурион. — Что ж, было дело, и я так думал. Увидишь, со временем твои представления изменятся.

— Или же изменится гарнизон Магниса, — ответил Флавий. Он стоял расставив ноги и заложив руки за спину. — Думается, второй вариант вернее, центурион Посид.

Поначалу, однако, все говорило о том, что Флавий ошибается. Все недостатки, какие бывают присущи гарнизонам, казалось, сосредоточились в Магнисе. И крепость, и гарнизон были грязные и запущенные, в бане дурно пахло, повара воровали продукты из солдатской кухни и продавали их за стенами крепости. Даже катапульты, защищавшие Северные ворота, находились в плачевном состоянии.

— Как часто вы практикуетесь в стрельбе из катапульты? — осведомился Флавий после первого осмотра орудий.

— Давненько не стреляли, — беспечно отозвался Посид.

— Оно и видно. Если разрядить номер 1, она, судя по всему, разлетится на куски.

Посид ухмыльнулся:

— Главное, чтоб ее вид отпугивал этих размалеванных демонов. И зачем нам, чтобы она действовала? Спасибо императору, у нас теперь есть мирный договор, пикты сидят тихо.

— Это не основание. Они всегда должны быть наготове, — резко возразил Флавий. — Только посмотри сюда! Дерево сгнило, обруч проржавел… Центурион, прикажи откатить третий номер в мастерские, пусть ее основательно починят. И дай мне знать, когда работу закончат.

— Так ведь починить можно прямо тут, зачем ее стаскивать вниз?

— Ну да, чтобы любой местный охотник, идущий мимо Магниса, видел, в каком постыдном состоянии наши орудия! Нет, центурион, придется доставить ее в мастерскую.

Катапульту номер три отволокли в мастерскую, баню вычистили, нагнали страху на кухонных воров, и через три дня солдаты уже не являлись на смотр в грязных туниках и с незастегнутыми поясами. Но все свелось к внешнему лоску, дух Магниса при этом нисколько не изменился, и и конце первой недели новый командир устало сказал лекарю когорты:

— Стоять по стойке «смирно» на плацу они у меня научатся, но от этого порядочной когортой они не станут. Если б я сумел найти к ним подход… Какой-то способ ведь должен быть!.. Но пока я найти его не могу. Как ни странно, несколько дней спустя именно катапульта номер три облегчила Флавию задачу.

Юстин был очевидцем случившегося. Он прибирал помещение и мыл инструменты после утреннего осмотра больных, как вдруг услыхал какой-то грохот и скрежет. Подбежав к дверям больницы, он увидел, что катапульту перетаскивают обратно из мастерской. Ему хорошо видны были Северные ворота, и он невольно задержался у входа, наблюдая, как громадное орудие китят на место, а оно громыхает и раскачивается на своих деревянных кругляшах, и легионеры, выбиваясь из сил, тянут орудие спереди и подталкивают сзади. Потом он увидел, как на пороге претория показался Флавий и зашагал к группе солдат, которые, подкатив катапульту, сгрудились около временных сходней. Сходни вели к платформе, приподнятой на уровень человеческого роста. Орудие начало медленно забираться вверх, раскачиваясь, как судно время шторма. А легионеры снова принялись изо всех сил тянуть, толкать и подправлять его. Юстин услышал глухое грохотание помоста, команды центуриона «Разом! Разом! Еще!». Катапульта почти добралась до верху, когда стряслось нечто неожиданное. Что — Юстин не разглядел, только услышал треск досок и предостерегающий возглас. В группе легионеров произошло какое-то движение, раздался окрик центуриона и скользящий шорох — одна из досок сходней обвалилась вниз. На момент все замерло, а затем под крики окружающих огромная катапульта накренилась и с оглушительным треском рухнула, увлекая за собой деревянный помост.

Юстин увидел, как солдаты отскочили в разные стороны, и услышал резкий вскрик боли. Он окликнул своего помощника и тут же кинулся к месту катастрофы. Громадная махина лежала, как дохлая саранча, на боку среди обломков, частью на земле, а отчасти зацепившись за каменную опору платформы. В воздухе еще не улеглась пыль, но солдаты уже трудились, силясь поднять рухнувший мост, под которым, придавленный, лежал их товарищ. Юстин протолкался вперед, скользнул под сломанные сходни и обнаружил, что кто-то опередил его и, согнувшись в три погибели, поддерживает брус, лежащий поперек ног легионера. Почти не глядя, Юстин догадался, что это Флавий. Гребень его шлема оторвался, из пореза над глазом текла кровь.

Пострадавший (его звали Манлий — один из самых недисциплинированных солдат во всей крепости) был в сознании, и юный хирург услышал всхлип и слова: «Нога, командир… не двигается… не могу…»

— И не двигай, — тяжело дыша, проговорил Флавий, и Юстин подивился непривычной мягкости, прозвучавшей в его голосе. — Лежи тихо, дружище. Ты чихнуть не успеешь, мы тебя вызволим… А-а, ты тут, Юстин.

Юстин нагнулся над раненым и, видя, что к брусу уже протянулись руки, чтобы помочь Флавию, крикнул через плечо: «Можете эту махину сдвинуть? Не хотелось бы вытаскивать его отсюда». Он как во сне услышал шум растаскиваемых досок и собственный голос, повторявший: «Спокойно, спокойно, все будет в порядке», и ощущал, как невыносимо долго тянутся минуты, пока корпус катапульты приподнимают и переваливают набок, освобождая их троих. И наконец Флавий выпрямился, растирая ушибленное плечо, и настойчиво спросил:

— Как он? Будет жить?

И Юстин, оторвавшись от работы, вдруг с изумлением понял, что все уже позади и что легионеры, возившиеся у катапульты, теперь сгрудились вокруг и смотрят на них, а его помощник, стоя на коленях, укладывает поудобнее ногу пострадавшего.

— Да, думаю, все обойдется. Но перелом тяжелый, он истекает кровью. Чем скорее мы его отнесем в больницу и займемся им как следует, тем лучше.

Флавий кивнул и присел на корточки возле легионера, лежавшего молча, в испарине. Потом он помог переложить его на носилки и сжал ему на прощание плечо со словами «Счастливо». И только тогда, вытирая тыльной стороной ладони кровь, заливавшую глаза, он пошел поглядеть, насколько повреждена катапульта.

Починить катапульту номер три было уже нельзя. Зато вечером обо всем, что случилось, стало известно по всей крепости и дошло до сторожевых башен и мильных башенок по обеим сторонам Вала. И в результате с того самого дня новый комендант Магниса не знал хлопот с гарнизоном.

Шли недели, и вот однажды вечеров, уже по весне, когда Юстин раскладывал по местам инструменты после рабочего дня, в дверях показался один из его помощников с известием, что пришел местный охотник, которого укусил волк.

— Хорошо, сейчас выйду, — ответил Юстин, отказавшись от мысли зайти в баню до обеда. — Куда ты дел его?

— Он там, на плацу, командир, дальше идти не хочет. — Помощник ухмыльнулся.

Юстин кивнул. Он успел свыкнуться с повадками раскрашенного народа. Уже не первый раз в крепость являлись охотник со следами волчьих укусов; они вели себя настороженно и недоверчиво, как дикие звери, но при этом требовали, чтобы лекарь когорты их вылечил. Юстин вышел на вечерний воздух и увидел охотника. Тот стоял прислонившись к освещенной закатным солнцем стене, голый, если не считать куска волчьей шкуры на бедрах и окровавленных грязных лохмотьев на плече, высокого роста, выше, чем это характерно для пиктов, с гривой густых желтых, как у льва, волос и красивыми девичьими глазами.

— Ты — целитель с ножом? — с достоинством и прямотой дикаря спросил он. — Я пришел, чтобы ты вылечил мне плечо.

— Пойдем со мной в исцеляющий дом. Я посмотрю рану.

Охотник бросил взгляд на низкое здание больницы.

— Мне не нравится, как здесь пахнет, но я пойду с тобой, потому что ты так велишь, — ответил он и последовал за Юстином.

В хирургической Юстин усадил охотника на скамью под окном и принялся разматывать грязные тряпки на плече и руке. Сняв последнюю, он увидел, что плечо истерзано, рана запущена и сильно воспалилась.

— Это случилось не час назад, — заметил Юстин.

Человек кивнул:

— Да, пол-луны назад.

— Почему ты не пришел сразу, пока рана была свежая?

— Я не хотел идти из-за такого пустяка, подумаешь — волчий укус. Но волк был старый, зубы плохие, и укус не заживает.

— Это ты правильно говоришь. Юстин принес чистых тряпок, мази и флягу местного ячменного спирта, который жег открытую рану, как огонь.

— Сейчас я сделаю тебе больно, — предупредил он.

— Я готов.

— Тогда не дергайся, рука у тебя в таком… Ну, вот и все.

Он с придирчивой тщательностью промыл рану. Охотник сидел как каменное изваяние в продолжение всей жестокой операции. Затем Юстин смазал рану и перевязал плечо чистыми тряпками.

— На сегодня хватит. Но имей в виду — ты придешь завтра и потом много-много дней подряд.

В дверях больницы они расстались.

— Приходи завтра в это же время, друг. — Юстин постоял, глядя, как тот удаляется легким шагом охотника через плац к воротам. Он не ждал, что тот объявится снова. Чаще всего эти люди больше не появлялись.

Однако на следующий вечер, в то же время, охотник опять стоял прислонившись к больничной стене. Он приходил каждый вечер, сидел как каменное изваяние, пока длилась перевязка, и исчезал до следующего дня.

На седьмой вечер, когда Юстин начал, как всегда, перевязывать плечо, на порог вдруг упала тень и вошел Флавий — проведать легионера Манлия, все еще прикованного к постели из-за сломанной ноги.

Мимоходом он глянул на лекаря и пациента и, невольно задержав взгляд на плечо охотника, присвистнул.

— Несколько дней назад выглядело гораздо хуже, — заметил Юстин. Флавий вгляделся пристальнее:

— Сейчас тоже достаточно безобразно. Волк?

— Волк. — Охотник поднял на него глаза.

— Как это случилось?

— Кто знает, как такие вещи случается? Так быстро, что и опомниться не успеешь. Но теперь пройдет много-много дней, прежде чем я опять пойду на охоту с раскрашенным народом.

— С раскрашенным народом? — переспросил Флавий. — Значит, ты не из них?

— Я? Разве я весь синий с головы до пяток?

И в самом деле: татуировка на нем была — синий рисунок воина на груди и на руках, — но не такая, как у пиктов, у которых она покрывала все тело, не оставляя пустого места. Охотник был также выше и светлее большинства пиктов, как уже заметил Юстин в первую их встречу. — Мой народ живет среди заливов и островов западного берега, дальше старого северного Вала. Мой народ пришел в старые времена Эрина. — Дальриады, — вставил Флавий. Юстин почувствовал, как охотник сжался под его руками. — Да, я был дальриад, Скотт из племени… не важно. Теперь я человек без племени и без родины. Наступила тишина. Юстин, который всегда не находил слов, когда речь шла о чем-то важном, продолжал смазывать раны на плече охотника. Но Флавий спокойно сказал:

— Это плохо. И как же это получилось, дружище?

Охотник вскинул голову:

— Мне шел шестнадцатый год, и я чуть не убил человека во время Большого Сбора, на который племена сходятся раз в три года. На Холм совета, где выбирают Круг, нельзя приходить с оружием. За такой проступок всегда полагалась смерть или изгнание. Я был еще мальчик и только-только получил весной знак доблести, а тот человек оскорбил мой дом, поэтому вождь был за изгнание, а не за смерть. И вот я уже больше пятнадцати лет охочусь вместе с раскрашенным народом и совсем почти забыл свое племя.

После того вечера у Флавия вошло в привычку навещать Манлия примерно в те часы, когда Юстин перевязывал охотнику плечо. Мало-помалу между ними тремя возникло нечто вроде дружбы, и охотник, сперва довольно молчаливый, почувствовал себя свободнее и разговорился. Раны на его плече постепенно очистились и затянулись, и наступил день, когда Юстин сказал:

— Ну вот, посмотри, все зажило. Мази и повязки больше не нужны.

Скосив глаза на розовые шрамы, оставшиеся на память от волчьих клыков, охотник заметил:

— Конец был бы совсем другой, встреть я моего волка год или даже несколько лун назад.

— Почему? — спросил Юстин. — Я не первый целитель в Магнисе-на-Валу.

— Да, и центурион не первый командир в Магнисе-на-Валу. «Прочь, собаки! Убирайтесь на свою навозную кучу!» — вот что мы слышали от последнего командира. Нам бы и близко не подойти к целителю, как бы мы ни старались. — Он перевел взгляд с Юстина на Флавия, прислонившегося к косяку входной двери: — Сдается мне, ваш император Караузий умеет выбирать себе щенков.

— Ты ошибаешься, дружище, — резко возразил Флавий. — Не потому очутились мы в этом богами забытом месте, что Караузий оценил нас.

— Да? — задумчиво протянул охотник. — Не всегда, мне думается, можно понять до конца, что скрывается за поступками великих. — Он поднялся и стал рыться в складках накинутого на плечи пледа. — Да, да, может, так, а может, и не так… День назад вы говорили, что ни разу не видели наших больших военных копий. Вот я и принес показать вам мое копье, царя среди копий. Никому другому из вашего племени не показал бы я его в дни мира.

Он повернулся к окошку, к свету:

— Посмотрите, красота!

Большое копье, которое он вложил в руку Юстину, было и в самом деле красивейшим из всех виденных им: длинное, тонкое лезвие вспыхивало таинственным серебряным пламенем в неярком вечернем свете, конец древка, утяжеленный бронзовым шаром величиной с яблоко, был украшен сине-зеленой эмалью, а на шейке, под самым лезвием, сидело кольцо из перьев дикого лебедя. Прекрасное и смертоносное оружие. Юстин взвесил копье на руке и отметил про себя его необычную тяжесть, но тут же решил, что копье сбалансировано настолько точно, что при метании вес его, вероятно, незаметен.

— На самом деле, царь среди копий! — И Юстин передал его Флавию, который уже нетерпеливо протягивал руку.

— Ох и загляденье! — Флавий, как и Юстин, был в восхищении: он тоже взвесил копье на руке и провел пальцем по лезвию… — В бою оно все равно что молния.

— Это верно. Но вот уже седьмое лето, а я не пользуюсь им в бою — с той самой поры, как ходил с вашим маленьким императором на юг. Правда, я полирую его и каждое лето меняю перья дикого лебедя. Однако я сменил семь колец с тех пор, как белые перья покраснели в последний раз. — Охотник произнес эти слова сокрушенным тоном, забирая обратно свое сокровище.

Флавий резко поднял голову, и его брови сдвинулись к переносице.

— Вот как? Ты ходил с Караузием? Как это вышло?

— Это было, когда он высадился в Британии в первый раз. Там в горах, на юге и на западе, между Лугуваллием и Болыпими песками. — Охотник стоял опершись на копье; по мере рассказа он воодушевлялся все больше и больше. — Маленький рост, но человек большой! Он созвал вождей раскрашенного народа и вождей береговых дальриадов, а также вождей из Эрина. Он созвал их всех в долину между горами и долго-долго убеждал их. Сначала вожди и мы, следовавшие за ними, слушали его потому, что он был из нашего мира — Курой, Пес Равнин, хотя после он вернулся к народу своего отца и стал Караузием и частью Рима. Но мы слушали его еще и потому, что он — это он. И он заключил договор с вождями моего народа и вождями раскрашенного народа. И когда он двинулся на юг с морскими воинами со своих судов, многие из нас пошли за ним; пошел и крашеный народ… И я тоже. Я был с Куроем позже — в Эбораке, где стоял легион Орлов, там он встретился с Квинтом Бассианом, правителем Британии. Великая то была битва! Э-э-э, какая великая! И когда окончился день, Квинт Бассиан стал добычей воронов, а не правителем Британии, а Караузий пошел еще дальше на юг, и оставшиеся в живых солдаты Бассиана по своей воле присоединились к нему. А я и почти все наши вернулись на охотничьи тропы. Но время от времени мы слыхали — мы много чего слышим среди вереска — про то, как Караузий сделался императором Британии, а потом стал править Римом вместе с Максимианом и Диоклетианом. Да, мы помним, какой он был тогда в горах, ваш маленький великий император, помним и не удивляемся. Он умолк, направился было к выходу, но остановился, обернулся и, медленно переводя взгляд с Юстина на Флавия, с серьезным видом произнес, склонив голову набок:

— Если будет у вас когда-нибудь желание поохотиться, пошлите в город за Эвикатом-с-копьем. Слово дойдет до меня, и я сразу же приду.

Глава 7. «Богам, чтобы были они милостивы»

Не один раз за лето и осень Флавий и Юстин охотились с Эвикатом. Как-то поутру глубокой осенью, взяв охотничьи копья, они вышли через Северные ворота, над которыми высоко вверх, как головы у кузнечиков, торчали катапульты, и увидали Эвиката с собаками и тремя косматыми лошадками. Он, как обычно, поджидал их в условленном месте у подножия крутого северного склона. Утро было промозглое: густой туман, как дым, низко стелился по бурому вереску; в воздухе висел землистый запах болотного мха, смешанный с горько-сладким запахом мокрого папоротника.

— Хороший денек для охоты. — Флавий с удовольствием втянул ноздрями утренний воздух.

— Да, запах дичи в таком тумане сохраняется долго, — подтвердил Эвикат.

Юстину, когда они садились на пони, почему-то показалось, что мысли охотника блуждают далеко, и странный холодок от предчувствия чего-то недоброго пробежал у него по спине, как будто чья-то тень упала перед ним на тропу. Но когда они двинулись вдоль ручья и собаки запрыгали вокруг них, он забыл обо всем в предвкушении удачного дня.

Почти сразу же они напали на след старого волка и после бешеной погони загнали его на пограничных холмах; Флавий, спешившись, бросился в гущу заливающихся лаем собак и прикончил волка укороченным копьем.

К тому времени как они, под руководством Эвиката, сняли шкуру с матерого серого хищника, уже близился полдень и они зверски проголодались.

— Давай поедим здесь. У меня живот присох к спине, — взмолился Флавий, втыкая нож в землю, чтобы очистить его от свежей крови.

Эвикат скатывал в узел свежую шкуру, собаки, рыча, рвали освежеванный труп.

— Поесть хорошо, когда живот пуст, — согласился он. — Но сперва давайте проедем еще немного к югу.

— Зачем? — возмутился Флавий. — Волка мы убили, теперь я хочу есть.

— Я тоже, — присоединился к нему Юстин. — Чем здесь плохо? Давай останемся здесь, Эвикат

— Мне надо показать вам одну штуку там, подальше к югу. — Эвикат встал на ноги и поднял с земли свернутую шкуру. — О, глупая животина, ты что, никогда не возила на себе тюк с волчьей шкурой?

Лошадка его захрапела и прянула в сторону.

— Неужели нельзя подождать, пока мы насытимся? — осведомился Флавий.

Эвикат аккуратно пристроил шкуру поперек холки лошади и только тогда сказал:

— Не говорил ли я вам, когда мы вы шли на охоту в первый раз, — среди вереска вы должны слушаться меня во всем? Я — охотник и знаю, что делаю, а вы не более как дети.

Флавий приложил ладонь ко лбу, шутливо салютуя:

— Говорил, и мы обещали повиноваться. Пусть будет так, о мудрейший из охотников. Вперед.

Они отогнали собак от трупа и, оставив волка воронью, которое уже начало слетаться, двинулись в южном направлении. Они ехали все время в гору, пока не перевалили через голый уступ и не очутились вблизи пенящегося потока, бежавшего вниз по плоским камням. Перед ними была впадина, узкое дно которой выстилал густой ивняк, но склоны и вершины холмов поросли не вереском даже, а всего лишь низкой травой, и края этой золотисто-коричневой чаши тянулись к опрокинутому осеннему небу, совершенно пустому, если не считать сапсана, парившего над своими владениями.

Эвикат остановил лошадку у потока, спутники последовали его примеру, и, когда они перестали двигаться и стихли все звуки, на них, как показалось Юстину, нахлынули тишина и уединенность высоких холмов.

— Смотрите, — кивнул Эвикат. — Вот то, о чем я вам говорил.

Друзья взглянули туда, куда показывал его палец, и увидели каменную глыбу, с вызовом торчавшую вверх из коричневой травы.

— Вон тот валун? Ну и что в нем такого? — удивился Флавий.

— Да, тот валун. Подойдите поближе и взгляните на него, а я пока приготовлю еду.

Юноши спешились, стреножили лошадей, затем побрели вдоль потока, и, пока Эвикат возился с провизией, Флавий и Юстин сосредоточили свое внимание на том предмете, ради которого их сюда привели.

Это был, видимо, кусок горной породы, так как небольшие выходы той же породы, слекка прикрытые травой, проглядывали и вдоль всего среза берега. Однако, вглядевшись пристальнее, они заметили, что камень грубо обтесан, словно кто-то решил придать еще более правильную форму этому от природы почти прямоугольному предмету. Более того, на камне виднелись следы резьбы.

— По-моему, — это алтарь! — воскликнул Юстин, опускаясь на одно колено.

Флавий нагнулся над камнем и уперся руками в колени.

— Смотри, три фигуры!

— Верно, — подхватил Флавий с пробудившимся вдруг интересом. — Фурии… или парки, а может, Великие матери. Резьба такая грубая, да еще стерлась, плохо видно. Поскреби-ка внизу лишайник, Юстин. Там, кажется, что-то написано.

Юстин пустил в ход охотничий нож, а потом и свой большой палец, и очень скоро предположение Флавия оправдалось.

— Имя, — сказал Юстин. — С-и-л-ь…Сильван Вар.

Он продолжал усердно трудиться, отдирая лишайник с корявых букв; Флавий присоединился к нему и стал отгребать мусор. Скоро обнажилась вся надпись.

— «Богам, чтобы были они милостивы, Сильван Вар, знаменосец Пятой Тунгрийской когорты, приданной Второму Августову легиону, построил этот алтарь», — про чел Флавий.

— Интересно, были они милостивы к нему после этого? — Юстин встал, отряхивая золотистую пыль лишайника с пальцев.

— Нет, интересно, зачем он просил у них милости?

— Да просто хотел, чтобы они проявили милость, и все.

Флавий уверенно затряс головой:

— Не строят алтарь просто так. Только если что-то нужно до зарезу. — Неважно, во всяком случае это было д-давным-давно… Кстати, когда мы ушли из Валенции в последний раз?

— Не помню точно. Кажется, лет сто пятьдесят назад.

Они опять умолкли, разглядывая три грубо вырезанные фигуры и корявые буквы под ними.

— А-а, тут еще и надпись есть! Ну как, не зря я вас сюда привел? — раздался у них за спиной голос Эвиката.

Флавий, все еще сидевший перед алтарем на корточках, с улыбкой поднял лицо:

— Не зря. Но с таким же успехом это можно было сделать на сытый желудок.

— Пища готова, — ответил Эвикат. — Теперь можете наполнить ваши желудки.

Судя по всему, у него были свои причины для такой таинственности, но, опять же судя по всему, он не собирался ничего объяснять до поры до времени. И лишь когда они уселись вокруг котла с готовящейся похлебкой, уже после того как расправились с масляной лепешкой и полосами копченой оленины, Эвикат заговорил:

— Зачем я привел вас сюда, к валуну? Не все ли равно, какой предлог выдумать. Важно было привести вас сюда и показать причину… тем, кому это очень интересно.

— А почему именно сюда? — не отставал Флавий.

— Даже пикт не спрячется в низкой траве и не расслышит из ивняка, что говорится около камня. В Олбани мало таких мест, где ты знаешь, что за скалой или в вереске не прячется коротышка пикт.

— То есть тебе надо что-то сказать нам так, чтобы никто не подслушал?

— Да, и сказать вот что… — Эвикат отрезал лоскут сушеного мяса и бросил его любимой собаке. — Слушайте и внимайте. На Валу и к северу от Вала рыщут люди Аллекта.

Юстин, который только собрался положить в рот кусок лепешки, уронил руку на колени, Флавий невольно вскрикнул:

— Тут? Да что ты говоришь, Эвикат?

— Ешьте, ешьте. Глаз видит дальше, чем слышит ухо. Да, я говорю то, что знаю. В Олбани появились люди Аллекта, они заводят с пиктами разговоры о дружбе, дают обещания — и требуют обещаний взамен.

— Какие обещания? — Юстин отрезал тонкую полоску от мяса.

— Они обещают пиктам помощь против нас, дальриадов, если раскрашенный народ поможет Аллекту свергнуть императора Караузия.

Наступившую долгую тишину прорезал пронзительный крик сапсана в вышине.

— Выходит, мы все правильно угадали про Аллекта. Выходит, мы были правы! — произнес наконец Флавий с еле сдерживаемой яростью.

— Вот как? — отозвался Эвикат. — Я ничего про это не знаю. Но уверен в одном: если ему удастся свергнуть Караузия, это будет означать гибель для моего народа. — Он вдруг замолчал, как бы с удивлением прислушиваясь к собственным словам. — Мой народ… Это говорю я, человек без племени и без родины. Видно, я все-таки храню в сердце верность моему племени.

— И что же, неужели раскрашенный народ согласится? — спросил Юстин.

— Чует мое сердце, согласится. Испокон веков между пиктами и моим племенем была вражда и недоверие, пока Караузий не заключил договор. Благодаря договору вот уже семь лет у нас мир. Но раскрашенный народ боится нас, потому что мы не такие, как они, и еще потому, что на западных островах и среди береговых скал мы стали сильными. А когда пикт боится, он ненавидит.

— Но Орлов пикты тоже ненавидят, — возразил Юстин. — А ты говоришь, пикты договорятся с Аллектом.

— Да, они боятся Орлов и боятся дальриадов, — подтвердил Эвикат. — Не менее охотно пикты объединились бы и с нами, чтобы загнать легионы в море. Но они знают: даже вместе мы все-таки недостаточно сильны. Поэтому, если представится случай, они объединятся с более могущественными Орлами и прогонят нас. И так и так одним врагом у них станет меньше,

— Аллект и Орлы не одно и то же, — вставил Флавий.

— Будут заодно, если Караузия убьют. — Эвикат переводил взгляд с одного слушателя на другого. — Вы же знаете, что такое Вал и что такое когорты, которые стоят на Валу: они будут за всякого, кто носит пурпур, лишь бы выпивки было вдоволь. А вы уверены, что в других местах Орлы другой породы?

Никто не ответил ему. Но немного погодя Флавий сказал:

— Твой народ знает про все это?

— Вот уже пятнадцать лет я не разговаривал с людьми моего племени, но они, конечно, знают. Но хоть и знают, что они могут сделать? Пойти войной на раскрашенный народ сейчас, пока еще не поздно, — значит нарушить договор. И тогда, кто бы ни носил пурпур — Караузий или Аллект, — на нас, маленький народ, падет гнев Рима. — Эвикат нагнулся, будто желая зачерпнуть похлебки. — Предупредите его! Предупредите вашего императора. Кажется мне, он вас послушает. Мы среди вереска, кое-что знаем. Потому я вас и привел сюда и говорю слова, за которые грозит смерть. Скажите Караузию, откуда дует ветер. Предупредите его!

— Разве может жук предупредить всемогущего Юпитера? Однажды жук сделал такую попытку, и его раздавили, — с горечью отозвался Флавий. Он откинул голову назад, и глаза его устремились вдаль, поверх границы холмов, обрывавшихся к югу, ближе к Валу. — Как нам передать ему твои слова?

— Больных в крепости сейчас мало, — неожиданно для себя проговорил Юстин. — Да и в Л-Лугуваллии, если что, есть полевой лекарь. Пойду я.

Флавий быстро повернул голову, но не успел открыть рот, как Эвикат перебил его:

— Нет, нет, если уйдет любой из вас — это будет дезертирство. Начнутся расспросы. А обо мне никто не станет спрашивать. Напиши ему все, что я сказал, и дай записку мне.

— Ты… ты отнесешь сам?! — удивился Флавий. — Зачем тебе совать голову в волчий капкан на чужом пути?

Эвикат погладил уши большого пса:

— Не из любви к вашему императору, чтобы уберечь от гибели мой народ.

— И ты готов так рисковать ради племени, которое тебя прогнало?!

— Я нарушил законы моего племени и заплатил установленную цену, — просто ответил Эвикат. — Только и всего.

Флавий долго молча смотрел на него, затем сказал:

— Хорошо. Это и твой путь, — и добавил: — Знаешь, что с тобой сделают приспешники Аллекта, если ты попадешься с письмом?

— Догадываюсь. — На лице Эвиката мелькнула мрачная улыбка. — Но ведь ваши имена любой может прочесть в письме, значит, риск мы разделим поровну.

— Ладно, решено. — Флавий в свою очередь потянулся за похлебкой. — Но тогда времени терять нельзя. Письмо должно отправиться сегодня же.

— Это не трудно. Пусть кто-то из вас придет сегодня вечером на петушиный бой в старом рву. Один ваш опцион выставляет своего красного петуха и вызывает на бой всех желающих. Вам это известно? Многие придут: и британцы, и римляне. И там никому не покажется странным, если мы вступим в разговор.

— Молю богов, чтобы на этот раз он ним поверил, — тихо и очень серьезно проговорил Флавий.

Юстин проглотил последний кусок лепешки, не ощущая вкуса, поднялся и затянул пояс, который ослабил, когда садился есть. Взгляд его вновь обратился к грубому алтарю, на стертые фигуры и корявую надпись, с которой они соскоблили мох.

Флавий поймал направление его взгляда и, внезапно достав из пояса серебряный сестерций, сунул в землю перед алтарем. — Мы тоже нуждаемся в милости богов, — сказал он.

Эвикат тем временем собирал остатки пищи и завязывал горловину мешка с едой, как всегда поступал после привала на охоте. Внимание Юстина привлекло что-то яркое на краю зарослей — там по-осеннему пламенел кизил. Юстин направился к кустам, долго и придирчиво выбирал и наконец отломил длинную ветку с алыми листьями. Что-то зашуршало в темной глубине ивняка, — возможно, просто лиса. Но когда он повернулся, чтобы идти назад, у него возникло ощущение, что в спину ему глядят отнюдь не лисьи и не кошачьи глаза.

Остальные поджидали его, держа под уздцы лошадей, но сперва Юстин согнул ветку наподобие гирлянды, встал на колени и положил ее на пострадавший от времени алтарь. Потом все трое сели на лошадей, свистнули собак и двинулись по кочкам. Впадина между холмами снова опустела, если не считать кружащего сапсана да какой-то твари, прошуршавшей в зарослях. А позади кизиловая ветка как кровь алела на мшистом камне, под которым неизвестный легионер в отчаянии взывал к небесам сто или двести лет назад.

Вечером у Флавия в комнате они, устроившись за столом и сдвинув головы, в круге света, падавшего от светильника, принялись сочинять письмо. Они едва успели закончить и запечатать таблички, как раздался стук в дверь. Они обменялись взглядом, Юстин зажал табличку в руке, а Флавий крикнул: «Входи!»

— Комендант, — вошедший квартирмейстер поднял руку в знак приветствия, — я принес новые списки на продовольствие. Если бы ты мог уделить мне час, мы бы обсудили их.

Юстин поднялся и поднес руку ко лбу. На людях он строго соблюдал дистанцию между лекарем когорты и ее командиром.

— Не стану больше занимать твое время, командир. Ты разрешишь мне покинуть лагерь на часок-другой?

Флавий поднял свои рыжие брови:

— Ах да, петушиный бой. Поставь там что-нибудь за меня на петуха нашего опциона.

Большой Вал, где проходила граница до того, как возвели новый, в последние годы превратился в широкий, неряшливого вида ров, битком набитый покосившимися вонючими лачугами, грязными лавчонками, храмиками, кучами отбросов и будками, где легионеры держали охотничьих собак. Вонь ударила Юстину в нос сразу же, как только он пересек главную, проходящую через всю страну от побережья до побережья дорогу, и спустился по ступеням вниз в глубокий ров, как раз напротив Преторианских ворот Магниса. На открытом пространстве, на расстоянии броска копья от ступеней, уже собралась толпа. Люди тесно сгрудились вокруг временной арены и заполнили крутые склоны вала. Надо рвом уже сгущались осенние сумерки, кое-где светились угли жаровен, и в самой гуще толпы плескался желтый свет большого фонаря. Юстин стал пробираться к арене, с трудом протискиваясь сквозь шумную колышущуюся толпу.

Эвиката он пока нигде не заметил, да и трудно было выделить кого-то одного в этой темной, шевелящейся массе. Но на границе светового пятна он разглядел Манлия, который всего за несколько дней до этого вернулся в строй. Юстин задержался около него:

— Ну как нога, Манлий?

Тот обернулся, заулыбался:

— Почти как новенькая.

Юстин относился к солдату сочувственно, ему пришлось вести борьбу за его ногу, и борьба оказалась долгой и изнурительной, но теперь нога зажила и была почти такой, как раньше. Все раненые или больные, кто попадал в его руки, вызывали у него вот такое же смиренное, теплое чувство. Именно это и делало его хорошим лекарем, только сам он об этом не подозревал.

— Вот как! Приятно слышать. — В голосе Юстина прозвучало все то же сочувствие.

— Если бы не ты, меня бы выкинули из Орлов и скакал бы я на одной ноге, — проговорил Манлий грубоватым тоном, словно стыдясь своих слов.

— И если бы не ты тоже… — добавил Юстин.

— В таком деле, Манлий, требуются двое.

Легионер искоса взглянул на него, потом опять уставился прямо перед собой.

— Понятно, что ты имеешь в виду. И все равно я не забуду всего, что ты для меня сделал. И не забуду, как по лицу моего командира текла кровь, когда он стаскивал с меня проклятый брус. Ведь я думал — мне конец.

Они постояли молча в шумящей толпе, оба не отличались умением находить нужные слова, к тому же оба не представляли, о чем еще разговаривать. Наконец Юстин спросил:

— А ты ставишь на опционова петуха?

— Конечно, а ты? — с видимым облегчением подхватил Манлий.

— Непременно. Я поспорил с Эвикатом-с-копьем. И хочу еще узнать у него про шкуру волка, которого убил сегодня командир. Ты его не видел?

— Нет, что-то не попадался.

— Ну, неважно, найдется. — Юстин дружелюбно кивнул и отступил в сторону, тут же оказавшись между двумя легионерами на освещенном краю арены. Кто-то подставил ему перевернутое ведро, он уселся и поплотнее закутался в плащ, спасаясь от сырости.

Перед ним открылась площадка, устланная камышовой циновкой; в центре ярко белел освещенный фонарем круг диаметром в ярд, обведенный мелом. Наверху в небе все еще горели последние огненные полосы заката, но здесь, во рву, уже сгущалась тьма, и только свет фонарей выхватывал из толпы лица и горящие глаза, жадно устремленные на меловой круг.

И вот двое мужчин отделились от толпы и ступили на арену: каждый нес большой кожаный мешок, внутри мешков что-то сердито извивалось и дергалось. Толпа заревела: «Давай, Секст, покажи, на что способен красный! У-у-у! Этот кочет с навозной кучи называется петухом?! Ставлю два против одного на коричневого! Три против одного на красного!»

Один из мужчин — опцион, смотритель Магниса — развязал мешок и достал своего петуха. Раздался удесятеренный рев, когда он протянул его третьему человеку, стоявшему с ним рядом и следившему, чтобы все шло по правилам. Птица, которую судья взял у смотрителя, и впрямь заслуживала таких криков. Красный с черным, без единого светлого перышка, поджарый и мощный, петух походил на воина, обнаженного для боя, — коротко обрезанный гребень, подстриженные крылья, обрубленный хвост. Свет фонарей играл на его трепещущих крыльях, на смертоносных железных шпорах, по обыкновению привязанных к ногам, свет отражался в его бешеных черных глазах, сверкавших, как драгоценные камни.

Судья, осмотрев его, отдал владельцу, а ему был вручен другой петух. Однако тут внимание Юстина ослабло, так как именно в этот миг на дальней стороне арены появился Эвикат и одновременно кто-то протиснулся через толпу на свободное место рядом с Юстином, и Юстин услышал голос центуриона Посида:

— Все на свете тут, даже наш лекарь пожаловал! А я и не знал, что ты тоже любитель петушиных боев, мой Юстин. Ну-ну, незачем шарахаться, как испуганная лошадь. Можно подумать, у тебя совесть нечиста.

Юстин и в самом деле вздрогнул при звуке его голоса. Центурион Посид вел себя вполне дружелюбно, но Юстину он все равно не нравился. У Посида был зуб против всего мира за то, что мир этот отказал ему в повышении, на которое центурион рассчитывал. Юстин жалел его — жить с постоянной обидой в душе, вероятно, нелегко, но сейчас здесь, рядом, он был ему совсем ни к чему. Ну да ладно, время для передачи письма у него еще есть.

— Обычно я и не хожу, — ответил он. — Но я столько слыхал про красного п-пету-ха, что решил п-пойти убедиться сам в его бойцовских качествах.

Проклятое заикание выдает его с головой, а ему сейчас, как никогда, надо казаться спокойным!

— Наверное, все у нас в крепости здоровы, раз наш лекарь может позволить себе целый вечер просидеть на петушиных боях после целого дня охоты. — Тон у Посида был, как всегда, слегка обиженный.

— Да, все здоровы, — спокойно подтвердил Юстин, с невероятным усилием совладав с заиканием, — а то бы я не был здесь. — Он собирался добавить «центурион Посид», но, зная, что буква «п» — его погибель, отказался от своего намерения и целиком перенес внимание на арену.

Коричневого петуха вернули владельцу, и, сопровождаемые всевозможными советами болельщиков, владельцы пернатых бойцов заняли свои места и поставили петухов по противоположным сторонам мелового круга. Едва птиц опустили на землю, они стремглав рванулись вперед, и бой начался. Продолжался он, впрочем, недолго, хотя и был очень жестоким. Схватка закончилась молниеносным ударом шпор красного петуха, окровавленные перья полетели на подстилку, и коричневый боец остался лежать бездыханным.

Хозяин подобрал его, философски пожав плечами, а опцион забрал торжествующе кукарекающего победителя. Зрители принялись улаживать пари; кое-где, как всегда на петушиных боях, разгорелись ссоры, и, пользуясь всеобщим шумом и толкотней, Юстин пробормотал Посиду что-то про Эвиката и волчью шкуру командира, встал и пошел на другую сторону. Эвикат уже ждал его, на миг их прижало в толкучке друг к другу, и табличка незаметно перешла от одного к другому под прикрытием плащей.

Передача письма прошла так гладко, что Юстин, все время громко твердивший сам не зная что про шкуру, чуть на расхохотался от облегчения.

Когда он обернулся к арене, все ссоры уже утихли, принесли другого петуха и поставили напротив красного. На этот раз бой тянулся долго, с переменным успехом, и к концу оба петуха стали проявлять все признаки утомления: раскрытые клювы, повисшие крылья, волочащиеся по окровавленной подстилке. Не ослабевало в них лишь одно — жажда убить недруга. А также отвага. Они напомнили Юстину гладиаторов. Ему вдруг опротивело это зрелище. Дело, ради которого он пришел сюда, было выполнено, Эвикат уже исчез. Юстин постарался как можно незаметнее выскользнуть наружу и зашагал к крепости.

С той стороны арены, однако, за ним следил центурион Посид со странным выражением в глазах.

— Любопы-ытно, — протянул он. — Очень любопытно, дружок. И что это ты так нервничаешь? Только ли волчья шкура тебя занимает? Послужной список твой таков, что рисковать не стоит. Он тоже выскользнул наружу, но направился вовсе не в сторону крепости.

Глава 8. Праздник Самхайма

Спустя два дня, под вечер, Юстин только что завершил последний обход и как раз собирался покинуть госпиталь. Вдруг в дверях хирургической показался Манлий, рука у него была обмотана окровавленной тряпкой.

— Совестно тебя беспокоить, господин, но хорошо, что я тебя застал. Я поранил палец и никак не могу унять кровь.

Юстин хотел было позвать помощника, который неподалеку чистил инструменты, и поручить ему эту несложную заботу, но заметил, что легионер смотрит на него как-то особенно, будто силится сказать ему что-то глазами, и переменил намерение.

— Подойдем к свету, — сказал он. — Что случилось на этот раз? Опять на тебя свалилась катапульта?

— Нет, я рубил дрова для моей женщины — я сегодня свободен. И рубанул по пальцу.

Легионер размотал алую от крови тряпку, и Юстин увидел небольшую, но глубокую ранку в мякоти большого пальца. Кровь текла безостановочно, сколько он не стирал ее.

— Помощник, миску с водой и полотно для перевязки!

Помощник немедленно бросил свою работу и принес воды.

— Заняться этим мне, господин?

— Нет, вытирай инструменты.

Юстин принялся промывать и бинтовать руку Манлию. Тот стоял неподвижно, глядя перед собой. Но вскоре помощник унес вычищенные инструменты в соседнее помещение, и мгновенно глаза Манлия ожили; он метнул взгляд на дверь, потом на Юстина и еле слышно пробормотал:

— Где командир?

— Командир? В претории, наверное. А что? — Юстин тоже невольно понизил голос.

— Найди его. Возьмите все деньги, какие у вас есть, все ценное и идите оба в город. Найдите дом моей женщины, последний по улице Золотого кузнечика. Только следите, чтобы никто не видел, когда будете входить.

— А в чем дело? — шепотом спросил Юстин. — Ты должен сказать, в чем дело, иначе я…

— Не спрашивай, господин. Делай, как я говорю, и, во имя Митры, иди сразу, или я зря рубил себе палец.

Юстин колебался еще мгновение, но, услышав шаги помощника, кивнул:

— Хорошо, поверю тебе на слово.

Он закончил перевязку, затянул бинт узлом и, бросив обоим «доброй ночи», вышел в осенний сумрак. Выходя, он захватил со стола свой узкий длинный ящик с инструментами.

Через несколько минут он уже прикрывал за собой дверь в комнату Флавия. Тот поднял голову. Он засиделся допоздна, трудясь над расписанием нарядов на предстоящую неделю.

— Юстин? Какой у тебя мрачный вид!

— У меня на душе мрачно, — отозвался Юстин и рассказал о том, что произошло.

Флавий беззвучно присвистнул:

— Лачуга в городе и забрать с собой все свои деньги? Что же за этим кроется, дружище?

— Не знаю. Очень боюсь, что это связано с Эвикатом. Но в крайности я доверил бы Манлию свою жизнь.

— А мы и есть на самом краю. Ладно, я тоже. — Флавий уже проворно пере двигался по комнате: убирал таблички и свертки папируса со стола, аккуратно укладывал их в сундук, где хранились бумаги легиона. Потом он запер сундук на ключ, всегда висевший на цепочке у него на шее, и перешел в соседнюю комнатку без окна, служившую спальней.

В это время Юстин у себя в комнате рылся в своих немногочисленных пожитках в поисках кожаного мешочка с остатками последнего жалованья. Больше у него, кроме ящика с инструментами, ничего ценного не было. Он взял ящик, спрятал мешочек в пояс и вернулся в комнату Флавия, как раз когда тот выходил из спальни, на ходу накидывая плащ.

— Деньги не забыл? — Флавий заколол плащ пряжкой на плече.

Юстин кивнул:

— Тут, в поясе.

Флавий огляделся, желая убедиться, что все оставляет в порядке, и взял шлем.

— Тогда двинулись.

Они прошли через погруженную в темноту крепость. С верхних болот наползал туман. Перекинувшись несколькими словам с часовыми у ворот, они вышли в город. При каждой крепости был город, и он носил свое название — Виндобала, Эсика, Килурний, — но, в сущности, это был один и тот же город, растянувшийся вдоль Вала на восемьдесят миль. А за этим городом — от побережья до побережья — пролегала дорога легионеров: длинный лабиринт тесно прижатых друг к другу винных лавчонок, бань, игорных домов, конюшен и зернохранилищ, лачуг, принадлежащих одиноким женщинам, и маленьких грязных храмов в честь британских, египетских, греческих и галльских богов.

Угловая лачуга в конце узкой кривой улочки, получившей свое название благодаря соседней винной лавке «Золотой кузнечик», едва виднелась в осеннем тумане — приземистое строеньице без всяких признаков света внутри. Они подошли уже совсем близко, как вдруг дверь бесшумно отворилась и в проеме показалось белесое пятно — чье-то лицо.

— Кто там? — тихо произнес женский голос. — Двое, кого ты ждешь, — так же тихо ответил Флавий.

— Входите. — Она потянула их в комнату, где красные угли в очаге светились, точно россыпи рубинов, оставляя все вокруг в кромешной тьме, и мгновенно закрыла за ними дверь.

— Сейчас будет светло. Сюда. Идите за мной.

На миг Юстину почудилось, что это ловушка, и сердце у него постыдно подпрыгнуло к самому горлу. Но тут женщина отодвинула занавеску, закрывавшую внутренний проем, и их встретил слабый свет коптилки, в которую был налит жир. Они очутились во внутренней комнате. Единственное окошечко под самой крышей было плотно заткнуто от любопытных глаз, а на куче шкур и циновок, наваленных вместо постели у дальней стены, сидел человек, который поднял голову при их появлении.

Женщина опустила тяжелую занавеску, и Флавий прошептал:

— Эвикат! О боги? Что это значит?

Лицо у Эвиката в неверном свете коптилки выглядело серым и усталым, на виске багровел громадный кровоподтек.

— Меня поймали и обыскали, — коротко ответил он.

— И нашли письмо? — И нашли письмо. — Как же ты попал сюда?

— Мне удалось сбежать. Я пустил их по ложному следу, он послужит нам какое-то время: они решат, что я все еще держу путь на юг. А я повернул обратно к Магнису и прокрался в сумерках в город, но в крепость идти не решился — ради всех нас.

— Поэтому он пришел сюда, — подхватила женщина, — знает, что Манлию можно доверять, а я — женщина Манлия. И боги пожелали, чтобы Манлий как раз был дома… Остальное вы сами знаете, иначе не пришли бы сюда.

Юстин с Флавием молча переглянулись. В тесной комнате повисла гнетущая тиши-, на, она словно придавила всех. Затем Флавий сказал:

— Что ж, бумаги когорты в полном порядке, кто бы ни сменил меня.

Юстин кивнул. Им оставалось одно — как можно скорее добраться до Караузия.

— Нам придется обгонять время… и Аллекта. И притом за нами будет погоня, — добавил Флавий. — Да, тревожные настали дни. — Голос его звучал жестко глаза блестели, он уже отстегивал застежку на плече; потом скинул тяжелый командирский плащ и предстал в бронзе и коже командира когорты. — Жена Манлия, можешь ты подыскать для нас две грубые туники или два плаща, чтобы прикрыть одежду?

— Конечно, это просто, — отозвалась женщина. — И еды тоже соберу, обождите, сейчас все получите.

Эвикат поднялся:

— Вы взяли с собой деньги?

— Все, что у нас было.

— Это хорошо. Деньги — большая подмога в пути, особенно когда передвигаться надо быстро. Пойду за лошадьми.

— Ты едешь с нами?

Флавий отдал Юстину свой меч, и тот положил его на постель рядом с хохлатым шлемом.

— Конечно. Разве это не моя тропа? — Эвикат задержался у двери, взявшись рукой за край занавески. — Когда покинете этот дом, следуйте мимо храма Сераписа, в сторону трех торчащих камней, вверх по Красному ручью. Вы знаете, где это. Ждите меня там. — И он исчез.

Почти сразу же вернулась женщина с узлом тряпья.

— Глядите, тут две туники моего мужа, одна праздничная. Вот сапоги из недубленой кожи для командира, а то подкованные сандалии его за милю выдадут. И кинжал тоже. Взамен я принесла охотничий нож. Плащ только один, да и то капюшон моль проела. А ты возьми покрывало с постели, оно толстое и теплое, заколешь пряжкой — и будет держаться. Я займусь едой, а вы побыстрее переодевайтесь.

Когда она вернулась, Юстин закалывал на плече местную клетчатую циновку, а Флавий, уже в плаще, надвинув капюшон на лицо, засовывал за пояс длинный охотничий нож. Его военное обмундирование лежало на постели, и он кивком показал на нее хозяйке:

— А этим что делать? Если одежду найдут у тебя в доме…

— Не найдут. Или пусть ищут в старом рву. Там много можно чего найти… или же потерять.

— Будь осторожна, — посоветовал Флавий. — Не навлеки беду на себя и Манлия из-за нас. Скажи, сколько мы должны тебе за одежду и пищу.

— Нисколько.

Флавий с минуту смотрел на нее в нерешительности, не зная, настаивать или нет. Потом произнес с некоторой даже торжественностью, именно потому, что говорил очень искренне:

— В таком случае благодарим тебя от своего имени и от имени императора.

— Императора? Какое мне до него дело? — Женщина презрительно засмеялась. — Нет, нет. Вы спасли весной моего мужа, и мы с ним этого никогда не забудем. Ну, идите скорее. Спасайте вашего императора, если можете, да себя берегите. — И, чуть не плача, она вытолкнула Флавия в темную наружную комнату. — Вы же совсем еще дети!

Юстин подхватил узелок с едой и двинулся следом за Флавием, но в последний момент задержался на пороге. Как всегда, когда ему хотелось сказать что-то очень важное, он не находил слов. — Да не оставят тебя боги, жена Манлия, — выдавил он наконец из себя. — Передай мужу, пусть чаще моет палец. — И шагнул в темноту.

Долгое время спустя (или во всяком случае так им показалось) они сидели на корточках, прислонившись к самому высокому из трех торчащих камней у Красного ручья. Было довольно холодно, и они поплотнее прижались друг к другу, чтобы согреться. Не доходя до этого места, Флавий снял висевший на шее ключ от сундука, того, в котором хранились бумаги когорты, и швырнул в ручей, в глубокую заводь, где под ольшаником течение было тихим.

— Ничего, сделают другой ключ для нового коменданта Магниса, — буркнул он

И Юстину подумалось, что короткий всплеск, похожий на тихий всплеск рыбы, прозвучал до ужаса бесповоротно.

До сих пор времени на раздумья не оставалось, но сейчас, когда они сидели в одиночестве в абсолютной тишине вересковых холмов и вокруг сгущался туман и его леденящий запах забирался в ноздри, а Эвикат все не шел и не шел, — сейчас этого времени было хоть отбавляй. И только теперь Юстин осознал, насколько серьезно и опасно их положение, и внутри у него все похолодело и сжалось. Как будто наползающий предательский туман сделал все зыбким и ты уже не мог быть ни в чем и ни в ком уверен, не мог просто пойти к командующему и сказать: «Так и так. Поэтому разреши мне как можно скорее уйти на юг». Нет, сделать этого нельзя, потому что даже командующий мог оказаться одним из тех.

Туман наползал все ближе, змеясь, как дым, между сырыми кустами вереска, обвивая торчащие кверху камни. Юстин вздрогнул, но тут же зашевелился, чтобы скрыть свой страх, и вдруг ощутил предмет, который нес под плащом вместе с узелком с едой, — футляр с инструментами. Он совсем забыл про него — ящик давно стал его неотъемлемой частью. Да, он был тут, с ним, — нечто постоянное, не подверженное переменам, а потому надежное: ведь ящик в этой жизни принадлежит к чистым и добрым вещам. Он положил узкий металлический футляр себе на колени.

Флавий оглянулся:

— Что там?

— Ящик с инструментами. — И когда Флавий прыснул со смеху, добавил:

— Что тут смешного?

— Ну не знаю. Мы с тобой беглецы, за нами гонятся, мир вокруг рассыпается на черепки, а ты возишься со своими инструментами.

— Но пойми, я все-таки лекарь.

Последовало молчание, потом Флавий произнес:

— Да, конечно. Прости, я оказал глупость.

Не успел он договорить, как ниже по ручью послышалось явственное позвякивание уздечки. Они насторожились и вслед за этим услыхали прерывистый свист, похожий на крик какой-то ночной птицы.

— Это Эвикат! — С величайшим облегчением Юстин вскинул голову и свистнул в ответ.

Позвякиванье послышалось ближе, к нему добавился мягкий стук копыт и шорох вереска. Звуки все приближались, и вот в тумане замаячило какое-то темное пятно. Флавий и Юстин встали, и около первых двух камней показался Эвикат и за ним — две лошадки в поводу.

Завидев друзей, он потянул на себя поводья, лошади стали. Пар из их ноздрей струйкой вился в тумане и сливался с ним.

— Все в порядке? — спросил Флавий.

— Пока что в порядке, но поторопиться не мешает. В крепости поднялась заметная суматоха, и вдоль Вала уже прошел слух, что коменданта Магниса и лекаря нигде не могут найти. Садитесь, поехали.

И вот на третий день, перед сумерками, они въехали в долину, которая постепенно расширялась, и увидели перед собой затерянное в глуши селение. До сих пор они старались держаться в стороне от людского жилья. Но теперь мешок с едой у них опустел, тратить же драгоценное время на охоту они не могли, ибо торопились на юг, — вот почему пополнить запас пищи стало необходимостью. Они, конечно, рисковали, но делать было нечего, и они направили лошадей в долину, к хижинам под папоротниковыми крышами. Эвикат перевернул книзу большое боевое копье, чтобы показать, что у них мирные намерения. Среди огромных пустых холмов эта горстка хижин, обнесенных единым кольцом ограды, казалась не больше горстки темных бобов. Но когда они подъехали ближе, то увидели, что на самом деле хозяйство не так уж и мало и там царит какая-то суматоха: туда-сюда снуют люди, ревет и мечется скот.

— Они что, ожидают атаки? — поинтересовался Флавий. — Зачем они согнали весь скот в деревню?

Эвикат помотал головой:

— Нет, нет, сегодня праздник Самхайна. Овец и рогатый скот пригоняют с летних пастбищ и запирают на зиму в хлев. Я, видно, потерял счет дням. Сегодня нас наверняка встретят гостеприимно.

Он оказался прав. Все двери домов в день Самхайна приветливо открывали настежь. Троих путников приняли без единого вопроса и еще засветло лошадей поставили в конюшню, а самих привели в жилой дом и усадили на мужской стороне у костра.

В приподнятом очаге горел огонь. Посредине большого помещения, по углам очага, стояли четыре столба, подпирающих высокую папоротниковую крышу. Во все стороны от огня разбегались тени. Собравшиеся вокруг костра люди (Юстин предположил, что это все одна семья) одеты были в грубые одежды: мужчины в основном в волчьих и оленьих шкурах, женщины — в грубых шерстяных туниках. Видно, они не так искусно пряли и ткали, как женщины юга. Но в то же время, судя по всему, они по-своему процветали и не были отрезаны от остального мира: среди горшков, в которых женщины готовили вечернюю трапезу, попадалась прекрасная красная римская керамика, а на шее у хозяина дома — необъятного толстяка, опоясанного волчьей шкурой поверх штанов из грубой шотландки, — сквозь седую спутанную бороду проглядывали янтарные желтые бусы. Когда же хозяйка дома, поднявшись со своего места, поднесла трем путникам гостевую чашу, они увидели, что воловий рог отделан красным гибернским золотом.

— Хорошо, когда у тебя в доме чужеземец в день Самхайна, — произнесла с улыбкой женщина.

— Хорошо чужеземцу, который приходит в такой дом на исходе дня. — Флавий принял рог, осушил его и отдал обратно.

Еды и питья было вдоволь, собрание становилось все шумнее по мере того, как вересковое пиво ходило по кругу. Рассказывали старинные истории, пели старые песни, как и полагается зимой, а Самхайн как раз знаменовал начало зимы. Но одно место, заметил Юстин, оставалось свободным, и перед ним стояла чаша с пивом, до которой никто не дотрагивался.

Флавий, видимо, тоже это заметил и, обернувшись к хозяину дома, спросил:

— Ты ждешь сегодня еще одного гостя?

— Откуда ты взял?

— Для него оставлено место. Толстяк взглянул туда, куда показал Флавий:

— Нет, это не так. Но откуда вам знать наши обычаи? Вы, наверное, римляне. Самхайн — праздник возвращения. Мы пригоняем домой скот до весны, чтобы уберечь его от непогоды и стужи. Так разве можно отказать в крове духам наших мертвых? Они тоже возвращаются на зиму домой, вот мы и ставим для них у очага чашу с пивом, чтобы оказать им гостеприимство. Потому-то Самхайн еще и праздник мертвых. Пустое место оставлено для моего сына, который носил копье в войске императора Куроя. Он погиб при Эбораке от рук Орлов семь лет тому назад.

— Император Курой! — быстро повторил Флавий и добавил: — Прости меня, я не должен был спрашивать.

— Отчего же, он поступил как дурак, когда пошел за ним, — проворчал старик. — Пускай слышит мои слова, я и тогда говорил то же самое. — Старик сделал долгий глоток и, причмокивая, поставил чашу на стол. Потом покачал головой: — А все-таки это большая потеря, он был лучшим охотником среди моих сыновей. И все равно теперь в Британии новый император.

Юстина вдруг охватило странное чувство — как будто вся кровь у него прихлынула к сердцу, а вокруг все замерло и наступила тишина. Он бросил искоса взгляд на Флавия и увидел, что рука его, расслабленно лежавшая на коленях, медленно сжалась в кулак и так же медленно разжалась. И все.

— Так, так. Это важная новость. И кто же теперь император? Не тот ли по имени Аллект? — раздался голос Эвиката.

— Да. А вы даже и не слыхали?

— Мы давно не слыхали людской речи. Как это случилось?

— Расскажу вам все так, как рассказал один купец из Гибернии, который заходил сюда вчера вечером. Он сказал: это дело рук Морских Волков. Они воспользовались туманом и темнотой, проскочили мимо кораблей римлян, охотившихся на них, и вытянули на берег свои плоскодонки с драконами — прямо под домом Куроя. Курой в тот вечер был там. Говорят, Аллект сам подал им сигнал. Он был в ту ночь с Куроем, и, говорят, это он впустил их. Так или не так все было — разницы нет. Все знают, кто стоит за Морскими Волками. Они напали на караульных, убили их и крикнули Курою, чтоб выходил из своей большой комнаты. Он вышел к ним без оружия, и они зарубили его на пороге. — Старик закончил и опять потянулся за пивом. При этом он бросил настороженный взгляд на гостей, словно испугавшись, что наговорил лишнего.

Флавий успокоил его, сказав при этом каким-то тусклым, невыразительным тоном:

— Не бойся, мы не принадлежим к людям Аллекта. И когда это случилось?

— Шесть ночей назад.

— Шесть ночей?! Подобные новости доходят быстро, спору нет, но эта новость, должно быть, перенеслась на крыльях ветра. Но быть может, это просто неверный слух?

— Нет, — на сей раз ответил Эвикат, твердым, уверенным голосом, не спуская глаз с хозяина дома. — Это не слух. Это новость, которая идет старинными путями, о которых ты и твой народ давно забыли.

И эта суровая уверенность передалась двум его спутникам. Напрасной оказалась вся эта гонка, мелькнуло в голове у Юстина. Но теперь нет смысла торопиться. Они опоздали. Поздно теперь. Ему вдруг представилась ярко освещенная комната на скалах, какой они видели ее в зимнюю вьюжную ночь почти год назад; пылающие поленья в очаге, большое окно, выходящее на гезориакский маяк, и грозный маленький император, который спасал Британию и ее морские пути от врагов, держа страну в безжалостных и в то же время любящих руках. Юстин словно увидел красный отблеск огней во дворе, услышал крики и лязг оружия и голоса, вызывавшие Караузия. Он ясно представил себе, как невысокая, приземистая фигура выходит из дверей во двор, без оружия, навстречу смерти, как факелы золотят надвигающийся с моря туман, он представил себе свирепые лица варваров — тоже моряков, как и тот человек, что вышел им навстречу, и даже одной крови с ними. Юстин воочию увидел презрительную улыбку на тонких губах императора и сверкание рубивших его клинков…

Но сверкнула лишь обгоревшая березовая ветка, свалившаяся в красную сердцевину костра. И опять заходил по кругу кувшин с пивом, и разговор с императора перешел на предстоящую зимнюю охоту. В конце концов, какое им тут, в горах, дело до правителей! Олень был такой же быстроногий и корова вынашивала теленка положенное ей число дней — вне зависимости от того, кто носил пурпур.

У троих друзей не было возможности перекинуться словом друг с другом до глубокой ночи. И только когда они вышли проведать своих лошадей, им удалось обсудить случившееся. Они стояли у входа в конюшню, перегороженного стволом терновника, перед ними расстилалась широкая долина, а из-за темных холмов выползала чуть кривобокая луна.

Флавий заговорил первым:

— Шесть ночей назад. Значит, когда мы писали то письмо, мы уже опоздали на одну ночь и один день. — Он оглянулся на своих товарищей — в лунном свете глаза его казались черными дырами. — Но почему Аллекту понадобилось искать помощи у раскрашенного народа против императора, если он задумал убить его еще до того, как те подоспеют? Почему, почему, почему?

— Может быть, он не собирался убивать его, когда посылал своих гонцов на север, — предположил Эвикат. — А потом у Куроя зародились подозрения, и Аллект не решился дольше ждать…

— Если бы тогда, весной, нам удалось убедить его! Если бы только удалось!.. — Голос Флавия дрогнул. Но он тут же взял себя в руки и продолжал уже твердым голосом: — Раз Аллект отнял власть без помощи пиктов и у него сейчас будет полно других забот, твой народ, Эвикат-с-копь-ем, до поры до времени в безопасности.

— Пока — да, — согласился Эвикат, с улыбкой взглянув на большое копье, на которое опирался. Прохладный ветерок ерошил лебединые перья, они ярко белели в лунном свете. — Через несколько лет, если Аллект еще будет носить пурпур, опасность вернется снова. Но до той поры мой народ в безопасности.

— А значит, это уже не твоя тропа.

Эвикат взглянул ему прямо в глаза:

— Не моя. Утром я двинусь на север к моим собакам, которых оставил с кузнецом Кускридом. Я вернусь на свои охотничьи тропы, но все же постараюсь, чтобы меня никто на Валу не видел. Может, на время укроюсь в вереске, послежу, послушаю… А вы? Какую тропу изберете теперь вы?

— Прежнюю, на юг, — ответил Флавий. — Нам остается одно: добраться до Галлии, а оттуда — до цезаря Констанция. — Он вскинул голову. — Максимиану и Диоклетиану не оставалось ничего другого, как замириться с нашим маленьким императором. Но его убийцу они не потерпят. Рано или поздно они пошлют цезаря Констанция положить этому конец.

Не отводя глаз от лебединых перьев на шейке боевого копья, трепещущих на ветру, Юстин тоже подал голос:

— Странное дело: при Караузии Британия стала чем-то большим, чем-то более важным, нежели просто одна из многих провинций. А сейчас, в один миг, которого, впрочем, оказалось достаточно, чтобы убить человека, все враз рассыпалось. И единственная наша надежда — вот придет цезарь Констанций и отберет то, что некогда принадлежало ему.

— Для Британии лучше уж попытать счастья с Римом, чем погибнуть под властью Аллекта, — заключил Флавий.

Глава 9. Праздник дельфина

Наступила зима, и снежная вьюга завыла среди голых деревьев в Спинайском лесу, когда наконец Юстин и Флавий вместе с рыночными тележками рано утром, едва открылись ворота, вошли в Каллеву. Они выбрали Каллеву по той простой причине, что все долгие, утомительные недели путешествия на юг жили впроголодь, хоть и продали своих лошадей. К тому же денег у них осталось мало, и о том, чтобы добраться до Галлии, нечего было и думать.

— На ферму я идти не хочу, — объявил Флавий за несколько дней до этого. — Сервий, конечно, раздобыл бы для нас денег, но на это потребуется время, и большая часть судов уже будет вытащена на берег. Нет, мы отправимся к тете Гонории — вдруг она еще не перебралась в Аква-Сулис. Она одолжит нам денег, а Сервий отдаст ей, когда и как сможет. Да и потом, мне кажется, если мы попадем в Галлию, то вернемся не скоро. И я не хотел бы уехать, не попрощавшись.

Они прошли в Каллеву через Восточные ворота, и Флавий сказал: — Здесь мы свернем. Покинув крикливый, мычащий поток, который тек на рынок, они взяли влево, прошли насквозь полосу лавчонок, миновали затихшие сады больших домов, где слышалось лишь предутреннее шуршание зимнего ветерка, и очутились на задах какой-то скромной виллы.

— Здесь, за углом, — шепнул Флавий. — Ляжем за поленницу и осмотримся. Неохота напороться на раба и объяснять, что к чему.

Они обогнули толпившиеся темной кучей надворные постройки и через минуту уже выглядывали из-за груды хвороста. Перед ними, совсем близко, только перейти дворик, которым пользовались слуги, стоял дом. Дом постепенно просыпался. Вот в окне появился свет лампы, послышался голос — кто-то кого-то распекал. Небо над крышей начало светлеть, лимонно-желтая полоса все разрасталась, и вскоре на пороге кухни появилась сухонькая женщина небольшого роста, с красным платком на голове, и принялась выметать из кухни на двор пыль и мусор, напевая себе под нос.

Уже совсем рассвело, когда из дверей дома вышла толстуха необъятных размеров, в шафранно-желтой накидке на седой голове, и остановилась, озираясь кругом и свете тоскливого, серого утра. При виде ее Флавий испустил вздох облегчения.

— Ага, тетя тут.

— Это она?

Флавий покачал головой, на лице его заиграла улыбка:

— Нет, это Волумния. А где Волумния, там и тетя Гонория… Попробую привлечь ее внимание.

Необъятная толстуха вперевалку прошлась по двору, чтобы понять, какова погода. Флавий подобрал камешек и швырнул его в сторону толстухи. Легкий шорох заставил ее обернуться, и в этот момент Флавий тихо свистнул — каким-то особенным, состоящим из двух низких нот свистом. Заслышав этот сигнал, Волумния дернулась, будто ее ужалил слепень. С минуту она стояла, глядя на их укрытие, затем, переваливаясь с боку на бок, направилась прямо к ним. Флавий молниеносно, как ящерица, скользнул обратно, Юстин — за ним, и, когда она, задыхаясь, обогнула кучу хвороста, они были уже скрыты от чужих глаз

Она появилась из-за хвороста, прижимая руки к необъятной груди, тяжело, с присвистом, дыша.

— Неужто это ты, мой Флавий, птенчик мой?

— Не говори мне, Волумния, будто кто-то еще вызывает тебя таким способом, — тихо ответил Флавий.

— Да уж конечно, как услыхала, так сразу и смекнула, что это мой птенчик. Сколько раз ты в полночь-заполночь меня так вызывал, чтобы я впустила тебя в дом незаметно. Радость ты моя, да что ж ты тут делаешь, за поленницей? А мы-то думали, ты на Валу… И оборванный какой, тощий, как зимний волк… и еще кто-то с тобой…

— Волумния, дорогая, — прервал ее Флавий, — нам надо поговорить с тетей Гонорией. Можешь ты ее привести сюда? Но только больше никому ни слова.

Волумния хлопнулась на груду бревен и схватилась за грудь:

— О боги, неужто настолько плохи дела? Флавий ободряюще ухмыльнулся:

— Плохи, но не настолько. Яблок мы не воровали… Но нам очень нужно поговорить с тетей, можешь ты это устроить?

— Это-то проще простого. Ступайте в беседку и ждите, я ее пришлю. Но что же такое случилось, птенчик ты мой милый? Неужто ты не можешь рассказать твоей Волумнии? А кто тебе пряничных человечков пек, кто спасал от порки, когда ты был маленький?

— Все расскажу, но не сейчас. Некогда. Если ты застрянешь тут надолго, кто-нибудь явится проверить, не утащили ли тебя Морские Волки. Потом тетя Гонория, не сомневаюсь, тебе все расскажет. А это… — он засмеялся, обхватил ее руками за то место, где должна была находиться талия, и чмокнул в щеку, — это тебе за пряничных человечков и за избавление от порки.

— Убирайся, — пропыхтела Волумния. Тяжело поднявшись с бревен, она чуть постояла, глядя на него сверху вниз и поправляя накидку на голове. — Скверный мальчишка, и всегда был скверный! Одним богам ведомо, что ты сейчас затеял. Но госпожу я тебе в беседку пришлю.

Юстин, все это время молча стоявший около хвороста, проводил ее взглядом. Через несколько минут до них долетел ее громкий голос, жалующийся кому-то в доме:

— Нет, пора что-то делать с крысами. Одну только что за поленницей видела. Слышу — скребется, пошла поглядеть, а она там сидит — громадная, серая — и смотрит на меня нагло, точно волк какой, зубы оскалила, усы торчат…

— У нас тоже была такая няня, — тихо проговорил Юстин. — Старая нянька моей матери. Лучшее в-воспоминание моего детства. Но она уже умерла.

Они продрались сквозь заросли бирючины и можжевельника, отделявшие здешний сад от соседнего, и очутились в беседке и опять принялись ждать, усевшись на холодную мраморную скамью.

Долго им ждать, однако, не пришлось: послышались чьи-то шаги, и Флавий, приглядевшись сквозь ограду из плюща, сказал:

— Она.

Юстин последовал его примеру и увидел женщину, закутанную в красный плащ такого яркого и насыщенного цвета, что казалось, он согрел серое утро.

Женщина шла медленно, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, будто просто прогуливалась по саду. Наконец она обогнула густые заросли, загораживавшие дом, и они как по команде вскочили со скамьи, едва она показалась в арке беседки.

То была худая старая женщина с гордым орлиным профилем и блестящими глазами, смуглая, сморщенная, как грецкий орех, и накрашенная, как танцовщица, — правда, никакая танцовщица неналожила бы краски так неумело. Веки были намазаны сурьмой кое-как; губная помада, криво нанесенная решительной рукой, алела, словно рана. И все же она показалась Юстину привлекательнее многих встречавшихся ему женщин — такой жизненной энергией дышало ее лицо. Она переводила взгляд с Флавия на Юстина и обратно, недоуменно приподняв тонкие брови.

— Приветствую тебя, мой внучатый племянник Флавий. А это кто? Кто с тобой? — Голос у нее был хрипловатый, но слова она выговаривала четко, и удивления в голосе не слышалось.

«Она, вероятно, никогда не тратит времени на удивление, что бы ни стряслось», — подумалось Юстину.

— Тетя Гонория, я приветствую тебя, — отозвался Флавий. — А это, кажется, еще один твой внучатый племянник Юстин. Тиберий Луций Юстиниан. Я тебе писал о нем из Рутупий.

— Как же, как же. — Тетушка Гонория повернулась к Юстину и протянула руку, сухонькую легкую ручку, над которой он гут же склонился. — Я рада видеть, что у тебя хорошие манеры. Мне было бы отвратительно иметь внучатого племянника с дурными манерами. — Она оглядела его оценивающим взглядом: — Должно быть, ты внук Флавии. Помнится, она вышла за кого-то очень некрасивого. — В словах ее до такой степени ясно сквозило «и вот результат», что Юстин покраснел до кончиков своих злосчастных ушей.

— Да, б-боюсь, что так, — виновато пробормотал он и заметил понимание и искорку смеха в глазах тетушки.

— Это я, конечно, грубо сказала, — заметила она. — Я должна была покраснеть, а не ты. — Она круто повернулась к Флавию: — Ну и каким образом ты здесь, когда считается, что ты на Валу?

Флавий заколебался. Юстин буквально кожей почувствовал, как он сомневается, не зная, насколько можно быть откровенным. Затем, решившись, он коротко рассказал все.

Где-то на середине рассказа тетя Гонория уселась поудобнее на мраморной скамье и положила рядом какой-то узелок, который принесла с собой под плащом. И дальше, уже не шелохнувшись, молча дослушала историю до конца. Когда Флавий кончил, она коротко и решительно кивнула:

— Понятно. Я так и подумала, не связан ли твой приход с неожиданной сменой императоров. Что ж, история скверная… И теперь вы, очевидно, пробираетесь за море, чтобы присоединиться к цезарю Констанцию?

— Думаю, в ближайшее время этой дорогой пройдет немало народу, — сказал Флавий.

— Надо полагать. Да, скверные настали дни, и сдается, дальше будет еще хуже. — Она бросила на племянника проницательный взгляд: — А чтобы добраться до цезаря Констанция, вам нужны деньги, поэтому вы пришли ко мне. Флавий усмехнулся:

— Да, деньги нам очень нужны. Но не только в них дело… если нам удастся перебраться за море, мы, возможно, там застрянем надолго. Поэтому я пришел также проститься, тетя Гонория.

Лицо ее осветила улыбка.

— Я польщена, мой дорогой Флавий. Однако сперва решим вопрос с деньгами. Тик вот. Как только Волумния явилась ко мне, — я сообразила, что тебе, если вы попали в беду, понадобятся деньги. Дома у меня наличных немного, и потому… Она положила поверх узелка маленький шелковый кошелек, — я принесла сколько могла на первый случай, а кроме того, я оделась соответственно обстоятельствам.

С этими словами она отстегнула сперва один, а потом другой браслет, что украшали ее тонкие смуглые запястья, и протянула их Флавию — золотые узкие обручи, усаженные опалами, в которых вспыхивали и гасли розовые, зеленые и ярко-синие огоньки.

Флавий взял браслеты и постоял, разглядывая.

— Тетя Гонория, ты — чудо. Когда-нибудь мы отдадим тебе такие же.

— Нет. — Она встала со скамьи, глядя им в лицо. — Я не ссудила их, а подарила. Будь я мужчиной, молодым мужчиной, я избрала бы ваш путь. А так, пусть мои безделушки послужат вместо меня.

Флавий невольно отвесил легкий поклон:

— Благодарю тебя за твой дар, тетя Гонория.

Она порывисто вскинула обе руки, как бы желая прекратить разговор на эту тему:

— Теперь о другом. Волумния страдает из-за того, что мы не можем привести вас в дом и накормить до отвала. Но раз это невозможно, мы постарались сделать, что могли. — Она коснулась узелка: — Возьмите это с собой и съешьте по дороге.

— И съедим, — уверил Флавий. — Еще как! Желудки у нас пусты, точно винные меха после Сатурналий.

— Хорошо. Думаю, сказано все, вам пора идти. В такие скверные, изменчивые времена — кто может знать, когда вы вернетесь? Хотя, как и вы, я верю, что когда-нибудь цезарь Констанций придет сюда. И так… да позаботятся о тебе боги, мой племянник Флавий… и о тебе… — Она повернулась к Юстину и совершенно неожиданно взяла в обе руки его лицо и пристально всмотрелась в него: — Ты совсем не похож на своего деда… а я его не очень-то любила. Ты лекарь, Флавий мне рассказывал, и думаю, хороший лекарь. Пусть позаботятся боги и о тебе, другой мой молчаливый племянник Юстин.

Она убрала руки, потуже запахнулась в свой пылающий плащ, повернулась и направилась к дому.

Флавий и Юстин, отощавшие и оборванные, молча глядели ей вслед. Затем Юстин произнес:

— Ты не говорил, что она такая.

— Наверное, я забыл, какая она. Или просто раньше не знал.

Они покинули Каллеву через Южные рота. Перекусив на опушке леса, они пустились на юг — сначала лесом, а потом им холмам, держа путь в Венту. Еще не ступил вечер второго дня, как, усталые…и дотащились до порта Адурны и увидели массивные серые стены точно такой же зрелости, как Рутупии, и такой же точно обширный лабиринт вьющихся ручейков, как и в Большой гавани порта Магнис.

Однако не под стенами крепости следовало искать способ переправиться в Галлию, и поэтому они направили шаги в более бедную часть города, где убогие винные лавчонки перемежались с навесами для сушки рыбы, где лачуги рыбаков беспорядочно громоздились вдоль низкого берега и где вдоль линий прилива выстроились суденышки самых разных мастей — от небольших торговых судов до местных лодчонок.

Вечером под предлогом розыска своего родича — торговца вином — им наконец удалось завязать разговор с несколькими владельцами небольших судов, чей вид вселял надежду. Однако все владельцы — кто уже поставил судно на зиму, кто как раз собирался ставить, а один, невысокого роста худой напитан с голубой фаянсовой серьгой в ухе, даже, как выяснилось, знал кого-то с таким именем, какое Флавий придумал для их родича, и могла выйти неприятность. Но Флавий вовремя сообразил спросить, какого цвета у того человека волосы, и на ответ «рыжие» заявил, что его родич абсолютно лысый. Дело так и не продвинулось вперед. Уже в сумерках, замерзшие, усталые и голодные, не смея признаться друг другу в том, что они близки к отчаянию, друзья набрели на винную лавку, стоявшую на затопляемой береговой полосе. Лавка ничем не отличалась бы от других таких же, а в Адурнах их было множество, если бы над дверью не висела доска, на которой доморощенный художник намалевал что-то зеленое, с выгнутой спиной и круглыми выпученными глазами. При виде вывески Флавий, несмотря на всю свою усталость, расхохотался:

— Посмотри, наш фамильный дельфин! Ну как не зайти!

Разгулявшийся к ночи ветер раскачивал фонарь у входа, отчего дельфин то появлялся, то пропадал, словно ныряя в зыбких волнах света, а тени на пороге разметались, как живые существа. Отвлеченные этой сумятицей светотеней, подклюй ветром, юноши не заметили проходившего мимо невысокого моряка с голубой серьгой, а тот дождался, пока они войдут внутрь, после чего растворился в сгущавшейся темноте.

Они оказались в помещении, которое летом, очевидно, представляло собой небольшой открытый дворик, затянутый сейчас чем-то полосатым, вроде старого паруса или корабельного тента, поверх оголенной виноградной решетки. На обоих концах дворика краснели раскаленные жаровни, и, хотя время было еще не позднее, народу собралось довольно много. Все толпились около жаровен или сидели за столиками вдоль стен — ели, пили, играли в кости. Гул голосов стоял такой громкий, ветер с такой силой хлопал парусиной, от жаровен шел такой жар, а запахи жарящегося мяса и людской дух от множества тел до такой степени переполняли помещение, что Юстину почудилось, будто парусиновые стены вот-вот лопнут по швам, как слишком тесное платье на толстяке.

Они отыскали себе местечко поукромнее, заказали ужин хозяину, рослому здоровяку, на которого бывшая служба в легионе наложила явственный отпечаток (в империи половину винных лавок держат бывшие легионеры, подумал Юстин), и уселись поудобнее, вытянув усталые ноги и ослабив пояса. В ожидании ужина Юстин огляделся вокруг и заметил, что большую часть посетителей составляли мореходы всех сортов, попадались тут и торговцы, а у ближайшей жаровни компания моряков императорского флота играла в кости. Хозяин поставил наконец перед путниками большую миску с дымящейся похлебкой, блюдо с хлебцами и кувшин разбавленного водой вина. И дальше молодые люди какое-то время не обращали ни малейшего внимания на окружающих, увлеченные едой.

Они как раз утолили первый голод, когда в трактир вошел еще один посетитель. И до этого все время входили и выходили люди, но вновь пришедший очень уж отличался от остальных. Юстин с одного взгляда определил в нем правительственного чиновника, возможно сборщика налогов. Человек постоял, разглядывая набитое битком помещение, затем направился к их столику. Через минуту он уже стояли около них.

— «Дельфин» сегодня переполнен. Не разрешите ли присоединиться к вам? Больше, хм, кажется, мест нет.

— Садись, добро пожаловать, — отозвался Юстин и подвинулся на узкой подковообразной скамье. Новоприбывший с довольным видом уселся, бормоча слова благодарности, потом поманил пальцем хозяина.

Незнакомец был маленького роста, не то чтобы толстый, но пухлый, с заметным брюшком, словно он слишком много и слишком торопливо ел и мало двигался.

— Мне, как обычно, чашу вина — твоего лучшего, — сказал он хозяину и, когда тот ушел, обратил к приятелям улыбающееся лицо. — Вино здесь поистине отменное, потому-то я и захожу сюда, иначе, хм, вряд ли я посещал бы эту таверну.

По его пухлому, гладко выбритому личику разбежались приятные морщинки, и Юстин со вспыхнувшей неизвестно почему симпатией отметил, что у их соседа по столу глаза маленького довольного ребенка.

— И часто ты приходишь сюда? — спросил Флавий, пытаясь стряхнуть с себя подавленность и проявить дружелюбие.

— Нет, нет, лишь изредка, когда наведываюсь в Адурны. В силу моих занятий мне приходится много разъезжать.

Флавий указал на стальной пенал и чернильницу в виде рога, висевшие у нового знакомца на поясе:

— Вот в этом и заключаются твои занятия?

— Не совсем, не совсем. Я был когда-то правительственным чиновником, но сейчас у меня разнообразные интересы. Да, именно так. — Он переводил безмятежный наивный взгляд с Юстина на Флавия. — Немного покупаю, немного продаю, играю, хм, небольшую, но, смею думать, немаловажную роль в вопросах налога на зерно. — Он поднял чашу с вином, которую только что поставил перед ним хозяин: — Ваше здоровье!

Флавий, улыбаясь, поднял свою чашу и повторил тост, то же сделал Юстин.

— А вы что тут делаете? — полюбопытствовал сборщик налогов. — По-моему, я вас здесь раньше не видел.

— Да, мы пришли, чтобы найти нашего родича, он должен был тут обосноваться, но, видно, все-таки переехал куда-то в другие место. Никто тут о нем не слыхал.

— И как его зовут? Может быть, я помогу вам.

— Криспиний. Он занимается винной торговлей, — ответил Флавий (тему цвета волос он пока решил придержать и пустить в ход позже, если понадобится).

Собеседник с сожалением покачал головой:

— Нет, пожалуй, я не припоминаю никого с таким именем.

Взгляд его вдруг задержался на левой руке Флавия, которой тот держал кубок. Юстин, уловив его взгляд, посмотрел туда же и увидел, что интерес незнакомца привлекла гемма с дельфином. В тот же миг Флавий и сам это заметил и опустил руку под стол. Но маленький сборщик налогов уже перевел глаза на группу моряков около жаровни: тем надоело играть в кости, и они теперь затеяли громкую перепалку.

— Какая разница? — вопрошал долговязый тощий человек с белым шрамом на лбу от удара мечом. — Всякий, кто мне дает пить бесплатно за его здоровье, да еще горсть сестерциев в придачу, пусть его будет императором — мне все одно. — Он смачно сплюнул в жаровню. — Только на сей раз горсть должна быть побольше и получить ее я хочу побыстрее.

— Императоров больно много развелось, вот в чем беда. И главное, все разом, — вступил в разговор унылого вида субъект в зеленоватой тунике, явно моряк с разведывательных галер. — А что коли двум другим придется не по нраву божественный Аллект в пурпуре? Вдруг цезарь Констанций возьмет да свалится нам на голову в один прекрасный день?

Первый, со шрамом, хлебнул еще раз и — вытер рот тыльной стороной руки.

— Цезарю Констанцию и без того делов хватает. Каждый дурак знает — племена вдоль Рейнского Вала зашевелились, как червивый сыр.

— Может, ты прав, а может, и нет, — мрачно возразил пессимист. — Я служил под его началом. У него хоть и физиономия с кулак, зато он лучший вояка в этой старой, выдохшейся империи. Нисколько не удивлюсь, если он сперва утихомирит германцев, а потом явится усмирять нас.

— Пусть только явится! — угрожающе взревел со шрамом. — Пусть попробует! Это я вам говорю! Мы утерли нос императору Максимиану, когда он к нам сунулся, и, клянусь, утрем нос его щенку! — Он пошатнулся, с трудом удержался на ногах и поманил пальцем хозяина: — Эй, Ульпий! Еще вина!

— Когда мы утирали нос императору Максимиану, мы дрались с огоньком, живота своего не жалели, — заговорил третий, да так остервенело, что слова его прозвучали как лязг клинков. — А теперь все не то.

— Ты за свой живот говори! — крикнул кто-то, и все захохотали.

— А я и говорю. Объелся я нашими подвигами! Тошнит от них.

Человек со шрамом, получивший наконец еще вина, круто развернулся к нему:

— Ты же вместе со всеми орал, когда новому императору присягали!

— Ну и орал вместе с вами, собаки, орал! Да, я приносил присягу, клянусь Юпитером Громовержцем, приносил! Ну и что с того? Много ли стоит моя присяга? А твоя чего стоит, приятель? — Он погрозил пальцем своему противнику со шрамом, глаза его ярко блестели в свете качающегося фонаря. Кто-то из компании сделал попытку остановить его, но он только пуще повысил голос: — Да будь я Аллектом, я бы ни на грош нам не поверил ни легионам, ни флоту. Ведь случись что, мы точно так же будем приветствовать завтра другого императора. А какой прок от армии и флота, которым нельзя доверять, когда дело дойдет до войны? А? Да не больше проку, чем от императора, которому ни на грош доверять нельзя.

— Уймись, дурень! — попытался угомонить его хозяин трактира. — Ты сейчас пьян, сам не соображаешь, что несешь. Иди в казармы, проспись!

— Конечно, хочешь отделаться от меня, боишься за свою поганую лавчонку. — Тон его стал откровенно издевательским, он закусил удила. — Ф-фу! Ну и страна! Мне бы в темный уголок трюма на любом судне, какое поплывет к тому берегу, — я не то что в казармы, я в Галлию уберусь! Прямо сегодня, и оглядываться не стану! А сейчас я еще выпью.

— Нет, приятель, не выпьешь, — заявил владелец трактира. — Ты сию минуту уберешься в казармы.

К этому моменту тишина, наступившая было вокруг, начала прерываться угрожающими возгласами, к компании моряков начали подступать люди; со звоном упала чья-то чаша и покатилась по полу; и Юстин, который с мучительным вниманием прислушивался к происходящему, ибо впервые слышал, что говорят сами легионеры о смене императора, вдруг осознал, что маленький сборщик налогов нагнулся к ним и шепчет:

— Лучше уйти поскорей.

— Почему? — неуступчиво спросил Флавий.

— Потому что человек, который сидел у самой двери, только что выскользнул наружу, и теперь в любой момент жди неприятностей. И неприятности коснутся всех. — Он виновато улыбнулся, прикрывшись пухлой рукой: — Неблагоразумно ввязываться в такие дела, особенно если, хм… если у тебя есть что скрывать от патруля.

Глава 10. «Береника» отплывает в Галлию

Взгляд Юстина, скользнув по лицу незнакомца, остановился на Флавии. Его сородич, полуобернувшись, с хмурой тревогой смотрел на маленького сборщика налогов. Потом он молча поднялся и, порывшись за поясом, выложил на стол монеты.

Юстин тоже встал — рука его непроизвольно потянулась к ящику с инструментами, висевшему сбоку на ремне. Глаза юношей встретились, и они вопрошающе посмотрели друг на друга. Флавий с недоумением пожал плечами и направился к двери, ведущей на берег. Но сборщик податей энергично замотал головой:

— Нет, нет, вот сюда. Так будет гораздо лучше. — Он открыл еще одну дверь, совсем возле них, — она так глубоко пряталась в тени, что поначалу они ее не заметили. Но едва они переступили порог, как сзади раздался чей-то яростный рев и грохот падающего стола. Шаткая дверь неслышно прикрылась за беглецами, и шум сразу заглох.

Теперь они шли по какому-то коридору и мгновение спустя, когда за ними закрылась еще одна дверь, оказались на узкой улочке, конце которой тускло светилась гавань. Улочка была пустынная, темная и совершенно безмолвная, если не считать шелеста ветра, гоняющего по ней мусор взад и вперед.

Флавий остановился посреди безлюдной мостовой.

— Ну а теперь скажи, откуда ты взял, будто мы что-то хотим утаить от патруля? — вполголоса спросил он.

— Милый юноша, ты полагаешь, открытая улица подходящее место для такого разговора? — разумно заметил их спутник.

— Ну а тогда где же это место?

— Я собирался… хм… Я хотел просить вас пойти ко мне домой.

На миг воцарилось удивленное молчание, затем Флавий спросил:

— Послушай, ты можешь нам толково объяснить, почему мы должны доверять тебе? А тем более если хотим что-то скрыть?

— Боюсь, что нет. Положение крайне щекотливое, крайне щекотливое… но уверяю вас, вы можете на меня рассчитывать.

Сборщик податей сказал это настолько искренне и выглядел таким огорченным, что они невольно поверили ему.

— Ну раз ты так говоришь… — Флавий неожиданно для себя самого рассмеялся. Они двинулись дальше по улице, пухлый коротышка рысцой бежал впереди. Закутанный с головой в плащ, он показался Юстину похожим на огромный бледный кокон. А может, они просто доверчивые болваны?.. Нет! Все-таки нет — у него было ощущение, что этот маленький чудак их не обманывает. Когда они спускались по узкой тропинке к берегу, налетевший порыв ветра донес до их слуха быстрый топот подкованных сандалий стражников, спешивших в сторону винной лавки.

— Идут! — встревоженно сказал Юстин. — Неужели ничем нельзя помочь тому бедняге? Ужасно, что мы его бросили. Кокон на бегу поглядел на него через пухлое плечо:

— Бросили? Нет, нет, мы его не бросили, ты не беспокойся. — И он нырнул в какой-то проулок.

Юстин уже окончательно утратил представление о том, куда они идут, как вдруг перед ним возник тупичок, в конце которого они увидели дверь в глухой высокой стене.

— Прошу прощения, но вынужден впустить вас через черный ход, — сказал сборщик налогов, отворяя дверь. — Я и сам обычно хожу этим путем: здесь не так-то просто подглядеть. А мои соседи, хм… очень склонны подглядывать. — С этими словами он провел их в узкий двор.

Из-за туч выглянула луна и осветила беленные известью стены, колодец посреди двора и деревцо рядом с ним.

— Это мой садик, — застенчиво сказал он. — Тут всего одна яблонька, но она особенная. — Заложив руки за спину, он продолжал: — По-моему, с яблоней… хм… ни одно дерево не сравнится. «Яблоня, звенящая, золотая…» Вы читали Еврипида?

Продолжая что-то тихо бормотать себе под нос, он направился к двери в другом конце дворика и, открыв ее, повел их куда-то в темноту, приятно пахнущую обжитым теплом. — Вот мы и дома. Люблю возвращаться под вечер домой. Это кухня. Пожалуйста, проходите прямо в мою парадную комнату. Смотрите, Майрон оставил нам огонь в жаровне. Замечательный, просто замечательный огонь!

Он, как домовитая клуша, не переставая суетился: сунул сухой прутик в жаркие, раскаленные угли и поджег фитиль, потом подбросил поленья в жаровню. Когда лампа разгорелась, Юстин увидел, что они находятся в небольшой веселой комнате с продольными цветными полосками на стенах. Возле жаровни на двух низких скамьях горой лежали яркие домотканые ковры, а в нишах вдоль стен выстроился целый сонм домашних богов из раскрашенного гипса. Все это было так буднично и так далеко от их безумного путешествия на юг и сцены в винной лавке, что Юстину вдруг стало смешно неизвестно отчего.

— Здесь нам никто не помешает, — успокоил их хозяин, на всякий случай проверив ставни на высоком окне и убедившись, что они не пропускают свет. — Я не держу рабов. Люблю чувствовать себя свободным. Майрона я тоже отпускаю по вечерам.

Флавий стоял посреди комнаты, слегка расставив ноги и заложив руки за спину.

— Ну теперь мы не на улице, может ты объяснишь нам наконец, что за всем этим кроется? — сказал он.

— Ах да, ты спрашивал, почему я думаю, будто вы что-то скрываете. — Коротыш погрел над огнем пальцы. — Это, хм… не так-то просто объяснить. Но попробую. Мой хороший друг, — ты с ним разговаривал сегодня вечером на берегу, — усомнился, те ли вы люди, за которых себя выдаете. Вам следовало бы — как бы лучше выразиться? — скажем, держаться больше в тени. Легионерская выправка не совсем… хм… сочетается с остальным вашим видом. Мой друг был в «Дельфине», когда туда явились вы, а потом доложил мне. Я решил прийти в таверну и убедиться во всем собственными глазами — у меня тоже возникло подозрение, что вы не те, за кого себя выдаете. Скажу еще: я не мог не заметить гольца — оно тоже, хм… не вписывается по все остальное.

— Только и всего? И из этого ты сделал свои выводы?

— Нет, нет. У меня не было твердой уверенности ни в чем до той поры, пока я не предложил вам уйти, на всякий случай… если у вас есть что скрывать, — и вы ушли.

Флавий озадаченно посмотрел в лицо коротышки:

— Все выглядит так просто, если тебя послушать.

— Оно так и есть. А теперь скажите, что я могу для вас сделать?

Юстин снова еле сдержался, чтобы не рассмеяться, — он устал и едва стоял на ногах.

— Можно… можно мне сесть? — спросил он.

Пухлая физиономия их хозяина вытянулась от огорчения.

— Ну конечно, конечно. И о чем я только думаю?! Даже не предложил гостям сесть. Вот сюда, пожалуйста, поближе к очагу.

Коротышка захлопотал вокруг них, как Наседка, и Юстин благодарно улыбнулся в ответ. Он уселся на ложе и протянул руки К огню.

Однако Флавий, нетерпеливо мотнув головой, продолжал стоять. Он хмуро глядел на огонь: маленькие язычки пламени уже со всех сторон лизали поленья. Внезапно брови его насмешливо поднялись и он, рассмеявшись, сказал:

— Ну что ж, ничего не поделаешь, придется рискнуть и кому-то довериться, иначе мы с места не двинемся до самых греческих календ[8]. Так вот, нам необходимо переправиться в Галлию.

— Я так и думал.

— Думать мало, ты можешь нам помочь?

— Я… хм… уже кое о чем договорился. — Коротышка наконец тоже сел и устремил на Флавия открытый, безмятежный взгляд. — Но прежде мне хотелось бы поподробнее узнать о причинах, побудивших вас к такому решению. Вы уж меня извините, но я не люблю переправлять незнакомый груз.

— И ты уверен, что, выслушав нас, узнаешь истину? Ведь мы можем наговорить о себе с три короба.

— Кто же вам мешает? — сказал невозмутимо маленький сборщик налогов.

Флавий пристально посмотрел на него, после чего выложил всю их историю, точно так же как накануне рассказал ее тете Гонории.

Когда он кончил, коротышка кивнул:

— При таких обстоятельствах ваше желание уехать с острова вполне оправданно, в высшей степени оправдано. Думаю, мы сможем вам помочь, но придется потерпеть еще несколько дней. Надо сделать кое-какие приготовления… хм… Ну и еще кое-что.

— Что касается платы, — начал было Флавий, но их хозяин перебил его.

— Речь идет не о плате, — сказал он как-то очень по-домашнему. — Нет, нет, в таком деле именно тех людей, которых надо бы купить, не купишь ни за какие деньги.

Наступила пауза.

— Прости меня, — сказал Флавий. — Ничего, ничего, милый мой юноша. А что до ближайших наших планов, я полагаю, вы не откажетесь воспользоваться моим гостеприимством на эти несколько дней. Боюсь, правда, то единственное жилье, которое я могу вам предоставить, будет несколько тесновато, к тому же оно лишено удобств. Но вы же понимаете, насколько небезопасно держать вас в этом доме. — Он виновато улыбнулся, как бы извиняясь, и поднялся на ноги. — Вообще-то, если вы не возражаете, я могу отвести вас в ваши апартаменты прямо сейчас. Боюсь, позже мне придется заняться… это связано с нашим… хм… чересчур опрометчивым другом из «Дельфина». Но прежде, чем я снова уйду, мне бы хотелось знать, что вы устроены и вам ничто не грозит.

— Мы в твоем распоряжении, — улыбнулся Флавий.

Они опять прошли через кухню и оказались в комнате за ней, скорее всего кладовой. Здесь в темноте сборщик налогов стал двигать ящики и корзины, и Юстин с Флавием скорее почувствовали, чем увидели дыру, зиявшую в стене перед ними.

— Проходите сюда. Когда-то тут была дверь, но ее давным-давно заложили. А я ее приспособил, уж тому немало времени. Берегите головы!

Предупреждение было излишним, так как дыра была в половину человеческого роста и им пришлось встать на четвереньки. За дырой уходила вверх, в темноту, крутая выщербленная лестница. Юстин и Флавий начали взбираться по ней, пока наконец не очутились на пороге какой-то каморки. На них пахнуло пылью и плесенью.

— Что это за место? — спросил Флавий.

— Это часть старинного театра. Увы, нынче никто не помышляет о спектаклях, да и актеров уже не осталось. Так и превратился театр в настоящие трущобы, с тех пор как его перестали использовать по назначению, и здесь постепенно поселился простой люд. — Хозяин их слегка запыхался после крутого подъема. — К сожалению, я не могу зажечь лампу. Здесь слишком много щелей, и свет будет виден снаружи. В углу куча ковров — все чистые и сухие, так что не беспокойтесь. Советую вам лечь спать. Когда ничего другого и остается, самое лучшее лечь спать — время тогда проходит быстрее. — Он повернулся к двери. — Я вернусь утром. Да, еще. Вот тут в стене, справа от лестницы, доски совсем разболтались, но не рекомендую вам их вынимать, если вздумаете переползти на другую сторону — поглядеть, что там делается. Пол за ними совсем прогнил, и вы рискуете сломать себе шею, а тогда вы… хм… раскроете это мое маленькое, но столь нужное убежище. Они услышали, как он спускается по лестнице, а потом снова подтаскивает корзины и ящики к дыре. Оставшись вдвоем, Юстин и Флавий не стали ничего обсуждать, да и обсуждать, собственно, было нечего. К тому же у них на это просто не хватило бы сил — до того они измучились и ослабели. Поэтому они безропотно последовали совету хозяина: ощупью добрались до груды ковров в углу и, забравшись в середину, тут же заснули, как две усталые собаки.

Проснулся Юстин словно от удара, — высоко над головой сквозь щели в ставнях сочился серый утренний рассвет, а с лестницы доносился звук шагов: он даже не сразу сообразил, где находится. Стараясь стряхнуть с себя сон, он вслед за Флавием выбрался из-под ковров, и тут в дверях показался их хозяин.

— Надеюсь, я не нарушил ваш покой, — приветствовал он их. Мелкими шажками подошел к скамейке, стоящей под окном, и положил на нее какой-то сверток. — Я завтрак, правда тут только хлеб, сыр и яйца. — Он виновато кашлянул. Временами он испытывал странное чувство вины, они уже успели заметить тот его виноватый кашель. — А вот из моей библиотеки… поможет вам скоротать время… Это первый свиток «Ипполита». Я вчера вечером уже цитировал вам Еврипида и по вашей реакции понял, что ни один из вас не читал его. Мне кажется, вещь начинаешь ценить по-настоящему, только если приходится… хм… ради нее чем-то пожертвовать. Ради «Ипполита» мне пришлось отказаться от многих трапез и посещений гладиаторских игр. Я тогда был одним из помощников Караузия и… хм… получал не очень большое жалованье. Думаю, вам не нужно говорить о том, чтобы вы осторожно обращались с этим свитком…

— Спасибо тебе за то, что ты нам доверяешь, — поблагодарил коротышку Юстин.

Но на одной из стен сохранились следы фресок — выцветшие призраки гирлянд, обвивающих колонны, сохранился даже крошечный Эрос, парящий на лазурных крылышках…

Юстин весь день пытался читать Еврипида — главным образом потому, что считал: если тебе дают книгу, которую любят так, как их пухленький хозяин любит Еврипида, ты обязан прочесть ее, чтобы не обидеть человека, который тебе книгу дал. Однако он так и не преуспел в своих стараниях. Всю жизнь он испытывал страх оказаться запертым в таком месте, откуда невозможно выйти по собственной воле, — этот страх жил в нем с раннего детства, с того самого дня, когда захлопнулась за ним дверь винного амбара и он просидел много часов в темноте, прежде чем его обнаружили. Прошлую ночь он валился с ног от усталости, и ему хотелось только одного — спать. Но сейчас мысль о том, что он, как в клетке, заперт в этой узкой потайной комнатке, доступ в которую прегражден не корзинами, маскирующими дыру, а крепкой дверью, вставала между ним и историей Ипполита, лишая всего, что он читал, силы и красоты.

К вечеру вернулся их хозяин и заявил, что, поскольку уже темно и мало вероятно, что им могут помешать, он просит доставить ему удовольствие и отужинать с ним. С тех пор каждый вечер, за исключением одного раза, когда еду им принес мальчик с беспокойным, настороженным взглядом и без двух передних зубов, представившийся как Майрон, что за всем здесь смотрит, Юстин и Флавий ужинали в обществе сборщика налогов за закрытыми ставнями в его маленьком доме, задняя стена которого примыкала к театру.

Эти долгие вечера в ярко освещенной и такой обычной комнате, беседы с Паулином — ибо именно так звали их хозяина — были, несмотря на их кажущуюся нереальность, радостной отдушиной для обоих. А для Юстина это каждый раз означало еще и освобождение из клетки. Юстину все трудней и трудней становилось выносить их маленькую темницу. Он все время к чему-то прислушивался: ждал, что внизу, во дворике, вот-вот раздадутся голоса стражников и удары посыплются в дверь. По ночам, когда Флавий крепко спал, положив ладонь под голову, он лежал без сна, всматриваясь воспаленными глазами в темноту, и ему казалось, что стены сжимаются вокруг него, что он в ловушке.

Утешало одно: скоро, очень скоро — он не сомневался в этом — в конце странного темного тоннеля их ждет Галлия, ждет дневной свет и мир привычных вещей.

И вот на пятый день, когда они, по обыкновению, собрались в уютной комнате за закрытыми ставнями, Паулин сказал:

— Рад сообщить, что луна и прилив благоприятствуют нам и все готово для вашего путешествия.

Они так долго ждали этого момента, что не сразу поняли, о чем речь.

— И когда? — прервал молчание Флавий.

— Сегодня ночью. После ужина мы зайдем в одно место за нашим приятелем из «Дельфина». А как только луна зайдет, «Береника» — она идет с шерстью в Галлию — будет ждать нас у берега в двух милях к западу отсюда.

— Все так просто, — улыбнулся Флавий. — Мы очень благодарны тебе, Паулин. Не знаю, что мы можем еще к этому добавить.

— Хм… — Паулин взял со стола хлебец, поглядел на него, будто в первый раз видит, и положил обратно. — Есть… хм… одна вещь, о которой мне бы очень хотелось просить вас.

— Если есть что-то… что угодно и мы можем это для тебя сделать — проси, мы на все готовы, — сказал Флавий.

— Что угодно? Ну хорошо. Не согласились бы вы, оба конечно — я вас так и воспринимаю, как две половинки одного целого, — отпустить «Беренику» в Галлию лишь с одним пассажиром на борту… нашим другом из «Дельфина»?

В первое мгновение Юстин не поверил своим ушам, затем, придя в себя, услышал голос Флавия:

— Ты хочешь просить нас… остаться здесь, в Британии? Но для чего?

— Поработать со мной.

— Нам с тобой?! Богиня Рома! Какая от нас польза?

— Именно вы и можете принести пользу. Но вы сейчас должны сказать «да» или «нет». Времени на раздумья у вас не осталось. Я специально дотянул до последнего. Понимаете, мне нужны люди, которые взяли бы на себя руководство, случись что со мной. А из всех, кто замешан в этом… хм… деле, увы, нет ни одного способного заменить меня. — Он улыбался, глядя на раскаленные угли в жаровне. — А мы делаем поистине доброе дело. За последние несколько недель нам удалось переправить за пределы Британии немало людей, за которыми охотились волки Аллекта. Кроме того, мы можем посылать из вражеского лагеря сведения, так необходимые Риму. И когда придет император Констанций — а я уверен, он непременно придет, — нам понадобится… хм… друг по эту сторону ворот. Подумайте, как будет обидно, если все развалится в прах — и только из-за того, что один человек погиб, а заменить его было некому.

Юстин смотрел на пламя светильника и думал, что это все слишком жестоко. Теперь, когда Галлия так близко, рукой подать… и ясный солнечный свет, и привычная жизнь… И вдруг этот маленький толстяк призывает их вернуться обратно во тьму. Молчание затянулось и начинало давить. Где-то далеко в ночной тишине послышался стук кованых сандалий. Шаги приближались, все ближе и ближе шел патруль. Он проходил здесь каждый вечер в одно и то же время. И каждый раз у Юстина что-то сжималось в животе. Вот и сейчас у него внутри все сжалось, а одновременно, казалось, сжалась вся веселая комната, И, даже не глядя, он знал: Флавий и Паулин испытывают такое же напряжение и оно все растет и растет… пока наконец не завершится вздохом облегчения, когда шаги удалятся, так и не замедлив хода.

И так будет всегда, так будет повторяться и днем и ночью. Рука стражника в любой момент может опуститься тебе на плечо, и стук шагов замрет у двери… На все это у него не было сил.

Он услышал, как Флавий сказал:

— Поищи кого-нибудь другого, того, кто лучше подходит для такой работы. Юстин — лекарь, а я — солдат. И если мы чего-то стоим, то только в своей профессии. У нас нет качеств, нужных для твоего дела. Да и мужества такого, как должно, тоже нет, если говорить честно.

— Я сужу иначе, — ответил Паулин и, помолчав немного, добавил: — Меня не покидает мысль, что, когда придет Констанций, именно наша работа окажется более важной, чем та, что ждет вас, если вы вернетесь в легионы.

— Ты судишь иначе… Но как ты можешь судить? — с отчаянием в голосе произнес Флавий. — Ведь ты нас совсем не знаешь, ты с нами разговаривал всего четыре вечера или пять. Не больше.

— У меня… хм… на этот счет особое чутье. И я, как выяснилось, редко ошибаюсь в своих суждениях.

Юстин с несчастным видом покачал головой.

— Мне очень жаль, — только и успел вымолвить он, как его прервал Флавий:

— Уговаривать нас бесполезно. Мы уезжаем.

Сборщик налогов безнадежно опустил руки, как бы признавая свое поражение, но его пухлое личико при этом не утратило обычного доброжелательства.

— Что ж, жаль, — сказал он. — Но нет так нет. Больше не думайте об этом. С моей стороны было не совсем честно ставить вас перед таким выбором. А сейчас поешьте. Перед дорогой надо хорошенько подкрепиться.

Но почему-то еда, которая должна была бы иметь привкус свободы, отдавала пеплом, кусок вставал поперек горла, почти душил.

Часа через два они все — Юстин с Флавием, сборщик налогов и моряк из «Дельфина» — стояли возле искореженных ветром деревьев боярышника, лицом к морю, — там на веслах к берегу приближалось небольшое судно. Луна почти совсем зашла за тучи, но море еще светилось за окутанными мраком дюнами; колючий ветерок, вздыхая, пробегал по раскинувшимся на мили болотам, по низким прибрежным пойменным лугам, эоловой арфой, нестройно, едва слышно, пел в голых кривых сучьях боярышника. Луч света на миг выхватил корпус судна — золотисто-оранжевый цветок в мире темных красок: черных, серебристых, дымчато-серых. И сразу же кончилось напряженное ожидание.

— Это «Береника», можно не сомневаться, — сказал Паулин.

Настало время прощаться.

Моряк, мрачно молчавший всю дорогу с момента их встречи в условленном месте, повернулся к Паулину и грустно произнес:

— Не знаю, почему ты так старался из-за меня, но в любом случае я тебе благодарен. Я… я просто не знаю, что сказать…

— Тогда и не стоит тратить на это время. А теперь пора двигаться, дружок. Пора, пора.

— Спасибо, господин.

Моряк поднял руку в прощальном жесте и, повернувшись, зашагал вдоль берега. Флавий неожиданно спросил:

— Можно задать тебе вопрос?

— Только если быстро.

— Ты все это делаешь из жажды приключений?

— Приключений? Боги! — Даже в темноте они почувствовали, как ошеломлен Паулин. — Нет, конечно. Мне это чуждо, я… хм… слишком робок для этого. Ну а теперь прощайте. Нельзя держать судно — вот-вот начнется отлив.

— Уже идем. Прощай, и еще раз спасибо.

Юстин, придерживая рукой, как обычно, ящик с инструментами, пробормотал нечто невнятное, что и сам затруднился бы разобрать, и, оборотившись к морю, двинулся вслед за Флавием.

Они нагнали моряка из «Дельфина» и вместе стали спускаться, петляя между песчаными дюнами, к ровному, исчерченному волнами пляжу. Судно ждало их, затихшее, как спокойно сидящая морская птица. У кромки воды Юстин остановился и оглянулся. Он знал: оглядываться гибельно, но ничего не мог с собой поделать. В последнем отсвете мелькнувшей луны он увидел крепенькую фигурку Паулина, одиноко стоящего среди боярышника, а за ним пустоту бесконечных болот.

— Флавий, я остаюсь, — вдруг сказал он с отчаянием в голосе.

Наступила короткая пауза.

— Значит, я тоже, — ответил Флавий и добавил, усмехнувшись: — Ведь Паулин сказал: мы с тобой — две половинки одного целого.

Моряк из «Дельфина», стоя уже вводе, обернулся.

— Поторапливайтесь, — бросил он.

— Не беспокойся. Все отменяется. Передай там на судне, что двое остаются. Думаю, они поймут.

— Это, конечно, дело ваше, — начал было моряк, но Флавий прервал его:

— Ну, конечно, наше. Счастливо тебе, и… поторапливайся, — повторил он только что сказанные моряком слова.

Они замолчали, и тут же послышался тихий, осторожный шепот прилива, подбирающегося к их ногам. Они смотрели, как их спутник бредет по воде, погружаясь все глубже и глубже, — вода почти покрыла его с головой, когда он наконец добрался до ждущего их судна. Мелькнул свет фонаря, значит, моряка втянули на борт. Потом фонарь погас, в полной тишине подняли паруса, и суденышко, набирая ход, скользнуло по волнам и растворилось в море, как привидение.

Юстин вдруг ясно услышал громкие всплески прилива, которые тут же сменились минутным затишьем, услышал вой ветра, гуляющего по темным пустынным болотам за его спиной. Он почувствовал себя маленьким, беззащитным, у него засосало под ложечкой. Сейчас он и Флавий могли бы скользить по морю и к рассвету уже были бы в Гезориаке. Они снова вернулись бы к дневному свету, к привычной жизни, к старому братству. А вместо всего этого…

Он почувствовал, как рядом с ним шевельнулся Флавий, и, не сговариваясь, они молча зашагали по мягким дюнам навстречу маленькой фигурке, стоящей в ожидании возле боярышника.

Глава 11. Тень

Они отдали Паулину один из двух опаловых браслетов тети Гонории, с тем чтобы, если понадобится, употребить его для нужд дела. Они хотели отдать и второй тоже, но сборщик налогов велел сохранить его на черный день. Флавий снял с пальца старинный, видавший виды перстень с печаткой, который был явно несообразен с их нынешним положением, и на ремешке надел его на шею под тунику. А на следующий день вечером Юстин попросил Паулина разрешить ему уединиться, чтобы написать отцу.

— Хочу предупредить отца о том, что от меня в течение какого-то времени не будет вестей. Я дам тебе прочесть письмо, чтобы ты не беспокоился, что я случайно выдал какую-то тайну.

Подумав, Паулин согласился.

— В этом есть резон, — сказал он. — Это может избавить нас… хм… от лишних расспросов.

Но, взявшись за стиль, Юстин неожиданно почувствовал, как трудно ему начать писать. Он понимал, что это, быть может, его последнее письмо, и поэтому ему о многом хотелось сказать, но, как все передать; словами, он не знал. В конце концов он написал: «Если до тебя дойдет известие, будто я покинул свой пост в Магнисе, и если это известие и мое письмо будут последними, что ты получишь, не стыдись меня, отец, клянусь тебе, я не сделал ничего та кого, чего бы ты мог стыдиться». И это было все, что он написал. Он дал открытый складень[9] Паулину, но тот лишь бросил беглый взгляд на письмо и сразу же вернул его. А как только представилась возможность, оно было переправлено через некоего купца, отбывшего с острова под прикрытием ночи. Юстин же, которого не покидало чувство, что теперь перерезана последняя ниточка, связывающая его с привычным миром, вместе с Флавием с головой окунулся в совсем иную, такую странную жизнь.

Да, это была поистине странная жизнь (если ее вообще можно назвать жизнью) среди людей, подобранных самым при чудливым образом. С кем только они не сталкивались! Сэрдик, корабельный мастер, и мальчишка Майрон, которого некогда с поличным поймал Паулин, когда тот пытался украсть у него кошелек; Федр — моряк с «Береники» с длинной голубой фаянсовой серьгой в ухе — и правительственный чиновник из продовольственного ведомства в Регне; старуха, торгующая цветами у входа в храм Марса в Клаузентии, и еще много-много других. Они почти никак не были связаны друг с другом — разве что раздастся в темноте условный свист и тут же оборвется или мелькнет ненароком веточка простого плевела, заткнутая в брошь или в узел на поясе. Большинство из них, даже из тех, кто постоянно жил в Адурнах, ничего не знали ни о тайной лазейке, заваленной старым хламом в кладовке Паулина, ни о другом пути, который Паулин назвал «воробьиным». Путь этот начинался за низкой стеной около парадного входа в старый театр и оканчивался у расшатанных досок в стене в комнате, где все еще парил раскрашенный Эрос. Но несмотря на всю странность этого сообщества людей — оно было своеобразным братством.

Юстин и Флавий поселились вместе с Сэрдиком, корабельным мастером. Они брались за любую работу, какую им удавалось достать в городе или в портовых ремонтных мастерских, но работали только тогда, когда жили в Адурнах: им довольно часто приходилось отлучаться по делам то в Регн, то в Венту, то в Клаузентию. Юстин, но не Флавий, ибо его легко могли узнать даже в переодетом виде, не раз забирался далеко на север в Каллеву. Пять больших дорог сходились в этом городе, и когорты Орлов без конца сновали через перевалочный лагерь за крепостными стенами. И если держать открытыми глаза и уши, то во всей Британии не сыскать было места лучшего, чем Каллева.

Ушла зима, и яблоня Паулина покрылась почками. За это время свыше двух десятков людей благополучно переправились за море: все они приходили в «Дельфин» или еще в какое-нибудь из условленных мест и, воткнув в пряжку веточку плевела, тихонько произносили: «Меня прислали».

Потом весну сменило лето, и лучшая в империи яблоня сбросила лепестки с розовыми краями в темную воду дворового колодца. Народ уже почувствовал руку императора Аллекта, сидящего в главном городе — Лондинии. Все ждали, что налоги на зерно и землю, высокие, но все же справедливые во время правления Караузия, снизятся при Аллекте, однако этого не произошло, наоборот, они стали еще выше, да и взимались теперь нещадно, ибо шли на личные нужды императора. К тому же в начале лета из конца в конец Британии поползли слухи о том, что Аллект берет на службу наемников из саксов и франков и, мало того, еще и разбойных Морских Волков — лишь бы удержать свою власть. Сомнений не возникало — Британию предали! Люди теперь помалкивали — болтать становилось опасно, — но при этом смотрели друг на друга глазами, в которых были злость и непримиримость; шли недели, и все больше народу, с веточками плевела, незаметно пробирались в «Дельфин».

Жители Адурнов впервые увидели ненавистных наемников в тот памятный жаркий июльский день, когда к ним приехал сам Аллект, дабы произвести смотр войскам и оборонительным укреплениям огромной крепости.

Казалось, весь город высыпал из домов и запрудил широкую мощеную улицу, ведущую к Преторианским воротам. Горожанами двигало любопытство и волнующая перспектива увидеть императора, пусть даже ненавистного, а также еще и боязнь навлечь на себя высочайшее неудовольствие, в случае если ликование будет недостаточным.

Юстин и Флавий отыскали для себя удобное местечко возле лестницы маленького храма Юпитера, где император должен был совершить жертвоприношение, прежде чем ступить в крепость. На июльском солнцепеке над головами огромного скопища людей в парадных ярких одеждах, как облако мошкары, дрожало жаркое марево. Лавки выставили все свои богатства и развесили золоченые ветки, колонны храма были увиты гирляндами из дубовых листьев и таволги, от цветущей пены которой исходил медовый, сладкий аромат, он смешивался с ароматом садовых бархатцев и кислым духом, шедшим от разгоряченных стиснутых тел. Однако во всей этой сцене, несмотря на праздничные одежды, яркие краски и цветочные гирлянды, была какая-то безрадостность, что делало ее фальшивой.

Молодые люди оказались совсем близко от цепочки легионеров, охраняющих порядок, настолько близко, что им было слышно, как малиновые конские волоски на гребешке шлема юного центуриона скребутся о металлические надплечники всякий раз, когда тот поворачивает голову. Центурион был смуглый и худой, кожа да кости, с носом торчащим, словно нос галеры, и большим упрямым ртом. Непонятно почему, но Юстин сразу же заприметил этого парня, очевидно почувствовав в нем родственную душу.

Но вот далеко на дороге, ведущей из Венты, возникло какое-то движение, и по рядам горожан пробежала зыбь — напряженное ожидание охватило стоящую перед храмом толпу. Все ближе и ближе накатывалась неторопливая волна хриплых звуков. Все головы были повернуты в одну сторону. Юстин, зажатый между огромным, как каменная плита, легионером и толстухой, дышащей ему в затылок, увидел наконец кавалькаду, которая ширилась и разрасталась на глазах. Впереди он ясно различил высокую изящную фигуру нового императора в окружении свиты придворных и старших командиров крепостного гарнизона; сразу за ним следовали саксы из его личной охраны. Аллект-предатель был сейчас от Юстина с Флавием всего в нескольких футах; он ехал посреди волнующейся толпы, спокойный, белолицый человек, глаза и кожа его казались особенно бледными по контрасту с горящими складками пурпурной мантии, которая ниспадала с плеч на позолоченную бронзу его доспехов. С очаровательной, столь знакомой улыбкой он повернулся к ехавшему рядом коменданту лагеря и стал ему что-то говорить, затем с интересом поглядел на толпу, выразив наклоном головы и жестом большой белой руки одобрение приветствиям и, видимо, не замечая неискренности всего происходящего. За Аллектом, сгрудившись, ехали рослые светловолосые и голубоглазые варвары из германских племен; они обливались потом под плащами из волчьего меха, на шее у всех висели золотые и коралловые украшения, а руки повыше локтя обвивали змейки из красного золота. Они громко смеялись и разговаривали гортанными голосами.

Перед портиком храма всадники спешились, и лошади сразу же разбрелись в разные стороны, повергая в панику плотно стоящую толпу. Из-за плеча легионера Юстин увидел, как высокий человек в пурпурной мантии остановился на усыпанных цветами ступенях и картинно повернулся к народу, но тут вдруг Юстина ослепила такая дикая ярость, что вначале он даже не понял, что произошло.

Какая-то старая женщина неведомым образом проскочила через кордон легионеров и, воздев руки, уже собиралась броситься в ноги императору с просьбой или ходатайством. Но никто так и не узнал, что, собственно, она хотела: один из саксов наклонился, схватил старуху за волосы и с силой отшвырнул назад. Она с воплем полетела на землю, и ее сразу же окружили варвары. Они стали колоть ее острыми кончиками своих коротких мечей, заставляя подняться на ноги, и при этом громко хохотали, видя, как она пытается увернуться. Немая тишина сковала толпу. Наконец старуха с трудом поднялась, но, споткнувшись, вновь упала; тогда вперед вышел центурион с мечом в руке и встал между нею и ее мучителями. В мертвой тишине Юстин услышал, как он сказал ей:

— Мать, уходи скорее.

Аллект, стоящий на ступенях, снова обернулся поглядеть, что происходит, и сделал знак одному из своего штаба. Мало-помалу все уладилось: саксов отозвали, кликнув как собак, а старуха, собравшись с силами, встала и, всхлипывая, юркнула в толпу — легионеры, разведя скрещенные копья, пропустили ее.

Юстин проводил старую женщину взглядом и вновь сосредоточил свое внимание на Аллекте. Тот по-прежнему стоял на ступенях храма, а перед ним по стойке «смирно» вытянулся центурион. Юстин был от него на расстоянии копья и наполовину скрыт колонной, увитой гирляндами; он слышал, как Аллект очень тихо произнес:

— Никто не должен вмешиваться в действия моих телохранителей.

Руки центуриона, опущенные по швам, сжались в кулаки. Он был бледен и часто дышал.

— Даже когда потехи ради колют мечами старуху, цезарь? — спросил он так же тихо.

— Да, даже тогда, — ответил еще тише Аллект. — Возвращайся к исполнению своих обязанностей, центурион. И никогда не превышай их. Запомни это на будущее.

Центурион отдал честь и отправился на место с каменным лицом. Аллект же, улыбнувшись толпе своей очаровательной улыбкой, повернулся к свите и в окружении старших командиров вошел в храм.

Все произошло очень быстро и окончилось прежде, чем половина зрителей успела сообразить, что же случилось. Однако Юстину с Флавием вскоре пришлось до мельчайших подробностей восстановить в памяти этот эпизод, и тогда им припомнилось узкое лицо с острым подбородком Серапиона-египтянина, мелькнувшее среди прочих лиц в свите императора, и его недобрый взгляд, устремленный на юного центуриона.

К вечеру штаб-квартира коменданта большой крепости, отданная императору на время его пребывания в городе, совершенно преобразилась. Мягкие восточные ковры, шелковые расшитые ткани нежнейших расцветок из императорского обоза превратили скромное жилище в парадные покои, которые больше бы пристали покоям императрицы. Воздух в комнате был густой и спертый от сладкого аромата благовонных масел, горящих в серебряных светильниках у ложа, где возлежал Аллект. Вечерний венок из белых роз, который тот только что снял, постепенно увядал возле него, и Аллект развлекался тем, что изящным движением пальцев отрывал лепестки. Он чем-то напоминал большого белого кота — столько сытого довольства было в его тяжелом лице, когда он улыбнулся сидящему на скамеечке у его ног египтянину.

— Цезарю следует обратить особое внимание на этого молодого центуриона, — сказал Серапион. — Сегодня утром у центуриона был такой вид, словно он за динарий готов пырнуть цезаря кинжалом, а вечером он нашел предлог не явиться на пиршество в честь цезаря.

— Ерунда! Он рассердился из-за того, что получил выволочку перед всем светом, это ясно.

— Нет, все совсем не так ясно. Жаль, что телохранители цезаря сочли возможным развлекаться так, как сегодня утром.

Аллект равнодушно пожал плечами:

— Они ведь варвары, потому и ведут себя по-варварски, но они мне преданы, пока я им плачу.

— И все-таки жаль. — Улыбка на лице Аллекта погасла.

— С каких пор Серапион-египтянин стал советником императора? — спросил он.

— С тех самых пор, как египтянин снабдил цезаря черным пасленом… и в том количестве, чтобы убить человека, — последовал вкрадчивый ответ.

— Адские фурии! Чтобы я больше никогда не слышал об этом! Или я тебе мало заплатил? Или, может быть, не приблизил тебя к своей особе?

— Да разве я плохой слуга? — Серапион раболепно сжался и опустил глаза. — Я вовсе не хотел напоминать цезарю… о неприятных вещах… Но я ведь тогда сослужил хорошую службу. Жаль, что цезарь не воспользовался моими услугами в более важном деле.

Император усмехнулся:

— Нет, друг мой, ты придаешь слишком большое значение секретам и тайнам. В наше время императоры не очень-то заботятся о том, чтобы спрятать руку, убившую предшественника. Помимо всего прочего, тут была еще и политика — втянуть саксов в это дело, да так, чтобы они увязли как можно глубже, а я потом был бы обеспечен нужным мне числом сакских наемников.

Серапион поднял глаза:

— О, цезарь думает обо всем, но все- таки я решил, по крайней мере пока мы здесь, последить за этим молодым центурионом и выяснить, что у него тут за дела.

Большой белолицый человек, возлежащий на ложе, повернулся и пристально поглядел на него:

— Ну, что на сей раз в твоей гнусной башке, жаба ядовитая?

— Мне говорили, будто в этой части побережья за последние месяцы прямо из-под носа властей исчезло немало людей, у которых не было оснований любить цезаря. И как мне кажется, если мы приглядим за этим молодым центурионом, у нас появится возможность узнать, каким образом это происходит.

На следующий день в это же время Юстин сидел за столиком в «Дельфине», в углу, куда почти не попадал свет. Был летний душный вечер, старый полосатый тент по этому случаю закатали, и над узким двориком, освещенным фонарем, да — над решеткой, оплетенной виноградными листьями, открылся купол звездного, светящегося неба. Винная лавка сегодня была наполовину пуста, и никто не мешал Юстину спокойно сидеть погрузившись в свои мысли.

Он узнал все новости, ради которых сюда пришел, и, допив чашу (однако не слишком быстро, чтобы не возбудить подозрений), собирался вернуться к Паулину, и доложить ему о том, что последний из тех, кого они переправили в Галлию, благополучно высадился на берег. У Паулина, должно быть, сейчас Флавий, а позднее, закончив разгрузку вина с «Береники», обещал прийти и Федр. Вместе они собирались обсудить возникшую у них идею, как побыстрее отправлять людей из Британии. Но прежде чем действовать, необходимо все тщательно продумать. Собственно, это и пытался делать Юстин, однако перед его мысленным взором то и дело возникал так неожиданно мелькнувший вчера среди приближенных Аллекта Серапион-египтянин. С чего это вдруг Аллект взял торговца благовониями в свою свиту? Внутренний голос нашептывал ему, что тесная связь существует — и существовала всегда — между товаром, которым торговал Серапион, Аллектом и ядом. Морской Волк, который так много мог сказать, умер от яда… Но какова бы ни была истина, появление этого человека для них не представляло угрозы, так как, по воле богов, они не попались ему на глаза. И все же Юстин не мог избавиться от какого-то беспокойного чувства, может быть даже дурного предчувствия.

Кто-то вошел в лавку со стороны темного берега. Подняв голову, Юстин увидел молодого человека с черной спутанной шевелюрой надо лбом, со следами оспы и с большим, похожим на птичий клюв, носом. На вошедшем был ворсистый домотканый плащ. Молодой человек в нерешительности остановился в дверях и огляделся. Без доспехов и шлема он выглядел совсем иначе, чем накануне, но так как мысли Юстина все время вертелись вокруг вчерашней сцены на ступенях храма, он сразу же узнал его.

Молодой человек наконец отважился, поманил согнутым пальцем хозяина и сел неподалеку от Юстина. Но еще не успел он опуститься на скамью, как некая тень скользнула в темноте за дверью, правда в этом не было ничего необычного, ибо по берегу все время сновали люди. Юстин продолжал следить за молодым центурионом. Принесли вино, но тот не притронулся к нему: подавшись вперед и обхватив руками колени, он что-то нервно теребил пальцами. Присмотревшись внимательней, Юстин увидел веточку плевела. Он взял свою чашу, встал и направился к столику вновь прибывшего.

— Какая приятная неожиданность, друг мой! — воскликнул Юстин тоном человека, который случайно встретил давнего знакомого, затем поставил на стол чашу и сел. Молодой человек бросил на него быстрый, испытующий взгляд, при этом лицо его сохраняло непроницаемую маску; Юстин в свою очередь тоже внимательно разглядывал центуриона. В такие моменты всегда приходится рисковать — и всегда остается страх, что веточка плевела попала не в те руки. Но в этом человеке Юстин был полностью уверен: он помнил вчерашнюю сцену на ступенях храма Юпитера, к тому же открытое, грубоватое лицо молодого человека никак не могло быть лицом доносчика, скорее это было лицо вконец отчаявшегося человека.

— Сегодня очень теплый вечер, — сказал Юстин и раздвинул складки плаща, обнажив веточку плевела, всунутую в бронзовую застежку туники у шеи.

Молодой человек сразу же увидел веточку, в глазах его вспыхнула искорка, но тут же погасла. Слегка наклонившись к Юсти-ну, он быстрым шепотом проговорил:

— Мне сказали… сказал один человек, что если прийти сюда в винную лавку с условным знаком, то можно найти людей, которые мне помогут.

— Так и сказали?.. Ну, это зависит от того, какая тебе нужна помощь, — прошептал Юстин, глядя в чашу, где световые блики от фонаря мешались с тенями от виноградных листьев.

— Такая, какую вы оказывали другим. — Молодой человек неожиданно улыбнулся вымученной улыбкой, но глаза по-прежнему смотрели серьезно. — Оставим все уловки. Ты же видишь, я полностью в твоих руках… Я больше не хочу служить под началом императора Аллекта.

— Это из-за вчерашнего?

— Ты знаешь про вчерашний день?

— Я с-стоял совсем близко в толпе перед храмом Юпитера.

— Вчера была последняя капля, переполнившая чашу. А что мы теперь будем делать?

— Не торопясь допьем вино и п-пере-станем шептаться, как за-заговорщики.

Какое-то время они спокойно сидели, попивая вино, и говорили о погоде, о видах на урожай и еще о чем-то в таком же роде, пока наконец Юстин не поманил пальцем хозяина лавки. — Вот теперь, думаю, нам пора, — сказал он своему собеседнику.

Тот молча кивнул и отодвинул от себя пустую чашу. Они расплатились каждый за себя и вышли — Юстин впереди, центурион за ним — в тихую летнюю ночь.

Никто из тех, кто посещал после наступления темноты маленький домик или потайную комнату в старом театре, никогда не ходил прямым путем, из опасения, что за ним может быть слежка. Вот и сегодня из-за какого-то беспокойного чувства, которое оставил Серапион-египтянин, Юстин повел своего спутника еще более запутанной дорогой, чем обычно. Но когда они нырнули в зияющую чернотой щель и подошли ко входу во дворик, тень, неотступно следовавшая за ними всю дорогу от «Дельфина», не исчезла. Юстин помедлил возле калитки, как всегда прислушиваясь к тишине, но не услышал ни звука, ни шороха в сгущающемся мраке улочки. Но как только он поднял засов и скользнул вместе с молодым центурионом в калитку, которая бесшумно закрылась за ними, одна из теней отделилась от остальных и, словно ящерица, юркнула за ними вслед.

Маленький дворик был погружен во тьму, но свет запоздалой луны, уже начинающей убывать, высветил кромку стены старого театра над их головами и тронул серебром верхние яблоньки, так что теперь висящие на ней недозрелые маленькие плоды напоминали яблоки на любимой серебряной ветке Куллена. Юстин снова остановился, слух его был обострен до предела, и какое-то недоброе предчувствие не покидало его. Однако тень в проулке ничем не отличалась от любой другой, и, прошептав: «Сюда», он провел своего спутника через двор к двери дома. Она была не заперта, как и калитка, поскольку должен был прийти Федр. Юстин открыл ее, и они прошли внутрь.

И в тоже мгновение отворилась калитка с улицы и тут же бесшумно закрылась. Все было неподвижно в маленьком дворике, и только серебристые ночные бабочки кружились среди серебристых веток яблони.

Глава 12. Веточка ракитника

Полоса бледно-желтого света выбивалась из-под двери комнаты, да и сама комната, когда Юстин поднял щеколду и они вошли внутрь, показалась им необычайно светлой. Они застали там Флавия и Паулина, шахматная доска на столике между ними красноречиво свидетельствовала о том, как они коротали время в ожидании Федра с «Береники».

— Вот хорошо, и ты вернулся, — приветствовал Юстина Паулин, но, заметив незнакомого человека за ним, тут же спросил: — А кого ты привел с собой?

— Еще одного отправить тем же путем.

— Тогда придется подумать, что можно сделать. — Паулин рассеянно передвинул фигурку. — А какие вести о нашем последнем?

— Благополучно достиг берега.

Во время этого разговора Флавий не сводил глаз с неожиданного гостя.

— Это ты затеял ссору с божественным Аллектом у храма Юпитера? — вдруг спросил он и так резко встал, что закачалась шахматная доска и ужас на мгновение исказил лицо Паулина.

Гость улыбнулся нервной натянутой улыбкой.

— Ты тоже был там, у храма? — спросил он.

— Да. Мне хочется думать, что и у меня хватило бы смелости поступить так же, как ты, если бы моя когорта дежурила вчера на улице.

Какое-то мгновение они смотрели друг на друга поверх стоящей на столе лампы, Флавий был в грубой рабочей одежде, заросший, давно не мытый, но гость тем не менее задал ему вопрос тоном, в котором почти не было сомнения:

— Ты, видно, из нашего братства?

— В прошлом году в это время я командовал когортой на Валу.

Паулин, с любопытством наблюдавший за гостем, хмыкнул, выразив свое одобрение.

— Я слышал эту историю о ссоре с императором, — сказал он. — Не очень мудрый поступок, милый юноша, но в общем и целом… хм… похвально, вполне, вполне похвально. И теперь ты чувствуешь, что Галлия для тебя более подходящее место, чем Британия, не так ли?

— А ты можешь устроить мне этот переезд?

— Могу, — невозмутимо ответил Паулин. — Если ты наберешься терпения и несколько дней погостишь у меня. Но вот боюсь только… хм… что квартирка немного тесновата.

С этими словами он поднялся и тут же принялся привычно хлопотать, тихо и неназойливо.

— Я даже не предложил тебе сесть. Садись, садись, пожалуйста. Скоро должен прийти один из наших, и когда он придет… ты уж не обессудь… тогда я тебе покажу это мое гнездышко. В нашем деле самое лучшее, знать не больше, чем необходимо. Ни в коем случае не больше. Между прочим, ты ужинал? Тогда чашу вина? Молю тебя, сядь, наконец.

Гость отказался от вина и от ужина, но все же сел. Когда все разместились вокруг стола, он, немного выждав, сказал:

— Я чувствую, что проще всего не задавать вопросов, и поэтому не буду их задавать. А вы, если хотите, продолжайте игру.

Паулин просиял:

— Да, было бы неплохо, но только если ты не сочтешь это за невежливость с нашей стороны. Вообще-то, потом, когда… хм… вернется наш друг, у нас вряд ли найдется время для шахмат, а я, должен признаться, терпеть не могу оставлять недоигранной партию, особенно если она выигрышна. Флавий, по-моему, сейчас твой ход.

В маленькой светлой комнате с закрытыми ставнями было очень жарко и очень тихо, лишь жужжание синей мухи где-то наверху в стропилах да негромкий стук передвигаемых на доске фигур нарушали установившуюся тишину. Молодой центурион сидел, обхватив руками колени и глядел неподвижно перед собой, а Юстин, следивший за игрой, вдруг почувствовал, что начинает засыпать, — фигуры слегка заплясали на расплывшихся черно-белых клетках, и стук, когда их передвигали, казалось, уходил все дальше и дальше… Однако этой шахматной партии так и не суждено было завершиться.

Неожиданно Юстина пробудил грохот отодвигаемых от двери в кладовке ящиков и старой мебели, и тут же в комнату ворвался Федр, корабельный мастер, а с ним — ощущение внезапной беды, запах смертельной опасности, заставившей всех вскочить на ноги прежде, чем Федр успел выкрикнуть:

— Варвары из императорской гвардии окружили дом! На улице, во дворе — их всюду полно. Я чуть не налетел на них, но милостью богов вовремя заметил и бросился назад воробьиным путем.

Наступившая вслед за тем тишина длилась миг, не дольше, но Юстину казалось, что она все разбухает и разбухает, словно гигантский мыльный пузырь — пузырь, надутый мертвой тишиной. И из глубины этой тишины спокойный голос Паулина произнес:

— Юстин и Флавий, будьте добры, заприте на засов наружные двери.

Они разом бросились исполнять приказание, и, надо сказать, вовремя: как только Юстин опустил засов двери, ведущей во дворик, необычно крепкий для частного дома, на нее обрушился шквал ударов, так что дерево содрогнулось и задрожало у него под руками, и сразу же раздался рев гортанных голосов:

— Открой дверь! Кому говорят, а не то вышибем ее! Слышишь, ты, кто прячет предателей, сейчас запалим крышу и выкурим тебя вон!

Засов, конечно, спасал, но очень ненадолго — исход был предрешен. Юстин бегом бросился в атрий, такой еще светлый на столе и раскрашенными домашними богами в нишах вдоль стен, и тут услышал голос центуриона:

— Это все я наделал. Вероятно, кто-то шел за мной. Я выйду к ним.

— Нет, нет! — решительно возразил Паулин. — Это могло случиться в любую минуту. И даже если ты выйдешь к ним, мальчик мой, ты думаешь, они этим удовлетворятся?

Юстин закрыл дверь атрия и повернулся лицом к присутствующим. Флавий стоял у другой двери, ведущей прямо на улицу, где тоже слышался волчий вой. Паулин обвел взглядом лица молодых людей, и, тряхнув головой, сказал:

— Вы все худощавые и подвижные… Какое счастье, что здесь ты, Федр, а не наш великан Сэрдик. Немедленно отправляйтесь воробьиным путем к нему в корабельные мастерские

— А ты? — сразу же спросил Флавий.

— Ты думаешь, у меня подходящая для воробьиного пути фигура? Идите и ждите меня в портовых мастерских. Как только справлюсь, я присоединюсь к вам.

— Нет, это невозможно, — упрямо возразил Юстин, сжимая рукоятку кинжала, висящего на поясе. — Мы останемся с тобой и будем сражаться в-вместе.

Удары отдавались в высоком, закрытом ставнями окне, и волчий вой теперь несся отовсюду — с улицы, из дворика…

— У меня есть еще один потайной ход, — вдруг сказал Паулин. — Я его всегда держу для себя как запасной, потому что я слишком толст и стар для другого пути. Но им можно пройти только в одиночку. Вы что же, решили загубить все наши жизни?

— Ты правду говоришь? — спросил Флавий.

— Правду. Послушай, дверь вот-вот рухнет. Ну-ка живей! Это приказ.

— Есть, господин. — Флавий отсалютовал, как старшему военачальнику, и двинулся к двери на кухню, перед которой стоял Юстин.

Юстин, уходивший последним, оглянулся и увидел, что Паулин стоит перед шахматной доской с недоконченной партией. Лицо его густо порозовело от жары, и, как всегда, он был немного смешон — уютный, ничем не примечательный человек в уютной, ничем не примечательной комнате. Когда впоследствии Юстин вспоминал об этой минуте, ему каждый раз казалось странным, что Паулин и тогда ухитрился выглядеть смешным. Он должен был иметь какой угодно вид, но только не смешной. Его должно было окружать сияние, идущее отнюдь не от лампы на столе.

Под гром ударов и гортанные выкрики они шагнули во мрак забитой хламом кладовки.

— Иди вперед. Ты лучше всех знаешь дорогу, — прошептал Флавий матросу. — Я пойду последним.

— Есть! — донесся из темноты шепот, и один за другим они, пригнувшись, добрались до лестницы. Юстин слышал, как Флавий подтащил к дыре пару тяжелых корзин, хотя ясно было — это никого не спасет, если сюда хлынет поток варваров. В темном колодце лестничной клети заглох грозный рев толпы, но, только они поднялись и вошли в каморку, рев обрушился на них с новой силой. Юстин увидел в ночном небе зловещий отблеск факелов, который мешался со светом луны, когда он змеей пополз вслед за центурионом через пробоину в стене.

Им пришлось остановиться и дождаться, пока Флавий укрепит расшатанные доски, одинаково отесанные с обеих сторон, что делало лаз незаметным, после чего они упорно поползли дальше. Воробьиный путь вообще был не из легких, а для Юстина, плохо переносившего высоту, он казался сущим мучением, даже когда не надо было пробираться над головами яростно орущей толпы сакских наемников по длинной неровной стене, с пляшущими бликами факелов, где стоило только неосторожно ухватиться рукой или оступиться на покатой крыше, как тут же вся охота перекинулась бы к ним наверх.

Они благополучно одолели самый опасный отрезок пути; но прошло немало времени, прежде чем они перемахнули через последний низкий уступ и спрыгнули прямо на кучу мусора за полуразвалившимся входом в театр.

А еще позднее все четверо и Сэрдик в нетерпеливом ожидании стояли в дверях крытого дерном домика на окраине, в котором Юстин с Флавием прожили последние месяцы.

Они молчали, ошеломленные внезапностью происшедшего, и напряженно всматривались в красные всполохи, взметнувшиеся в небо над адурнской гаванью. Юстина пробирала легкая дрожь от холодного, сырого воздуха с прибрежных болот. Неужели с Паулином и его потайным путем? Сколько им еще ждать Паулина? Или… он никогда больше не придет? Нет, нельзя так думать. Юстин поспешно отогнал от себя эти мысли. Паулин поклялся, что есть еще один путь…

Флавий хмуро поглядел на залитое луной небо:

— Федр, ты когда-нибудь раньше слыхал об этом никому не известном пути? По которому можно ходить только в одиночку? — спросил он неожиданно.

Моряк покачал головой:

— Нет, но он сказал, что держал его для себя. Мы могли об этом и не знать.

— Если бы так! Вся надежда на богов.

Не успел он кончить, как в темных дюнах что-то шевельнулось, и у Юстина сразу отлегло от сердца. Наконец-то!

Но как только человек, увязая в мягком зыбучем песке, вышел из тени на лунный свет, все увидели, что это совсем не Паулин, а мальчишка Майрон.

Флавий тихонько свистнул — мальчик поднял голову и, завидев их, прибавил шагу. Когда он был уже достаточно близко, они услышали, что он задыхается от едва сдерживаемых рыданий.

— Бог Громовержец, что еще случилось?! — пробормотал Флавий, рванувшись мальчику навстречу.

А через мгновение и остальные, утопая в мягком песке, окружили Майрона, который только всхлипывал и ничего не мог объяснить.

— Хвала богам, что вы здесь! В городе всюду полно этих демонов… я ничего не мог сделать. Я… я… — И Майрон разрыдался.

Флавий взял его за плечи:

— У тебя впереди еще будет время поплакать, если приспичит. А сейчас расскажи нам все по порядку, ну!

— Паулин! — Майрон прерывисто вздохнул. — Они убили Паулина. Я сам видел, как они его убили.

Юстин не мог вымолвить ни слова. Он услышал, как хриплый стон вырвался из груди Федра, услышал голос Флавия, спокойный, жесткий:

— Расскажи, что ты видел.

— Я вернулся с полдороги потому, что позабыл налить масла в лампы, а он не любил, когда масло кончается в середине вечера. Я почти дошел до дома и вдруг услышал крики и увидел пламя. Я подполз поближе поглядеть, что происходит, подполз прямо к калитке. Во дворе было полно этих демонов саксов, и в руках они держали головни. Крыша горела, и все вокруг горело, но тут дверь дома раскрылась, и… показался Паулин… он постоял чуть-чуть и пошел прямо к ним, в самую их гущу… и они его убили… забили, как барсука.

Наступило долгое молчание. Казалось, весь мир погрузился в безмолвие, нарушаемое лишь вздохами да чавканьем населенных призраками притихших под луной болот. Не слышно было даже птичьего крика. Флавий первым заговорил.

— Значит, не было другого пути, — сказал он. — А если и был, что-то помешало и он не смог им воспользоваться.

— Нет, был другой путь — тот, который он выбрал, — медленно проговорил Юстин.

Тут молодой центурион, за все время не проронивший ни слова, тихо произнес, как бы про себя:

— Нет больше той любви, как если кто положит душу свою…[10]

И Юстину показалось, что он цитирует кого-то.

Майрон безутешно рыдал, постоянно повторяя приглушенным шепотом:

— Я ничего не мог сделать, ничего не мог…

— Конечно же не мог, — Юстин обнял его за плечи и добавил: — Это мы его бросили.

Флавий сделал резкий протестующий жест:

— Нет, мы его не бросили. Он нам сам велел уйти, чтобы мы продолжили его работу. Собственно, для того он нас и взял. Так что отныне мы обязаны взять на себя его дело. — И затем, как бы впервые вспомнив, что среди них находится малознакомый человек, он повернулся к центуриону со словами: — Прошу прощения, но твой переезд в Галлию немного задерживается.

Молодой центурион стоял обратив лицо к морю, навстречу легкому ночному ветру.

— Могу я изменить свое решение относительно Галлии? — спросил он.

— Слишком поздно говорить о возвращении назад.

— Я не говорю о возвращении, просто хочу узнать, могу ли я присоединиться к вашей команде.

— С чего вдруг? — напрямик спросил Флавий после минутного замешательства.

— Речь идет не об оплате долга — есть долги, которые не оплачиваются. Я прошу позволить мне присоединиться к вам, потому что, мне кажется, дело того стоит.

К рассвету от аккуратного маленького домика Паулина остались лишь обгоревшие развалины — потайная комнатка зияла пустотой под открытым небом, а яблоня во дворике была разрублена на части просто из бессмысленной жажды разрушения. По всей адурнской гавани, по всем закоулкам, как голодные псы, рыскали наемники Аллекта, сами не зная, чего они ищут.

Под утро, когда кончается ночь и легкий туман обволакивает все кругом, Флавий, укрывшись в сарае, где Сэрдик хранил лодки, вел откровенный разговор с небольшим отрядом, который им удалось собрать, — он не снимал руки с плеча Юстина, как бы подчеркивая этим их нераздельность в руководстве делом, что теперь, после смерти Паулина, легло на их плечи.

— Все вы знаете, что произошло, и разговорами тут горю не поможешь, — заявил он. — Главное сейчас — решить, как нам действовать дальше.

Нестройный, приглушенный гул одобрения донесся из глубины сарая, где копошились темные смутные фигуры, затем хозяин «Дельфина» сказал:

— Первое, что нам нужно, — это новая штаб-квартира. Думаю, Адурны после ночных событий еще очень долго будут малопригодны для этого.

— Хорошо бы где-нибудь подальше от побережья, — произнес чей-то голос.

Флавий обвел взглядом лица, неясные в неверном свете луны.

— Мне это тоже пришло в голову, — сказал он.

— А есть хоть что-то на примете? — спросил Федр.

— Есть, — ответил Флавий, и Юстин почувствовал, как слегка напряглась рука, обнимающая его за плечи. — Паулин предоставил свой дом для наших целей, так и я решаю — если, конечно, не будет возражений с вашей стороны — предоставить для тех же целей мой дом.

Юстин впервые услышал об этом, но сразу понял, что все задумано верно, чутьем угадал, что план Флавия правильный и вполне осуществимый.

— А в каких же краях твой дом? — задал вопрос Сэрдик, корабельных дел мастер, — его трубный глас, как из бочки, шел откуда-то из глубины его мощной груди.

— В Меловых горах, в десяти — двенадцати милях отсюда на северо-восток. Стратегически он расположен удачно — до Клау-зентия расстояние такое же, как от Адурн, а до Регна и Венты и того ближе. Добираться туда легко — через холмы или по старой дороге из Венты, к тому же там есть лес, в нем можно укрыться в случае опасности.

Сразу же поднялся взволнованный шепот, который не утихал какое-то время, но поскольку в самом плане никто не усмотрел особых недостатков, то после недолгих обсуждений и споров он был признан всеми. Действительно, дом у театра в прямом смысле никогда не был местом встречи, скорее точкой, куда сходились все нити, а сходились они примерно в центре паутины, и поэтому новая штаб-квартира могла находиться в любом другом месте.

— Итак, план одобрен, и мы будем его твердо держаться, — подытожил Федр и, обратившись к Флавию, добавил: — А теперь покажи, как нам найти этот дом.

В туманном свете луны, в прозрачно-серой мгле приближающегося утра, Флавий начертил на песке рельефную карту, чтобы все знали, как найти дом. Большой изогнутый хребет Меловых Холмов, с ладонь высотой, вился среди болотных трав, и мягкие предрассветные тени покрывали его крошечные долины; прорытые в песке борозды, толщиной в палец, отмечали главные дороги и тропы, которые уже были древними, когда еще о новых дорогах и не помышляли; на месте же самого дома лежала веточка ракитника — листья, присыпанные песком, и жаркая искорка цветка.

И только после того как Флавий убедился, что все внимательно изучили и запомнили карту, он стер ее.

— Мы с Юстином пойдем туда, чтобы все подготовить, и ровно через два дня вернемся обратно. Наш новый друг пойдет с нами: он слишком известен в этих местах.

Юстин поглядел на маленькую одинокую фигурку, прижавшуюся к стене сарая, и шепотом сказал Флавию:

— И Майрона возьмем. В Адурнах у него никого и ничего нет, а сам он в таком состоянии, что лучше ему не попадаться на глаза стражникам.

Флавий кивнул:

— Ты прав. Нельзя оставлять его здесь. Значит, и Майрон с нами.

Заря разгоралась все сильнее, пора было расходиться, но в последний момент Флавий остановил всех:

— Постойте, есть еще одно дело. После всего что случалось, хорошо бы нам переменить опознавательный знак. Наверняка найдутся люди, помимо нас, которые будут начеку — не мелькнет ли где плевел.

— И что же вместо него? — спросил Федр.

И тут Юстин, собравшийся было пойти в домик за своим ящиком с инструментами, поднял с земли веточку ракитника, ту, что на карте Флавия обозначала ферму, и, стряхнув с нее песок, спросил:

— А как насчет ракитника? Найти его просто, и все его знают.

— Вполне подойдет, — сказал Флавии. — А ты, Федр, оповести о пароле людей на побережье. В полдень высоко на гребне холма Флавий объявил привал на несколько часов: среди бела дня и без предупреждения он не хотел вести всю команду на ферму, где были уверены, что они с Юстином находятся в Галлии.

Здесь, среди холмов, кружились на солнце голубые бабочки, жительницы этой меловой страны, а на склонах в желто-бурой траве росли колокольчики, и дёрн был на ощупь теплый и пахнул тимьяном. Но Юстину казалось все это невыносимым после прошедшей ночи, после… Паулина. Он знал: о Паулине сейчас думают все его спутники — этот робкий коротышка спас своих подопечных, а сам спокойно пошел на смерть, но они не говорили о том, что произошло, они вообще ни о чем не говорили. Пока они шли, они не чувствовали усталости, но стоило им остановиться, как невероятная тяжесть навалилась на них. Майрон, который, казалось, ничего уже не соображает, просто рухнул там, где стоял, и, едва коснувшись земли, заснул, а трое остальных, условившись по очереди дежурить, последовали его примеру.

Дежурство Юстина было последним, и, когда пришло его время, теплый полдень давно миновал, свет сгустился и горел янтарным заревом над холмами. Сейчас, после того как он немного поспал, ужас прошедшей ночи слегка отодвинулся и он мог хоть что-то возразить своей корящей совести: «Нет, я сделал все, что мог, я несколько раз проверял — за мной никто не шел. Но кто бы он ни был, он явно оказался хитрее меня. В этом все дело». Он знал, что это так, тем не менее нечто в душе не переставало его укорять, и ему снова и снова приходилось убеждать себя в невиновности, пока в конце концов голова не разболелась так же, как и сердце. В отчаянном стремлении чем-то занять руки, чтобы больше не думать о случившемся, он сбросил с плеча потертые ремни своего ящика, высыпал его содержимое на траву и мягкой тканью, в которую были завернуты орудия его труда, принялся начищать их. И не то чтобы они в этом нуждались, нет, — за последние месяцы он не раз полировал их до блеска, словно хотел этим поддерживать в себе некую веру — веру в то, что он врачует, созидает, восстанавливает что-то в мире, где, казалось, все рушится.

Он вдруг увидел, что Антоний, молодой центурион, не спит, а, опершись на локоть, внимательно наблюдает за ним.

— Что это ты все трешь да трешь, как безумный? — спросил центурион, когда глаза их встретились.

— Наверное, так я пытаюсь стереть память о том… что это я вчера вечером привел волков к дверям П-Паулина, — медленно проговорил Юстин.

— Скорее я виноват. После истории на храмовой лестнице я не раз замечал, что этот недомерок, египетская тень Аллекта, следит за мной. И это должно было меня насторожить.

«Египетская тень Аллекта, — подумал Юстин. — Что ж, определение вполне подходящее для Серапиона. Значит, я не ошибся, когда почуял опасность, завидев это ничтожество в свите Аллекта. Опасность, а затем смерть — они не заставили себя долго ждать».

— Неважно, за кем из нас он следил, дорогу-то показал я, — совсем уже несчастным голосом продолжал настаивать Юстин, которому не так-то легко было снять с себя вину и переложить ее на другого.

— Паулин никого из нас не винил, — спокойно сказал Антоний. — Он знал, что это может случиться в любой день и никто из команды в том не повинен. Это был риск, на который он шел, как и вы… отныне.

Как ни странно, но последние, пусть совсем не утешительные, слова все же утешили Юстина. Он отложил инструмент, который начал полировать, и взялся за другой.

Молодой центурион какое-то время молча наблюдал за ним, а затем сказал:

— А-а все думал: что же у тебя в ящике, почему ты так бережно носишь его с собой?

— Хирургические инструменты для работы.

— Понятно. Значит, ты лекарь?

Юстин посмотрел на свои руки, огрубелые, заскорузлые после полугодовой работы в доках и на канатном дворе в Адурнах, бросил взгляд на изрезанные, с въевшейся смолой пальцы, кончики которых уже утратили привычную чувствительность…

— Я… был лекарем, когда Флавий командовал к-когортой, — ответил он.

Антоний взял один из маленьких блестящих инструментов и стал его разглядывать, затем положил обратно на землю в карликовый тимьян.

— Ты счастливый человек, — сказал он. — Ты на редкость счастливый человек. Большинство из нас могут только разрушать и ломать вещи.

Скоро проснулся Флавий, и, как только солнце опустилось за Вектис, он разбудил Майрона, который так и проспал, ни разу не шелохнувшись, и велел всем собираться.

— Если мы поторопимся, то до заката солнца доберемся до усадьбы, — объявил он. — Смотрите, как остров встает из моря! Наконец будет дождь.

Предсказание сбылось, и вечером, сидя в атрии старого деревенского дома, они слушали, как дождь вздыхает и барабанит по крыше и широким листьям инжирового дерева; время от времени легкие порывы свежего воздуха влетали в открытую дверь, они едва заставляли заметно вздрагивать пламя лампы на столе и приносили с собой самый удивительный из всех ароматов — хватающий за душу запах дождя и разгоряченной, изголодавшейся по влаге земли.

Насытив пустые желудки творогом с лепешками и жареной бараниной, они оставили Майрона досыпать перед тлеющим очагом на половине, где жил управляющий, а сами расположились в старинном атрии, куда по настоянию Флавия пришли все обитатели фермы.

При неярком свете лампы Юстин разглядывал собравшихся людей и нашел, что они мало изменились с той поры, как он проводил здесь отпуск полтора года назад, — и сам Сервий, который по праву управляющего имением сидел отдельно на табурете; и Киндилан с его открытым широким лицом, заросшим густой золотистой бородой; и Бьюк, старый пастух, с сеткой мелких морщин вокруг глаз, ибо ему всю жизнь приходилось, следя за овцами, всматриваться вдаль, при нем были неизменная палка с крюком и пастушья овчарка у ног; и Флан, пахарь, и все остальные. Мужчины расселись поудобнее на сундуках и мешках с шерстью последней стрижки; две или три женщины стояли около Куты в дверях.

Волнение и тревога, вызванные их неожиданным появлением, улеглись, и теперь обитатели фермы вопрошающе и доверчиво смотрели на своего хозяина, и их спокойное внимание, как казалось Юстину, было неотъемлемо связано с покоем самих холмов.

Флавий сидел боком на столе около лампы, раскачивая ногой в грязном, облепленном глиной сапоге. Обведя взглядом все лица, он сказал:

— Вы, наверное, удивлены тем, что я вас сюда позвал и почему мы с Юстином здесь, а не в Галлии, но пока я ничего вам не могу ответить. Скажу одно — мне нужна ваша помощь. Никто из вас ни разу не подводил меня и, надеюсь, не подведет и впредь. Вы должны доверять мне. Скоро вы станете свидетелями странных событий — сюда будут приходить незнакомые люди; почти у всех у них будет где-то приколота веточка ракитника, такая, как эта. — Он слегка откинул назад грубый плащ, и все увидели на плече у него втиснутую в пряжку маленькую зеленую веточку с искоркой цветка, все еще цепляющегося за стебелек. — Мы с Юстином тоже будем то уходить, то приходить. Но ни слова об этом никому за пределами фермы — ни единого слова. Речь идет о жизни и смерти. Как видите, мы с Юстином, который во всем со мной заодно, полностью зависим от вашей преданности нам. — Он снова оглядел лица и широко улыбнулся: — Вот, пожалуй, все, что я хотел сказать.

Молчание длилось долго — все обдумывали сказанное, и снова в комнату ворвался шум дождя. Юстин ожидал, что от имени всех говорить будет Сервий, но по праву старшинства заговорил Бьюк, пастух, и речь свою он держал на родном языке, ибо на нем ему было куда привольней объясняться, чем на латыни.

— Мы знали твоего отца, наш мальчик, и знаем тебя с тех самых пор, как тебе стукнуло три дня, а я еще хорошо знал и твоего деда. Поэтому я хочу сказать: мы доверяем тебе и не станем задавать вопросы. И еще хочу сказать, что мы тебя не подведем.

После того как управляющий и работники ушли, оставив их втроем в прокопченном атрии, они придвинулись поближе к огню, который разожгла для них в очаге Кута, так как в комнате из-за дождя стало сыро и холодно. Антоний, молча наблюдавший за всем, что происходит, неожиданно сказал:

— Твое счастье, что ты можешь до конца доверять своим людям, — и, минуту помолчав, добавил: — Мне кажется, среди них нет рабов.

Флавий посмотрел на него с изумлением:

— Рабов? Нет, конечно. На ферме вообще нет рабов. И никогда не было. Это свободные мужчины и женщины… Они скорее близкие друзья.

— Неужели такое бывает?! Я вижу, это поистине счастливое место.

Антоний перевел взгляд с Флавия на Юстина и вдруг, чуть склонившись вправо, дотянулся рукой до каменной плиты очага, засыпанной беловатым пеплом.

Юстин, следивший за ним, увидел, как он извлек из золы фигурку в виде рыбки.

Он уже видел такой символ, когда жил в Иудее. Это имело какое-то отношение к человеку по имени Христос: его казнили двести лет назад, но, судя по всему, у него по-прежнему были последователи.

«Надо быть очень хорошим вождем, чтобы люди шли за тобой через двести лет, — неожиданно подумал Юстин, — и не жрецы с их вечной корыстью или глупые женщины, а такие люди, как Антоний».

Молодой центурион, встретившись глазами с Юстином, задержал на нем взгляд, в котором читался неясный вопрос, затем перевел его на Флавия — тот что-то прилаживал к застежке на плече и, казалось, ничего не заметил. Центурион взмахнул рукой над очагом, и рыбка снова исчезла в пепле.

Глава 13. Серебряная ветка

В то лето Морские Волки, незаметно проскользнув мимо ослабленной охраны судов, поднялись по рекам южного побережья и, все грабя и сжигая на своем пути, вторглись в Даунс[11] и Уильд[12]. Обстановка была теперь такая же, как и до прихода Караузия, и даже еще тяжелее, ибо по стране свободно гуляли наемники Аллекта. Встречаясь с пиратами, они дрались насмерть, словно две волчьи стаи, которые охотятся на одной территории. Но жертвы, как правило, не видят особой разницы между грызущимися волками.

Ферме, затерянной в горной долине, пока удалось избежать общей участи. В конце лета с полей собрали урожай, да и дело, за которое отдал свою жизнь Паулин, не погибло. Когда лето сменилось осенью, веточка ракитника приобрела новый смысл.

Все началось с того, что три молодых человека — три брата — с Выдрового Брода, чью усадьбу нежданно-негаданно сожгла банда пьяных наемников, пришли просить убежища у Флавия и заодно, когда представится возможность, помочь воздать сполна Аллекту.

— Пусти их сюда — завтра тут будет целый легион, ты и глазом моргнуть не успеешь, — предупредил Флавия Сервий.

— Ну что ж, легион так легион.

Когда пришла пора солить на зиму мясо, отряд Флавия уже насчитывал свыше двух десятков человек, включая подростка Майрона. Люди, лишившиеся крова, люди, жаждущие отомстить за все несправедливости, люди, бежавшие из городов, плюс два беглых легионера — все находили приют в огромных, тянущихся на мили лесах вокруг поместья. А однажды Киндилан привел к Флавию трех совсем молодых работников со словами:

— Господин, Сервий, твой управляющий, стал стар, ноги у него не гнутся из-за прежних ран, так что толку от старика никакого, но я и вот эти трое молодцов — мы хотим сказать тебе, что копья у нас вострые и держим мы их наготове и, если тебе понадобится наша помощь, мы послужим тебе верой и правдой.

А еще через несколько дней после этого разговора Юстин пополнил отряд отставным гладиатором.

Он увидел его в Венте, в день, когда были Игры, возле главного входа в амфитеатр, — костлявая, длинная фигура в лохмотьях. Оттиснутый от остальной толпы, он стоял повернув голову туда, где вдалеке маячила арена, с выражением такого безысходного отчаяния на лице, что Юстину показалось, будто оно поглотило весь свет сияющего осеннего дня.

Первое побуждение его было спросить: что случилось? Можно ли помочь… хотя бы чем-нибудь? Но что-то удержало его от расспросов, и он, выждав паузу, только сказал:

— Сегодня хорошая программа, не каждый день удается созерцать ливийского тигра в здешних краях. Ты идешь внутрь?

Незнакомец вздрогнул и обернулся. — Нет, — сказал он с вызовом, которым, как щитом, хотел прикрыть свое отчаяние.

Где-то внизу под ними, за решетчатыми воротами логова хищников, завыл волк, и этот дикий печальный вой поднялся над переполненными скамьями амфитеатра, заглушая гомон голосов.

— Даже волки и те чувствуют, — сказал незнакомец.

— Чувствуют что?

— То, что идет по логовам там, внизу. Но тебе-то откуда об этом знать? — Бродяга смерил Юстина презрительным взглядом. — Откуда тебе знать, что значат эти последние мгновения перед тем, как затрубят трубы? Снова и снова принимаешься проверять оружие, хотя с того момента, как ты его проверил в последний раз, сердце не успело сделать и сотни ударов. А то вдруг занемеет правая рука, и тогда ты трешь ее песком — все лишний шанс выжить. А потом становишься в шеренгу, чтобы идти на арену, и тебе слышно, как собирается толпа — тысяча, двадцать тысяч человек, — не важно сколько, все зависит от количества мест, но ты знаешь, что они пришли смотреть на тебя. И хлеб с луком, что ты ел утром, покажется тебе во сто раз слаще всех пиршественных блюд, чем тому, кто знает, что его ждет следующая трапеза. И солнце, пробивающееся через решетку наверху, светит для тебя ярче, чем для того, кто завтра увидит восход, — ведь ты знаешь, что не сегодня-завтра ты умрешь, умрешь на этой самой арене на глазах у двадцати тысяч зрителей. Если не в этом, то в следующем бою или же на сотый раз. Хотя при этом всегда остается шанс выжить и получить деревянный меч.

— Аве, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя, — спокойно проговорил Юстин. — Но н-на твою долю выпал деревянный меч.

Молодой человек бросил на Юстина быстрый, встревоженный взгляд, испугавшись, что выдал себя с головой незнакомцу.

— Да, мне дали деревянный меч прошлой зимой на Играх в честь нового императора… там, в Лондинии.

— Так ты теперь свободен?

— Свободен? Да, я свободен вот от этого всего и теперь могу свободно сдохнуть в канаве или свободно идти куда глаза глядят, благо все дороги равно плоские и серые.

Юстин молчал, подавленный этим безнадежным «все дороги плоские и серые» и своей неспособностью что-либо сделать.

Молодой человек поглядел на него и издевательски рассмеялся:

— Так-то вот. Ну а теперь дай мне несколько ценных советов: «Вот тебе динарий, пойди и купи себе что-нибудь поесть». Или еще: «Люди повсюду требуются для малярных работ, почему бы тебе не пойти и не наняться?» Да не нужен мне твой динарий, не создан я для спокойной работы. Нет, ты предложи мне такую работу, чтоб был в ней настоящий риск, игра, где ставка — «жизнь или смерть». Что, небось нет такой…

И вдруг Юстина осенило.

— Я не уверен, но, возможно, такая работа найдется…

По весне слухи, гулявшие всю зиму по Британии, усилились и обрели более реальный смысл. Император Констанций начал строить транспортные суда в Гезориаке! Сам император Максимиан направляется на север, чтобы принять на себя руководство Рейнской обороной! Корабли готовы к отплытию — огромная флотилия транспортных судов и конвойных галер ждет в Гезориаке, в устье Секуаны! А затем, вскоре после стрижки овец, через пустоши пришла весть о том, что Аллект, сосредоточивший силы вдоль юго-восточного побережья со штабом в Рутупиях, снял более половины войск с Вала.

А еще через несколько дней последовали новые вести. Юстин и Флавий находились в тот момент в Каллеве в поисках оружия для своего оборванного войска. За последние недели его ряды значительно пополнились, но большинство новобранцев приходило с легкими охотничьими копьями, от которых в бою не было бы никакого толку. Случалось порой заманить в ловушку саксов и тем самым пополнить запасы оружия, которого, увы, все равно не хватало, и поэтому второй браслет тети Гонории, надежно спрятанный про черный день, был продан ювелиру в Клаузентии. Вскоре в Регне, Венте, а потом и в Каллеве появились два незнакомца. Они посетили несколько кузнечных и оружейных мастерских и купили где мечи, а где тяжелые наконечники копий. И вот все было закончено: Юстин с Флавием собственными глазами убедились, как ближе к вечеру последнюю их покупку благополучно упаковали в кувшины для лампового масла, чтобы затем погрузить на двух вьючных мулов, одолженных у одного доброго приятеля, живущего возле Южных ворот. Юстин и Флавий наскоро перекусили в таверне сразу за форумом — ее содержал бывший легионер без одного глаза — и поспешили к воротам, чтобы успеть перехватить мулов. Мимо торопливо прошел человек.

— Слыхали новости? Паруса Констанция видели у Таната! — крикнул он на ходу и, не остановившись, пошел дальше.

— Похоже, поспели как раз вовремя, — сказал Флавий и добавил: — Хорошо, что тетя Гонория в Аква-Сулисе: случись что, все же она будет в безопасности.

Сегодня они уже проходили мимо дома Аквилы: ставни были закрыты и не видно было признаков жизни.

На прямой, как стрела, широкой улице, что вела от форума к Южным воротам, несмотря на поздний час и начавшийся мелкий дождь, повсюду встречался народ — люди стояли кучками у дверей лавок и на перекрестках: они встревоженно чего-то ожидали, словно вот-вот разразится шторм.

Они прошли половину улицы, как вдруг раздались разноголосые крики, затем топот бегущих ног, и из темной боковой улочки выскочило какое-то маленькое невообразимого вида существо, а за ним по пятам гналась стая орущих саксов. Беглец был быстрый и проворный, как кошка, но преследователи не отставали, и вот опередивший товарищей сакс схватил беглеца за горло, пытаясь свалить его с ног, и тут же разом несчастного окружили остальные. Когда они всем скопом стали тянуть его вниз, в свете фонаря над дверью лавки Юстин увидел поднятое вверх отчаянное лицо — узкое, безбородое лицо, с огромными глазами. И в то же мгновение он услыхал крик Флавия: «Боги милостивые, это же Куллен!»

Они не сговариваясь побежали.

— Держись, Куллен, мы идем! — крикнул Флавий, и они ринулись в драку.

Саксов было четверо, но все же удача оказалась на стороне спасителей, да и Куллен дрался, как барс. Одного из саксов Флавий перекинул через бедро — старый гимнастический прием, — и тот со всего размаху ударился о землю, увлекая за собой еще одного. Сверкнул нож — он едва не полоснул Юстина по щеке, но Юстин успел отскочить в сторону. А потом почему-то — Юстин так и не понял, каким образом им удалось вырваться, — они втроем, спасая свои жизни, бросились бежать по темной боковой улочке, а сзади слышался стук сапог их преследователей. — Сворачивайте сюда! — задыхаясь, прохрипел Флавий, и они свернули налево в темную дыру между домами. Они ныряли в один проход, потом в другой, протискивались сквозь изгороди спящих садов, без конца петляли и кружили, запутывая следы, но шум погони становился все слышней и слышней. Флавий пытался провести их в северную часть города, надеясь таким образом скрыться от преследователей и выйти с другой стороны к месту, где их ждали мулы и столь драгоценные для них кувшины из-под лампового масла. Но когда они добрались наконец до нужной им улицы, они увидели невдалеке скопище саксов с горящими факелами, и громкий рев, огласивший воздух, как только они метнулись обратно в темный провал между двумя лавчонками, красноречиво свидетельствовал, что их заметили.

Теперь это была уже не погоня, а настоящая охота. Казалось, саксы со всех кварталов Каллевы сбежались сюда, чтобы принять в ней участие — кто из безумного рвения, а кто из охотничьего азарта, что было не менее опасно; и сейчас все они обрушились на беглецов, загоняя их все дальше и дальше в юго-восточный угол старого бастиона. Но что хуже всего, бедный маленький Куллен, на которого охота началась раньше, чем Флавий и Юстин натолкнулись на него, окончательно выбился из сил. Впереди маячили очертания темного храма, они обогнули его и нырнули под сень колоннады, в самую черную, затененную глубь, и там, скорчившись, застыли неподвижно на несколько страшных мгновений; но лишь только вся орава преследователей с гиканьем и воем пронеслась мимо, они поднялись и снова побежали, подхватив Куллена под руки. Они тащили его волоком к густому кустарнику вечнозеленых растений и одичавших роз за храмом и, добравшись, скрылись в них и стали продираться в самую середину чащобы.

В любой момент преследователи могли вернуться назад, но сейчас, на какое-то короткое время, наступила передышка, шум охоты замер вдали, и остались только тихие вздохи ветра в ветвях да прелый запах темно-бурых сухих листьев и обнаженных корней, даже дождь и тот перестал идти. Маленький Куллен лежал плашмя на животе, и бока у него вздымались при вздохах, как у загнанного зверька. Юстин изо всех сил напрягал слух, чтобы сквозь стук собственного сердца уловить звуки возвращающейся погони. Саксы могли вернуться в любой момент… Да, но, к счастью, кустарник был достаточно густой, и это все же давало какой-то шанс…

И вот свора снова подала голос — на этот раз крики раздались спереди и сзади, со всех сторон одновременно. Юстин замер под спутанными ветками остролиста и вдруг увидел, как взметнулся красный язык факела, за ним второй, он услышал сдавленный шепот Флавия:

— Демоны и фурии! Они созвали всех своих приятелей, чтобы разделаться с нами.

«Так оно и есть, — спокойно подумал Юстин. — Видимо, это конец. Он будет такой же, как у Паулина… и как у самого императора, — факелы и сакские мечи. Интересно, как это произойдет».

Но над ними, низко пригнувшись уже стоял Флавий.

— Пошли! Еще есть шанс, — донесся его взволнованный шепот. — Вставай, Куллен! Последний рывок, ты можешь, ты должен сделать усилие.

Куллен, лежавший рядом с Юстином, подтянул под себя ноги — из груди его вырвалось хриплое рыдание вконец измученного человека, и снова они двинулись вперед, осторожно, ползком продираясь сквозь колючий кустарник к старому Валу.

— Куда теперь? — быстро спросил Юстин.

— Наш дом сейчас пустой…

Юстин уловил только обрывки фразы, остальные слова заглушил ветер в ветвях остролиста и шум погони.

Факелы пылали уже на улице за домами, и охота перекинулась в сады храма Минервы, когда они достигли наконец зарослей у садов Аквилы и направились к дому.

Очень скоро они уже стояли под колоннадой, и крыло темного, безмолвного дома отделяло их от факелов вдали, словно простирая свою защитную длань, чтобы уберечь их от опасности и дать им возможность хоть немного выиграть время.

— Можно попасть внутрь… через бани, если… еще не починили ставни, — сказал Флавий, с трудом переводя дыхание. Затем он снова двинулся вдоль колоннады.

— Если они отыщут наше убежище, значит, погибнет дом, — возразил Юстин. — Даю голову на отрез, они не заметят нагревательной камеры — у них за Рейном совсем иначе отапливаются дома. Идем скорее!

И тут вдруг дверь атрия отворилась, и поток мягкого света залил двор и зажег белые розы, обвивающие колонны. На пороге стояла тетя Гонория, очевидно встревоженная нарастающим шумом и готовая, если понадобится, на самые решительные действия, ибо в одной руке она держала маленькую лампу в виде цветка, а в другой — старый боевой кинжал.

Взгляд ее упал на освещенные лампой фигуры трех беглецов, все еще тяжело дышавших, в изодранной одежде, и она застыла на миг, удивленно раскрыв глаза. Но Юстин не ошибся в оценке тети Гонории при первой их встрече. Она никогда не тратила времени на пустые вопросы и изумленные восклицания. Она только сказала своим хрипловатым голосом, четко выговаривая слова:

— Итак, мои внучатые племянники… и еще некто.

Указав рукой с зажатым кинжалом туда, откуда доносился шум голосов, который становился все громче, не оставляя сомнений в том, что это погоня, она спросила:

— Это за вами?

Юстин молча кивнул, слова застряли у него в горле.

— Да, это саксы, — ответил Флавий. Скорее в дом! — Она отступила вглубь, и все трое оказались в атрии, тут же дверь за ними захлопнулась и ее закрыли на засов. — Идите в нагревательную камеру. Хвала богам, сейчас лето и она не топится.

— Мы с тобой всегда думали одинаково, — сказал Флавий, подавив невольно вырвавшийся смех. Он стоял прислонившись к двери. — Но мы считали, что в доме никого нет. Самое лучшее выпустить нас через помещение для рабов, и мы побежим дальше. Мы навлечем на тебя опасность, если останемся. — Флавий, дорогой мой, у нас нет времени на благородство. — Ясный взгляд тети Гонории на мгновение остановился на маленьком шуте, который, как куль, висел на руках Флавия и Юстина. — Во всяком случае, один из вас вряд ли способен бежать. Ну а теперь быстро! — И пока она говорила, она незаметно провела их через атрий, вывела в темный проход, затем выпустила их через наружную дверь и спустилась с ними на три ступеньки в узкую, без окна, кочегарку. Свет маленькой лампы позволил разглядеть дрова и уголь, сложенные у беленой стены, и квадратную железную дверцу самой топки. Шум погони пока не стал отчетливей: саксы, очевидно, все еще прочесывали храмовые сады или же зашли в чей-нибудь дом. Флавий наклонился и потянул на себя створки железной двери.

— Ты первый, Юстин.

И вдруг привычный ужас перед закрытым помещением, которое он не может покинуть по своей воле, схватил Юстина за горло — он с трудом заставил себя встать на четвереньки и проползти через темный квадрат, напоминающий вход в ловушку, вход в могилу.

— Следующий ты, — сказал Флавий, и Юстин услышал, как вслед за ним пополз Куллен, а затем снова послышался торопливый шепот Флавия:

— Тетя Гонория, я останусь где-нибудь снаружи, чтобы прийти тебе на помощь, если будет нужно, а заодно испытаю судьбу.

— Ты что, хочешь всех нас погубить? — спросила сухо тетя Гонория. — Живо лезь за остальными, и не смейте носа показывать, пока я не приду за вами.

Все трое теперь оказались взаперти. Железная дверь захлопнулась за ними, и их окружил мрак такой густоты, о существовании которого Юстин и не подозревал. Черный мрак давил на глаза, как пресс. Будто издалека он слышал, как тетя Гонория закладывает поленьями их дверь.

— Немного продвинься вперед, — прошептал Флавий.

Юстин ощутил, что они выбрались в какое-то более широкое помещение. Они, очевидно, находились прямо под полом атрия. Он вытянул руку и уперся в один из столбов из обожженного кирпича, на которых покоился пол, столб был крепкий, но совсем низкий, и вздумай Юстин сесть прямо, он уперся бы плечами в перекрытие. Юстин попытался не думать об этом и весь обратился в слух. Наверху слышались шаги тети Гонории и где-то еще женские голоса. Он слышал также и шум погони, теперь совсем уже близко. Странно было — сразу так много звуков, когда, казалось, ты погребен глубоко под землей и каменный свод отделяет тебя от мира живых людей. Звуки, должно быть, доходили через трубопровод в стенной кладке, как и воздух.

«Нет оснований думать, что тебе нечем дышать. Перестань, не будь дураком, — уговаривал он себя с раздражением. — Ты прекрасно можешь дышать, ты просто немного запыхался от бега, больше ничего, и пол атрия не валится тебе на голову. Дыши медленней… медленней. Нельзя сейчас впадать в панику, Юстин, жалкий ты трус, другим и без тебя тяжело».

Он не имел представления, сколько он пролежал так, обливаясь потом, во мраке, который мягко обволакивал его, становясь все отвратительней и удушливей. Но вряд ли это продолжалось долго: едва маленький измученный Куллен стал дышать ровно, как раздался страшный стук в одну из дверей атрия, потом треск, потом топот ног почти прямо у них над головой, а затем нестройный гул голосов, множество гортанных голосов, которые, прежде чем доходили до них, сливались в какой-то невнятный рев. И голос тети Гонории, быть может чуточку повышенный по сравнению с ее обычным спокойным тоном, но четкий и повелительный:

— Не скажет ли мне кто-нибудь, что все это означает?

И в ответ низкий голос, почти неразборчивый из-за его густоты:

— Мы ищем троих людей, они бежали куда-то в вашу сторону. Вы их тут случайно не прячете?

— Троих людей? — удивленно переспросила тетя Гонория. — Здесь никого нет, кроме меня и моих рабынь, четырех старух, как вы видите.

— Это ты так говоришь, старая тощая корова. Но мы сами посмотрим.

Именно в этот момент Юстин вдруг понял: рядом с ним нет Куллена, но сделать ничего уже было нельзя, разве что молить богов, чтобы маленький шут не совершил какого-нибудь безрассудства.

И снова послышался спокойный голос тети Гонории:

— Ну что ж, смотрите сами. Но я заранее вас предупреждаю: если вы хотите найти этих людей, кто бы они ни были, вам следует искать их в другом месте.

Затем разноголосица, грубый смех и скорый топот ног над ними. И в то же мгновение откуда-то из тьмы водяной камеры донесся скребущий звук, звук, как показалось Юстину, каких-то передвигаемых предметов. Клянусь Эскулапом! Что он там делает?! Юстин напрягся в ожидании следующего звука, но тьма молчала. Громко взвизгнула женщина, и шаги вдруг послышались повсюду, и лай гортанных голосов, скликающих друг друга, гогочущих, дикарских. Вскоре Юстин почувствовал, как Куллен скользнул обратно ему под бок.

Громкий топот ног в атрии над ними здесь внизу, в замкнутом пространстве, отдавался глухими, гулкими ударами, которые то замирали, то возобновлялись с новой силой, так как саксы рыскали, как собаки, по всему дому. Где-то что-то обрушилось, и тут же раздался взрыв смеха, а за ним нарастающий шум каких-то других голосов, визгливых и испуганных, — должно быть, домашних рабынь. И вновь голос тети Гонории. Но все трое под полом, сколько ни напрягали слух, так и не могли понять, что же происходит там наверху.

Затем неожиданно все звуки смолкли. Правда, скорбные женские голоса все еще доносились до них, но как бы издалека, гортанные же выкрики саксов растворились в ночи. И над ними больше не было топающих шагов. Испуганные голоса рабынь постепенно стихли, и теперь ничего не оставалось, как снова ждать.

Наконец они услышали через железную дверь, как кто-то раскидывает поленья. Дверь открылась, ворвался сноп слепящего света от лампы, и голос тети Гонории произнес:

— Простите, что так долго держала вас здесь. Мне пришлось успокаивать моих старых дурех, а потом препроводить их во флигель.

Спустя немного времени вся троица, с головы до ног в копоти, стояла в кочегарке; теперь, когда над головой было блаженное свободное пространство и достаточно воздуха, Юстин судорожно глотал его, как после быстрого бега, а Флавий сразу же спросил:

— Ты не ранена, тетя Гонория?

— Нет, нет, все в порядке. Просто мне доставили немного хлопот, только и всего.

Атрий, куда они вскоре снова пришли, носил явные следы недавнего пребывания саксов: поломанная мебель, сорванные занавеси, затоптанный мозаичный пол, крашеная штукатурка на одной из стен была изрезана вдоль и поперек, скорей всего кинжалом, просто из бессмысленного желания сломать и испортить. Тетя Гонория, не обращая внимания на все эти разрушения, направилась прямо туда, где хранились домашние боги, и поставила лампу в виде цветка на алтарь.

— Как хорошо, что наши домашние боги всего лишь бронзовые, — заявила она. — А вот алтарная лампа была из серебра. — Потом она повернулась к трем чумазым оборванцам, стоявшим возле нее. — Вы когда вернулись из Галлии? — спросила она.

— Мы не были в Галлии, — сказал Флавий. — Мы нашли вашим браслетам лучшее применение по эту сторону моря.

Она пристально поглядела на него, сверкнули из-под напряженных морщинистых век ее прекрасные глаза.

— Значит, все это время вы жили в Британии? Полтора года? И не нашли способа разок-другой сообщить мне о себе?

Флавий покачал головой:

— Мы были очень заняты, мы с Юстином и другими людьми… заняты делом, в которое вряд ли кто-нибудь захочет вовлечь свою семью.

— Понятно, — сказала тетя Гонория и перевела взгляд на Куллена: в своем изодранном шутовском платье он стоял в глубине атрия, там, куда почти не доставал свет от лампы. — Это, очевидно, один из тех «других людей»? — спросила она.

Юстин и Флавий обернулись и тоже посмотрели на маленького шута, словно впервые его заметили. Действительно, с того момента, когда они, глазам своим не веря, в свете фонаря увидели лицо Куллена, отбивавшегося от своих тюремщиков, у них не было времени даже на то, чтобы удивиться. Но сейчас они вдруг осознали всю невероятность случившегося. Ведь это был Куллен, шут Караузия, которого, как они считали, давно не было в живых, поскольку его хозяин погиб.

Но, не дав им еще ничего сказать, тете Гонории ответил сам Куллен:

— Нет, госпожа. Я Куллен, я был псом Куроя. И хотя я без конца искал этих двоих, только сегодня вечером, с соизволения всех звезд на небе, я нашел их снова в самое нужное время.

— Ты нас искал? — удивленно спросил Флавий.

Маленький шут яростно закивал:

— Искал и искал без конца, потому что так мне велел Курой, мой господин.

— Император тебе велел? Когда? Что ты хочешь этим сказать?

— Два года назад, во время сева, он написал письмо и, когда кончил, дал его мне и велел отнести вам, если он… умрет. Он дал его мне потому, что знал: он может мне довериться. Он сказал, я самый преданный из его охотничьих псов. А когда его убили… — тут Куллен совсем по-собачьи оскалил зубы, — они поймали меня и держали как пленника долго-долго, требовали, чтобы я их смешил. И когда я наконец вырвался на свободу, я пошел на север — мой господин сказал, что я найду вас на Валу, но там вас не оказалось, и я ничего не мог о вас узнать еще долго-долго, но наконец одна женщина на улице Золотого кузнечика в Магнисе сказала, что вы ушли на юг по дороге в Галлию. Тогда и я пошел на юг, и вот сегодня те, кто раньше держал меня в плену, снова узнали меня на улице в Каллеве.

Флавий кивнул:

— А письмо? Оно еще у тебя?

— Разве я стал бы вас искать, не будь со мной письма?

Из лохмотьев пестрого шутовского наряда он извлек какой-то длинный свиток, туго обвитый тряпками, и осторожно, как женщина, освобождающая от пеленок младенца, принялся разматывать их, пока не выпростал свою серебряную ветку.

Юстин недоумевал, почему она не звенит у Куллена в руках, но, увидев клок овечьей шерсти, торчащий из отверстия самого большого яблока, он сообразил, что все эти тряпки и шерсть, набитая в каждое яблоко, имели лишь одну цель — заставить инструмент замолчать.

— Я в этом тайнике столько всего перетаскал для Куроя, моего господина, — пояснил Куллен. — Это хороший тайник. — Он всунул руку куда-то в гладкое эмалевое основание ветки и вытащил свиток папируса толщиной с мужской палец. — Вот оно. Ничего с ним не сделалось здесь, куда я положил его больше двух лет назад.

Флавий взял свиток и бережно развернул его, придвинувшись поближе к свету маленькой лампы на алтаре. Папирус был такой тонкий, что сквозь него розовым просвечивало пламя, и Флавий вынужден был держать его наклонно, чтобы на него падал свет. Юстину, стоявшему за плечом Флавия, сразу же бросился в глаза четкий почерк Караузия, жирные, выведенные черной тушью буквы на хрупком листе.

Флавий прочел вслух:

«Центуриону Марцеллу Флавию Аквиле и Тиберию Луцию Юстиниану, лекарю когорты, от Марка Аврелия Караузия, императора Британии привет! Если вы когда-нибудь прочтете мое письмо, это будет означать, что человек, от которого вы так старались меня предостеречь, обошел меня. И в случае если мне не доведется больше разговаривать с вами в этом мире, мне бы не хотелось, чтобы вы думали, будто я отослал вас от себя потому, что разгневался. Глупые вы щенята, — не отправь я вас на Вал под предлогом, что вы мне больше не нужны, не прошло бы и трех дней как вас бы убили. Мой салют вам, дети мои. Прощайте!»

Наступило длительное молчание, нарушаемое лишь слабым шелестом дождя и отдаленными звуками ночного города. Шум погони стих. Флавий отпустил пальцы, и тонкий папирус сам свернулся. Юстин не отрываясь смотрел на пламя лампы, вытянутое копьевидное пламя, тонкое, с синей сердцевиной. В горле стоял саднящий ком, а где-то пониже разливалась не менее саднящая радость.

— Т-так, значит, он нам поверил, — произнес он наконец. — Он знал, с самого начала.

— Великий был человек наш маленький император, — каким-то хриплым голосом сказал Флавий, засовывая свиток на грудь под рваную тунику.

Глава 14. Древний символ

И в этот самый момент внизу, под ними, что-то упало со стуком, затем раздался треск обвалившейся штукатурки.

— Что это? — встрепенувшись, спросил Флавий.

Маленький шут слегка сжался, как нашкодивший пес.

— Может, это камень расшатался в столбе, который пол подпирает. Когда мы были внизу, я пополз вперед послушать, что происходит наверху, и он сдвинулся с места прямо у меня под рукой, когда я нащупывал дорогу в темноте. Может, я что-то нарушил…

Теперь наконец стало ясно, что это был за скребущий звук в глубине водяной камеры.

— Все одно. Лучше уж пусть дом валится, чем терпеть тут саксов, — заявил Флавий и протянул руку к лампе. — Тетя Гонория, могу я ее взять? Думаю, стоит пойти посмотреть, что там случилось. Куллен, пойдем, покажи мне.

Тетя Гонория, сидящая на одном из немногих уцелевших стульев, поднялась.

— А я пока похлопочу об ужине для вас, — сказала она.

Юстин не пошел ни с тетей Гонорией, ни с Флавием, не видя в этом необходимости, — на него вдруг нашло какое-то странное спокойствие, он был уверен: сейчас произойдет нечто необычное. И он в ожидании встал возле домашнего алтаря. Теперь, когда унесли лампу, в атрии было так же темно, как в водяной камере. Он слышал шум ветра и дождя, настороженную тишину несчастного, покалеченного дома, слышал, как под полом движутся двое, как кто-то сердито заворчал, скорее всего Флавий. Последовал тихий, неясный звук, будто что-то передвигали, потом приглушенное восклицание и, спустя короткое время, шаги в сторону двери.

И вот наконец они появились, тени перебегали и кружились перед лампой, которую нес Куллен, Флавий же держал в руках какой-то бесформенный сверток. Как только Куллен поставил лампу на прежнее место на алтарь и пламя успокоилось, Юстин бросил вопрошающий взгляд на Флавия и поразился: тот с плохо скрываемым волнением не отрываясь смотрел на сверток.

— Все в порядке? — спросил Юстин. Флавий кивнул:

— Дом пока не рушится. Вывалился кусок штукатурки из старого тайника в одном из столбов водяной камеры. И в нем оказалось вот что.

— А что это?

— Я… сам еще не знаю. — Флавий повернулся к лампе и начал осторожно разворачивать темные, с затхлым запахом складки ткани. — Шерсть вся сгнила, как трут, но погляди на складки внутри… куда падает свет. Юстин, они ведь были алые!

Юстин взглянул на ткань, потом протянул руку и пощупал полуистлевшую материю. Флавий раскрыл последние складки — да, шерсть была алой, цвета воинского плаща.

Теперь Флавий держал в руке орла[13] из золоченой бронзы: зеленые пятна меди проступали в местах, где сошла позолота, орел был побитый, изувеченный. Там, откуда когда-то росли широкие серебряные крылья, зияли впадины, как пустые глазницы, но этот дерзкий в своей неистовой гордости поворот головы со всей очевидностью говорил — это все-таки орел. Юстин перевел дыхание.

— Ведь это орел, — шепотом произнес он, все еще не смея поверить своим глазам. — Я хочу сказать, это орел какого-то легиона.

— Да, орел какого-то легиона, — подтвердил Флавий.

Но в Британии, как известно, пропал только один легион.

Некоторое время они молча разглядывали удивительную находку, а маленький Куллен, не сводя взгляда с орла, с весьма довольным видом помахивал сзади собачьим хвостом, слегка дергая задом при каждом взмахе. Пропавший Девятый, исчезнувший Испанский легион, который шагнул в северный туман и… исчез.

Юстин заговорил первым.

— Все-таки этого не может быть… это слишком невероятно, — сказал он по-прежнему шепотом. — Кто снова принес его на юг? Из легиона ведь никто не вернулся.

— Не знаю. Но помнишь, отец Марка исчез вместе с легионом? И всегда рассказывали семейное предание о каких-то приключениях на севере… Может быть, Марк отправился туда, чтобы докопаться до истины и принести назад орла. Римский орел в руках раскрашенного народа — слишком опасная и объединяющая идея. Ты помнишь, Юстин, как однажды на ферме… вечером мы с тобой гадали, с чего все это началось? Почему он вдруг получил наградные и земельный надел в дар от сената? Ты видишь теперь, как все сходится?!

— Но… но если даже он принес орла обратно, почему надо было прятать его здесь? И почему л-легион не сформировали заново?

— Его не спрятали, его, наверное, просто захоронили перед алтарем. Может быть, он был покрыт позором. Этого мы теперь никогда не узнаем. Но очевидно, какая-то причина все же была.

В освещенном круге от лампы, нежно-желтом цветке посреди темного дома, они смотрели друг на друга со все возрастающим волнением, с которым росла и уверенность в правильности своей догадки, а рядом стоял маленький шут и махал за спиной собачьим хвостом.

— Ставлю все свое имущество на то, что это орел Девятого легиона.

Они не заметили, как вернулась тетя Гонория. Она выложила на стол сверток с едой и сказала:

— Вы, насколько я понимаю, нашли под полом потерянного орла. В другое время я бы удивлялась, охала, всплескивала руками, но сейчас, мне кажется, мы не можем возиться с потерянными орлами. Вот еда — погоня может возобновиться в любой момент. Скоро уже рассвет, а после учиненного здесь переполоха только мойры знают, не проснутся ли вот-вот Волумния и все остальные. Поэтому скорее берите еду и уходите!

Флавий словно не слышал последних слов тетушки. Он вскинул голову, глаза неожиданно загорелись под рыжими бровями. Прижимая к себе покалеченного орла, он заявил:

— Как раз сейчас самое время находить орлов. У меня есть жалкое подобие легиона, и вот теперь боги посылают нам знамя, за которым мы можем идти. А кто мы такие, чтобы отказываться от дара богов?

— Так возьмите его с собой. Забирайте и поскорее уходите!

Флавий, все еще прижимая к себе орла, повернулся к алтарю и стал глядеть на крошечное, как крокус, пламя лампы, потом перевел взгляд на бронзовые фигурки домашних богов в нишах, и Юстин так и не понял, видит ли он их или же смотрит куда-то вдаль сквозь них.

— Я снова беру его на старую службу, — сказал он.

— Флавий, дорогой мой, — вкрадчиво проговорила тетя Гонория. — У меня была беспокойная ночь, и я не владею своими нервами. Прошу вас, уходите, иначе я сорвусь и всем вам надеру уши.

Они наконец собрались: Флавий снова замотал орла в остаток того, что некогда было плащом, а Юстин сунул под мышку сверток с едой. Тетя Гонория унесла лампу в другую комнату, чтобы их силуэты не увидели в дверях, затем она вернулась и первая выскользнула проверить, все ли спокойно, и только потом поманила их за собой. В последний момент, когда они уже стояли на пороге атрия и теплый дождик мочил их лица, Флавий сказал, обращаясь к тете Гонории:

— Ты слыхала новость? Паруса Констанция видели недалеко от Таната.

— Слыхала, конечно. Кто не слыхал?!

— Мы-то думали, что ты в Аква-Сулисе, вдали от всех событий.

— Я всегда терпеть не могла быть вдали от событий.

— В ближайшее время, думаю, событий будет предостаточно, — сказал Флавий и, наклонившись, поцеловал ее в щеку. — Да хранят тебя боги, когда все начнется, тебя и Волумнию.

Юстин, который выходил последним, набрался храбрости и тоже поцеловал ее, неуклюже и застенчиво, отчего она тихо рассмеялась неожиданно молодым смехом.

Они разыскали приятеля, жившего неподалеку от Южных ворот — он ждал и уже начал беспокоиться, ибо мулы были давно навьючены, — и с первыми лучами солнца, как только открылись ворота, без хлопот вышли из города, ведя под уздцы животных; маленький Куллен шел между ними, стыдливо опустив голову, в женском плаще, надетом поверх его шутовских лохмотьев, которые он так и не пожелал снять.

А еще через два дня, вечером, они стояли на гребне холма, откуда дорога вела к усадьбе. Ветер, постоянно менявший направление, усилился и теперь дул с юго-запада, лихорадочно гоня перед собой капельки тумана и низкие облака, как пастушья собака гонит овец. Теплый дождь хлестал по лицу, оставляя на губах слабый привкус соли; быстро темнело, однако Юстин, как ни напрягал глаза, всматриваясь в размытую, зыбкую даль, не видел маячных огней Векты.

Поглядев в ту же сторону, Флавий сказал:

— Вокруг острова ненастная погода. Думаю, флоту в Векте сегодня предстоит трудная ночь, наверняка кто-нибудь попытается пробраться к берегу.

Они повернулись спиной к морю и, понукая усталых мулов, уныло бредущих впереди, стали спускаться к дому. Антоний встретил их у нижней террасы, где кончались виноградники, с ним был Майрон — он теперь неохотно расставался с молодым центурионом.

— Ну как, все в порядке? — спросил Антоний.

— Все хорошо, хотя был момент, когда нам пришлось поволноваться. А как тут у вас?

— За последние несколько дней девять новых рекрутов и несколько человек из старой команды, из Регны и Адурнов. Так что «ламповое масло» как нельзя кстати, даже если только половина слухов, гуляющих по лесу, имеют под собой почву.

Майрон поспешил вперед, чтобы взять на себя заботу о мулах, и, когда он увел их, Флавий сообщил:

— Тут у нас еще один член братства. Он был псом Караузия и не питает большой любви к Аллекту.

— Так, так, не успеем оглянуться, как у нас будет легион, — сказал Антоний и добавил: — Мы с Пандаром созвали отряд и велели разбить лагерь вблизи фермы. Решили не дожидаться твоих приказаний, потом ведь не успеем всех собрать.

Флавий кивнул:

— Все правильно. А теперь пошли поедим. Я уже забыл, как выглядит пища.

Антоний вдруг остановился:

— Вас около дома ждет какой-то человек, он здесь со вчерашнего дня и отказывается говорить, по какому делу.

— Что за человек?

— Охотник. Здоровый, видный, с большим копьем.

В сгущающихся сумерках Флавий и Юстин взглянули друг на друга, и у обоих мелькнула одна и та же мысль. Флавий сказал:

— Пойдем поглядим на охотника, а ты Антоний, возьми с собой Куллена и накорми его. Мы скоро придем, тогда и поедим.

— Мы оставим вам оленины, — утешил их Антоний. — Пошли, Куллен, пес Караузия.

В то время как Антоний и маленький шут направились к хозяйственному двору, где внизу под террасой уже запекали оленя, убитого Киндиланом, Флавий с Юстином двинулись к дому, чтобы найти незнакомца с копьем.

Темная фигура сидящего перед домом на корточках человека выпрямилась и, выступив из тени, шагнула в неяркую полосу света, падающего из двери; свет отливал медью на львиной гриве волос и золотил бледным, жидким золотом венок из белых лебединых перьев на древке копья, на которое он опирался.

— И правда, Эвикат! — воскликнул Флавий, тем самым произнеся вслух имя, то самое, невысказанное, что было у них на устах. — Клянусь всеми богами, это Эвикат! — И он ринулся ему навстречу. — Во имя всех чудес на свете, скажи, что привело тебя сюда?

Юстин почему-то не слишком удивился. После истории с Кулленом ему казалось вполне естественным и само собой разумеющимся, что люди, с самого начала вовлеченные в эти невероятные события, теперь собираются вместе, так как по всему было видно — близится развязка.

— Аллект снял половину гарнизона с Вала, и по вереску идут слухи, много слухов, — сказал Эвикат. — Поэтому я снова оставил собак у кузнеца Кускрида и отправился с копьем на юг, чтобы принять участие в последней битве: хочу увидеть, как от Аллекта ничего не останется, тогда он не сможет вместе с пиктами пойти против моего народа.

— Ясно. Но как ты узнал, где нас найти? И что мы не в Галлии.

— Кто хочет, тот слышит, — ответил Эвикат. — В вереске все слышно.

— Отлично! Каким бы способом ты ни отыскал наш след, мы рады тебя видеть! — сказал Флавий, положив руку на плечо охотника. — Тебя и твое большое копье. Но ты нас заждался после долгой тропы, а между тем запекают оленя. Мы еще успеем обо всем потолковать, а сейчас пойдем поедим.

Но прежде чем сесть за ужин со своим отрядом, Флавий принес из сарая новое древко копья из белого ясеня, а после трапезы отыскал старого Тьюэна, кузнеца, кующего подковы для сандалий, и велел ему разжечь горн и выковать из железа поперечную планку с пазом, которую можно было бы прибить к древку, и вдобавок еще четыре бронзовых гвоздя. А позднее вечером, когда вся команда улеглась — кто в хлеву, кто в амбаре, кто во флигеле, — он перенес все, что сделал ему кузнец, в атрий. И здесь, склонившись над низким огнем, они с Юстином насадили искалеченного орла на древко копья и, вогнав бронзовые гвозди в дырочки на хищных когтях, прибили их для прочности, а маленький Куллен, ни за что не согласившийся расстаться со своими спасителями, спал, свернувшись по-собачьи, в углу, и серебряная ветка, освобожденная от шерсти, заглушавшей ее звон, поблескивала у него в руке.

Юстин с самого начала поверил, что это и есть тот самый орел, тайну которого разгадал Флавий. Но если даже у него и оставались сомнения, то в эту ночь, когда он трудился при гаснущем свете очага, а снаружи гулял легкий зюйд-вест, они окончательно исчезли. Бронзовый орел у него в руках был исполнен какой-то магической силы. И чего только он не перевидал, сколько горьких, темных и славных дней выпало на долю этой покалеченной птицы из золоченой бронзы — гордости и чести пропавшего легиона! А теперь, думал он, она не может не чувствовать, что возвращаются былые времена. И снова, пока работал, он ощутил свое родство с тем молодым воином, которому стала домом эта долина среди холмов и который вернул пропавшего орла домой, вернул его своему народу. Таким образом, орел и ферма оказались связанными, и не было ничего неестественного в том, что именно отсюда это древнее знамя отправится в свой последний бой. Это ощущение родства было настолько сильным, что когда в открытом дверном проеме — после того как они управились с работой — возник человек, Юстину показалось, что там, спиной к наполненной ветром тьме, стоит Марк. Но это был всего лишь Антоний — он вошел в комнату, стряхивая дождевые капли с густых темных волос.

— Там свет, — сказал он. — Скорее всего костер на гребне Меловой. Пойдем посмотрим.

Ночной мрак уже немного рассеялся, и от угла овечьего загона, куда они пришли, красный лепесток костра на юго-востоке был далеко виден.

— Не знаю, что это — случайный костер или сигнальный огонь, — сказал Флавий. Он ладонью откинул со лба волосы. — Все равно нам это не выяснить. До костра больше дня пути отсюда.

Юстин, который, напрягши зрение, не отрываясь глядел на восток, разглядел еще один огонек недалеко от первого, совсем крошечный и слабый, но явно огонек.

— Это сигнальные огни, — сказал он. — Вот еще один. Еще. Целая цепочка сигналов.

В камине остались только красные угольки, и в атрии было почти совсем темно, когда они вернулись, но даже тускловатого отсвета углей оказалось достаточно, чтобы разглядеть орла на древке копья, когда Флавий поднял его и показал Антонию.

Антоний молча разглядывал его, после чего спросил:

— Это что, знамя на завтра? Флавий слегка улыбнулся — Знамя на завтра.

Антоний перевел взгляд с Флавия на бронзового орла, а потом снова на Флавия:

— Да еще такое, которое пришло из прошлого — далекого прошлого. Нет, не стану я задавать вопросов, да и другим не советую, хотя, думаю, многие догадаются… Словом, у нас есть знамя, за которым мы можем следовать, и это очень хорошо. Это всегда хорошо.

Он повернулся и, выбросив вперед руку, отсалютовал орлу, как и подобает солдату. Ранним серым утром Юстин проснулся от какого-то грохота, а прислушавшись, понял, что это топот конских копыт, — очевидно, кто-то во весь опор несется с Меловой к ферме. Он откинул ковер, которым был укрыт, и с трудом поднялся. Флавий уже стоял в дверях. Когда они шагнули в утреннюю морось, остальные тоже были на ногах. Мгновение спустя всадник на взмыленной лошади влетел во двор и так резко натянул поводья, что конь присел на задние ноги, а сам он спрыгнул на землю.

Лошадка стояла там, где ее принудили прервать бег, голова была опущена, бока тяжело вздымались, а Федр с «Береники», прежде чем ноги его коснулись земли, громко прокричал:

— Началось, ребята! Началось наконец!

Из полумрака со всех сторон стали появляться люди и собираться вокруг Федра. Еще не до конца отдышавшись, он повернулся к Флавию и Юстину:

— Констанций с легионерами уже здесь. Наверное, проскочили мимо флотилии на Векте во время вчерашнего тумана. Я видел, как они вытаскивали ночью на берег транспортные суда у входа в гавань Регна, а галеры их прикрывали. Юстин вспомнил ночные огни. Допустим, это были сигнальные огни. Паруса у Таната… и вот теперь высадка в гавани Регна. Что бы это могло значить? Нападение сразу из двух пунктов? Или, может быть, даже одновременно из многих? Теперь-то они скоро узнают!

Наступило короткое молчание — люди в растерянности смотрели друг на друга. Годы ожидания кончились. И не то чтобы близились к концу, нет, они просто кончились, срок их истек. И в первые мгновения люди даже не могли это полностью осознать.

А потом все вдруг точно сошли с ума — они окружили Федра, окружили Флавия, как стая собак, где каждая подает голос: «Император Констанций пришел! Чего мы ждем? Веди нас к нему, Флавий Аквила!»

В сером предрассветном воздухе они потрясали поднятыми щитами, бросали вверх копья.

Юстин неожиданно повернулся и стал пробиваться сквозь толпу обратно к дому. Схватив бескрылого орла, стоящего в углу среди ящиков и земледельческих орудий, он, смеясь и почти рыдая от волнения, выскочил на улицу, держа древко высоко над головой.

— Поглядите, дорогие мои! М-мы скоро отправимся в поход, вот оно, наше знамя, за ним мы и пойдем!

Он стоял над ними на верхней ступени террасы, высоко подняв искалеченного орла, насаженного на древко копья. Он вдруг осознал, что рядом с ним — Флавий и Антоний и что все лица обращены к нему, безбрежное море лиц. Здесь были люди, которые прошли с орлом такой долгий путь, что не могли ни с чем его спутать, для них орел был связан с утраченной славой и старыми традициями воинской службы, здесь стояли и те, кто, не разбираясь, что это за знамя, готовы были сломя голову, с воплями и криками броситься за ним. Бесшабашная толпа оборванцев! Беглые легионеры, работники с фермы, охотники — все те, кто жаждал восстановить справедливость; мелкий воришка, корабельный мастер, гладиатор, императорский шут… Рев голосов накатывал на него волной звуков, они разбивались вокруг с таким грохотом, что ему казалось, будто они захлестывают его с головой.

Флавий, пытавшийся перекричать толпу, выбросил вперед руку:

— Тихо! Тихо! Ожидание окончено, мы идем, чтобы присоединиться к императору Констанцию. Но сперва надо подкрепиться. Если вы не хотите, то я хочу есть! Тише, успокойтесь, друзья! Мы выступаем через час.

Постепенно возбуждение улеглось, и люди стали расходиться, направляясь к кладовой со съестными припасами. Гладиатор Пандар остановился и сорвал маленькую желтую розу с куста под террасой. Задрав голову, он поглядел на них и сказал:

— Когда я еще сражался и до того, как получил деревянный меч, мне нравилось выходить на арену с розой. — И он двинулся вслед за остальными, на ходу сунув розу в застежку плаща на плече.

Флавий проводил толпу взглядом, в котором был какой-то странный блеск.

— Боже, что за сброд! — пробормотал он. — Поистине пропавший легион. Легион пропащих людей. Нам вполне подходит следовать за бескрылым орлом. — И он хрипло засмеялся.

— Скажи, будь у тебя возможность, променял бы ты их на самую блестящую когорту Преторианской гвардии? — очень тихо спросил Антоний.

— Нет, — ответил Флавий. — Клянусь богами, нет. Но это все равно не объясняет, почему мне хочется разреветься, как девчонке. — Он положил тяжелую руку на плечо Юстина: — Ты превосходно поступил, дружище. Ты вынес знамя в самый нужный момент, и теперь они пойдут за ним даже через костры Тофета. А сейчас давай хоть что-нибудь съедим.

Глава 15. Снова легионы

Моросящий дождь наконец перестал, ветер стих и небо очистилось к тому времени, когда боевой отряд немыслимых оборванцев пересек дорогу, ведущую к побережью, и теперь от моря его отделяла только низкая гряда гор. На гребне искореженные ветром дубы и боярышник внезапно кончились, впереди твердая земля постепенно уступила место прибрежным болотам, а еще западнее, там, где слегка поднималась голая суша, свободная от солончаков — четкий квадрат среди размытых и смазанных линий болот, — виднелись очертания римского лагеря, а дальше, вдоль прибойной полосы, как стая выброшенных на берег морских животных, — силуэты грузовых судов, и за ними — сторожевые галеры. Юстин, всматриваясь в маслянистое море, беспокойно вздымающееся у берега, ясно различил два темных пятна — патрульные галеры, несущие караульную службу на случай, если появится флотилия Аллекта.

— Они там, вон они, — сказал Флавий, и толпа голодранцев загудела за его спиной.

Примерно в ста шагах от Правых ворот лагеря их остановил пикет — солдаты с копьями наперевес.

— Кто идет?

— Друзья, именем императора! — прокричал в ответ Флавий.

— Двое из вас пусть подойдут.

— Ждите здесь! — приказал Флавий отряду, а сам с Юстином прошел вперед.

У подковообразного земляного вала, внутри которого расположился пост пикета, их встретил опцион и потребовал, чтобы они сказали, по какому делу явились.

— Мы привели подкрепление, — уверенно объявил Флавий, — и должны поговорить с императором Констанцием.

Взгляд опциона скользнул мимо Флавия, и вдруг глаза его широко раскрылись от удивления.

— Подкрепление, говоришь? Теперь победа уж точно будет за нами. — Он снова перевел взгляд на Флавия. — А что касается императора, то вы попали не в ту армию. Мы западные войска.

— Н-да. А кто здесь командует?

— Асклепиодот, префект императорского претория.

— Тогда мы должны переговорить с Асклепиодотом.

— Должны? — переспросил опцион. — Насчет этого ничего не знаю. — Он долго изучал их лица, после чего вновь поглядел на стоящую за ними толпу. — Ну хорошо, можете отвести свою банду разбойников к воротам. Я пошлю с вами одного из моих людей.

Навстречу им вышел опцион воротной охраны, у которого при виде странного отряда глаза полезли на лоб, и он в свою очередь тут же вызвал центуриона, а тот — одного из трибунов, но в конце концов их пропустили в лагерь, и они прошли под прикрывающими вход катапультами с задранными кверху ложками, похожими на головки саранчи.

Внутри берегового укрепления, где сосредоточилось множество людской силы, видно было, что атаки ждали в любой момент и готовились ее отразить — вокруг кипела налаженная работа: отряды под наблюдением опционов укладывали провиант и снаряды; работали оружейники; лошадей, все еще нетвердо ступающих после путешествия, сводили с выволоченных на сушу галер и привязывали около Морских ворот; дым от костров, на которых жарили пищу, поднимался в утреннем воздухе, и повсюду мелькали малиновые гребни надзирающих за всем центурионов. Но, несмотря на все это многолюдье, Via principia[14], когда они шли по ней, была почти пустынной — широкая протоптанная прямая улица, вдоль которой выстроились знамена когорт и центурий: голубые и фиолетовые, зеленые и малиновые, они слегка колыхались от легкого ветра, все еще шелестящего в болотах. А перед палаткой главнокомандующего, возле которой они остановились, красовался, раскинув во всю ширь серебряные крылья, орел легиона.

Трибун что-то сказал уставившемуся на них человеку и прошел внутрь, оставив их ждать у входа. Юстин, задрав голову, прочитал номер и название легиона: «Тридцатый Победоносный». Нижнерейнский легион… Он в свое время встал на сторону Караузия. И почти вплотную к орлу стояло знамя галльского легиона с изображением кентавра. Легион этот, видимо собранный понемногу отовсюду, когда-то тоже поддерживал маленького императора. Все как будто сходилось.

Вернулся трибун.

— Два командира могут войти, — объявил он.

Взглянув на Антония, Флавий усмехнулся, хотя голос был озабоченный и тревожный.

— Всех богов ради, держи их в узде, — сказал он, затем повернулся к Юстину: — А теперь вперед!

Они вместе шагнули мимо часового в наполненную бурыми тенями глубину палатки и остановились в дверном проеме, как и подобает вымуштрованным солдатам — подбородок кверху, пятки вместе. Крупный розовокожий человек за походным столом, со свитком папируса в одной руке и недоеденной редиской в другой, поднял голову и спросил их, своей мягкой манерой напомнив Паулина:

— Вы хотели поговорить со мной?

Молодые люди вытянулись по стойке смирно» и отсалютовали. Затем Флавий, неизменный оратор, проговорил:

— Командир, мы принесли весть, не знаю, слышал ли ты ее: суда императора Констанция видели неподалеку от Таната, и еще — вчера ночью вдоль Меловой жгли сигнальные костры.

— Извещающие о нашей высадке, ты это имеешь в виду? — В голосе командующего был явный интерес, и звучал он по-прежнему мягко.

— Думаю, да.

Розоволицый великан кивнул, низко опуская голову.

— О первой из вестей мы слышали, о второй нет. Что еще вы хотите мне сказать?

— Мы привели с собой отряд, — тут Флавий заколебался, подыскивая подходящее слово, — отряд из преданных союзников, с тем чтобы служить тебе в этой кампании.

— Да неужели? — Асклепиодот молча рассматривал их. Он был огромного роста, даже слегка сутулился, и уже начинал полнеть, во всей его фигуре и в движениях была какая-то мягкая, ленивая медлительность, весьма обманчивая, как они убедились впоследствии.

— Для начала хотя бы скажите, во имя Тифона, кто вы такие и как вас зовут. Давай ты первый, — указал он на Флавия.

— Марцелл Флавий Аквила. Полтора года назад я был центурионом Восьмой когорты, расквартированной в Магнисе-на-Валу.

Командующий хмыкнул, и его глаза, с тяжелыми веками, обратились к Юстину.

— Тиберий Луций Юстиниан. Служил лекарем в той же к-когорте, в т-то же самое время.

Асклепиодот поднял брови:

— Ясно. Все это весьма любопытно. Ну а что вы делали последние полтора года?

Без запинки, чеканя слова, будто он официально рапортует начальству, Флавий отчитывался за прошедшие полтора года, а Префект претория, все еще с недоеденной редиской в руке, глядел на него с видом человека, погруженного в какие-то приятные грезы.

— Так, значит, донесения разведки от случая к случаю и… подкрепления, что шли из этой провинции, дело ваших рук?

— Частично, во всяком случае.

— Очень любопытно. А этот ваш отряд?.. Сколько в нем человек и из кого он состоит?

— Немногим более шестидесяти. В основном из местных жителей, и в придачу к ним — беглые легионеры. Кроме того, имеется еще один центурион когорты, отставной гладиатор и — для полноты картины — личный шут Караузия… Потрясающий легион, что и говорить. Но мы умеем сражаться, и у многих из нас есть за что сражаться.

— Так, так. Покажи их мне.

— Если ты подойдешь к выходу из палатки, то увидишь их во всем блеске.

Асклепиодот опустил редиску на блюдо с хлебцами и сыром — недоеденным завтраком, который они прервали, — потом положил листок папируса сверху на другой, педантично проверив, точно ли совпадают листы, и только тогда поднялся.

Он заполнил собой весь проход, но Юстину все же удалось из-за его спины разглядеть в узком просвете их отряд: Антоний стоял навытяжку, как и подобает центуриону римской когорты на параде, рядом с ним стоял Пандар с желтой розой и отчаянной смелостью во всем облике, не оставляющей сомнений в его истинном призвании, чуть дальше — маленький Куллен с серебряной веткой за поясом, в шутовских лохмотьях, гордо держащий бескрылого орла, правда сам он при этом, как цапля, стоял на одной ноге, что несколько снижало эффект; и тут же — Эвикат, опирающийся на огромное боевое копье с венчиком из белых лебединых перьев, которые ерошил легкий ветерок. И за ними все остальные, вся их оборванная, бесшабашная, немыслимая братия.

Асклепиодот посмотрел на них, на миг остановил взгляд на орле — так во всяком случае им показалось, — затем вернулся к столу и сел на тюк, служивший ему сиденьем.

— Теперь я понял, о чем ты говоришь, — сказал он Флавию. — Он снова взял с блюда редиску, посмотрел на нее, как бы собираясь продолжить завтрак, постом внезапно передумал: широко раскрытыми глазами он поглядел на стоящих перед ним юношей, и вдруг на мгновение из-под густых ресниц, как из ножен, словно сверкнул обнаженный клинок. — Ну хорошо, а теперь докажите мне, что вы именно те люди, за которых себя выдаете. Докажите, что в истории, которую вы мне тут рассказали, есть хотя бы крупица правды. Флавий опешил:

— О каких доказательствах ты говоришь? Кем еще мы можем быть?

— Кем угодно. Бандой разбойников или изменников, ищущих легкой добычи. Или даже Троянским конем… Я ведь ничего о вас не знаю.

Глубокое молчание воцарилось в буром сумраке палатки, молчал и лагерь вокруг, наступило то странное затишье, непонятно почему иногда охватывающее самые многолюдные места.

Юстин слышал негромкий тревожный шум моря и пересмешливый звон колокольчиков за парусиновой дверцей палатки, когда Куллен переменил затекшую ногу. «Что-нибудь сказать или хоть что-нибудь сделать, — мучительно думал Юстин. — Должен же быть какой-то выход… впрочем, если Флавий ничего на может придумать, куда уж мне».

Снаружи послышались шаги, и кто-то вошел в палатку. Худой, загорелый человек в форме старшего центуриона когорты отдал честь и положил на стол перед командующим несколько табличек.

— Это полный список, — сказал он. — Ты, очевидно, уже знаешь, что на форуме торчит боевой отряд весьма комического вида, с каким-то странным знаменем, похожим на римского орла, насаженного на древко копья. — Он окинул быстрым взглядом молодых людей, скрытых полумраком, и вдруг издал изумленное восклицание: — Клянусь Солнечным Светом, это же Юстин! Глаза Юстина были прикованы к незнакомцу с момента его появления.

«Уже трое, — думал он. — Куллен, Эвикат и вот теперь… Неизменная цифра три. Если вещи, то три, если люди, то по трое. Это поразительно, просто поразительно!»

— Так точно, — ответил он на восклицание центуриона.

— Центурион Лициний, тебе известно, кто эти двое? — вмешался командующий.

Лициний уже держал Юстина за руку.

— Этого-то я во всяком случае знаю, хотя он и успел превратиться в лохматого варвара. Он был учеником лекаря в моей когорте в Вирсавии. Богиня Рома! Ты, может быть, тоже из той банды головорезов, что топчется там снаружи?

Большой рот Юстина растянулся в улыбке, а невозможные уши порозовели от удовольствия.

— Ну конечно. И вот м-мой родственник тоже.

— Так, так. — Лициний оглядел Флавия с головы до ног и кивнул, когда тот отсалютовал ему.

— Когда выясните отношения, ты мне скажешь, первый центурион, поручился бы ты за эту парочку? — вставил Аскле-пиодот.

Худой, загорелый центурион поглядел на своего командира, в глазах его мелькнула насмешливая искорка.

— За этого, которого я знаю, полностью ручаюсь, он не подведет ни при каких обстоятельствах. И если он доверяет своему товарищу — а это, очевидно, так и есть, — я поручусь и за него.

— Раз так, быть посему, — решил Аск-лепиодот. — Нам нужны разведчики, знающие местность. И лишние всадники тоже не помешают. Вспомни, случалось хоть раз, чтобы армия не нашла применения лишней коннице? — Он пододвинул к себе таблички и стиль и процарапал несколько слов на мягком воске. — Отмаршируйте своих головорезов на линию кавалерии и примите под начало лошадей и оснащение двух эскадронов дакской конницы, они прибыли вчера вечером из Адурнов. Вот разрешение. Ждите дальнейших распоряжений.

Флавий взял таблички, но продолжал стоять.

— Еще что-нибудь?

— Вели поместить нашего орла на Главную улицу вместе с остальными знаменами.

— Ах да, этот орел… — Асклепиодот задумался. — Как он у вас оказался?

— Его нашли в тайнике под алтарем моего фамильного дома в Каллеве.

— Любопытно. И вы, конечно, знаете, что это такое?

— То, что осталось от орла легиона.

Асклепиодот взял список, который положил ему на стол первый центурион.

— Только один такой орел исчез бесследно в Британии.

— Это тоже мне известно. Вместе с ним исчез и один из моих кровных родичей. Но мне… мне кажется, сенат знал о том, что орла нашли.

Они пристально поглядели друг на друга, затем Асклепиодот кивнул.

— Неожиданное появление потрепанного орла дело непростое, настолько непростое, что я предпочту ничего об этом ре знать… Разрешение я вам дам, но при условии, что он снова будет числится предавшим, как только все закончится.

— Договорились. Благодарю тебя, — сказал Флавий и отсалютовал.

Они направились к выходу, но командующий остановил их:

— Погодите! Центурион Аквила, я созываю совет здесь в полдень. И надеюсь, вы оба примете в нем участие как люди, знающие здешние места и… как вожди союзного войска.

— Есть явиться в полдень, — ответил Флавий.

На линии, где стояла кавалерия, они отыскали декуриона, ведающего лошадьми показали разрешение и приняли от него прекрасных небольших лошадок арабских кровей, принадлежащих дакской коннице. Кривоногий солдат из вспомогательного легиона, которому было велено показать им склады со сбруей и запасами фуража, оказался парнем благожелательным и, к счастью, больше склонен был говорить сам, нежели задавать вопросы, — он, как и добрая половина людей в этом походном лагере, еще не совсем пришел в себя после бурного морского перехода.

— Голова чугунная, — жаловался он, — будто внутри оружейная мастерская, все время «бам», «бам»… земля качается, как палуба на том проклятом транспортном судне. Надо же, угораздило — попасть в Западную армию, столько плыть от самой Секваны! А из меня какой моряк — хуже во всей империи не сыщешь.

Но Флавия гораздо больше занимало передвижение войск, чем страдания кривоногого солдатика из вспомогательного легиона, поэтому он спросил:

— Император Констанций с Восточной армией, видно, отправился прямо из Гезориака?

— Да, Констанций, говорят, отплыл еще перед нами. А с ним галеры для разведки и охраны транспортных судов, которые от правились следом. Я думаю, он не меньше нашего покачается на море, а вот его транспорты — всего ничего. Меня-то интересуют транспорты…

Как бы то ни было, но Юстин и Флавий уже совсем неплохо владели общей ситуацией, когда в полдень они оказались в высоком обществе полдюжины штабных трибунов, нескольких старших центурионов и легата Победоносного легиона, собравшихся вокруг наспех сооруженного стола перед палаткой командующего.

Асклепиодот открыл заседание, сидя в спокойной позе сложив руки на животе.

— Я полагаю, всем вам известно, что паруса Констанция видели возле Таната несколько дней назад. Но вам скорее всего не известно, что Аллект был предупрежден о нашей высадке цепочкой сигнальных костров. Думаю, вы согласитесь со мной: все это заставляет нас без промедления двинуться к Лондинию. — Он повернулся к старшему центуриону: — Сколько потребуется времени, чтобы привести войска в походное состояние?

— Не менее двух дней, — ответил Лициний. — Переезд был очень тяжелый, и люди и лошади в плохом виде.

— Я так и чувствовал, что ты это скажешь, — проговорил Асклепиодот грустным голосом. — Мне трудно понять, почему люди страдают от морской болезни. — (Все заметили, как вздрогнул при этих словах легат Победоносного легиона, он все еще был зеленого цвета после качки.) — Меня вот никогда не укачивает.

— У нас ни у кого нет твоей силы духа, — возразил Лициний, и в его суровом взгляде на миг зажегся смешливый огонек. — Нам необходимо иметь два дня.

— Каждый час промедления увеличивает, помимо всего прочего, опасность подвергнуться атаке прямо здесь, в лагере. Даю вам один день.

Наступило молчание. — Слушаюсь! — сказал Лициний. Совет шел так, как обычно проходят подобные советы, а за это время короткая тень от орла Победоносного легиона незаметно легла на группу людей, собравшихся перед палаткой.

Юстин и Флавий не участвовали в обсуждении до тех пор, пока речь не зашла о маршруте похода.

— Есть две дороги, — сказал Асклепиодот, — и выбор их мы отложили на сегодня, поскольку все зависит от конкретных обстоятельств. И вот настало время принять решение, но прежде, чем мы выберем путь, нам следует прислушаться к мнению того, кто хорошо знает страну. — И он указал пухлым пальцам на Флавия, стоящего вместе с Юстином позади всех. Флавий резко вскинул голову:

— К моему?

— К твоему. Выйди сюда и дай нам совет.

Флавий прошел вперед и стал в круг возле самодельного стола, на глазах превратившись из заросшего варвара в центуриона когорты. Побледнев, он обвел спокойным взглядом сосредоточенные лица высших командиров. Одно дело — возглавить полузаконный отряд, который он привел служить Риму, и совсем другое — неожиданно быть призванным дать совет, который, в случае если ему последуют и он окажется неверным, приведет армию к гибели.

— Как сказал префект, есть две дороги на Лондиний, — начал после короткой паузы Флавий. — Одна из Регна, примерно в двух милях на восток отсюда, другая — через Венту и Каллеву. Я бы выбрал ту, что через Венту, хотя она и длиннее на несколько миль.

Лициний кивнул:

— Почему?

— Вот по какой причине: дорога из Регна после дня пути через Меловую уходит в Андеридский лес. Густая чащоба — идеальные условия для засады, особенно для наемников, таких как у Аллекта, привыкших у себя на родине к войне в лесах. Леса тянутся вплоть до Северного Мела, где поднимается, как бастион, неприступный крутой склон. Это всего уже в дне пути до Лондиния. Дорога же на Венту, в отличие от этой, почти сразу выходит на холмистые пастбища, и опасность засады — только первые сорок миль. Эта часть дороги больше всего удалена от главных сил Аллекта, и поэтому вероятность нападения наименьшая.

— А что после этих сорока миль? — спросил Асклепиодот.

— Каллева. Еще день пути — и попадаешь в долину Тамезы. Там местами тоже лес, но светлый, открытый, деревья высокие, нет сырого дубового подлеска, а вокруг — хлебные поля. Вы оказываетесь в самом центре этой провинции, и там уж никакая оборона не сможет противостоять вам.

— У тебя зоркий глаз, — сказал Асклепиодот, и все замолчали. Один или двое из стоявших у стола кивнули как бы знак согласия. — Благодарю тебя, центурион, — продолжал Асклепиодот. — Пока все. Если ты нам понадобишься, я пошлю за тобой.

На этом все кончилось.

Но когда на следующее утро Западная армия выступила в поход на Лондиний, она отправилась по дороге через Венту и Каллеву. Флавию, как знатоку местности, было велено ехать с командующим, и он поручил Юстину с Антонием командовать двумя конными эскадронами, куда вошел и их отряд оборванцев. Поглядев на них, Юстин подумал, что, даже обросшие и в лохмотьях, они. сейчас являют собой отрадное зрелище — все верхом на отличных лошадях, вооруженные длинными кавалерийскими мечами, все, кроме Эвиката, который отказался сменить свое любимое копье на какое-либо другое оружие, и Куллена, их орлоносца. Взгляд Юстина на мгновение задержался на нем: маленький шут ехал впереди всей братии, с поразительной ловкостью управляясь одной рукой с лошадью, в другой же он держал, высоко подняв, бескрылого орла, древко было украшено венком из желтого дрока, который Пандар, когда на него нашло весёлое, бесшабашное настроение, надел в насмешку над золотыми венками и медальонами Тридцатого Победоносного.

Начался медленный подъем, и когда они уже выбрались из топи, громкое восклицание Антония, ехавшего бок о бок с Юстином, заставило того бросить взгляд через плечо на покинутый лагерь. Первое, что он увидел, был огонь — красный прожорливый огонь, языками рвущийся в небо от горящих на берегу транспортных судов, и еще черный дым, отгоняемый морским ветром.

Ему невольно пришли на память слова, сказанные Асклепиодом перед легионами: «А теперь вперед к победе. Мы должны добиться победы, ибо на сей раз отступать нам некуда».

Глава 17. «Караузий! Караузий!»

Вести настигли их прямо в пути, вести, которые приносили разведчики, местные охотники, дезертиры из армии узурпатора, и не всегда они были добрыми. Грузовым судам Восточных сил так и не удалось соединиться с Констанцией из-за ненастной погоды, и Аллект, понимая, что молодой император не будет форсировать высадку, пока нет войск, решил сделать все, чтобы покончить с Асклепиодотом, покончить прежде, чем придется выдерживать натиск наседающего противника. Он спешил на запад по древней тропе из Дуроверна, идущей под крутым склоном Северного Мела, стремясь поскорее добраться до ущелья в холмах и тем самым опередить карающие войска римлян. С ним шли его солдаты, все, кого он мог заполучить, двенадцать тысяч человек или даже больше, если верить донесениям. Шесть или семь когорт регулярной армии — в основном наемники и моряки. А когорты с Вала так и не появились, но если бы они и подоспели вовремя, распри между легионами были так велики, что Аллект вряд ли решился бы использовать эти когорты..

И все же, возможно, это к лучшему, думал Юстин, мучительно перебирая доводы за и против, когда он двумя днями позже глядел на ночные лагерные костры, разложенные в неглубоком ущелье среди холмов, где остановилась армия и где сходились древняя тропа и дорога на Каллеву. И не то чтобы он сомневался в исходе завтрашней битвы — он верил в Асклепиодота и в боевую силу легионов. Но факт оставался фактом: Констанцию так и не удалось высадиться на берег, и поэтому завтра у них будет только половина всей их армии против войск, которые приведет с собой Аллект, и уж во всяком случае легкой победы ждать не приходится.

Армия шла с огромной скоростью и преодолела расстояние в пятнадцать миль из Венты за три часа, — жестокое испытание в июне месяце для людей, подчиненных строгому походному режиму.

Но все уже было позади, и теперь наступило ожидание, долгое томительное ожидание вокруг бивуачных костров, бок о бок с противником, ибо Аллект, проигравший это отчаянное состязание за стратегически важное ущелье, тоже разбил лагерь, примерно в двух милях от них, дабы дать немного передохнуть своей измученной рати, а также, быть может, с тайной надеждой выманить римлян с их выгодных позиций. Асклепиодот, который не дал себя выманить, решил использовать передышку, чтобы соорудить крепкие защитные заграждения из поваленных стволов боярышника у входа в ущелье, где и сосредоточить завтра основные силы. Наконец все приготовления были окончены. Костры на бивуаках рдели в размытой лунным светом тьме, а вокруг них воины, ожидая завтрашнего дня, наслаждались отдыхом, так и не отстегнув мечей, со щитами и копьями в руках. С того места, где Юстин сидел вместе со своим Потерянным легионом вокруг их собственного костра, чуть повыше основного лагеря, он разглядел серебристую спираль — лунный свет на мощеной дороге на Каллеву, в шести милях от них. Но другой, более древний путь из низины был скрыт поднимающимся туманом, который, вероятно, уже спустился, как призрак какого-то забытого моря, на долину Тамезы и огромный лагерь, где затаился Аллект со своим войском.

Темные фигуры в пространстве между ним и кострами приходили и уходили, едва слышно обмениваясь паролем. Лошади время от времени начинали бить копытами и переминаться с ноги на ногу, один раз громко взвизгнул рассерженный мул. Но сама ночь за пределами этих звуков была очень тихая. Удивительная ночь — здесь наверху, над туманом. Папоротник на склоне холма застыл в серебряной неподвижности ниже темного руна кустов боярышника, густо разросшегося в ущелье. Луна все еще стояла низко в мерцающем небе, будто обсыпанном золотой пыльцой. Где-то далеко внизу, в расширяющейся долине, лисица звала своего самца, но ее голос не находил отклика в тишине.

Юстин подумал: «Если нас завтра убьют, лисица все равно будет звать своего самца. А может быть, у нее тут в лесу, где-нибудь в корневищах, — лисята. Жизнь продолжается». И мысль эта успокоила его. Флавий спустился вниз на площадку, где стояла палатка главнокомандующего, чтобы узнать пароль и боевой клич на завтра, а остальные в ожидании его растянулись на земле у костра. Куллен сидел под своим покалеченным орлом, который он воткнул прямо в землю, и играл. Лицо его становилось радостно-отрешенным, как только пальцы касались, почти беззвучно, яблок любимой серебряной ветки. Возле него сидел Эвикат обняв колени и обратив лицо на север или на северо-запад, будто глядел на давно утраченные родные холмы, — почти невероятная по несхожести пара, соединенная, однако, текущей в их жилах гибернийской кровью, два соплеменника в чужом краю. Киндилан и один из легионеров играли в бабки; Пандар, у которого торчала в застежке плаща вчерашняя, уже высохшая желтая роза, отыскал подходящий камень и точил кинжал, мрачновато улыбаясь про себя. «И хлеб с луком, что ты ел утром, покажется тебе во сто раз слаще всех пиршественных блюд, чем тому, кто знает, что его ждет следующая трапеза. И солнце, пробивающееся сквозь решетку наверху, светит для тебя ярче, чем для того, кто завтра увидит восход», — сказал когда-то Пандар. Сам же Юстин понял: знание того, что завтра он может умереть, — слишком дорогая расплата за неожиданно пришедшее пронзительное ощущение залитого луной мира, запаха жимолости в ночном воздухе, лисицы, зовущей самца. — «Но тогда выходит, я всегда был трусом. И не потому ли я никогда на хотел стать солдатом? Неудивительно, что отец разочаровался во мне», — корил себя вконец несчастный Юстин.

Кто-то, тихонько насвистывая, возвращался после обхода постов и остановился возле них. Юстин поднял голову и, увидев на фоне луны четкий силуэт шлема с гребнем, тут же вскочил.

— Как хорошо здесь, над лагерем, — произнес голос Лициния. — Можно мне немного посидеть с вами?

— Конечно, конечно, садись сюда. — Юстин пододвинулся на овечьей шкуре, служившей попоной, и, поблагодарив его, старший центурион опустился на нее.

— Нет, нет, сидите, как сидели, — сказал он, когда несколько человек, повинуясь привычной дисциплине, порывались встать. — Я сам напросился в гости, я тут не по службе.

Помолчав, Юстин сказал:

— Все кажется таким спокойным, и завтра в это время все будет так же спокойно.

— Да, а в промежутке, по всей вероятности, решится судьба этой римской провинции.

Юстин кивнул.

— Я рад, что здесь Парфянский и Победоносный легионы, — сказал он.

— Почему?

— Потому что они когда-то служили Караузию. Это, наверное, справедливо, что за него мстят его собственные легионы.

Лициний поглядел на него из-под низко надвинутого шлема:

— Завтра, когда пойдешь в бой, ты будешь сражаться за Рим или за Караузия?

— Н-не знаю, — с трудом проговорил Юстин. — Скорее всего за провинцию Британию. И все же мне кажется, что добрая половина служивших при маленьком императоре помнит его.

— Так, значит, все же за Британию и за этого маленького пирата, а вовсе не за Рим. Увы, увы, величие Рима уходит в прошлое.

Юстин выдернул возле себя папоротник и начал старательно отщипывать от стебля крошечные, как крылышки, листочки.

— Караузий когда-то говорил нечто подобное Флавию и мне. Он говорил: если сделать Британию достаточно сильной, чтобы она могла устоять, когда падет Рим, тогда еще м-можно что-то спасти от наступления тьмы, иначе свет погаснет повсюду. И еще он сказал: если ему удастся избежать ножа в спину, прежде чем он завершит свою работу, — Британия будет сильной. Но в конце концов он так и н-не избежал гибели, а мы теперь сражаемся снова в рядах римской армии.

Наступила пауза, затем Лициний сделал движение, чтобы встать.

— Ну ладно, послушать нас со стороны — так разговор двух предателей. А теперь мне пора идти дальше.

После его ухода Юстин какое-то время сидел, глядя в огонь. Его короткий разговор с бывшим командиром живо воскресил в памяти Караузия — свирепый маленький император… Однако он написал такое письмо, что Флавий до сих лор носит его на груди под своей истрепанной туникой.

Когда он снова поднял голову, то увидел Флавия, шагающего к нему через папоротник.

— Ты узнал пароль? — спросил Юстин.

— И пароль и боевой клич — они одинаковые.

Флавий оглядел сидящих у костра, глаза его ярко блестели под косматой огненно-рыжей гривой.

— Братья, пароль на сегодняшнюю ночь и боевой клич на завтра «Караузий»! Первый утренний свет, водянисто-бледный, окрасил небо над лесами, когда Юстин, Флавий и все остальные через заросли папоротника и наперстянки, раскачивающей своими бело-голубыми головками высоко у конских ног, направились к месту сбора на правом фланге вспомогательной кавалерии. Тяжелые капли летней предрассветной росы, тусклым налетом покрывающей листья папоротника, взметались многоцветными брызгами, задетые копытами, и, когда их немыслимый отряд ставил лошадей в оборонительную позицию за эскадроном галльской конницы, воздух вокруг — хотя еще не было солнца — разом засверкал и жаворонок вспорхнул в сияющее утро, затянув над готовящимися к бою легионами свою бесконечную дрожащую трель.

И потом снова ожидание, томительное ожидание.

Внезапно Флавий, вскинув голову, спросил:

— Ты ничего не слышишь? Послушай! Юстин прислушался, сердце бешено заколотилось. Дернулась рядом лошадка, звякнули удила, издалека, с передней пинии, донеслась отрывистая команда, и снова все стихло. И потом вдруг откуда-то снизу из тумана, который все еще окутывал долину, докатился слабый глухой рокот, словно отдаленный гром, — он почти не слышим, но чувствуется его приближение. Мгновение — и звук этот уже ушел и затерялся в складках холмов. Но тут же, когда слух напрягся до предела и волнение пробежало по тесным рядам когорт, как ветер по высокой пшенице, гул возник снова, становясь все отчетливее, все ближе, — гул наступающей армии с многочисленной конницей.

— Теперь уже недолго, — сказал Флавий.

Юстин кивнул и облизнул пересохшие губы.

Все ближе и ближе топот копыт и топот шагающих ног, и затем впереди, где стояли вспомогательные отряды передовых частей, держащих первую линию обороны, раздался звук трубы, и сразу вдали откликнулась вторая труба, как будто спозаранку один петух вызывал на бой другого.

Начало битвы показалось Юстину, который глядел на нее, точно библейский Иов, сверху и как бы со стороны, лишенным движение огромных скопищ людей, скорее гигантская смертельная шахматная игра, а не сражение за римскую провинцию; движение, направляемое крошечной фигуркой, игрушечным солдатиком на холме напротив. Но Юстин знал, что это префект Асклепиодот в окружении своих командиров. Вдали Юстин видел колеблющуюся, волнообразную линию — там сошлись легкие стрелковые войска обеих армий, а за войском римлян — серые кольчуги тесно выстроенных когорт, каждая под своим знаменем, но с орлом Победоносного легиона в авангарде. Он видел, как вспомогательные войска, исполнив свою роль, отходили назад — медленно, размеренно; очень точно, не сбиваясь, они проходили через оставленные для них просветы между когортами, которые сразу же, как двери, захлопывались за ними. И вот уже трубы протрубили наступление, и неторопливо, с какой-то обдуманной уверенностью — что было страшнее, чем самый бешеный натиск, — весь передний край покатился навстречу темной силе, которая тоже устремилась к нему по древней тропе и по склонам поросших папоротником холмов.

И снова в утреннем небе запели, зазвенели трубы, теперь уже кавалерийские. Томительное ожидание кончилось.

— Мужайтесь, мои герои! Наш час настал! — раздался крик Флавия, и тут же, оглушенные яростным ревом труб, лошади взяли с места в легкий галоп и понеслись вперед, чтобы прикрыть с фланга когорты, — долина перед всадниками раскрывалась во всю ширь, а под лошадиными копытами на две стороны ложился низкорослый боярышник. Солнце стояло теперь высоко, и было видно издалека, как оно блестит на остриях копий, на лезвиях боевых топоров, на шлемах из серого железа, как выбивает искры света из начищенной бронзы конских украшений. Юстин же видел черные с кабанами знамена саксов, извилистую цепочку кавалерийских эскадронов. Он заметил густое скопление знамен в центре вражеского войска и различил более четкие ряды моряков и легионеров, блеск золота и пурпур там, где в толпе своих варваров ехал Аллект. Еще можно было в этой грозящей все смести круговерти определить построение двух армий, устремившихся навстречу друг другу, но в ушах стоял шум, какого Юстину прежде не доводилось слышать, — лязг, скрежет, рев полыхающей битвы.

И вот эта битва, начальные ходы которой казались Юстину шахматной игрой, превратилась в чудовищный хаос и стала ускользать из поля его зрения, постепенно сужаясь до размеров одной лишь его партии. И у него от этой великой битвы за провинцию Британия, которая произошла ясным летним днем, в памяти сохранились: голубоглазое лицо, перекошенное злобой, развевающиеся пшеничные волосы, шишак щита, инкрустированный кораллами, клинок метательного копья и вскинутая волнистая грива лошади; и еще — грохот копыт, безумный бег конницы сквозь папоротник и красное пятно, расплывающееся на его собственном мече. И Флавий, неизменно маячащий впереди, да бескрылый орел в гуще сражений, да имя маленького императора, исступленный боевой клич над схваткой: «Караузий! Караузий!» А потом битва постепенно распалась на клочья, рассеялась, растеклась по всей округе и превратилась во множество мелких битв. И как будто тяжелая лихорадка оставила Юстина: в голове прояснилось и он обрел способность дышать; он увидел, что солнца уже нет в предвечернем небе, прослоенном белыми летними облаками, и что их отряд находится где-то гораздо севернее, далеко от главных событий, а на юге римские легионеры, окружив поверженного врага, сгоняют его, как пастушьи собаки, к центру.

Он помотал головой, словно пловец, вынырнувший на поверхность, и оглянулся, ища глазами Потерянный легион. Он поредел, а из тех, кто остался в живых, многие были ранены. У маленького Куллена, все еще державшего прямо и гордо орла, с которого давно уже был сорван венок из желтого дрока, зияла глубокая рана над глазом; Киндилан управлял лошадью одной рукой, другая повисла плетью.

Повернув назад, туда, где еще продолжалось жалкое подобие битвы, они начали подниматься по длинному лесистому хребту и, добравшись до гребня, увидали внизу перед собой дорогу на Лондиний.

Вдоль дороги и по всей долине, как широкая река в половодье, катился людской поток, в большинстве своем резервисты и лошадиные барышники, а также наемники, дрогнувшие в бою и теперь удирающие подальше от места битвы, и сильно поредевшая толпа варваров, спасающих жизнь кто на лошади, кто пешком.

Юстин вдруг почувствовал дурноту — немного в мире есть зрелищ более жалких, чем вид побитой и деморализованной армии. И всего в нескольких милях отсюда лежала Каллева.

Флавий первым нарушил охватившее всех оцепенение, слова вырвались, как стон:

— Каллева! Она погибнет от огня и меча, если этот сброд войдет в город. — Он оглядел лица вокруг. — Мы должны спасти Каллеву! Надо ехать следом за ними, — может, нам повезет и мы поспеем к воротам раньше. Дожидаться приказа времени нет. Антоний, скачи назад к Асклепиодоту, скажи, что тут делается, и умоли его, ради всех богов, прислать несколько конных эскадронов.

Но не успел Флавий договорить, как Антоний, отсалютовав, развернулся и исчез.

— Куллен, прикрой чем-нибудь орла. Ну а теперь вперед, и помните, пока мы по эту сторону ворот, мы такие же беглецы, как все. — Пришпорив коня, Флавий крикнул: — За мной! Держаться всем вместе!

Юстин ехал, как всегда, рядом, чуть дальше — Куллен в рваном плаще, из-под которого торчало древко орла, следом — Эвикат и отставной гладиатор, а за ними все остальные. Лошади, точно стая диких гусей, вырвались из-под прикрытия леса и, подминая копытами папоротник и наперстянку, в исступленном полете устремились вниз с холма и врезались в самую гущу удирающих с поля битвы варваров.

Глава 17. Орел в пламени

Людской поток поглотил их и увлек за собой. Поток, полный отчаяния и злобы. Юстин остро ощутил эту злобу и остервенелость, разлитые в воздухе, когда, низко пригнувшись в седле, чтобы хоть немного облегчить бег своей кобыле, он снова и снова стискивал пятками ей бока, напрасно пытаясь прорваться вперед и опередить смертоносную реку, устремившуюся к Каллеве, добраться до ворот раньше, чем она докатится до них.

Ворота… Если бы только их успели закрыть, тогда город, может удалось бы спасти: у волчьей стаи не хватило бы времени разгромить ворота, особенно если подоспеет Асклепиодот с войском, но… одни лишь боги знают, где он застрял. Если бы, если бы только успели закрыть ворота!

Когда дорога вывела их на последний перевал и они увидели лежащую внизу на невысоком холме Каллеву, у Юстина оборвалось сердце: ворота были распахнуты и через них в город входили варвары.

Вся местность вокруг кишела ими — зловещие тени мелькали среди деревьев и исчезали из виду. Все гуще становилась струйка людей, оторвавшихся от общего потока и свернувших к Каллеве, чтобы всласть пограбить город, — для них это было важнее, чем даже спасение собственной шкуры.

Скачущие вместе со своим Пропавшим легионом, орущие со всеми что было мочи, Юстин и Флавий вихрем промчались через городские ворота. Тела с полдюжины легионеров и горожан лежали внутри ворот, которые они, вероятно, пытались закрыть, но было уже слишком поздно. Часть стражи Аллект, судя по всему, отозвал раньше.

Широкая главная улица, ведущая от ворот на север, была забита мародерами. Несколько домов горело, брошенные лошади, напуганные шумом и запахом гари, носились среди оголтелой толпы. Большая часть оравы бросилась грабить почтовую гостиницу, что находилась сразу при въезде в город и, судя по размерам и внушительному виду, обещала богатую добычу.

— Спешимся здесь! — крикнул Флавий. — Надо их опередить. — И он резко повернул лошадь направо в узкий проход рядом с гостиницей.

Юстин и все остальные свернули тоже, а следом за ними — небольшая группа саксов, с которыми они тут же безжалостно расправились и двинулись дальше. Узкие улочки были пустынны, большинство горожан скорее всего укрылись в базилике. В садах храма Суль-Минервы Флавий на полном скаку остановил лошадь и упрыгнул на землю; отряд последовал его примеру.

— Лошадей оставьте здесь. Если огонь распространится, у них будет шанс уцелеть. — Он с трудом переводил дыхание. — Киндилан, пойдешь со мной, и ты, еще ты. — Он быстро отобрал около дюжины парней, всех тех, кто хорошо знал Каллеву. — Юстин, ты с остальными постараешься удержать этих демонов как можно дольше. А мы идем к базилике, кажется, уже весь город там, но надо удостовериться. Дайте на это нам время, если, конечно, у вас хватит сил…

Отряд Юстина двинулся обратно в центр города, откуда сильнее, чем прежде, валил дым и слышались вопли и крики саксов. Юстин в это время мало что замечал вокруг и только потом вспомнил, как Пандар, проходя мимо куста возле лестницы храма, сорвал алую розу и на ходу всунул ее в застежку плаща на плече, — Пандар, выходящий с розой на арену.

Узкий переулок, по которому они шли, вывел их на улочку пошире, но они быстро свернули налево, потом еще раз налево, — нестерпимый шум с каждым шагом становился все громче, и вдруг они оказались на Главной улице. Сверкнула белая колоннада форума, но вскоре и форум остался позади, когда Юстин со своим маленьким отрядом бросился туда, где дальше по дороге шла ожесточенная схватка.

— Я друг, друг! — крикнул Юстин, врезавшийся со своим отрядом в середину небольшой группы обороняющихся горожан. — Караузий, Караузий!

Мечи были всего у нескольких людей, большинство же орудовало чем попало: кинжалами, ножами, топорами — всем, что было потяжелее. Юстин сразу же заметил багряные полосы судейской туники и шафранный килт[15] сельского жителя, а в самом центре стоял рыжий великан, размахивая мясницким топором. Это была доблестная оборона, но долго длиться она не могла, защитники города уже отдали варварам половину своей главной улицы. Неожиданное подкрепление в лице Юстина и его отряда с их длинными кавалерийскими мечами на какой-то миг задержало отступление, однако понадобилось бы не менее двух когорт, чтобы сдержать саксов, обезумевших от вина из погребов «Серебряной гирлянды». Упоенные хмельной жаждой разрушения, они забыли об опасности, грозящей им с тыла. Улица была волна дыма от горящих домов, откуда с визгом, точно дикие звери, выскакивали саксы и бросались на сражающихся. В любой момент они могли беспрепятственно выйти боковыми проулками к форуму и отрезать от него защитников. Юстин не имел представления о том, сколько времени они сдерживали поток варваров, но все же, несмотря на отчаянное сопротивление, им пришлось постепенно отступать — от дома к дому, с одного угла улицы на другой. Они вдруг очутились на открытом пространстве, окружавшем форум, и теперь уже не было надежды остановить нападавших, не было вообще никакой надежды. Теперь оставалось одно — добраться до входа в форум раньше, чем он будет полностью от них отрезан.

И тут неожиданно возник Флавий и с ним толпа горожан.

— Через главный вход! Остальные закрыты изнутри! — услышал Юстин у себя над ухом его крик.

Над ним высилась арка главного входа, величественная и помпезная, облицованная мрамором, украшенная бронзовыми статуями.

— Назад! Назад к базилике! — кричал Флавий горожанам. — Мы будем защищать ворота, а вы держите для нас дверь базилики открытой.

Под сводами голубой надвратной арки сомкнул свои ряды Потерянный легион, сомкнул, чтобы не дать прорваться разъяренной своре варваров, пока горожане не укрылись в базилике.

За спиной Юстин слышал топот бегущих ног, который постепенно затихал в нагретой солнцем пустынности форума. Рядом с ним был маленький Куллен, который даже в этой толчее и давке по-прежнему гордо нес своего побитого орла, далее — Пандар с алой розой в пряжке на плече, потом Флавий — щита у него давно уже не было, но клинок рубил безотказно. Словом, тут был весь их героический отряд, вставший как один, чтобы отразить бешеный натиск желтоволосых демонов.

Это была короткая, но отчаянная схватка: павших сменяли стоявшие за ними, и так продолжалось, пока из задних рядов не раздался крик: «За нами пусто!»

— Бросайте все! Бегите к базилике! Скорее! — заорал Флавий.

Отступив, они развернулись и бросились бежать, что было мочи.

Юстин бежал с остальными, бежал и спотыкался, сердце выпрыгивало из груди; ему казалось, нет конца этому залитому солнцем булыжнику, пространству, отделявшему их от спасительных восточных дверей, которые почему-то не становились ближе. Едва они отступили, как саксы с дикими воплями, толкая и топча друг друга, набились под арку ворот: беглецы еще не достигли середины форума, а волки Аллекта уже высвободились из свалки и потоком устремились за ними. Теперь несчастный отряд находился под сенью базилики, но варвары не отставали. Впереди зияла огромная раскрытая дверь, по бокам которой стояли люди, чтобы защитить ее с флангов и дать возможность войти отступавшим, а на ступенях базилики торопливо выстраивались бежавшие последними, щит к щиту, прикрывая отход своих товарищей.

Юстин, тесно прижатый к плечу Флавия, смутно видел накатывающуюся на них волну варваров, их крылатые шлемы и оскаленные рты, — вечерние блики солнца сверкали на копьях, на коротких мечах и метательных топорах. Передние сразу же бросились на них — Юстин наотмашь ударил поверх щита, и сакс рухнул прямо на ступени.

— Давай, давай еще немного! — крикнул Флавий.

Дверь была лишь слегка приоткрыта, и, как только они, отскочив назад, проскользнули в нее, высокие резные створки мгновенно, под напором дюжины плеч, захлопнулись и тут же были заложены тяжелыми засовами.

Снаружи раздался яростный рев разочарования, и на дверь обрушились удары, отозвавшиеся эхом под куполом огромного здания. Высокий человек с допотопным мечом, один из тех, кто принимал участие в уличных боях, обратил к Флавию изможденное лицо, когда тот, задыхаясь, прислонился к двери:

— Во имя всех богов, скажи, кто ты такой? — и тут же вскрикнул: — Rоmа Dеа! Да это же молодой Аквила!

Флавий рывком оторвался от двери.

— Так точно. Но мы дадим тебе отчет о себе позже. Сейчас у нас слишком мало времени. Подмога скоро будет, пока же нам придется удерживать базилику самим.

Как само собой разумеющееся, Флавий взял на себя командование, и в этот тяжелый момент у Юстина мелькнула смешная мысль: коли их не убьют, Флавий, несомненно, получит свой легион.

Флавий, как никто знавший базилику и все ее уязвимые места, сразу же принялся расставлять людей для охраны главного входа и боковых дверей, муниципальных палат и сокровищниц, расположенных напротив входа в большой зал. Он велел перевести женщин и детей в более безопасное место: «Подальше, подальше отсюда. Нам нужен простор, чтоб удобнее было драться». Он расставил охрану в галереях над нефом центрального зала для защиты высоких окон, на случай если туда через крышу проникнут саксы. Восемнадцать сотен людских душ, а то и больше — рабов и вольных — столпились в базилике. Женщины и дети, старики и больные теснились у подножия колонн на помосте, там, где в мирное время вершили суд магистраты, и на ступенях самого совета, в то время как мужчины, вооруженные всем, что попалось под руку, стояли наготове у закрытых крепкими засовами дверей, за которыми не умолкал волчий вой сакских наемников. Юстин видел в сумраке сжавшиеся в комок фигуры, напряженные бледные лица: мать, пытающаяся успокоить испуганного ребенка, старик купец, крепко сжимающий мешок с драгоценностями (он унес его с собой, когда спасался бегством). Были здесь и любимые зверьки, и трогательные семейные сокровища… Маленькая черноглазая девочка держала клетку с певчей птичкой и о чем-то с ней тихо разговаривала. Птичка беззаботно прыгала, посвистывая, и свист ее порой прорывался сквозь рев и беспорядочные громовые удары в дверь.

Но Юстину было некогда смотреть по сторонам. Он, заместитель командира, был еще и лекарем, и раненые — а их все прибывало — нуждались сейчас в нем гораздо больше, чем Флавий. Поэтому, отложив в сторону щит и меч, он старался сделать для них все, что мог, только мог он немного, ибо не было ни воды, ни полотняных бинтов, а кроме того, ему не хватало помощников. Торопливо оглядев большой вал, он выхватил взглядом фигуру человека, съежившегося в темном углу… В нем он узнал самого известного в городе врача.

— Бальбус, подойди помоги мне, друг, — позвал он его. Но ответа не последовало. Решив, что тот глухой, Юстин оставил раненого и быстрыми шагами подошел к лекарю сам. Однако, как только он наклонился к нему и положил руку на плечо, Бальбус отпрянул от него в испуге, красное мясистое лицо его сделалось белым и покрылось испариной. Глядя затравленными глазами, он начал раскачиваться взад и вперед. Юстин убрал руку и отвернулся от него со смешанным чувством отвращения и жалости. Помощи здесь явно ждать не приходилось.

Но не успел он подумать об этом, как увидел идущих ему навстречу двух старых женщин, — в той, что шла впереди, он узнал тетю Гонорию, а за ней следовала необъятных размеров Волумния.

— Скажи мне, как тебе помочь, и мы возьмемся за дело, — сказала тетя Гонория, я опять она показалась Юстину очень красивой.

— Разорвите свои туники. Мне нужны бинты. Здесь есть люди, которые выживут, если остановить кровотечение, и… п-погибнут, если кровь не остановить. И еще. Нужно собрать вместе всех раненых. Не представляю, что можно сделать, когда они вот так разбросаны по залу.

Как только распространился слух, что Юстин нуждается в помощниках, вокруг него стал собираться народ: дородная владелица винной лавки, раб из красильной мастерской — с краской, въевшейся в кожу, и пятнами краски на одежде, — девушка, нежная, как белый цветок, — в глазах у нее стоял испуг, вероятно, она впервые видела кровь, — и еще много самых разных людей. Они перенесли раненых в одно место, к северному трибуналу. Теперь у них не было недостатка в бинтах: женщины отрывали полосы от своих верхних туник — простых домотканых или же тончайших, из легких летних тканей нежных цветов — и готовили из них бинты. Сменяя друг друга, они помогали Юстину перевязывать раненых, и Юстин с удивлением обнаружил, что большинство из них знали, как обращаться с рубленой раной или разбитой головой, и это высвободило ему время для более серьезных операций. Благодарение богам, при нем остались его лекарские инструменты.

Едва он успел, с помощью белокурой девушки, извлечь наконечник метательного копья из плеча одного из братьев с Выдрового брода, как на центральную дверь снова обрушились удары, стихшие было после того, как варвары обнаружили на площади у форума менял и винные лавки. И вот теперь удары возобновились с удесятеренной силой. Снова поднялся рев, нечеловеческий в своей дикости и каком-то безумном, злобном торжестве. Вдруг небо наверху в храмовых окнах заволокло дымом, а затем оно вспыхнуло пламенем. И тут же огромная дверь вздрогнула и затряслась от сильного удара — на сей раз это была не барабанная дробь боевых топоров и не доски, сорванные с ближайших лавок; на сей раз все выглядело страшнее: сакские демоны, вероятно, забрались на лесопильный двор и раздобыли там что-то, что можно было использовать вместо тарана.

Сейчас уход за ранеными Юстин вполне мог доверить тете Гонории и другим женщинам.

— Не оставляй его, что бы ни случилось, — сказал он белокурой девушке. — Если снова начнется кровотечение, сдави там, где я тебе показал. — И, схватив меч и щит, он побежал к главному входу, чтобы занять свое место среди мужчин.

Флавий, перекрикивая громовые удары в дверь, велел ему подняться на галерею и посмотреть оттуда, что происходит на форуме. Перескакивая через две ступеньки, он в один миг одолел крутую лестницу за трибуналом и оказался наверху, высоко над нефом базилики. Свет, желтовато-зеленый за клубами дыма, уже начал угасать. Но когда Юстин взглянул в ближайшее окно, незастекленное, с решеткой тончайшей работы, весь форум показался ему сплошной огненной ямой. Саксы, перепробовав содержимое всех винных лавок в Каляеве, теперь жаждали не только добычи, но и крови — точь-в-точь как бешеные дикие звери. Они хватали горящие бревна с ближайших зданий и разбрасывали их кругом; они беспрестанно носились взад и вперед, и за ними от самодельных факелов тянулись, как кобыльи хвосты, чадящие струи дыма; они швыряли горящие головни в базилику, мало заботясь о том, что те, отскакивая, обжигают их же соплеменников. Форум был завален награбленным добром, вино лилось из разбитых кувшинов и треснувших бурдюков, а винные лавки на глазах превращались в груду пылающих обломков. Внизу с десяток людей, частью скрытые крышей портика, а частью на виду, снова и снова атаковали центральный вход, ухватив с двух сторон и раскачивая огромное бревно, почти целый ствол дерева, служивший им тараном.

Вот они снова нацелились — и снова страшный удар обрушился на дверь. Вряд ли дерево долго выдержит такой напор, но вот-вот подоспеет подмога — она, наверное, во весь опор несется по дороге, а может быть даже, сейчас бьет копытами у ворот…

— Теперь уже недолго ждать, — сказал Юстин скорее себе, чем Пандару, стоящему на страже в галерее.

— Да, конец недалеко, — ответил Пан-дар, и Юстин, бросив на него быстрый взгляд, понял, что отставной гладиатор счастлив впервые с того момента, когда получил свой деревянный меч.

Сам же Юстин не ощущал ни малейшей радости. Сражение на открытых холмах — это одно, а тут совсем иное. Полированный мрамор, бронза изысканной работы — вся атмосфера этого места напоминала о достоинстве, порядке, об утонченных манерах, поэтому особенно страшным и уродливым казалось все, что здесь сейчас происходило, и он вновь почувствовал, как вместе с тошнотой подбирается к нему извечный ужас оказаться запертым где-нибудь там, откуда нельзя выйти по своей воле. Он на ходу сказал что-то шутливое Пандару — потом он так и не вспомнил, что именно, — повернулся и кинулся вниз по ступенькам.

Ему не пришлось описывать Флавию увиденное им из окна. Центральная дверь, не выдержав натиска, поддалась в тот момент, когда он спустился в зал. Сквозь треск раскалывающихся досок и звон сошедшихся клинков, сквозь рев голосов нападающих и защитников, столкнувшихся в дымном проломе, он услыхал, как кто-то крикнул, что саксы с тыла рвутся в судебный зал.

С мыслью о том, что Флавий командует в одном опасном месте и поэтому его долг быть сейчас в другом, Юстин, не колеблясь, ринулся навстречу новой опасности, за ним следом горстка Потерянного легиона.

Наружная дверъ судебного зала была схвачена пламенем, и облако едкого — дыма нависло над головами бойцов. То, что базилика горит, Юстин понял, когда бросился в зал на помощь горожанам. Навстречу ему двинулся великан с рыжей развевающейся гривой, боевой топор с длинным топорищем уже был занесен для удара, но Юстин ухитрился увернуться и проскочить мимо, за ним Майрон и Эвикат со своим глубоко разящим копьем. Бой посреди расколотых остатков громоздкой мебели судебного зала был отчаянный и кровавый. Дым все сгущался над головами сражающихся, и красные блики вспыхивали все ярче на крылатых шлемах и занесенных клинках. Многие из защитников пали после первой же атаки. Что же касается саксов, было ощущение, что на смену каждому убитому через зияющий дверной проем или через выбитые окна тут же выскакивают двое других. Юстину, который отчаянно бился за каждый дюйм и все равно вынужден был отступать, казалось, что им не удастся сдержать варваров и они прорвутся в главный зал, где находились женщины, дети и раненые. Но вдруг сквозь грохот ухо его уловило тонкий, нежный, насмешливый перезвон колокольчиков, и Куллен, императорский шут, вывернувшись у него из-под локтя, нырнул в самую гущу сражения, а затем неожиданно в клубящемся мраке, в отсветах горящей Каллевы, возник красно-золотой орел.

Одни лишь боги знают, что подвигло Куллена на этот шаг, но орел подействовал на всех, как вино, как огонь. Не только отряд, но и горожане воспрянули духом. Это потрепанное знамя придало им твердости, словно они получили целую когорту в подкрепление.

Однако мгновение спустя Юстин увидел, как Куллен в схватке с желтоволосым варваром пытается отстоять орла. Он поспешил ему на выручку, но маленький шут бесследно исчез в общей давке. Сакс взревел в бешенстве, и тут вверх поднялось белое ясеневое древко — поперечина была целая, но… орла на ней не было.

Каким-то уголком сознания Юстин понял, почему когти птицы, полуразрушенные временем, не выдержали и обломились. Вокруг раздались гневные возгласы, но в этот момент сквозь шум опять прорвался тоненький перезвон колокольчиков, и маленькая фигурка выскользнула из водоворота. Сильно хромая, Куллен побежал к перевернутому столу, прыгнул на него и стал карабкаться вверх — не прошло и мгновения, как он уже цеплялся за большую балку под потолком, крепко прижимая к себе орла. На коленях он пополз вдоль балки, затем сел, пригнувшись, и высоко поднял знамя; он был весь охвачен красным отсветом пламени, и орел в его руках пылал, словно огненная птица. Крики ярости перешли в торжествующий вопль, и защитники, еще раз сомкнув свои редеющие ряды, бросились вперед.

А в следующий миг ловко пущенное копье ударило в плечо маленького шута. Он качнулся и весь как-то съежился, будто птичка, когда, подбитая камнем, она вдруг превращается в кучку ярких перышек; но каким-то чудом Куллен удержался на месте и успел водрузить орла на плоский конец балки. И только после этого свалился головой вниз, в самое пекло сражения.

Юстин, с неожиданным боевым азартом, какого он в себе даже не подозревал, с криком «Куллен! Спасем Куллена!» ринулся в схватку, увлекая за собой остальных. Однако не он, а Эвикат со своим длинным копьем, на древке которого белые лебединые перья окрасились алым, первым пробился к маленькому, скорчившемуся тельцу, чтобы защитить его, пока остальные, отбивая атаки саксов, следовали за ним.

И в это самое мгновение сквозь грохот битвы до них донесся далекий, но необыкновенно чистый и мелодичный голос римских труб.

Варвары тоже его услыхали и подались назад. С каким-то всхлипом или рыданием Юстин вновь бросился в атаку.

Когда все было кончено, Эвикат еще продолжал стоять возле тела маленького шута, под орлом на потолочной балке, — большой, устрашающий, с головы до ног залитый кровью, которая сочилась из многочисленных ран, он походил на героя преданий его родного народа. Сделав последнее усилие, он вдруг неожиданно выпрямился и послал копье вдогонку убегающему врагу. Но рука уже утратила уверенность, и огромное копье, пролетев мимо цели, ударилось со всего маху в каменную колонну — по мощеным плитам разлетелись куски железа, дерева и перепачканные кровью лебединые перья.

— Да, это хорошо, — сказал Эвикат. Он вскинул голову, и в голосе его зазвенело торжество. — Мы вместе уходим обратно к нашему народу, мое копье и я. — И с этими словами он рухнул на пол. У маленького Куллена на теле не оказалось никаких увечий, кроме раны от копья на плече и пореза над глазом. Когда его вытащили из-под трупа Эвиката, он уже, тихонько поскуливая, возвращался к жизни.

Юстин поднял его на руки — он был такой маленький и такой легкий — и направился к внутреннему дверному проему. Словно в дурмане, он слышал, как кто-то спросил про орла.

— Бросьте о нем думать. Он сослужил свою службу и теперь должен уйти в забвение, — сказал он в ответ и внес Куллена в зал.

Неф базилики был наполнен дымом, и в дальнем конце уже горели балки. Битва здесь тоже затихла, и Флавий, с рубленой раной на щеке, из которой струйкой сбегала кровь, сзывал свой отряд, как охотник скликает собак:

— Оставьте их коннице. Оставьте их, ребята. У нас тут дел и так хватает.

Юстин пронес Куллена через весь зал к северному трибуналу и положил рядом с другими ранеными. Он увидел тетю Гонорию, спешившую ему навстречу, и девушку, похожую на белый цветок, — она по-прежнему сидела, поджав под себя ноги, возле парня с Выдрового Брода, и голова его покоилась у нее на коленях.

Базилика быстро пустела — женщины и дети уходили в разрушенный форум. Однако рев огня все усиливался, и, чтобы не допустить огонь к архивам и сокровищнице и успеть вынести городских богов, высокий человек, тот самый, что узнал Флавия, придумал передавать ведра по цепочке от колодца снаружи. Больше ничего нельзя было сделать — пламя захватило уже большую часть пространства. Юстин, забинтовав плечо Куллену, сказал лекарю, который теперь, когда битва кончилась, взял себя в руки и пришел к нему на помощь:

— Становится жарковато. Пожалуй, пора вытаскивать отсюда раненых.

Добровольцев оказалось много, и с делом быстро справились, сам же Юстин оставался внутри, пока последний раненый не был вынесен из базилики. Только тогда он двинулся к выходу. Вдруг перед ним что-то упало с галереи, откуда уже давно убрали стражу, и шлепнулось на пол у его ног. Взглянув, он увидел алую розу, которую Пандар сорвал в храмовом саду так недавно. Не долго думая, Юстин нагнулся и поднял ее — пальцы сразу окрасились кровью.

В следующее мгновение он уже карабкался, задыхаясь, по лестнице, громко выкликая имя гладиатора.

Ему послышался стон, и он бросился в узкую галерею. Западные окна за нефом пылали, и в этом ослепительном свете перемешались краски пожара и заката: последние лучи солнца врывались внутрь, превращая дым в слоистый желто-бурый туман. Решетка на ближайшем от него окне была выбита, и под ним лежал мертвый сакс — волосы разметались по залитому кровью полу, а рука все еще сжимала короткий меч; рядом с саксом, опершись на руку, лежал Пандар — он, вероятно, замешкался, когда все уходили; из рваной дыры под ребром лилась кровь, и с кровью уходила из него жизнь.

Он поднял голову и криво усмехнулся, когда подошел Юстин:

— Смотри! Пальцы опущены! Меня освистали.

Юстину было достаточно одного взгляда, чтобы понять: рана смертельна и бывшему гладиатору отсчитаны мгновения. Он ничем уже не мог помочь Пандару, он мог только остаться с ним до конца. Юстин опустился на колено и подтянул гладиатора к себе.

— Вовсе нет. Освистывают побежденных, — сказал он с горячностью и, поглядев на мертвого сакса, добавил: — Молодец! Отличный удар!

Огонь гудел уже совсем рядом, и жар становился нестерпимым. Едкий дым душил, не давая вздохнуть. Взглянув через плечо, Юстин увидел, что пол галереи охвачен пламенем и огонь уже подбирается к ним. Ниже, под окном, крыша колоннады рухнула, и туда уже не пройти, если загорится лестница… Сердце его учащенно забилось, лоб покрылся испариной, и, как он чувствовал, не только от жара. Вот уж поистине ловушка, и из нее ему не выбраться, пока жив Пандар.

Он наклонился над умирающим гладиатором, стараясь защитить его своим телом от жара и горячей золы, которая дождем сыпалась на них с горящей крыши, полой плаща он отмахивал дым. Пламя ревело, как в горниле, но сквозь рев он уловил какой-то отдаленный звук — топот лошадиных копыт.

Пандар слегка повернул голову.

— Уже темнеет, — прошептал он. — Почему такой шум?

— Люди рукоплещут тебе, — ответил Юстин. — Все, кто п-пришел посмотреть, как ты выиграешь свой величайший бой!

Подобие улыбки осветило лицо Пандара, подобие горделивой улыбки. Он выбросил вперед руку в победном гладиаторском жесте, приветствуя ликующую толпу. Но жест не получился, и он в изнеможении откинулся на колено Юстина — последняя битва была окончена.

Юстин осторожно опустил его на пол и, заметив, что все еще держит в руке алую розу, положил ее мертвому гладиатору у плеча, со смутным чувством, что Пандару подобает взять розу с собой.

Когда он поднялся, первые ряды конницы Асклепиодота как раз ворвались в разрушенный форум.

Ему послышалось, что кто-то его зовет. Он отозвался и, пошатываясь, побрел к лестнице, перед глазами все плыло. Узкая лестница уже горела, когда он торопливо стал спускаться, защищая руками лицо. Дым, пронизанный язычками пламени, рвавшимися вверх, поднимался к куполу, жар заполнял всю лестничную клетку, опаляя легкие, затрудняя дыхание, пока он, спотыкаясь на каждой ступеньке, пробирался вниз. Дойдя почти до нижней площадки, он наткнулся на Флавия, спешившего наверх искать его.

Он услыхал вздох облегчения, но так и не понял, чей это был вздох — Флавия или его собственный.

— Кто там еще остался? — прохрипел Флавий.

— Никого, кроме Пандара, но он мертв. — Юстин с хрипом вздохнул.

Они теперь стояли у подножия лестницы, пригнувшись, чтобы глотнуть хоть немного воздуха, идущего вдоль пола.

— Орел в зале суда на крыше. Это ничего?

— Все в порядке, — полузадушенным голосом ответил Флавий.

Вся базилика была окутана клубами дыма, а дальний конец ее скрывала завеса ревущего пламени; огненная балка обрушилась вдруг с грохотом на расстоянии копья от них, и во все стороны полетели куски раскаленного докрасна дерева.

— Давай скорее отсюда! Больше ничего нельзя сделать, — прохрипел ему Флавий в самое ухо.

Боковая дверь, ближайшая к подножию лестницы, была перекрыта пылающими обломками мастерской по изготовлению цветочных гирлянд, и Юстин с Флавием, спотыкаясь на каждом шагу, побежали к главному входу. Каким длинным показался им этот путь, как далеко было до выхода из огненного тоннеля…

Неожиданно, откуда ни возьмись, появился Антоний, а с ним и остальные — и вот они все наконец на воздухе, и можно дышать. Воздух, настоящий воздух, а не черный дым и красное пламя, — Юстин жадно втягивал его в легкие. Потом, шатаясь, он сделал несколько шагов и, заметив впереди какой-то лопнувший тюк, сел на него. Как сквозь сон он видел людей, лошадей, большую толпу, форум, чернеющие руины, слышал шум сражения в горящем городе, топот конских копыт, замерший вдали, когда всадники проскакали мимо, преследуя сакских волков. Кто-то громко крикнул: «Схвачен предатель Аллект!» — но Юстину было все равно. Он с удивлением обнаружил, что солнце еще не село и что где-то в своей клетке поет птичка, так сладко и заливчато, будто запела звезда в небе. Но вся эта сцена куда-то стала проваливаться, уходить, делая круги, словно большое колесо.

В его помутившееся сознание вплыла заостренная мышиная мордочка Майрона и озабоченно нависла над ним… Флавий, Флавий, обняв его за плечи, поднес к его губам осколок чаши с водой, и он высосал ее всю до капли. И тут же его вырвало — в желудке, кроме воды, ничего не было, так как он не ел с рассвета. И только тогда мир вокруг начал приходить в равновесие.

Усилием воли он заставил себя встать.

— Мои раненые, — пробормотал он все еще не очень отчетливо. — П-пойду погляжу, как там мои раненые.

Глава 18. Триумфальные венки

Спустя ровно месяц, знойным июльским днем, весь Лондиний ожидал приезда императора Констанция. Город и горожане принарядились для императорского триумфа. А вдоль широкой мощеной дороги, идущей от реки к форуму и дальше через город, выстроились для поддержания порядка легионеры — воины Второго Августова легиона и других британских легионов, пришедших сюда вновь присягнуть на верность Риму. Легионеры стояли по обе стороны улицы, сдерживая праздничные толпы, — две узкие линии: бронзовые, ржаво-красные, они прерывались в одном лишь месте, месте почета, примерно на полпути от Речных ворот к форуму, где и находились Флавий с Юстином и Антоний с горсткой доблестных оборванцев — все что осталось от Потерянного легиона.

На всех троих по-прежнему была грубая варварская одежда, которую они бессменно носили это время. Спаленные брови Флавия только начали отрастать, а Юстин лишился спереди большей части своей шевелюры, и на правом предплечье у него ярко розовела блестящая новая кожа на месте заживающей раны. И их маленький удалой отряд, тоже с отметинами горящей Каллевы, был под стать им: грязный и оборванный. Но, как это ни странно звучит, на улицах Лондиния в тот день не нашлось людей, гордых собой более, чем они.

Юстин стоял опершись на копье и глядел на длинный бревенчатый мост за Речными воротами, через который проходила дорога из Рутупий, глядел на сакский берег, на сверкающую на солнце реку и нос военного корабля, украшенный зелеными ветками. Весь Лондиний сегодня был в гирляндах. Даже дико было подумать, что город могла постичь участь Каллевы, той Каллевы, какой они видели ее напоследок — почерневшей, заброшенной, поливаемой летним дождем.

Асклепиодот оставил там солдат — помочь очистить город, а сам с остальной армией поспешил к Лондинию. Туда отходили саксы, бежавшие с поля боя, и банды наемников, хлынувшие из лесов и прибрежных крепостей. Поэтому, несмотря набыстрый марш, легионеры могли не успеть спасти от огня и разрушения этот самый богатый и крупный город британской провинции. Но к счастью, пропавшие грузовые суда Констанция, после того как их помотало штормом у Таната, вынесло в устье Тамезы, и они, поднявшись по реке, подошли к Лондинию как раз в тот момент, когда до его стен докатилась первая волна варваров. Тут и настал конец волкам Аллекта.

Да, Рим сполна отомстил за Караузия. Юстин хорошо помнил казни там, на разоренном форуме Каллевы: сначала — Аллект, а за ним — остальные, и среди них Серапион. В характере Юстина не было мстительности, но все же смерть Серапиона его порадовала. Однако, оглядываясь назад на события, связанные с Аллектом, он чувствовал, что они как бы утратили реальность, зато реальным осталось в памяти все то, что происходило незадолго перед ними: он отчетливо помнил, как оторвался от работы и взглянул наверх, когда лицо неожиданно опалило жаром, словно из раскаленной печи, увидел, что крыша базилики медленно падает внутрь, будто снедаемая огнем парусина; стало очень тихо, мир, казалось, затаил дыхание, затем все вокруг задрожало и крыша рухнула с оглушительным грохотом. Базилика теперь напоминала черную раковину, наполненную до краев огнем, как винная чаша — красным вином. Вдруг возле него оказался Флавий. Перекрикивая шум, он воскликнул: «Смотри! Отличный погребальный костер для орла!» Вот это все было как живое. Он помнил большой дом неподалеку от базилики, чудом уцелевший от пожара, туда они перенесли раненых; помнил он и тетю Гонорию с остатками размазанных румян на сером лице, и ее редкий по красоте голос, когда она, узнав о том, что ее дома больше нет, воскликнула: «Ну и пусть, у меня всегда была мечта жить в Аква-Сулисе, теперь эта мечта сбылась». Он вспоминал людей, умерших в ту ночь у него на руках, и людей, что выжили; вспоминал, как вели через город Аллекта в походный лагерь, чтобы обеспечить ему надежную охрану, и как вдруг ярко вспыхнул почти угасший огонь в Каллеве, будто она узнала того, кто поджег ее, и приветствовала таким издевательским образом. На мгновение мелькнул королевский пурпур, вернее лохмотья от него, мелькнуло белое напряженное лицо, на котором неотразимая когда-то улыбка превратилась теперь в злобный оскал уязвленной гордости и отчаяния.

Он вспоминал перевернутые и разбитые кувшины с розами под колоннадой большого дома, и красную розу, валявшуюся на мостовой и на мгновение выхваченную из темноты качающимся светом фонаря; эта роза вдруг заставила его с болью осознать — раньше у него не было на это времени, — что Пандара больше нет в живых… Ни Пандара, ни Эвиката, и уже год, как нет толстячка Паулина да и многих других. Но воспоминание именно об этих троих наполнило его глаза слезами.

Полосатый шмель, прожужжавший над ухом, вернул его к действительности. Украшенные гирляндами улицы ждали императора Констанция, когда-то вынужденного вернуться в Гезориак из-за того, что его судам так и не удалось соединиться с ним, теперь же император сам ехал сюда, с тем чтобы взять на себя правление утраченной провинцией, которая снова стала частью Рима.

Юстин перенес вес затекшей ноги на другую и нащупал спрятанный на груди под потрепанной туникой тонкий свиток папируса, первое за два года письмо из дома. Оно было также и первым письмом от отца, которое его не огорчило. «Известие о тебе принесло мне облегчение, — писал отец. — В своем последнем письме ты заверил меня, что не сделал ничего такого, из-за чего я мог бы тебя стыдиться. Я очень рад, что это целиком подтверждается и сообщением о тебе, которое я получил от моего старого друга, а твоего бывшего командира Фульвия Лициния. Поверь мне, я никогда не допускал мысли, что мне придется стыдиться тебя. Было время, когда ты меня разочаровал, ибо ты не смог поддержать семейную традицию, но я всегда знал: ни при каких обстоятельствах ты не дашь мне повода стыдиться тебя…» И дальше: «Я надеюсь, когда мы в следующий раз встретимся, мы постараемся узнать друг друга лучше, чем это было до сих пор».

И Юстин, снова и снова перебирая в уме эти сухие, формальные строчки, ясно сознавал: отец больше не считает его неудачником. Думать об этом было приятно и радостно, и он в душе даже немного посмеялся над ними обоими, но в основном над собой, чего никогда бы не сделал два года назад.

За рекой вдалеке началось какое-то движение, послышался ритмичный, будто пульсирующий, звук, который тут же перешел в звонкий цокот ног приближающейся армии. Возбуждение пробежало по толпам людей, запрудивших улицы, где сельские жители в клетчатых штанах и горожане в римских туниках со смехом и шутками расталкивали друг друга, чтобы оказаться поближе к происходящему. Теперь и мост ярко запестрел белыми и разноцветными пятнами; легионеры, стоящие вдоль дороги, взялись за руки, крепче сомкнув цепочку. Головная часть передней колонны уже миновала гигантскую статую Адриана у ближайшего конца моста и входила под арку Речных ворот, увитую гирляндами; приветственный рев толпы разорвал воздух, когда первая шеренга ступила на широкую мощеную улицу, перед шеренгой шли важные должностные лица Лондиния, встретившие армию в миле от города.

Величаво шествовали отцы города в своих тогах с пурпурной полосой; тяжелая солдатская поступь отдавалась мерными ударами, которые не мог заглушить даже рев толпы. Люди, ринувшись вперед, бросали на дорогу ветки. Юстин всеми силами сопротивлялся натиску толпы, грозившей вытолкнуть его на середину дороги: одной рукой он сжимал руку Флавия, другой — руку Антония; какой-то возбужденный горожанин с силой молотил его между лопаток, а еще один орал в левое ухо благословения спасителю Британии. Отцы города уже прошествовали вперед, за ними трубачи, по четыре в ряд, и солнце сверкало на огромных крутых витках бараньих рогов[16].

Подняв голову, Юстин мельком увидел над темной конской гривой весьма примечательное лицо в низко надвинутом императорском шлеме, увенчанном орлом, почти такое же бледное, как у Аллекта, и сразу же вспомнил, что в армии из-за этой бледности Констанция прозвали Зеленолицый. Император уже приехал, и волна приветственных криков прокатилась перед ним до самого форума. Юстин увидел Асклепиодота, как всегда полусонного, и худого, смуглого Лициния, а за ним плыл большой среброкрылый орел Восьмого легиона Клавдия, прочный как скала, весь увешанный золочеными боевыми наградами, — его прямо и гордо нес знаменосец, сопровождаемый эскортом с обеих сторон. Распростертые крылья птицы, яркие на фоне летнего неба, живо вызвали в памяти воспоминание об изувеченном обрубке когда-то гордого знамени, под которым умер Эвикат, об их покалеченном орле, погребенном навеки под обугленными развалинами базилики. Но тут же воспоминание заглушила тяжелая поступь шагающих легионов.

Как и было задумано, летний день проходил в празднествах. Лондиний жаждал излить свою благодарность и радость в великом пиршестве, но император Констанций велел оповестить горожан, что он не намерен пировать в такое время. «У нас на севере дел выше головы, а если набить желудки, нам туда вовремя не поспеть, — гласило послание. — Попируем на славу, когда вернемся». Поэтому, как только отцы города закончили свои речи и в конце дня в базилике перед алтарем Юпитера был заколот жертвенный бык, император удалился в форт в северо-западном углу городских стен, вместе со своим штабом и старшими командирами.

Перед фортом был разбит походный лагерь для легионов, стоящих за городскими стенами. В тихих летних сумерках один за другим зажигались лагерные костры, и солдаты постепенно веселели от обильного вина, розданного по случаю торжества. Вокруг одного из таких костров, неподалеку от места расположения конницы, горстка отряда, оставшаяся от Потерянного легиона, тоже наслаждалась досугом, отсутствовали лишь Юстин и Флавий, которых срочно вызвали, и теперь они стояли в залитом светом претории форта перед очень усталым человеком в императорском пурпуре.

Император Констанций уже успел снять с себя кирасы и большой, увенчанный орлом шлем, оставивший алую полосу на лбу. Он сидел вполоборота к ним на устланной подушками скамье и беседовал с Лицинием, стоящим почти прямо за его спиной, но как только они, отсалютовав, вытянулись перед ним в положении «смирно», Констанций повернулся к ним лицом, которое, несмотря на его бледность, не было, как у Аллекта, лицом человека, выросшего в темном подвале. Мановением руки он ответил на приветствие. — Это и есть те двое, центурион Лициний? — спросил он.

— Да, это они, — подтвердил стоящий у окна Лициний.

— Приветствую вас. Кто же тут центурион Аквила?

Флавий выступил вперед, чеканя шаг:

— Приветствую цезаря!

Констанций перевел взгляд на Юстина:

— А ты, значит, Тиберий Юстиниан, армейский лекарь?

— Так точно, цезарь.

— Я послал за вами потому, что давно наслышан о некоем отряде нерегулярных войск, и мне захотелось увидеть его командиров, поблагодарить их за донесения разведки и… то подкрепление, которое время от времени доходило до нас из этой провинции в последние полтора года.

— Благодарю, цезарь, — в один голос ответили Флавий и Юстин, однако Флавий тут же торопливо добавил: — Эту работу начал и отдал за нее жизнь бывший секретарь Караузия. Мы ее только продолжили, не больше.

Констанций скорбно склонил голову, но у Юстина создалось впечатление, что, несмотря на скорбную позу, императора слегка позабавили слова Флавия, — Боитесь, что вам достанутся лавры, предназначенные другому человеку? Не бойтесь, ведь вы продолжили его дело… с благой целью и потому заслужили благодарность империи. Позже я обязательно потребую от вас полного отчета об этих полутора годах, думаю, ваша история достойна быть выслушанной… Но пока она может подождать. — Он оперся грудью на скрещенные руки и принялся внимательно изучать лица юношей: сначала одного, потом второго. От долгого спокойного взгляда на душе у Юстина стало тревожно: казалось, этот человек с бледным тонким лицом видит насквозь его нутро и знает, чего он стоит, словно снимает с него шелуху, как с луковицы.

— Ну что же, — произнес император так, будто увидел все, что хотел, и вынес свое суждение; затем он поднялся, опираясь рукой о стол. — Вы заработали долгий отпуск, и я уверен — отдых вам необходим. Но снова полыхает север, в опасности сам Вал — все это вам, безусловно, известно. Так должно было случиться, ибо половину войск отозвали и направили сюда сражаться за Аллекта. Через два дня мы отправляемся на север, чтобы погасить пожар, и нам, конечно, нужны люди. — Он спокойно перевел взгляд с одного на другого в ожидании ответа. Юстин вдруг заметил на письменном столе две запечатанные таблички с их именами.

В ярко освещенной комнате было очень тихо. Слышалась перекличка часовых на крепостном валу и негромкий идущий вверх, а потом ниспадающий звук — голос города, как голос моря где-то далеко-далеко внизу. А затем Флавий, который тоже увидел таблички, спросил:

— Это приказы о нашем назначении, цезарь?

— Вас это ни к чему не обязывает. В данном случае я не приказываю. Я предоставляю выбор вам. Вы заработали право отказаться.

— А что будет, если мы откажемся? — помолчав, снова задал вопрос Флавий. — Если мы скажем, что преданно служили императору Караузию и уже не можем так же преданно служить еще раз?

Император Констанций взял со стола одну из табличек:

— Тогда я вскрою ее, растоплю воск прямо здесь над лампой и сотру то, что там написано. И дело с концом. А вы вольны с честью покинуть Орлов. Но я надеюсь, вы этого не скажете, не скажете ради провинции Британия и, быть может, чуточку ради меня.

В глазах его вдруг вспыхнули веселые искорки, и Юстин, заметив их, подумал, что этот человек стоит того, чтобы последовать за ним.

Флавий сделал еще один шаг вперед и взял со стола табличку со своим именем.

— Что касается меня, то я готов отправиться на север через два дня, — заявил он,

Юстин все еще молчал. Обычно ему труднее было принять решение, чем Флавию. И сейчас он должен был решить для себя твердо, наверняка. Наконец решение пришло.

— Я т-тоже готов, — проговорил он и, сделав шаг к столу, взял свою табличку с начертанной на ней судьбой.

— Ну и прекрасно, я очень рад, — сказал Констанций. Он снова поглядел сначала на одного, потом на другого. — Мне говорили, что вы родственники, но мне кажется, вы еще и друзья, а это гораздо важнее. Поэтому, надеюсь, вы не будете разочарованы тем, что приписаны к одному легиону.

Юстин, повернув голову, посмотрел на Флавия — тот тоже смотрел на него. Юстин неожиданно подумал, что Флавий сильно повзрослел — да и он сам тоже — с той поры, как они, почти мальчишками, впервые встретились перед большим маяком в Рутупиях. А путь, который они прошли вместе, плечом к плечу, только укрепил их дружбу.

— Цезарь очень добр, — сказал Флавий.

— Это-то Рим обязан для вас сделать. — В глазах императора снова блеснули веселые искорки. Он взял со стола несколько листочков. — Думаю, мы уже обо всем поговорили, на сегодняшний вечер как будто все.

— Еще одно, цезарь, — сказал, не двигаясь с места, Флавий.

Констанций опустил листки на стол.

— Слушаю тебя, центурион.

— Цезарь, с нами здесь четыре легионера и еще один центурион когорты. Все они — преданные императору люди, преданные не меньше, чем те, что были переправлены в Галлию.

— Пришлите их утром к начальнику штаба. — Улыбка, все время блуждавшая на губах, осветила тонкое бледное лицо императора, и он сразу же показался им моложе и не таким усталым. — А пока предложите всем пятерым — но только неофициально — быть готовыми через два дня выступить в поход на север… Теперь, по-моему, мы обо всем договорились. Ступайте. Пересмотрите все ваше снаряжение и начинайте расформировывать отряд своих головорезов. А нас с первым центурионом ждут еще дела. Я вас приветствую и желаю доброй ночи.

Как только Юстин с Флавием оказались на открытом воздухе, они, не сговариваясь, свернули от лестницы и пошли поверху, по тропе вдоль крепостного вала, крепко зажав в руках так и не вскрытые таблички, потом, также не сговариваясь, остановились и постояли немного, чтобы перевести дыхание, прежде чем перейти из одного мира в другой. Юстин думал о том, что пора им вернуться в отряд, хотя это уже вовсе и не отряд после сегодняшнего вечера. Просто люди, вольные идти своей дорогой.

Не считая часового, шагавшего взад и вперед, они были одни на тропинке. Внизу, под ними, веселящийся город был усеян огнями: тусклый янтарный свет в квадратах окон и золотые капельки ламп и фонарей на украшенных гирляндами улицах. Огни, сплошные огни до самой реки, туманной и таинственной.

— Лондиний веселится, — сказал Флавий. — Уверен, что сегодня внутри городских стен нет ни одного неосвещенного дома.

Юстин кивнул, говорить не хотелось, мысли вернулись к самому началу всех событий: к тому памятному разговору с Лицинием более трех лет назад, вспомнились почему-то завитки песка, наметенного в углах глинобитной канцелярии, и вой шакалов. Да, все началось в тот вечер. А сегодня вечером все закончилось.

Закончилось, как закончилась и недолгая империя Караузия на севере, уничтоженная предательской рукой Аллекта. Британия снова стала частью Рима. Она теперь в безопасности, но только до тех пор, пока у Рима хватит сил поддерживать эту безопасность — не дольше… Что ж, наверное, для Британии лучше рискнуть и искать защиты у Рима, чем быть разоренной Аллектом или ему подобными. Во всяком случае сегодня вечером, когда под ними горели огни веселящегося Лондиния и легионы стояли лагерем за городскими стенами, когда в залитом светом претории сидел за столом уставший человек с тонким бледным лицом — победитель, дикими и неуместными казались думы о том, что наступит время, и Рим утратит свою мощь.

Сами же они остались верными маленькому императору, и вот вновь мир привычных вещей, который они покинули почти два года назад, когда ушли с Вала на юг, растворившись в августовском тумане, ждет их, а значит, жизнь опять хороша.

Юстин стоял прислонившись к стене и уже собрался идти, когда кто-то небольшой, прятавшийся сидя на корточках в тени, вдруг распрямился и встал в светлом дверном проеме надвратной башни. Слабо звякнули колокольчики.

— Куллен? — воскликнул Флавий. — Что ты здесь делаешь?

— Я последовал за своими хозяевами, как и подобает псу, на случай…

— На какой еще случай?

— Просто на случай, — ответил Куллен и дотронулся до маленького кинжала на поясе, рядом с серебряной веткой. — Что теперь нам велено делать? — спросил он.

— Те, кто останется в армии, пойдут послезавтра утром в поход на север, — сказал Флавий. — Что до остальных… Потерянный легион закончил свое существование, и теперь каждый может выбрать свой путь.

— Вот и хорошо, у меня один путь, такой же, как у моих хозяев. Я — хозяйский пес, — объявил радостно Куллен.

— Но теперь ты свободный человек, — возразил Флавий.

Куллен изо всех сил замотал головой:

— Курой говорил, если он умрет, я буду вашим псом.

Флавий был заметно обескуражен. Помолчав, он сказал:

— Куллен, мы не императоры, не верховные князья Эрина, нам не нужен домашний шут.

— Я могу быть не только шутом. Я могу следить за вашим оружием, чтобы оно всегда блестело, могу прислуживать за столом, выполнять поручения и хранить секреты.

— А разве не лучше стать свободным?

— Свободным? Я родился рабом и сын раба. Что для меня свобода? Не иметь хозяев… и быть голодным?

Его узкое странное личико, маячившее смутным белым пятном в освещенном дверном проеме, было почти неразличимым, но в голосе его прозвучало нечто такое, что не позволило им отмахнуться от этого разговора.

И тогда Юстин, дотоле молчавший, сказал, обращаясь к Флавию через голову маленького шута:

— Мы с тобой никогда не оставались без хозяев и потому никогда не голодали, ни ты, ни я.

— Это точно, без хозяев мы не были, — ответил Флавий, и Юстин почувствовал, что мысли обоих на мгновение вернулись к человеку, которого они только что оставили в претории. Их согласие служить Констанцию не было изменой Караузию, ибо они знали, знали оба, что человек может не раз пойти служить, не нарушая обета верности, но дать такой обет он может только один раз.

Флавий вдруг вскинул голову и рассмеялся:

— Хорошо, что мы будем служить вместе, а не то пришлось бы резать нашего пса на две половинки.

— Так что? Значит, я остаюсь с моими хозяевами? — радостно воскликнул Куллен. — Как хорошо!

— И даже очень, — согласился Юстин. Флавий обнял за плечи своего родича, рука у него была сильная и тяжелая:

— Пошли, старина. Надо сказать Антонию и остальным, как обстоят дела, и хотя бы поспать немного, если, конечно, удастся. Мы должны все успеть сделать до похода на север.

Они вернулись к лестнице и с грохотом сбежали вниз, после чего направились к воротам между фортом и огромным лагерем, которые оставались открытыми всю сегодняшнюю ночь. А маленький шут шествовал позади, помахивая собачьим хвостом в такт шагам под ликующей перезвон серебряной ветки.

Примечания

1

Гиберния — древнее название Ирландии.

(обратно)

2

Эреб — «мрак», олицетворение вечного мрака (греч.).

(обратно)

3

Современное название — Беер-Шева.

(обратно)

4

Триера — трехпалубная римская галера.

(обратно)

5

Венера — выигрышная комбинация в игре в кости.

(обратно)

6

Опцион — помощник центуриона.

(обратно)

7

Декурион — командир подразделения кавалерии ни десяти всадников.

(обратно)

8

То есть никогда. (У греков, в отличие от древних римлян, календ не было.) Прим. перев.

(обратно)

9

В Древнем Риме писали на дощечках, покрытых воском, процарапывая слова палочкой — «стилем». Две дощечки соединялись и складывались — так «запечатывали».

(обратно)

10

…за друзей своих (Еванг. от Иоанна. 15:13).

(обратно)

11

Даунс — район Меловых Холмов на юге Британии.

(обратно)

12

Уилд — лесная область на юге Британии.

(обратно)

13

Серебряный орел с распущенными крыльями, утвержденный на длинном древке, заостренном внизу (для втыкания в землю), служил легионным знаменем.

(обратно)

14

Главная улица (лат.).

(обратно)

15

Килт — местная народная одежда — короткая юбка, носили ее мужчины и воины.

(обратно)

16

Римские трубы делались из бараньих рогов.

(обратно)

Оглавление

  • Историческая справка
  • Глава 1. Берег саксов
  • Глава 2. Шепот на ветру
  • Глава 3. Дом на скале
  • Глава 4. Морской волк
  • Глава 5. Ядовитый паслён!
  • Глава 6. Эвикат-с-копьем
  • Глава 7. «Богам, чтобы были они милостивы»
  • Глава 8. Праздник Самхайма
  • Глава 9. Праздник дельфина
  • Глава 10. «Береника» отплывает в Галлию
  • Глава 11. Тень
  • Глава 12. Веточка ракитника
  • Глава 13. Серебряная ветка
  • Глава 14. Древний символ
  • Глава 15. Снова легионы
  • Глава 17. «Караузий! Караузий!»
  • Глава 17. Орел в пламени
  • Глава 18. Триумфальные венки
  • *** Примечания ***




  • «Призрачные миры» - интернет-магазин современной литературы в жанре любовного романа, фэнтези, мистики