Перескочить к меню

Лучшее за год III. Российское фэнтези, фантастика, мистика (fb2)

- Лучшее за год III. Российское фэнтези, фантастика, мистика (и.с. Лучшее за год) 2242K, 606с. (скачать fb2) - Антон Иванович Первушин - Марина и Сергей Дяченко - Шимун Врочек - Юлия Зонис - Мария Семеновна Галина

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Лучшее за год III. Российское фэнтези, фантастика, мистика

Пусть расцветают сто цветов

Прав, тысячекратно прав был Председатель Мао, в 1957 году поднявший на щит полузабытый лозунг императора Цинь Шихуана: «Пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ»! Именно в борьбе разных идеологических и эстетических течений, антагонистических школ и групп рождается все самое яркое и необычное — по крайней мере, в литературе. Этим принципом руководствовались и мы при подготовке третьего сборника русскоязычной фантастики «Лучшее за год».

Разумеется, в книгу, на страницах которой публикуются лучшие фантастические произведения 2007–2008 годов, не могли войти все повести и рассказы, которые того заслуживают. Во-первых, просто не позволяет объем, сборник все-таки нерезиновый. Во-вторых, мешает издательская политика крупных медиахолдингов, требующих от своих «топовых» авторов эксклюзивного сотрудничества, — именно потому вы не встретите здесь произведения Евгения Лукина, Святослава Логинова и некоторых других крупных российских писателей.

Зная о существовании этих подводных камней, мы не ставили задачу дать исчерпывающий «отчет за год» (а вернее, почти за два). Сборник формировался по другому принципу. В «Лучшее за год» вошли произведения, наиболее ярко демонстрирующие достижения различных школ и течений в отечественной фантастике. Поклонникам авантюрно-приключенческого фэнтези адресована повесть Игоря Пронина «Трое без документов», любителям социальной фантастики — его же рассказ «Русская идея», романтикам небезынтересно будет прочитать «Алые паруса-2» Андрея Щербака-Жукова, а пессимистам — «Перед взрывом» Владимира Покровского, ценителям мистики — «Контрабандистов» Марии Галиной и «Вать машу!» Александра Щеголева, а сторонникам космической НФ — «Милую» Дмитрия Володихина. Сами за себя говорят имена супругов Дяченко, Александра Зорича, Леонида Каганова, Антона Первушина… В 2007–2008 годах наша фантастика была достаточно пестрой и разнообразной, чтобы каждый читатель, приложив минимум усилий, сумел найти что-то себе по душе, мы же решили слегка облегчить эту задачу.

Конечно, мы не претендуем на полноту охвата и абсолютную объективность оценок. Не сомневаюсь, что некоторые литературные явления, которые представляются значительными читателям, остались вне поля нашего зрения. Что ж, как говорил Козьма Прутков, «плюнь в глаза тому, кто скажет, что он способен объять необъятное». Возможно, некоторую ограниченность охвата удалось компенсировать авторам включенных в эту антологию публицистических материалов, по-своему оценивающим отечественную и зарубежную фантастику. Как бы там ни было, здесь есть из чего выбирать — ну а решать, подходят ли эти произведения под определение «лучшего», уже ваша задача, дорогие читатели.

ПОВЕСТИ, РАССКАЗЫ

Марина и Сергей Дяченко Феникс

* * *

— Восстанет, на что спорим?

— Ни фига не восстанет.

— Так спорим?

— Не восстанет!

— Давай зажигалку. На что спорим, ну?

На заднем дворе школы, позади поросшей травой спортплощадки, трое мальчишек поджигали феникса. Он вспыхивал, окутывался красными языками и распадался пеплом, чтобы через секунду восстать и появиться снова — живым и здоровым, с железной цепочкой на лапе.

Цепочка не горела и не распадалась. Старший из мальчишек держал другой ее конец, затиснув в кулаке.

* * *

Где-то за спортплощадкой, у бетонного забора, вспыхивало и гасло красное зарево. Дима сидел за последней партой у окна; места трех одноклассников пустовали. Вчера Длинный хвастался, что отец добыл ему феникса…

— Греков, ты слушаешь?

— Да, Ирин-Антоновн.

— Так смотри на меня, а не в окно! Будущее воскресенье — день Выбора, ты знаешь?

— Да.

Ирина Антоновна вздрогнула и пригляделась внимательнее. Потом нахмурилась, будто вспомнив неприятное, вздохнула и продолжала, обращаясь теперь ко всему классу:

— Рыба ищет где глубже, а человек — где лучше. В будущее воскресенье все мы будем выбирать, как нам дальше жить. Вы, как несовершеннолетние, не имеете права голоса, тем большее значение приобретает выбор ваших родителей… Дима вертел в руках карандаш. Кончик его был изгрызен, как облюбованное бобрами дерево.

* * *

Вчера они ходили к нотариусу всей семьей… бывшей семьей. Отец нервничал, сжимал и разжимал пальцы, потом спохватывался, клал руки на колени, старался казаться спокойным и даже веселым.

Дима, говоря официальным языком, «присоединялся к выбору мамы». Мама решила голосовать за «Синицу в руке». А отец сказал, что не станет выбирать «Синицу» даже под страхом расстрела — он еще молод, полон сил и хочет многого в жизни добиться.

Он выбирает «Рывок в будущее», на эмблеме которого нарисован бегущий гепард.

Диме снился этот гепард. Как он стелется в воздухе, будто дым от папиной сигареты. По закону, если бы Дима сказал нотариусу, что хочет остаться обязательно с папой… Да еще прибавил, что молод, полон сил, хочет многого в жизни добиться… Что-нибудь в этом роде, специальным языком, красивыми словами, как в рекламе. Тогда ему разрешили бы «присоединиться к выбору отца». И папа — Дима видел — немножко на это надеялся, но ведь рядом, касаясь Диминого плеча, сидела мама!

Самым ужасным был момент, когда нотариус, толстая тетушка в сиреневой блузе, спросила Диму ласковым голосом, к чьему выбору он хочет присоединиться. Дима молчал; у нотариуса был маленький кабинет с террариумом, в котором жила двухголовая змея, и Дима смотрел на нее и думал: а что, если эти головы проголосуют по-разному?!

Его уговаривали минут двадцать. Он не отвечал и старался не плакать. В конце концов выдавил, как и было уговорено, что он «присоединяется к выбору матери». Нотариус двумя руками взяла печать, с натугой приподняла над столом и опустила на край заверенной бумаги, из-под печати повалил пар, а нотариус, отдуваясь, поздравила Диму с выбором… И у него потемнело перед глазами.

Они вышли на улицу. Шел дождь. Дима плакал, уже не скрываясь, а отец кричал на маму, и капельки из его рта смешивались с дождинками:

— Ну почему ты мне не доверяешь? Почему ты мне доверяла двенадцать лет, а теперь перестала?!

Мама стояла, бледная и очень твердая, цедила слова сквозь зубы, как цедят сквозь сито воду из-под макарон:

— Я тебе доверяла. Я с твоей подачи проголосовала за «Любителей цветов» на прошлом Выборе! И что с нами сделали твои «цветы»? В каком мире пришлось жить столько лет, во что превратился твой сын в этом мире?!

Отец как-то весь провис, будто дождь размочил твердый стержень, на котором держалась его спина.

— Чем же плох этот мир, ну, подумаешь, несколько странностей… Свет, вспомни, мы ведь решали вместе!

— То «доверяешь», — сказала мама желчно. — А то — «решали вместе». Так вот теперь, мой дорогой, «вместе» я решать не буду. Выбирая «Синицу», я, по крайней мере, знаю, что Димка нормально доживет до совершеннолетия. Я знаю, что делаю, ясно тебе? Я отвечаю за свой выбор, ясно?!

— Зачем это нужно? — спросил Дима, о котором, кажется, забыли. — Зачем обязательно… Зачем выбирать?

* * *

Вспыхивало и гасло красное зарево за спортплощадкой. Неужели они жгут феникса? Им интересно смотреть, как он раз за разом восстает из пепла?

Родители Длинного и его дружков выбрали «Свободу». Это значит, что они навсегда исчезнут из Диминой жизни. Неизвестно, хорошей окажется эта «Свобода» или плохой: папа говорит, предвыборные обещания всегда отличаются от настоящей жизни. Но Диму судьба Длинного не волнует. Пусть они все делают что хотят.

— …Выбор, — говорил папа, — естественное состояние человека, природы, всего, что угодно. Ты рисовал блок-схемы алгоритмов? Если N больше десяти, иди налево, если меньше или равно десяти — иди направо… Если горит зеленый — переходи дорогу, красный или желтый — стой. Если сколопендра находится в тени — беги и вызывай милицию. Если она частично или полностью на солнце — замри и стой, задержав дыхание. Каждый день мы выбираем, каждую секунду в нашем организме делятся миллионы клеток… Клетка бессмертна, потому что не боится выбирать, Дим. Так почему боится Выбора человек?

Дима мог бы сказать, что не хочет выбирать между папой и мамой. Но промолчал. Произнести это вслух — все равно, что ткнуть пальцем в незажившую рану.

— Можно было бы иначе, — промямлил он, глядя на круги, расходящиеся по лужам.

— Как? — удивился отец. — Ты хотел бы, чтобы за тебя выбирали другие? Хоть бы и твой одноклассник, этот, Длинный?

— Нет, — Дима испугался. — Но можно было бы… как-то договориться. Например, если большинство людей выбирает «Рывок в будущее», то пусть и был бы этот «Рывок» для всех… Просто посчитать, что выбрали больше людей, и… пусть так будет!

— Для всех? — спросил папа. В его голосе был ужас — потому, что он представил себе этот мир, и сожаление — оттого, что Дима еще такой маленький и глупый.

— Для всех, — ответил Дима, заранее зная, что городит чушь.

— Интересно, — вмешалась мама. — Если толпа дураков выберет, например, «Любителей пива», то и нам жить с ними в одном мире? И чувствовать себя неудачниками?

Дима не нашелся, что ответить.

Проползла по лужам сколопендра, большая, размером с детский велосипед. Солнца не было — сколопендра «находилась в тени»; папа подошел к ней без страха и брызнул из баллончика. Сколопендра вильнула, увернулась и нырнула в канализационный люк.

— Жду — не дождусь, когда это кончится, — сказала мама. — Все-таки эти «любители цветов» — такая вероятностная аномалия…

Дима ничего не понял из ее слов.

* * *

Света любила дождь. Гроза приводила ее в восторг, монотонный осенний дождик навевал умиротворение. Сегодня стук капель по жестяным козырькам не казался ни мирным, ни сонным.

Глубокая ночь. Спит Игорь — на диване, как всегда в последние дни. Закрылся в своей комнате Димка; спит он или не спит, проверить невозможно. Сын резко отдалился, ушел в себя, из него не вытянешь слова, кроме «да» и «нет». Может быть, бросить все, наплевать на все надежды… и согласиться на этот проклятый «Рывок в будущее»?

Бегущий гепард на эмблеме. Хищные люди, хищные планы. Амбиции, рейтинги, готовность расталкивать локтями. Вот что ждет Димку в этом мире; он же не конкурент по натуре, не хищник, не борец. Это его станут отшвыривать с дороги, об него вытирать ноги более удачливые, сильные… хищные. Каким надо быть безмозглым отцом, чтобы этого не понимать?!

Света отбросила одеяло так, что оно упало на пол. Сунув ноги в тапочки, прошла на кухню, поставила чайник.

Кем надо быть, чтобы своими руками тянуть сына в мир, где ему будет плохо? Где имя ему — «лузер»?

— Ты эгоистка, — устало сказали за спиной.

Она подпрыгнула как ужаленная:

— Я эгоистка?! Ты… ты! Ты скотина! Тупая, эгоистичная… инфантильная! Ты не наигрался в гонки на машинках?! Тщеславная сволочь! Ты посмотри, до чего ты довел ребенка! Он же разрывается на части, он…

Света разрыдалась.

— Я довел ребенка, — сказал Игорь в зловещей тишине, прерываемой Светиными всхлипываниями. — Я. Понятно. Может быть, это я забираю его с собой? «Присоединяюсь к выбору матери»… Может быть, это ты останешься одна, без надежды увидеть сына хоть раз в жизни?!

— Жалей себя, — злые слезы капали у Светы с подбородка. — Жалей.

— Ты его спросила? Чего он хочет? Прозябать в сером мирке твоей «Синицы», который выберут все больные, депрессивные, неуверенные в себе, слабые, безвольные… Ленивые! Бездарные! Среди них будет Димка? Ему там будет хорошо?

Чайник зафырчал, поводя кожистыми крыльями. Света выдернула из-под него горелку; чайник успокоился, пунктиром выпуская в потолок тонкую струйку пара.

— Ему будет хорошо, — сказала Света сквозь зубы. — Я об этом позабочусь.

* * *

Они опять орали на кухне.

Дима лежал на спине, закинув руки за голову, слушая шум дождя. Прошел понедельник, наступил вторник, а в воскресенье — Выбор.

Когда он вырастет… Он создаст свою информационную платформу. Свою собственную. Разработает программу и пойдет по дворам — собирать сторонников. Может быть, на это потребуется целая жизнь, — но когда его программу признают «дееспособной», и миллион человек на Земле согласится за нее голосовать — тогда Димкино изобретение зарегистрируют в Инфо-Избирательной комиссии.

А платформа будет простая. Люди, выбравшие Димкин «квадратик» на избирательной панели, навсегда откажутся делить свой мир на части. Пусть они спорят, ругаются, даже воюют — но остаются в одной мировой «капельке», в одном времени и пространстве. Тогда люди, проголосовавшие за разное, смогут оставаться вместе…

А как там феникс? Папа говорил, у них ограниченный ресурс. Они не могут восстанавливаться из пепла до бесконечности… И еще он говорил, что никакое человеческое чувство, даже самое сильное, не может длиться вечно…

«Процессы деления клеток лежат в основе роста и размножения любых организмов. У многоклеточных организмов с половым размножением различают два типа деления: митоз и мейоз. Главную роль в обоих типах деления играет самокопирование и распределение по дочерним клеткам носителей генов — хромосом…»

Сквозь нудное учительское бормотание прорвался вкрадчивый папин голос:

— Клетка бессмертна, Димочка, в отличие от нас. Ты видел, как танцуют хромосомы, когда приходит им время расходиться? Это таинство, это танец, они ходят по двое, а потом расстаются, потому что таковы законы природы…

Дима заснул, когда на часах было шесть, и дождь прекратился.

* * *

Горше предательства нет ничего.

Игорь сидел за рабочим столом, но работать не мог, разумеется. Уже неделю на фирме никто не работал — делились планами. Кто-то трещал взахлеб, рассказывая, как развернет свои таланты в новоизбранном мире. Кто-то — такие дураки тоже попадались — до сих пор не знал, что выбрать. Вокруг этих последних вечно собирались крикливые стайки бездельников — уговаривали, нахваливали свой выбор и едко высмеивали чужой.

Болтайте, думал Игорь. Там, куда я направляюсь, вас, бездельников, не будет. Рассасывайтесь по «Свободам», «Синицам», «Единству с природой» и прочим балластным мирам. Из всего отдела стоящих — трое-четверо человек, и они не болтают — сидят за столами, каждый занят делом… Или делает вид. Потому что работать в самом деле невозможно.

Игорю тридцать четыре года. Чего он достиг? Ну, скажем, не последний человек на фирме, хорошо оплачиваемый специалист… Но этого мало. По его возможностям — отвратительно слабые результаты. Он готов на большее, и он годится на большее — после Выбора. В новых, гораздо более жестких условиях.

Стоит ли жениться второй раз?

Нет. Семья превратится в обузу… В двадцать два завел ребенка — провалил аспирантуру. Теперь ему тридцать четыре, он по-прежнему молод, только стал умнее и крепче…

Он поднял глаза. К уголку монитора лепилась скотчем Димкина фотография; поперхнувшись, Игорь встал. Налетел на Леночку, секретаршу, расписывающую кому-то прелести «Единства с природой». Вышел, не извинившись, натыкаясь на дверные косяки, будто слепой.

Димка был страшно похож на Игоря в детстве. Совершенно тот же взгляд; ловя в лице сына свои черты, Игорь всегда гордился.

Теперь ему было худо.

Проглянуло солнце — впервые за несколько дней. Игорь шел, обходя побеги мухоедок, пробившиеся сквозь асфальт. Мухоедки этой осенью не брезговали ни комарами, ни припозднившимися пчелами. Дрянь мирок, в этом Света права. Когда они вместе выбирали «Любителей цветов», все виделось по-другому…

Что там твердили агитаторы про «ответственность выбора»?! В те времена модным считалось голосовать за «Покой и порядок», но Игорь и Света — и с ними маленький Димка — выбрали «Любителей цветов», и сразу из кабинки на избирательном пункте шагнули в новую реальность — ту, где победили «Цветы».

Мир оказался странным. Слишком абстрактная идея лежала в его основе, слишком непохожие люди его избрали — по разным причинам. Информационная среда, как могла, затягивала логические дыры; отсюда сколопендры на улицах, все эти мухоедки, растущие из асфальта, дома-бутоны и дома-батоны, да вот хоть бы и фениксы…

Пару лет назад Димка просил феникса. Просил страстно, но Игорь не мог эту тварь достать, а потому «сыграл воспитателя»: заявил, что Дима такого подарка не достоин, учится средне, не видит цели в жизни… Интересно: добудь тогда Игорь феникса и подари сыну — это сыграло бы роль? Изменило бы судьбу, смог бы Дима ответить нотариусу: «соглашаюсь с выбором отца»?!

Из-за угла показалась сколопендра. Она была хвостом в тени, а мордой уже на солнце, поэтому Игорь привычно замер. Сколопендра пересекла тротуар и исчезла в зарослях колючих кустов напротив.

Нельзя купить сына. Нельзя купить любовь, она живет какое-то время, как человек… И умирает. Только клетка бессмертна. Клетка делится, и делится еще, из одного старого выходит два молодых, и четыре молодых, и так, в геометрической прогрессии, целая площадь молодых, довольных, сильных организмов на месте одного дряхлого, усталого старика…

Ноги привели Игоря к школе. Уроки еще не закончились, но Длинный Славка и двое его приятелей сидели на спинке скамейки, поставив ноги на сиденье, и ели из кульков что-то малоаппетитное, перемазанное томатом.

— Эй, юноши, скоро звонок? — крикнул Игорь тем иронично-командным тоном, который только и возможен при вынужденном разговоре с трудными подростками.

Сидевший справа хмыкнул. Сидевший слева почесал нос. Длинный Славка подумал и ответил:

— Через двадцать минут.

На запястье у него была намотана железная цепочка.

Игорь поплелся обратно. Навстречу шла Света; Игорь остановился. Она идет, она нашла его, она скажет, что передумала…

Мимо прошла чужая женщина, только издали, только чуть-чуть похожая на жену.

Остро заболело сердце. Игорь нашел скамейку, уже перепачканную чьими-то ногами, и уселся на краешек.

Горше предательства нет ничего…

Как он любил эту женщину. Как оберегал ее от всего: сквозняков, безденежья, плохих известий. Как всякий раз радовался, возвращаясь домой, зная, что ему сейчас откроют. И как сам распахивал дверь, когда она возвращалась с работы, пропахшая свежестью и дождем, легкая, вечно в светлой одежде, с просветленным лицом. Он называл ее «Свет», в этом не было ни капли умильности, только правда.

А теперь Свет обернулся глухой стеной. И хоть бейся головой, хоть кричи — не услышит. Одна надежда — Светка никогда не узнает об этих тошнотворных, об этих предательских его мыслях: «Стоит ли жениться второй раз?»

* * *

— У меня есть мысль, — сказала мама как бы небрежно, но Димка весь напрягся от радостного предчувствия: все и решилось. Все уладилось. Мама что-то придумала, и папа согласится. Пожалуйста, пусть он согласится!

— Мысль? — вежливо переспросил папа. — Какая?

Они сидели на кухне. Может быть, последний раз ужинали втроем. Был четверг.

— Да. Я согласна… Отказаться от «Синицы» и выбрать что-нибудь другое. Хоть бы и «Единство с природой», там здравые мысли в программе… и мне нравится Петрова, их лидер, по-моему, исключительно приятный, вменяемый человек…

— Как это меняет наше положение? — в голосе отца был такой холод, что Дима, обмирая, понял: согласия не будет.

— Ну, — мама, кажется, тоже услышала лед в этом голосе и тоже растерялась. — Мне кажется… если мы оба чуть отступим от наших планов ради, гм…

И быстро посмотрела на Диму. И тут же отвела глаза.

— Об этом обязательно заговаривать сейчас? — отец смотрел себе в тарелку.

— А когда? — очень тихо спросила мама. — Завтра уже пятница.

— Светлана. Я похож на капризного ребенка? Который меняет решение по пять раз на дню?

Стало тихо.

— Я похож на нерешительного дурачка? — отец повысил голос. — По-твоему, я упрямлюсь просто из-за мерзости врожденной? И если бы я не был уверен, что «Рывок» — лучшее, что может быть для общества, для меня, для… для ребенка! И для тебя! Если бы я не был в этом уверен — я стал бы… пошел бы, согласился на…

Он говорил все глуше, а потом оттолкнул тарелку и вышел, оставив Диму и маму за столом. Мама посидела минутку, потом тоже встала и вышла в ванную, и тут же включила воду на полную мощность крана.

Дима долил себе чая из старого кожистого чайника.

Сегодня в школе он спросил у Длинного, где феникс.

— Сгорел, — ответил Славка и сплюнул. — А тебе что?

* * *

Он стоял у руля их семейной лодки, всегда в одиночку принимал самые важные решения. Жена ему доверяла, как ребенок — взрослому. Радостно и свободно.

Игорь сам выбирал врачей для Димки, который в детстве тяжело болел. Ни разу не ошибся. Он выбирал, куда они поедут летом, и что купить в первую очередь, и на какую тему Свете писать диплом, и куда устраиваться на работу; в контору, где она работала сейчас, он же сам ее и «сосватал», ко всеобщему удовольствию.

Как получилось, что он потерял ее доверие? Что, когда он сделал не так?

Помнится, он вошел в комнату, а на экране телевизора был этот очкастый лидер «Синицы» — лысенький, тощий, стареющий неудачник. И пел сладким голоском о прелестях своей платформы, а Света внимательно слушала. Игорь засмеялся без всякой задней мысли, вот, мол, какой дурак велеречивый. Света нахмурилась и сказала, что не такой уж и дурак. Игорь сказал, что человеку с лицом как у этого лидера он не доверил бы мусор выносить, а Света неожиданно возмутилась: при чем тут лицо! Почитай программу «Синицы в руке», там все правильно написано! Тогда уже Игорь перестал смеяться и заявил, что программа «Синицы» — просто картонная дурилка для дебилов. Света вдруг обиделась до слез и сказала, что у них на работе все выбирают «Синицу». И Маргарита Павловна, а она отнюдь не «дебилка»! И что Игорь мог бы уважать чуть больше выбор других людей… и самих людей, если на то пошло!

Он удивился тогда и расстроился. Но ссориться не стал; сам на досуге пересмотрел программу «Синицы». Это было так называемое «социально ориентированное общество» — рай для бездельников и пенсионеров. Он сказал об этом Свете, та надулась и несколько дней ходила сама не своя. А когда он наконец попробовал объясниться — ни с того ни с сего заявила, что хочет выбрать «Синицу», что это наиболее комфортный мир для нее — и для Димки!

Как у нее повернулся язык?!

Нет, не так. Почему он не сумел ее убедить? Ведь он убеждал ее, бывало, в чем угодно, он мог уверить ее, что зимой жарко и люди ходят в плавках. Куда девалась любовь? Почему какая-то «Синица» дороже ей, чем муж?!

Игорь ворочался на диване в гостиной, рискуя протереть боками толстую обивку. Последняя ночь его мучений; завтра уже начнутся сожаления о том, чего не вернуть. Завтра он потеряет сразу и жену, и сына — по собственной воле, из-за необъяснимого упрямства этой бабы.

* * *

Чайный сервиз с голубой сеточкой появлялся на столе в новогоднее утро, и еще на чей-нибудь день рождения. И на утро Выбора; стол накрыт был скупо, но нарядно. Ели молча. Игорь выпил две чашки кофе, Дима почти не притронулся к яичнице. Света часто поднималась из-за стола, якобы по делу, а на самом деле затем, чтобы тихо постоять, глядя на струйку воды в раковине.

Согласно традиции, отправляясь на Выбор, следует надевать только новую одежду. Игорь хранил в шкафу песочного цвета костюм, немного не по сезону, но зато новехонький. Света когда-то рассказывала, как пойдет в лучшее ателье и пошьет себе потрясающее платье, но сегодня утром на ней были юбка и свитер, новые, но, в общем-то, вполне обыкновенные.

Дима — в новой рубашке и новых джинсах — казался бледной лохматой куклой.

— Причешись.

— Я уже причесывался.

— Посмотри на себя в зеркало! Это ведь неаккуратно!

— Сойдет и так.

У парня были воспаленные, лихорадочные глаза. Игорь не мог смотреть на сына — отводил взгляд.

Он переложил валидольные капсулы в правый карман, чтобы, в случае чего, быстро дотянуться. Света с виду казалась совершенно здоровой, даже бодрой; завидная выдержка. Она уже смирилась, мысленно строит будущее в своей «Синице»… А может быть, у нее там и человечек присмотрен? На роль мужа и отца? И все ее упрямство — не более чем средство заново наладить личную жизнь?

Почему раньше такая простая мысль не приходила Игорю в голову?!

— Дима, — сказал он, будто выплюнул. — Выйди.

Сын посмотрел исподлобья. Несколько секунд, как показалось Игорю, раздумывал, подчиниться или нет — ведь Игорь ему, считай, уже не отец. Но все-таки вышел.

* * *

Света глядела на мужа снизу вверх, не понимая, что происходит.

Все-таки передумал?

Нет. Глаза недобрые.

— Ты… — Игорь навалился ладонями на стол, так что звякнули чашки. — Ты… с кем спуталась? Кто тебя там ждет? Кто-то с работы?!

Он схватил ее за мягкий ворот свитера. Она отстранилась, и его пальцы соскользнули. В жизни не поднимал руку на женщину, — и, пожалуй, поздно учиться.

— Идиот, — сказала с брезгливостью. — Чего еще выдумал.

— Ты только учти — счастья у вас не будет. Счастье на предательстве… не строится!

— Придурок, — она поднялась, отряхивая юбку. — Никого у меня нет… У меня один мужчина был в жизни — ты!

Слезы брызнули из ее глаз, как по трубочкам — в разные стороны.

— Любила… тебя, придурка… так не бывает, чтобы у бабы один мужик за всю жизнь… только я, кретинка, на такое способна… Ну и сама виновата! Сама… А теперь убирайся, делай что хочешь, мы пошли…

И она стала звать во весь голос:

— Дима! Дима!

Вышел сын, сунув руки в карманы джинсов. Ни на кого не глядя, ушел в коридор, только на пороге споткнулся и чуть не упал. Света вышла за ним, хлопнув дверью; Игорь остался один в кухне и только сейчас заметил, что синяя чашечка из праздничного сервиза упала на бок и лежит, и пятно недопитого чая расплывается по скатерти.

* * *

Перед избирательным участком играла музыка. Духовой оркестр, и рядом джаз, и рядом огромные колонки с попсовыми записями, и странно — музыкальные потоки не мешали друг другу. Не смешивались.

Процессы деления клеток лежат в основе роста и размножения любых организмов. Наш мир стал слишком разным, думал Игорь. Его раздирают противоречия; он разделится, чтобы выжить. И какое счастье — самому выбирать свое будущее.

Люди обнимались, целовались, смеялись и плакали, махали руками, поднимаясь на крыльцо избирательного пункта. Как на вокзале, подумал Игорь. Нет, хуже. Ведь на вокзале люди прощаются на время, пусть надолго.

В толпе шаталось много пьяных. Их провожали беззлобными советами: «Против квадратика не промахнись!» Раннее утро сменилось поздним, людей перед крыльцом все меньше, всем не терпится в новую жизнь… Только некоторые оригиналы тянут до последнего, до одиннадцати вечера. И совсем уж странные личности не голосуют вовсе — в полночь Избирательная комиссия распределит их по новым мирам, раскидает случайно, как карты.

Очередь двигалась быстро. Над кабинками, задернутыми зеленым сукном, зажигались и гасли красные огоньки. Игорь заверил свою личность при входе, дождался, когда над ближайшей кабинкой погас красный огонек, и вошел.

Большая — в рост человека — светящаяся панель. Анимационные заставки: победно скачет какой-то стилизованный атлет… Рвутся цепи, и еще раз рвутся… Распускается цветочек… Машет крыльями синица… Бежит гепард на логотипе «Рывка». Всего-то нужно коснуться его пальцем.

Вот они, миры на выбор, миры на Выбор. Отобранные, выверенные, протестированные, доступные каждому, на любой вкус. Там, внизу избирательного списка, пенится и пустеет, и снова пенится кружка: «Любителей пива» тоже кто-то выбирает, правда, Игорь не хотел бы оказаться в их мире…

Осталось только ткнуть пальцем в бегущего гепарда. Все решено.

* * *

Все решено.

Рядом, в пустой кабинке для сопровождающих несовершеннолетних, ждал Дима. Света стояла перед панелью, и щека у нее горела; только что Света сама себе закатила пощечину. Пока никто не видел.

Как он мог только подумать. Нагородить ерунды, приплести какого-то соперника…

Не было у него соперников. Никогда. Он бывал вздорным, несговорчивым. Упрямым. Он бывал невыносимым. Кроме него, у Светы не будет мужчины, она просто не сможет терпеть рядом кого-то, рядом, где был Игорь…

Не все ли равно, где жить?!

* * *

Я тебя теряю, подумал Игорь в панике. Я теряю себя.

Бросаю, как ненужную вещь? Я — бросаю Светку?! Она пропадет без меня, но дело не в этом… Я пропаду без нее. Чертов я палач, разве все мои амбиции стоят единственного седого волоса не ее висках?

А Дима?!

Он шагнул к панели. Протянул руку; сейчас он коснется мерцающей поверхности, разбегутся волны, и зазвучит музыкальный сигнал — выбор сделан…

* * *

Захлебываясь слезами, Света выбрала на панели знак с бегущим гепардом. Выбрала «Рывок» — для себя и для сына.

В это же самое мгновение — а может, секундой спустя, — палец Игоря выбрал на панели «Синицу».

Грянул звуковой сигнал. Панель растаяла. Открылся портал; Игорь зажмурился, испытывая небывалое в жизни облегчение. Как хорошо. Как просто.

Не все ли равно, где жить?

* * *

— Нет! Нет!!!

Он проснулся на полу — во сне скатился с дивана. Перехватило горло; прошло несколько секунд, прежде чем отпустил спазм, и Игорь смог наконец-то дышать.

— Нет… — пробормотал, нащупывая край дивана. — Какой… какой сегодня день?

За окном потихоньку светало. Света босиком стояла в проеме двери. Глаза у нее были совсем больные.

— Ты что?

— Какой сегодня день?!

— Вос… воскресенье. День Выбора, — Света сглотнула. — Послушай, мне только что приснилось… самый страшный в жизни кошмар. Послушай… Что с тобой?!

* * *

Ранним утром воскресенья Дима Греков стоял на коленях перед кучкой пепла за спортивной площадкой. Его трясло от озноба, и ныла спина; Дима осторожно, как мог, собирал пепел и отогревал дыханием.

Пепел не был совершенно сухим. Не был он и мокрым. Черно-серый, нежный и мягкий, он светлел от дыхания и становился, кажется, с каждой секундой подвижнее, суше.

Потом еле слышно затрещала маленькая молния. Пепел пришел в движение, запорошил Диме глаза…

Феникс, большой и немного встрепанный, сидел на обожженном кирпиче. По его рыжей шкуре бегали искры.

* * *

Они лежали, обнявшись, боясь разжать руки. За окном давно рассвело, и открылись избирательные участки.

* * *

Дима Греков шел домой, и на плече у него сидел феникс. Прохожие оборачивались. Золотистые блики падали на стекла витрин и на мокрый асфальт.

Дима плакал. Феникс топтался широкими лапами по его плечу, щекотал шею и вылизывал щеку горячим шершавым языком.

Игорь Пронин Трое без документов

1

Трое без документов

Ты хочешь, чтобы я рассказал о себе?

А мне вот неинтересно слушать о незнакомцах…

Патруль привел человек пятьдесят, но почти всех Доломи уже отпустил. Народ обычный — все больше шудры, перепуганные новостями о прорыве фронта и кинувшиеся бежать куда глаза глядят. Удивительно, как слухи распространяются по Степи с такой скоростью? Вернувшемуся с ужина начальнику станции осталось только бегло просмотреть список и коротко переговорить с командиром патруля. Не бросать ведь обезумевших граждан на произвол их же безумия? Пусть ведет строем до Кларума, там стены высокие и гарнизон большой. Успокоятся — разберутся, как дальше жить. Но оставались еще трое.

— Подозрительные! — коротко сообщил Доломи, поправляя фуражку. — Полагаю задержать, господин Пешти.

— Посмотрим…

Он уже смотрел — все трое стояли перед ним. Люди, двое мужчин и женщина. Выглядят так, что действительно надо бы арестовать.

— Документов не имеют, печатей тоже. Задержаны по одному, — продолжил Доломи. — Сопротивления не оказывали, скрыться не пытались.

— Оно и понятно, куда ты в Степи от патруля убежишь? Ладно, начнем. Вот ты! — Начальник станции ткнул пальцем в худощавого молодого человека. — Как звать?

— Кей Римти. — Задержанный переступил рваными сапогами, звякнула цепь. — Родом из Сароса. Я к морю шел. А документов нет, потому что меня ограбили неделю назад. Печать стерлась, я ведь месяца три в пути, от самой Древли пешком иду.

— Чем занимаешься?

— Я поэт.

— Нет такой профессии… — Пешти укоризненно покачал головой, глядя в вороватые глаза Римти.

— Зато есть такой образ жизни!

— Пишите, Доломи: бродяга. Теперь твоя очередь байки рассказывать, господин…

— Хью Грамон.

Второй задержанный был весьма невысок, широк в плечах и совершенно лыс. Пешти отметил, что выглядит Грамон опрятно, но лишь собственными стараниями — тут и там виднелись аккуратные заплаты.

Аккуратные, но заметные, мужская работа. Перевязь, когда-то довольно дорогая, совершенно истерлась. Было в нем что-то военное.

— Кшатрий?

— Так точно. Переведен из вайшьясов во время Второй Степной.

— Вижу, что не наследственный… Тоже бродяга?

— В настоящий момент — да, — не стал спорить Грамон. — Ищу службу. Документы утерял. Я долго жил на Территориях, и печать…

— Понимаю, понимаю. Вы задержаны. Ваша очередь, госпожа! Женщина, на вид лет тридцати, развела руками, насколько ей позволяли кандалы.

— А что говорить? Звать меня Офа Чандр, иду с Территорий, как вы их зовете. Документов нет и не было, печатей тоже. Хочу просить имперское гражданство. Можно сейчас заявление написать?

— Доломи, пишите: женщина без гражданства, род занятий не определен. — Пешти встал из-за стола и хрустнул пальцами. — Все, уводи. Дождемся разъезда, с ними и отправим.

— Так что, это запрещено что ли, гражданства просить?! — возмутилась госпожа Чандр. — Сами же пишете: «В целях заселения Степи, по Высочайшему Указу»!

— Пишем, пишем. Это хорошо, что ты такая грамотная, — кивнул Пешти, накидывая френч. — А еще пишем, что обращаться с заявлением нужно к пограничным властям.

— Ага, найди их в Степи, этих ваших пограничников! Они там только сами себя охраняют!

Доломи поднялся во весь свой немалый рост и погрозил задержанной дубинкой.

— Патрульные говорят, она намекала на… В общем, чтобы отпустили. Может, отметить ей в сопроводительной?

— Зачем нам это нужно? — поморщился Пешти. — Кому надо — разберется. Хотя… Вот этому проставь, что особо опасен!

Начальник станции покинул кабинет. Доломи перевел тяжелый взгляд на Хью Грамона. Коротышка только пожал плечами, звякнув цепью.

2

Если ты не бывала в тюрьме,

Значит, ты не бывала в пути.

Вот счастливица!

Их заперли в одной камере, что тут же вызвало поток проклятий со стороны Офы Чандр.

— Это только до утра! — пообещал Доломи. — А в нужник тебя отдельно сводят, стучи.

— Ага, «стучи»! До утра меня тут на куски, может, порвут! Да еще этот… «особо опасный»!

— Он в цепях. Кричи, если что.

Окошко захлопнулось, в камере наступила тишина. Кей Римти разулся, наполнив помещение ароматом пеших странствий, и печально уставился на рваные сапоги. Грамон, как был, повалился на топчан и прикрыл глаза.

— Воняет-то! — сморщилась Офа. — Иди хоть постирай свои портянки, неряха, тут вода есть.

— Сапог мой правый — парень бравый, прошел немало он дорог, но дошагался и порвался, и больше вынести не смог…

— Чего?

— Сапог мой левый, я не первый, кто на себя тебя надел, но в общем тоже ведь из кожи, и вот протерся, заболел…

— Он что, полный идиот? — Офа посмотрела на особо опасного Грамона. Коротышка, не открывая глаз, фыркнул. — Не поняла…

— Он поэт.

— И что? И я должна сидеть тут всю ночь с придурком и с бандитом? Мама дорогая, бред какой! — Она подошла к зарешеченному окошку, встала на цыпочки. — Кажись, водокачку видно. Станция… Я никогда поездов не видала. А вы?

Никто не ответил, но Офу это не расстроило. Пока она вытягивала шею, стараясь разглядеть хоть что-нибудь еще, поэт наконец оторвал взгляд от сапог, чтобы впиться им в показавшиеся под платьем тонкие икры женщины. Судя по улыбке, которая тотчас появилась на его губах, начался новый приступ вдохновения.

— Только не вслух! — попросил его Грамон. — А то у меня плохие нервы.

— Насколько плохие? — насупился Римти.

— Почти такие же плохие, как твои стишки. А вот этой железкой, — коротышка тряхнул кандалами, — я могу очень быстро сломать тебе шею.

— Поговорил бы я с тобой в другом месте и в другое время… — Поэт даже сплюнул на пол. — Все вы крутые, когда охрана кругом.

Грамон резко сел на топчане, но Римти совершенно напрасно отскочил к двери — глаза кшатрия выражали лишь изумление.

— Это ты сейчас мне сказал, рифмоплет? Мне?

— Ладно, ладно! — чересчур уж громко сказал поэт. — Проехали… Только не надо так.

— В смысле — «так»? — не понял Грамон. — У тебя что, стихи хорошие?

— Стихи плохие… — Римти вернулся на свой топчан, но присел с краешку. — Все же это не значит, что на меня можно голос повышать. Я же не жалуюсь, что меня заперли со шлюхой и…

— Чего?! — Офа, с интересом наблюдавшая за мужчинами, даже подскочила. — Как ты меня назвал?!

— Он больше не будет. — Грамон снова лег. — Он извинится. Только не устраивай драки, пожалуйста.

— Драки? Да я ему просто глаза вырву!

— Прости! — Римти, то ли в самом деле раскаиваясь, то ли из иных побуждений, рухнул на колени и склонил голову. — Ударь, если хочешь, только прости… Сорвалось.

— Я тебе сейчас еще что-нибудь сорву! — Офа схватила сапог поэта и несколько раз хорошенько треснула его по макушке. — Что б ты сдох, сволочь! Маму свою так называй, понял?!

Римти только вздрагивал, терпеливо ожидая завершения экзекуции. Наконец сапог развалился на две части, и Офа отшвырнула оставшийся в руке задник.

— Сволочь! — добавила она и окончательно успокоилась. — Никогда не видела поезда. Они ведь редко ходят, да?

— Завтра утром будет поезд, — сообщил Грамон. — Идет из Ош-порта до самой столицы.

— А ты откуда знаешь? Римти тоже поднял голову.

— Знаю…

3

Всегда смешно людей мне видеть,

Что полагают, будто не песчинки,

А прямо-таки люди!

Паула забрал у Пешти свиток с сообщением и сжег его в уничтожителе бумаг.

— Я там, кажется, не все понял… — запоздало пробормотал начальник станции.

— Я повторю. Кентавры идут прямо на нас. От трех до шести эскадронов. Их преследуют четыре конных полка, но, конечно, не успеют. Станция обречена, нам предложено эвакуироваться.

— Но… А если кентавры успеют раньше, до поезда? Брамин только пожал плечами.

— Ну да, ну да… — Пешти прошелся по кабинету мага, ожесточенно расчесывая затылок. — У меня только две роты пехотинцев и стрелки. Ну, мобилизовать всех — это будет еще полсотни… Не удержимся, да… Уходить в Степь? Вообще получится резня, мои орки каре держать не привыкли.

— Ты бы лучше подумал, что им здесь нужно. — Паула высыпал на стол содержимое ящика стола и принялся просматривать бумаги. — Водокачку разрушить и персонал перебить? Невеликое достижение, если иметь в виду, что уйти обратно будет очень трудно.

— Им нужен поезд? — Пешти сел в кресло, достал из кармана трубку. — Так давай, и правда, успокоимся.

— Ну, давай, — согласился маг, не отрываясь от своего занятия.

— Поезд… Смогут кентавры взять поезд?

— Маловероятно. Измором могли бы, но у них не больше двух дней до подхода кавалерии.

— Тогда зачем это все?

— Не знаю. Я просто предложил подумать. — Паула закончил просмотр бумаг и свалил все в уничтожитель. Коротко вспыхнуло бездымное пламя. — Привычка такая у браминов: думать. Но, может быть, кентавры просто заблудились и не понимают, что прижимаются к побережью.

— Кентавры заблудились в Степи?! Маг, ты забыл, откуда эти дикари родом. Им здесь каждая травинка родная. И выгнали их не так давно, чтобы хоть что-то изменилось. Как хорошо, что я услал беженцев с патрулем… Должны успеть уйти с пути кентавров. А я в любом случае обязан дождаться поезда, если поспешим — дадим троллям воды. — Пешти, так и не закурив, убрал трубку. — Все, брамин, думай сам, а мое дело — действовать.

— Действуй, кшатрий. Пешти выскочил на платформу.

— Доломи! Поднимай всех строиться, срочно!

Как только дверь за ним закрылась, маг быстро достал из шкафчика небольшую бутылочку и жадно отхлебнул. Брамины тоже боятся смерти. А думать и бояться одновременно практически невозможно.

4

В компании хорошей можно

Чудесно время провести,

На дом горящий глядя изнутри.

— Забегали чего-то! — Офа снова тянулась к окошку. — Темно уже почти, а они забегали…

— Попробуй что-нибудь услышать. — Грамон подошел и легко поднял женщину. — Так удобно?

— Ничего, спасибо… А не разберешь, орут да матерятся — солдаты. Орки в основном. Я не знала, что орков на станцию пускают.

— А они граждане Империи, в отличие от тебя! — съязвил давно оправившийся от побоев Римти, подпрыгнул и подтянулся на руках к решетке.

— Сколько их там? — поинтересовался снизу ущемленный в правах ростом и кандалами Грамон. — Хоть примерно?

— Ну, не знаю… Сотни две, а то и больше. Отсюда не все ноги видно.

— Общее построение, — хмыкнул коротышка. — Ночью. Перед прибытием поезда. Я думаю, кентавры, от которых мы все драпали, где-то поблизости.

— А мне говорили… — уставший поэт спрыгнул вниз. — Мне говорили, что как раз к побережью они не пойдут, что тут их могут загнать на полуостров — и все!

— Правильно говорили, — кивнул Грамон. — Оттого их в этом направлении и встретить оказалось некому. Если начальник станции попробует ее защищать, то все мы скоро умрем. Тут просто нет порядочных укреплений.

— А если не попробует? — Офа опустила голову, разглядывая блестящую макушку кшатрия. — Бежать надо! Кентавры — это… Они злющие!

— Он обязан защищать станцию, если не будет другого приказа. Вот что… Начнется заваруха — надо нам самим выбираться. — Грамон поставил Офу на пол. — На крайний случай действуем так: ты зовешь охрану, чтобы в нужник сходить, а ты, поэт, кидаешься на первого, кого увидишь. Постарайся хоть немного его задержать. Я займусь остальными.

— Это — виселица, — мрачно произнес Римти. — Причем для всех. У виселицы нрав простой: закрутит руки за спиной, потом возьмет тебя за шею, подергает твоей ногой…

— Заткнись! — простонала Офа.

— А кентавры тебя быстро зарежут, но сначала задницу раздерут, — заметил Грамон.

Римти затряс головой, словно в припадке.

— Это сплетни!

— Да не такие уж, я всякие трупы видел… Офа Чандр, ты со мной?

— Естественно. — Женщина посмотрела на поэта, и тому показалось, что она мгновенно изменилась. — Кентавры никого в живых не оставят, дурачок. Значит, и свидетельствовать против нас будет некому. Сейчас как раз построение, наверняка во всем здании, кроме охраны, никого нет. Темно, суета. Уйдем в Степь — никто нас не найдет.

— А если напоремся на кентавров? — упорствовал Римти. — А если кентавры на станцию не пойдут — тогда что? Утром по нашим следам двинет разъезд, и крышка!

Офа медленно развернулась к Грамону.

— Сломайте ему шею, Хью, обойдемся…

— Подождите! — Коротышка хмурился. — Я сказал: в крайнем случае! Утром тут будет поезд. Если мы успеем погрузиться, кентавры нас не достанут. По крайней мере, несколько дней им на это потребуется.

— Но если кентавры придут раньше поезда — будет поздно. Во время драки никто меня в нужник не поведет.

Офа говорила холодно, отчетливо выговаривая каждый звук. Грамон бесцеремонно протянул руку и чуть наклонил ее голову, подставляя под лунный свет. В следующую секунду его собственная голова дернулась от хорошей затрещины, но Хью ее будто и не заметил.

— Я сказал: ждем. И еще я сказал, — коротышка ткнул пальцем в грудь поэту, — что ты нам поможешь. А теперь пора снова послушать, о чем говорят на построении наши защитнички.

5

Империя крепка тогда,

Когда народы, что живут в ней,

Относятся друг к другу с уваженьем

Или хотя бы не плюют друг в друга.

Поезд двигался ощутимыми рывками. Ит Колораль едва не расплескал чай и тихо выругался на эльфине.

— Тролли недовольны, — объяснил молодой подполковник Жекоби, сидевший у окна. — Не привыкли ходить в темноте. Да и воды им, как я слышал, дали только половину нормы.

— Не понимаю, отчего этих кентавров не смогли остановить раньше, — проворчал эльф. — Я видел их у стен Карлгорода. Силы много, но ума…

— Тут не стены, тут Степь, — обиделся за действующую армию кшатрий. — Когда эти ребята несутся на каре, и каждый выпускает десяток здоровенных тяжелых стрел во время атаки… Представляете, с какой скоростью они летят? Пробивают даже заговоренные доспехи. Да еще чертова способность выполнять мгновенные перестроения в конном строю. Словно единый организм! Нам никогда такой слаженности не добиться.

— Все равно не понимаю. Кентавры не роют колодцев, а идут от одного к другому. Можно было предусмотреть… отравить воду, в конце концов… — Колораль махнул рукой. — Расслабились после побед. «Боевые действия перенесены в глубь Северных Территорий, отныне Степь — неотъемлемая часть Империи…» И вот, пожалуйста.

— Не думаю, что сейчас нам уместно критиковать действия маршала Тастиаля.

Эльф коротко, с досадой поклонился старшему. Господин Омо Ахастиаль, управляющий Двора герцога Недельвейза, закончил с кашей и аккуратно промокнул губы салфеткой.

— Я уверен, что маршал Тастиаль сделал все возможное, чтобы предотвратить прорыв, — вежливо отметил подполковник. — Возможно, нам неизвестна вся подноготная действий врага, в то время как маршал…

Ахастиаль вяло махнул салфеткой, обозначив конец разговора. Но подняться из-за стола не успел: через ресторан к ним спешил гном в поездной фуражке.

— Разрешите… Срочное сообщение от капитана поезда… Определенному кругу лиц…

Все трое получили по конверту. Гном откозырял и побежал дальше, к капитанскому столу, где пассажиры высшего класса ужинали сегодня в отсутствии капитана.

— Сперва следовало передать донесения им, а уж потом нам! — проворчал вечно недовольный Ахастиаль.

Молодому эльфу пришлось ждать, пока старший рассмотрит конверт со всех сторон; вскрыть свой раньше не позволяло воспитание. Подполковник Жекоби решил, что был уже достаточно любезен с эльфами, и первым с треском разорвал плотную бумагу.

— Идем без остановок до станции… — пробормотал он будто про себя, но на самом деле для Колораля. Понимая это, молодой эльф поджал губы. — Если кентавры окажутся там раньше, мы останемся без воды и вынуждены будем ждать подвоза… Не исключено боевое столкновение…

— Напомните мне! — Ахастиаль отнюдь не просил. — Напомните мне, какими силами располагает наш любезный капитан?

— Полк охраны, около пятисот мечей. Плюс экипаж, плюс пассажиры.

— Негусто… Что ж, положимся на броню. — Эльф наконец вскрыл конверт.

Колораль мгновенно расправился со своим и прочел сообщение.

— Как я понимаю, все складывается не лучшим образом! В поезде, за броней, мы отсидимся, но кентавры убьют наших троллей. Значит, придется ждать не только воды, но и новую упряжку! Насколько же мы тут застрянем?

— Торопитесь в столицу? — Ахастиаль опять скривил губы.

— Не я, а моя госпожа. — Тут уж старика можно было поправить. — Принцесса Эду Симиаэль, как вам должно быть известно, едет на Имперский Бал, который не будет отложен. То же, кстати, касается и князя Быстрые Стрелы.

— Надо было воспользоваться морским путем. Орки, говорят, боятся воды, но вам-то… — Ахастиаль наконец дочитал и аккуратно спрятал документ. — Ах да, извините, я не вправе критиковать желания принцессы Симиаэль. Имперский Бал, надо же! Я и забыл. Позвольте откланяться.

Человек и эльф поднялись, кланяясь старику. Как только он уковылял прочь, Колораль вполголоса разразился длинной тирадой на эльфине.

— Вероятно, господин Ахастиаль находится не в лучшем состоянии духа, — улыбнулся подполковник.

Эльф вскинул голову.

— Прошу вас, не надо обращаться ко мне запанибрата! В конце концов, я втрое старше вас! — Колораль отставил недопитый стакан чая и поднялся. — Честь имею!

Жекоби, улыбаясь, смотрел ему вслед.

— Я еще сам твою честь поимею, хамло… Сука живучая… Тварь…

— Еще чаю? — рядом оказался гном-официант.

— Спасибо, брат, довольно! Передай повару мою благодарность! — Подполковник встал и, сунув монету в руку официанта, чуть прихрамывая, последовал за своими сотрапезниками.

6

Порой как долго на обед ни строишь планов,

А взглянешь на часы — так это ужин.

Вот, жизнь сама решает все за нас.

Кей Римти расхаживал от стены к стене в нервной задумчивости. Они слышали почти все, сказанное Пешти на общем построении станционного гарнизона. Теперь поэт отчаянно трусил, что случалось с ним каждый раз, когда надо было принять решение.

— Я бы не ждала, — повторила стоявшая у стены Офа Чандр.

Перебиравший звенья цепи, словно четки, Грамон едва слышно хмыкнул.

— Да, кшатрий, я бы не ждала. Я привыкла сама решать свою судьбу.

— Кстати, ты могла бы их снять? — Хью позвенел кандалами. — Хотя бы с ног.

— В другое время, в другом месте… — Офа нагнулась, рассматривая оковы. — Выберемся — сниму. Нужно восходящее солнце.

— Они заговоренные, как ты их снимешь, — буркнул Римти. — Имперская работа, не самодел.

Женщина хотела что-то сказать, но лишь махнула рукой.

— Поймите, господин Грамон, — снова обратилась она к коротышке. — Наша жизнь зависит теперь от того, кто появится здесь раньше — кентавры или поезд. А я хотела бы…

— Я все давно понял, — прервал ее Хью. — Повторяю: я нападу на конвой только в самом крайнем случае. Я не убийца. И еще мне почему-то не очень хочется путешествовать по Степи в вашей компании.

— Да ты что?! — Офа рассмеялась и пошла к двери, бесцеремонно отпихнув попавшегося на пути Римти. — А такой крутой, особо опасный… Эй, охрана! Сводите барышню до ветру!

Пока Офа барабанила в дверь, Грамон успел встать и подобраться поближе. Поэт понял, что от него уже ничего не зависит. Открылось окошко, усатый орк оскалил желтые зубы.

— Что орешь? В углу ведро!

— Мне ваш старший сказал, что имею право в отдельный нужник сходить! Вот и веди, красавец.

— Ничего не знаю, — покачал головой орк, — мне не передали. Где особо опасный?

Офа отстранилась, чтобы охранник видел Грамона. Тот позвенел цепью.

— Ты это… Не дури. И ты, дама, тоже не дури. Спать ложитесь. Окошко захлопнулось. Офа Чандр, почему-то не ставшая устраивать истерику, присела на корточки.

— Что, господин Грамон, обстоятельства изменились? Каков ваш следующий план?

— Ты уж обращайся ко мне попроще, — попросил кшатрий. — Если тебя это интересует, к эльфам я отношусь хорошо. Или почти хорошо. К полукровкам тем более.

— Полукровка? — Римти, несколько успокоившийся, опустился возле Офы. — Никогда не видел! Но ты не похожа на эльфу, совершенно!

— Вот и отвали… — Офа сильно ткнула поэта в грудь, и он шлепнулся на задницу. — Не в зверинце, чтобы пялиться. Хью, я боюсь. Нам надо выбраться. Тебе разве хочется умирать в цепях?

Грамон прижал ладонь к двери. Несколько секунд сосредоточения, и вот уже легкое покалывание в пальцах, распространяющееся по руке тепло… Заговорена. На станции наверняка есть маг, и в камере не осталось ни одной щелки, над которой он бы не поработал. Включая потолок.

— Я отсюда вижу, что заговорен, можешь не прыгать, — проворчала Офа, когда Хью, следуя своим мыслям, задрал голову. — Имперская работа, как выражается наш приятель. Тише… Поднимите меня!

Офа прыгнула к окну. Римти послушно приподнял женщину, постаравшись обеспечить себе максимальный контакт с ее боками и задницей.

— Эй! — что есть силы заорала полуэльфа, схватившись за прутья решетки. — Эй, начальник! Ты же обещал, что меня выведут в нужник, а говорят, не положено! Начальник! Эй! Я же слышала, ты где-то рядом!

Доломи, который отдавал последние распоряжения персоналу водокачки, с удовольствием пропустил бы эти вопли мимо ушей. Но бойцы уже начали оборачиваться, кто-то за спиной рассмеялся… Сплюнув, Доломи присел у решетки.

— Не до тебя сейчас, не ори. В ведро сходи, а эти пусть отвернутся. Римти услышал, как за его спиной негромко выругался Грамон.

Поэт оглянулся и увидел, что коротышка сорвал с топчана тонкое тюремное одеяло и скручивает его в жгут. Снова происходило что-то, решавшее его судьбу. Что-то страшное. Но Кей Римти предпочел сосредоточиться на исходившем от тела Офы тепле — это успокаивало.

«Когда держу тебя в своих ладонях, — подумал он, зажмурившись, — то будто по небу скачу на конях… Полуэльфа. Говорят, у них внутри все иначе… Когда бы слог мой был богаче…»

Что-то навалилось на него, и поэт кубарем покатился по полу, подминая под себя Офу. Нельзя сказать, что это уж совсем не было ему приятно, и все же эротический настрой куда-то улетучился. Женщина хрипло кричала, звала на помощь. Проморгавшись, Кей сообразил наконец, что особо опасный коротышка душит госпожу Чандр скрученным одеялом. Первым побуждением бродячего поэта было оттащить Грамона от Офы, но, во-первых, это оказалось непросто, а во-вторых, Римти иногда соображал быстро.

«Цепью ему было бы удобнее, если бы в самом деле хотел убить! — подумал он, одновременно получая удар локтем в скулу. — Древние маги, выручите меня в этот раз, как и всегда!»

— Конвой! — орал Доломи за окошком. — Драка в камере, разнимите их!

Грамон, приподнявшись, швырнул Офу через плечо, откатываясь от окошка.

— Тише, тише! — горячо зашептал он женщине в самое ухо. — Все, сейчас придут!

— Я тебя просто порву, придурок! — прошипела она. — Просто порву! Дай только время и место!

— Не дам! — пообещал Грамон. — Даже не надейся. Загромыхали засовы. Оба примолкли, готовясь к решающему мгновению. Римти, стараясь даже не шлепать босыми ногами, отбежал в угол.

— Что вы тут затеяли, шантрапа? — Один орк шагнул к нарушителям порядка, замахиваясь дубинкой. — Кому не терпится?

Второй встал за его спиной, сосредоточив внимание на Римти. Еще один — в дверях. Поэт понял, что самое время определиться, на чьей он стороне, и тут же определился, плюнув в надзирателя. Орк взревел, кинувшись на обидчика. Не будь Римти вором и бродягой, все кончилось бы одним ударом, но годы общения с полицейскими дубинками выработали у Кея некоторый опыт. Он просто прыгнул навстречу оружию, не дав орку нанести полноценный удар, и вцепился в гибкое дерево обеими руками.

В это самое время Офа необычайно ловко подсекла другому орку ноги, так что Грамону осталось лишь нанести цепью точный, короткий удар по голове. Он хотел было схватить дубинку, но ею уже завладела госпожа Чандр. Игнорируя вопящего Римти, которого дюжий противник обрабатывал свободной рукой, она прыгнула к двери. Третий надзиратель успел приготовиться к обороне, но в последний момент Офа споткнулась, неловко упала и ткнула его дубинкой в пах. Грамон пролетел над ней, словно обмотанный цепями метеор, сшиб орка с ног и выкатился в коридор.

Как ни занят был Римти, но успел заметить мелькнувшую в дверном проеме короткую черную косу госпожи Чандр. Сложить по случаю предательства стихи времени не было, а вот выхватить у орка из ножен короткий кинжал — по счастью, он висел с правой стороны — поэт успел. Теперь можно было отпустить дубинку. Кей прыгнул на топчан и свернулся калачиком.

— Не бей меня, не бей, я больше не буду!

— Это… это… — Орк, освободив оружие, быстро оглянулся.

— Они убежали! — подсказал Римти, утирая кровь с разбитого лица.

— Только рыпнись! — пообещал надзиратель и повернулся к Кею спиной.

Лучше ему было этого не делать.

7

Как хорошо быть капитаном,

Когда все идет хорошо!

Но Император назначает капитанов не для наслаждения.

Рош Лепеди, капитан поезда «Могучий», положил левый кулак на стол, правый — на левый и украсил сооружение сверху собственной рыжей бородой. В таком положении ему было удобнее рассматривать модель поезда, что раскачивалась на столе в такт рывкам поезда настоящего. Три цистерны с водой сразу позади четверки троллей, четыре вагона с рудой, экипажный, пассажирский, казарменный, вспомогательный, конюшня. Насмотревшись, капитан пальцем аккуратно отцепил последний вагончик и швырнул через плечо, после чего вернулся к созерцанию.

— Мы еще найдем его! — с наигранной уверенностью сказал старпом, устроившийся возле карты.

— Не найдем, — печально, но куда более веско ответил капитан. — В Степи дерева нет, а тут целая платформа, катки… Растащат по досочкам.

— Да тут же не живет никто!

— Уж не знаю, кто и как, а растащат — точно. Жаль.

В этот раз ни лошадей, ни других животных «Могучий» не вез, и волочить почти пустой конюшенный вагон за собой при такой спешке не имело смысла. Десять конников, положенных поезду по расписанию, уже умчались к станции — или предупредить тамошний персонал о скором прибытии, или погибнуть, если станция уже захвачена.

— Я бы отцепил и вспомогательный.

Третьим в кабинете был поездной маг Хо Диммо. С положенным браминам спокойствием он перелистывал какую-то книгу.

— Вспомогательный вагон забит под завязку частными посылками. Все подадут в суд. Я не собираюсь до конца жизни платить по искам.

— Суета… — неодобрительно буркнул маг и перелистнул страницу. — Можно ведь что-то придумать. Возгорание, например. И по всем инструкциям отцепить.

— Тюрьма по тебе плачет, мошенник. Ничего, тролли успеют… Они знают, что впереди водокачка, чуют воду. В общем, хорошо идут, только раздражены очень.

Лепеди осторожно покатал модель по столу, будто проверяя на ней: успеют ли тролли? Четыре вагона с глобосодержащей рудой — вот где настоящий вес поезда. Ради них все. Морская магия ненадежна, потому и не возят руду кораблями.

— Новости, — вдруг сказал Диммо, отложил книгу и придвинул к себе позолоченный ларец. Под крышкой оказался свиток. — Разведчики кентавров уже возле водокачки. Приказ: по возможности поторопиться, персонал и охрана станции в опасности. Если мы будем там раньше — всех взять на борт, дальше — по обстоятельствам.

— Если начальник станции не дурак, сейчас построит каре и пойдет нам навстречу. Но господин Пешти, кажется, дурак… — задумчиво протянул капитан.

— Он не имеет права оставить водокачку.

— Если основные силы кентавров близко, водокачку не отстоять. И это скверно, без воды мы далеко не уйдем… Старпом! Передай погонщикам, чтобы наддали! Пусть обольют троллей из шлангов.

Когда дверь за помощником закрылась, Лепеди ударил кулаком по столу.

— Что происходит, брамин? Станция кентаврам не нужна, значит — мы нужны?

— Я могу только предполагать… — пожал плечами маг. — Если успеем напоить троллей и заправиться, то, может статься, дотянем до Морского моста…

— Вот если успеем заправиться и будет надежда — отстегну не только вспомогательный, но и казарменный, и пассажирский. В тесноте — не в обиде, если что, отсидимся здесь, в экипажном. Надо только провизию перегрузить и все баки заполнить. Четверка троллей даст нам тогда… — капитан повернулся к карте, прикинул, — дотянем до Моста, если сможем защитить троллей. Но на это мне придется половину людей положить. Если кентавры пойдут за нами. Но если они пойдут, то они самоубийцы какие-то, прижаться к морю для них смерть… Думай, брамин, а через час доложишь мне свои соображения.

— Ты капитан, — кивнул маг, уже вернувшийся к чтению. — Исполню.

8

Степь велика, ровна, пуста,

Присесть захочешь если — далеко тебя видать.

Вот разве что ночью…

Господин Пешти организовал оборону станции просто: завел орков в здания и приказал там забаррикадироваться. Сам вместе с стрелками и вооруженным чем придется персоналом разместился на водокачке — по крайней мере с крыши напорной башни обзор хороший. Было темно, но Пешти надеялся, что до рассвета кентавры не появятся. Как ни крути, а даже полукони по ночам передвигаются не слишком быстро.

— Слушай, Паула, а ведь они уже две недели как на нашей территории. От населенных пунктов держались в стороне, так? Привалы короткие. Чем же они кормились все это время, а? Кентавры ведь пьют как лошади, а жрут как драконы.

— Я думал об этом, — кивнул брамин, сидевший рядом на железной крыше. — Наверняка они измотаны, и припасов почти нет. А еще в колчанах у них не так густо, как в начале рейда. Что ж, это только доказывает, что шли они именно сюда с самого начала… Перехват поезда.

— Что они могут сделать «Могучему»?

— Остановить. Задержать. Там среди пассажиров два действительно значимых персонажа: эльфийская принцесса и оркский князь. Едут на Имперский Бал. Свита, гардероб… Про остальных мои коллеги ничего толкового сказать не могут. В общем-то, случайная публика.

— Эльфийских принцесс вполне достаточно, если учесть, как долго они живут. А у орков… — Пешти на всякий случай оглянулся, но на крыше были лишь люди и гномы из персонала станции. — У орков каждый второй князь.

— Каждого второго на Имперский Бал не зовут.

Они замолчали, вглядываясь в темноту, и мявшийся рядом Доломи решился заговорить:

— Господин Пешти, а позвольте, я с двумя парнями спущусь? Этот, который особо опасный, он же в кандалах — где-то совсем рядом! Не убежит!

— Забудь, Доломи! — строго сказал начальник. — Упустил так упустил. Кстати, кандалы нашлись, валялись под столом в караульном помещении. В свое время получишь взыскание. Я тоже виноват, надо было больше уделить внимания подозрительным… Теперь поздно уже. Разведчики кентавров могут быть совсем рядом, проткнут вас — пикнуть не успеете.

— Кроме того, этих троих, может быть, и в живых уже нет, — заметил маг. — У кентавров нюх получше человеческого. Темнота не поможет. А дикари разбираться где враг, где друг, не станут. Даже если сбежавшие — шпионы, встретиться с разведчиками кентавров для них сейчас верная смерть.

— Что мы с ними нянчились? — Спорить с начальством Доломи не привык, но настроение у служаки не улучшилось. — Кентавры… Истребить их надо было в Степных войнах, а не «выстраивать отношения»… Козогребы хреновы.

— Не спорьте с имперской политикой, мой друг, — посоветовал ему брамин. — Это вас не красит. Императору виднее.

Доломи замолчал, с надеждой вглядываясь в темноту. Если бы засечь где-то движение, можно выстрелить наудачу, отвести душу. Но, как назло, обе луны уже зашли. Тьма сгустилась перед рассветом. Вдруг Доломи вскочил.

— Тише! — громко прошептал он, хотя все молчали. — Слышите? Топот множества копыт, слаженно идущих рысцой. Так звучат приближающиеся эскадроны кентавров в Степи. Глухой, далекий, угрожающий звук. Большинство из засевших на водокачке слышали его впервые, но перепутать было не с чем. К станции приближалась сама смерть.

— Отмаялись наши грешные тела! — сказал один из лучников. — Грядет души освобожденье!

— Типун тебе на язык! — Пожилой гном рядом с ним неумело завозился с луком. — Может, пронесет…

— Поезд!

Все обернулись. Далеко к юго-западу показался зеленый огонек. Скоро он разделится на четыре, по количеству тянущих поезд троллей. «Могучий» подходил, значительно опережая график, но почти одновременно с кентаврами.

— Так я и знал, — вздохнул Пешти. — Теперь снова нервничать: кто раньше? Готовиться к заправке или уже не стоит?

— Друг мой! — Брамин положил руку на плечо начальника станции. — Никто еще не увернулся от предназначенной ему стрелы, потому что выпускают эти стрелы с Небес. Сиди спокойно, умоляю, а то башня уже качается от твоих вздохов.

9

Каких порой друзей прекрасных

Нам дарит Случай!

И не отвяжешься потом…

Кей Римти вовсе не считал, что убийство является частью «образа жизни поэта». Тем не менее в тех местах, где он провел детство, убивали часто и без колебаний. Сарос всегда был городком беспокойным. Усвоенный в нежные годы печальный опыт требовал действовать быстро, и Кей в критические минуты не медлил. На бегу вытирая клинок о штаны, он проскакал босиком по короткому коридору и нагнал товарищей у лестницы, в тот самый момент, когда Хью Грамон оглушил четвертого охранника.

— Справился? — не оборачиваясь, уточнил коротышка. — Отлично.

— Что стоишь? — зашипела на него Офа. — Давай наверх, надо выбраться из подвала!

— Не дергайся, там же суета. Сейчас громила должен подбежать разбираться с нами, и все. Впустим…

На лестнице раздался топот сапог. Конечно, обежавший здание Доломи понятия не имел, что произошло, а потому был совершенно не готов к нападению. Коротышка, звеня цепью, метнулся ему под ноги, Доломи с размаху грянулся на ступени и тут же получил пару оглушающих ударов дубинкой от Офы.

— Все, теперь надо всех связать ремнями и где-то запереть! — Грамон, не мешкая, вернулся в коридор. — Займитесь этим, а мне нужно найти ключи от кандалов.

— Мне нужно! — передразнила его полуэльфа. — Драпать нужно прямо сейчас.

Она вытянула из ножен Доломи саблю, мельком оглянулась на Кея Римти. Тут же посмотрела внимательнее.

— А почему у тебя кровь на штанах? Ты убил кого-то?

— Ну… Так вышло.

— Идиот! — Офа закатила глаза. — Вот ты на виселицу и заработал, поэт! Врезать бы тебе за это. И за то, что у меня вся задница в синяках после твоей поддержки! Но некогда. Сейчас выходим и спокойно идем. Ты первый, я за тобой. Доходишь до угла здания и, не сворачивая, продолжаешь идти. Не оглядываться! Бежать, только если окликнут. Вперед!

Кею Римти что-то не понравилось в этом плане, но возражать времени не было. Коротышка Грамон о нем не думал — с какой стати ему думать о коротышке?

«Когда на карте жизнь стоит, то думать вообще не стоит. А кто корову подоит, тот и двоих потом подоит» — пришло поэту в голову, пока он поднимался по ступеням, но даже оценить экспромт Кей не успел. За распахнутой дверью оказались стрелки, разбиравшие вываленные прямо на землю стрелы из станционного арсенала.

— Ваши все там, у водокачки! — рявкнул на высунувшегося Кея сержант и сильно толкнул в спину. — Ходят, путают все… Что вы хапаете без счету, зверье, в армии вы или в столовой?!

Кей, не оглядываясь, двинулся в указанном направлении. Действительно, впереди виднелась водокачка, горели костры. Вертеться у огня поэту показалось не слишком безопасным, поэтому пройдя шагов пятнадцать, он повернул под прямым углом и направился в Степь, в темноту.

— Я же сказала: до угла здания… — тихо, но отчетливо прошипела сзади Офа.

Римти пожал плечами — ни оглядываться, ни отвечать он не счел уместным. Как только стало потише, он различил за спиной легкие шаги.

«Девица с саблей, кровь не наша, собой не слишком хороша, за мной шагает не спеша, и… С саблей?!»

Он кубарем покатился по земле, больно ушиб плечо — что поделать, инстинкты сильны у детей пригородов Сароса. Сзади выругалась Офа. Показалось поэту или в самом деле свистнул клинок?

«Странная все-таки баба… Но задница приятная!» — думал Кей, ужом уползая подальше от Офы и станции. Иногда он замирал, оглядываясь и прислушиваясь. Тишина. Наверное, госпожа Чандр плюнула на сокамерника и отправилась по своим делам. По крайней мере, поэт очень на это надеялся. Одно дело производить впечатление идиота, другое — быть им. Нет, с такой дамочкой гулять ночью по Степи не самое полезное для здоровья занятие. Зачем ей лишние свидетели?

«Непроста, ох, непроста она…» Он полз уже более размеренно, пытаясь сориентироваться. Побережье, судя по всему, где-то за станцией. Значит, кентавры придут к зданиям как раз с этой стороны. Вывод: шевели ягодицами, Кей Римти, ползи, сдирая локти и колени. Если успеешь обогнуть станцию и убраться подальше до рассвета, то еще увидишь море.

Звук, похожий то ли на тихое ржание, то ли на плач болотной птицы, заставил Кея снова остановиться. Он ни разу не слышал, как переговариваются меж собой кентавры, но и ничего подобного тоже никогда не слышал… Захотелось назад, на станцию. Но охранника поэт и в самом деле заколол, а это значит, кого орки первым поймают, того и порежут на ремни. Да и второго тоже, и третьего… Кей Римти испытал что-то, похожее на раскаяние. Звук повторился вроде бы ближе. Беглец вжался в землю, стараясь замедлить пульс.

«Я камень, просто одинокий камень… Пусть всякий в руки взявший знамень, и меч, и стрелы, и копьё, идет подальше, ё-моё…»

Они были здесь. Две высокие, массивные фигуры. Кентавры ступали совершенно беззвучно. Кею даже казалось, что он видит обмотанные мягкой кожей копыта. Медленно тянулись секунды. Потом одна из фигур исчезла в темноте, а вторая не спеша приблизилась к лежащему в траве человеку. Поэт крепче сжал кинжал — если что, хоть бок пропороть мерзавцу четырехногому… Короткого и мощного тычка тупым концом копья по голове он ждал меньше всего.

10

Будь ты хоть гоблин, хоть дракон,

Веди себя прилично.

И будет все отлично.

— Мы подъезжаем!

Князь Быстрые Стрелы получил прекрасное воспитание, говорил без акцента и пользовался дорогим одеколоном, но орк есть орк — в порыве чувств без спроса вломился в чужие апартаменты. Со звоном выскочили из ножен боевые кинжалы дежурной смены. Князь опомнился, смущенно кашлянул в кулак и постучал по косяку.

— Простите! Могу я войти?

— Можете! — Принцесса Эду Симиаэль с трудом подавила улыбку и жестом указала на кресло. — Садитесь, князь! Что-то нас последнее время сильно качает.

— Тролли спешат к воде! — Быстрые Стрелы протиснулся между недовольными гвардейцами и присел. — Меня даже немного укачало, но парень из персонала подсказал хорошее средство. Настойка на особых травах. В другой раз попробую все же плыть по морю.

— Да, и я бы хотела на корабле — свежий воздух, чайки, барашки волн… — Принцесса сделала движение бровями, и гвардейцы вышли в коридор. Колораль, как старший смены, покинул апартаменты последним, оставив дверь неприкрытой. — Увы, отец запретил. Зачем, сказал, рисковать, если есть поезд, комфорт, охрана… А теперь вот — попали в приключение! Так вы говорите, князь, мы возле станции?

— Видим огни. Вернулись те конники, что поехали вперед: кентавры где-то рядом, но станцию захватить не успели.

Они неплохо ладили в пути, эльфийская принцесса и оркский князь. Он для нее был презабавным клоуном, она для него — способом самоутвердиться. Два воспитанных в имперских традициях гражданина всегда способны найти общий язык.

— Может, и не будет никаких кентавров?.. Жаль, я никогда их не видела, а в поезде, как утверждают, совершенно безопасно.

— Ну конечно! — Быстрые Стрелы закинул ногу на ногу; даже воспитанные орки не умеют сидеть ровно. — Эти здоровяки, полукони… Ну представьте, как они сюда влезут? — Князь и сам заржал, как кентавр. — Им придется разбирать поезд по частям, чтобы до нас добраться! Но в это время из каждой щели будут лететь стрелы! Туго придется парням!

— Но тролли… Хотите вина? — Принцесса, не дожидаясь ответа, сама принялась наполнять кубки. Орк перестал смеяться и склонил голову — честь ему оказывалась немалая. — Кентавры способны убить наших троллей. Не сразу, конечно, они могучие, но постепенно… Моя свита беспокоится, что поезд может опоздать к Имперскому Балу.

— Это было бы очень скверно! — Князь принял кубок, но против обыкновения не отпил сразу половину. — Папаша договорился кое с кем, чтобы меня представили… Ну, вы понимаете. Пора поступать на службу. Если мы опоздаем, другого случая придется ждать долго. Папаша расстроится… А когда он расстраивается, во все стороны только клочья летят.

— Да, ужасно. Ну, а я, как вам известно, еду, по сути, на помолвку. — В гостиную сунулась было горничная, но принцесса Симиаэль отослала ее взмахом руки. — Мне все время кажется, что она за мной следит… Не слишком доверяю прислуге из людей, между нами говоря. Но, возвращаясь к нашей беседе, мои родители тоже придут в ужас, если я не попаду на Бал. У нас очень уважают традиции, а следуя им, мы официально встречаемся с восточными эльфами только там.

— Ну да, у вас же война как бы продолжается… — Быстрые Стрелы на секунду оторвался от кубка. — Чудесное вино, благодарю!

— Будем надеяться на лучшее.

Принцесса по привычке повернулась к окну, но капитан еще несколько часов назад приказал задраить все ставни.

— Скорее бы нам доехать! — Орк утвердил тяжелый кубок на покачивающемся столе. — Хочется пройтись по твердой земле. Хотя бы немного! А то уже…

Он рыгнул, прикрыв рот рукой. Симиаэль поднесла ко рту кубок, но лишь вдохнула аромат крепкого лесного вина. Орки несносны. А с кем общаться? Не с прислугой же? А кроме них лишь десяток напыщенных телохранителей, пассажиры второго класса — вечно полупьяные раненые офицеры да мрачный грубоватый капитан. Стоило ей вспомнить о капитане, как тот косвенно дал о себе знать.

— Моя принцесса! — В дверь заглянул Колораль. — Капитан прислал своего первого помощника с необычной просьбой… Я хотел бы, чтобы вы приняли взвешенное решение.

— Просите.

Старпом, недолюбливавший пассажиров вообще и нелюдей в частности, вошел, чуть оттерев Колораля плечом.

— Виноват, что потревожил, Ваше Высочество! В целях ускорения движения поезда капитан принял решение отцепить все вагоны, кроме цистерн, рудных и экипажного. Таким образом, пора переносить вещи. Помещение для вас и вашей свиты выделено, хотя и менее комфортное… Капитан просит прощения. Я привел с собой парней из полка охраны, можем приступать к упаковке вещей.

— Отцепить вагоны?.. Но зачем? — Симиаэль удивленно посмотрела на князя.

— Тролли! — догадался орк. — Если кентавры убьют двоих, то двое оставшихся, наверное, не смогут тянуть весь поезд!

— Простите… — Колораль выступил вперед, не преминув задеть плечом старпома. — Я хотел бы напомнить, что само по себе это возмутительно, и Ваше Высочество вправе отказать в просьбе.

— Да это не просьба… — вполголоса пробормотал старший помощник. — Кстати, все вышесказанное касается и князя Быстрые Стрелы!

Принцесса медлила, покачивая кубком.

— Ну… я-то не против… — Быстрые Стрелы поднялся, поправил перевязь. — У меня и вещей-то мало. Но в любом случае поддержу решение принцессы Симиаэль!

Старпом негромко вздохнул, разглядывая лепнину на потолке. Граждан Империи положено уважать согласно Имперскому Кодексу, но как же это порой трудно… В любом случае решение капитана — закон, перед которым отступает любой Кодекс, кроме Морского. А рудные поезда, как известно, часть Флота.

«Прикажу парням их вышвырнуть — будут жертвы. Будет суд. Но у меня приказ!»

— Нам важно успеть на Имперский Бал! — решилась принцесса. — Ради этого можно поступиться комфортом, тем более, что плату за проезд Морское Министерство все равно нам вернет. Вкупе с немалым штрафом, между прочим!

Князь Быстрые Стрелы, в целом довольный, предпочел закашляться — чтобы не расхохотаться. Орки, люди, гоблины, гномы и, наверное, даже усмиренные племена кентавров, принявшие имперское гражданство, с удовольствием пересказывали друг другу анекдоты об эльфийской бережливости. Эта скупость и правда была чем-то совершенно особенным, отличным и от гномьей жадности, и от человеческой азартной алчности.

— Как прикажет моя госпожа! — Колораль повернулся к старпому и оскалился. — Мы передадим соответствующую бумагу в Министерство сразу по прибытии в столицу! Известите капитана.

— Вот и славно! — Помощник поклонился и поскорее покинул апартаменты эльфов.

11

Бывает, что все очень плохо.

А потом не очень.

Но к лучшему ли — не понять…

Римти пришел в себя от удара оземь. В другое время он от этого, напротив, потерял бы сознание, но поскольку уже его не имел, пришлось очнуться. Спустя пару секунд поэт понял, что кентавр, который вез его на своей спине, просто привстал на дыбы, сбрасывая пленника. К такому выводу ему удалось прийти, наблюдая, как грохнулась рядом с ним госпожа Офа Чандр.

— Как поживаешь? — спросил Кей, силясь понять: отрубили ему руки и ноги или просто туго связали.

— Это ты, мерзавец? — Офа сплюнула набившуюся в рот пыль пополам с кровью. — Спасибо, что поприветствовал меня не в стихах.

— А я сказал все это впопыхах. Когда бы было несколько мгновений, ты снова б мне сказала: ты не гений! И я б молчал, умерив пыл, а ведь тебя почти любил…

— Сказать — ничто! — Кентавр опустился на передние колени и поднес к лицу Римти нож. — Отрежу-выколю тварь!

Кей только кивнул. Он привык к невеликому успеху своих стихов у всех рас и сословий. Ничего удивительного, что и кентаврам не нравятся.

— Мы — не Империя! — четко выговаривая звуки, попыталась наладить контакт с дикарем Офа. — Мы — друзья! Смерть Император!

— Смерть Император, — согласился кентавр. — Ты смерть, он смерть. Сказать — ничто!

Кентавр еще немного побыл рядом с ними, показывая нож то Кею, то Офе, убедился в смышлености пленников и бесшумно растворился в ночи.

— Почему нас не убили? — тут же шепотом спросил поэт. — Будут допрашивать?

— Вряд ли. Но кентавры любят иметь рабов. Для развлечения. Кей вздохнул и попробовал на прочность путы. Бесполезно.

— Ты тоже думаешь, что они… Ну, могут изнасиловать?

— Что мне думать? Я на Территориях жила. — Офа Чандр заворочалась, устраиваясь поудобнее. — Все равно не выживешь, так что о позоре не беспокойся.

— Да я и не беспокоюсь… — Римти очень хотелось поговорить. — На Территориях много кентавров?

— Было бы много — там больше бы никто не жил. Спасибо вашему Императору, выгнал это отродье из Степи… Прямо в леса и горы! Теперь они у нас главные хозяева. Хорошо хоть, что трудно им в горах. У нас исстари гоблины пастушили, по овечьей части. Ну, вот и не пускают их особо на пастбища. Гадят как только могут, коз режут, травят, кентавров убивают из луков. Война у них. А люди — что? Сидят в деревне, богам молятся. Пойдет через деревню племя — кто не убежал, того уведут. Никто не вернулся. Посевы топчут, твари. Ненавидят людей.

— Ага… Мы теперь рабы, значит…

— Может, и рабы. А может, у них с провизией туго. Кентавры не побрезгуют, ты не думай. Я видела, как они гоблина жрали.

— Так гоблины ведь ядовитые! — почти воскликнул Римти.

— Может, и ядовитые, но кентавры жрут и не давятся. Перебить их надо всех, до последнего жеребенка. А Император ваш нянчится, договора заключает… Дурак.

— Не надо так, — попросил Кей. Он все же был гражданин Империи. — Император не дурак, просто основа Империи — мирное сосуществование рас. Без этого Империи вообще не было бы, и…

— Ох, уж лучше стихи читай, чем эту пропаганду! — взмолилась Офа. — Я вообще…

Кентавр стоял над ними, его силуэт неплохо просматривался на фоне звезд. Можно было разглядеть и копье, направленное на Офу. Потом что-то негромко тренькнуло рядом, еще раз, еще… Кентавр сделал несколько шагов в сторону, покачнулся и рухнул с тихим жалобным стоном. Женщина, резво перекатившись, оказалась у его крупа.

— Стрела! — прошептала она. — Непростая стрела…

— Конечно, непростая! — Хью Грамон появился из темноты и занялся кожаными ремнями, которыми связали Офу Чандр. — В караулке есть шкаф с оружием, а в нем, кроме всего прочего, нашлась склянка с заговоренным ядом чунгута. Иначе, сами понимаете, я бы не рискнул напасть на трех кентавров с одним луком.

— Они парализованы! — догадалась Офа, растирая освобожденные руки. — Дай нож, я сама им кровь пущу!

— Смысл? — пожал плечами Грамон, перебираясь к Римти. — Пока стрела в ране, кентавры не встанут. Дней пять, как минимум. А за это время в Степи их мухи сожрут. В любом случае, сперва надо поговорить. Они владеют имперским?

— Слегка… — Офа вытащила из ножен кентавра меч, взвесила в руке. — Тяжеловат. А с таким копьем вообще много не навоюешь, если ты не здоров, как жеребец… Как бы его перевернуть — может, на другом боку нож?

— Лучше осмотри быстро остальных двоих. Там, — Грамон ткнул ножом в темноту, — и там. Только быстрее возвращайся и не убивай пока никого. И не трогай стрелы!

— Не учи, — попросила Офа, удаляясь.

— Ты неплохо видишь в темноте, — наконец нашелся что сказать Римти.

— Привычка. Вот, смотри или щупай… — Хью распахнул перед поэтом сумку. — Шарики, каждый с веревочным хвостиком. Бери десяток и дуй строго на запад. Кидай по одному через каждые пятьдесят шагов, выдергивая хвостик. Понятно?

— Понятно. А что будет-то? — Кей быстро совал шарики в карманы.

— Надеюсь, пожар. Ветер с моря, но Степь еще не слишком влажная… И торопись. Слышишь?

Римти услышал. Далекий гул копыт. Эскадроны кентавров развернулись для атаки и начинали разбег. Больше ничего не спрашивая, поэт побежал на запад. Кшатрий подсел к кентавру, взялся за стрелу, осторожно потянул. Когда гладкий наконечник наполовину вышел из раны, полуконь застонал.

— Я спрашиваю, ты отвечаешь, — сказал Грамон. — Зачем пришли кентавры?

Кентавр ответил лишь еще одним тихим стоном. Хью вставил наконечник глубже и ткнул ножом в пах пленного. Потом снова потянул стрелу.

— Будем говорить опять. Зачем пришли кентавры?

— Кентавры пришли поезд.

— Зачем кентаврам поезд?

— Золото много-много.

Вернулась Офа, помахивая большим окровавленным ножом. И в самом деле прекрасно видевший в темноте Грамон нахмурился.

— Ты убила их?

— У вас все равно нет времени посудачить! Они идут, слышишь?

— Слышу. Любишь решать сама, полуэльфа? Ладно. Вот сумка, в ней огненные шарики. Прежде чем бросить…

— Я знаю. Где ты их взял? — Офа выхватила сумку. — Отличные штучки!

— Где взял, там больше нет! Беги на восток, кидай через каждые пятьдесят шагов! Потом возвращайся, встретимся на полдороге.

Когда женщина ушла, Хью швырнул в обе стороны последние два шарика и потрепал кентавра по заросшей гривой могучей спине.

— Немного ты сказал. Извини, брат, но тебе же лучше — чем сгореть или валяться тут без воды на солнце… — Он шагнул в сторону, вытянул из ножен позаимствованную в караулке саблю и примерился. — Прощай.

12

Верю тому, кто знает, как надо.

Не верю тому, кто знает зачем.

Все и всегда — просто так…

Огни вспыхивали в Степи один за другим, будто какой-то бог огромными шагами двигался на запад. Каждый раз сидевшие на крыше водокачки восторженно вскрикивали.

— Не ожидал от него, — покачал головой Паула.

— От кого? — не понял Пешти.

— От того, кто переложил себе в карман огненные шарики из оружейного шкафа в караулке. Вот только зачем он пошел на запад?

Будто в ответ на его вопрос вспышки теперь появились и с востока.

— Поправка. Он не пошел, и он не один, а если Степь загорится, кентаврам придется обходить пожар. Станция на время прикрыта.

— Это все прекрасно, господин маг, — вздохнул Пешти и начал пробираться к лестнице. — Но почему ты сам до этого не додумался? У нас есть еще огненные шарики?

— В том-то и дело, что нет. Их конфисковали у того табора гоблинов, в прошлом году… — Паула и сам чувствовал себя дураком. — Я о них вспомнил, только когда Доломи принес опись похищенного. Час, в лучшем случае два часа, вот что у нас теперь есть.

У лестницы, расталкивая бойцов, их нагнал Доломи.

— Если есть время, разрешите, я поищу беглецов? Орки так и рвутся найти убийцу!

— Отставить. Всем на платформу, заняться эвакуацией. Приказы капитана «Могучего» выполнять как мои.

Спустя полчаса поезд подошел к водокачке. Могучие тролли почти без подсказок погонщиков окружили башню, раскрыли огромные пасти. Забили фонтаны воды, наполняя внутренности удивительных созданий.

Капитана Лепеди господин Пешти нашел у пассажирского вагона — он торопил солдат, перетаскивавших имущество пассажиров.

— Где кентавры? — вместо приветствия спросил Лепеди у начальника станции.

— Обходят пожар, по всей видимости. Степь неплохо вспыхнула!

— Это я вижу, это вы молодцы. Только бы ветер не изменился — тролли ненавидят дым… Но с какой стороны кентавры обходят пожар: с запада или с востока?

— Трудно сказать… — Пешти только развел руками. — Темно, а разведки у меня нет.

К ним подошли оба мага, станционный и поездной.

— Осмелюсь предположить, господин капитан, кентавры пойдут с востока. — Паула коротко поклонился кшатрию. — По всей видимости, их целью является поезд, а не станция.

Лепеди покосился на Хо Диммо, которому доверял больше всех остальных браминов. Маг кивнул.

— Значит, скорой встречи не избежать. Надо успеть хотя бы ход набрать. Пусть ваши люди рассаживаются на цистернах и рудных вагонах.

— То есть как? — Пешти поспешил за двинувшимся прочь капитаном. — На цистернах? Там башенок нет!

— Просто пусть садятся сверху. У меня нет другого места: я отцепляю и казарменный, и пассажирский вагоны, экипажный будет битком набит. Кстати, башенки на рудных вагонах тоже заполнены. Поэтому ваши люди смогут сидеть только на крышах.

— Но кентавры…

— Эвакуируйте имущество станции. Принайтовьте его там же, будет хоть какая-то защита. Только быстрее — как только тролли напьются, мы сразу отходим. И пусть хоть принцесса опоздает! Никого не буду ждать!

Пешти остановился, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, а потом поспешил выполнять распоряжения Лепеди. Инструкции из столицы были просты: капитан — старший.

По платформе, мешая снующим солдатам, прогуливались оркский князь и эльфийская принцесса. Он в сопровождении двух приятелей-нахлебников, она — с десятком телохранителей. Дополняли процессию подполковник Жекоби и господин Омо Ахастиаль, шагавшие позади.

Подполковника дряхлый эльф бесил с самого начала путешествия, и Жекоби весьма аккуратно старался вызвать в старике те же чувства. Похоже, это удавалось, вот только Ахастиаль и не думал держаться от офицера подальше — наоборот, постоянно оказывался рядом.

— Как красиво горит Степь! — Эльф едва шел, опираясь на трость. Подполковнику приходилось двигаться в том же темпе. — Вы куда-то спешите? Не советую приближаться к водокачке.

— Я ни разу не видел, как пьют тролли, — признался Жекоби. — Собственно, все хотят посмотреть.

— Что ж интересного? Глыба высотой в четыре этажа, с огромной глоткой, стоит себе и стоит. Воду льют, а они даже не глотают, пропускают ее в себя. Странные существа, но скучные. Кроме того… Часто забывают, что даже тролли имеют кое-какие естественные надобности и помимо питья. В пути они, конечно, не могут терять влагу, но на станции обычно поливают себе под ноги беспощадно! — Ахастиаль неожиданно захихикал и даже пихнул удивленного Жекоби в бок. — Да уж! А запашок-то… Вы же знаете, почему пассажирский вагон едва ли не в самом конце состава? Из-за запаха троллей! Ну, а как начнет поливать, запашок такой, что… Постоим лучше здесь.

— Боюсь, здесь мы будем мешать…

— А мы отойдем в сторонку! — Ахастиаль довольно бесцеремонно потянул подполковника от поезда. Часовой орк, нахмурившись, отошел на несколько шагов. — Орки — хорошие солдаты, но плохие командиры… О чем я? Ах, да! Господин Жекоби, вы ведь в столицу едете на лечение, не так ли?

— Не совсем. — Кшатрий с тоской посмотрел на едва видневшихся впереди князя и принцессу. — Всего лишь отпуск после ранения. Я вылечился, но требуется время, чтобы рана зажила окончательно.

— Родственники в столице?

Жекоби понял, что ему не уйти, и достал трубку.

— Нет, всего лишь хорошие знакомые.

— Ага… Зря вы курите, глупая привычка. Простите старика. — Ахастиаль подался чуть в сторону, уворачиваясь от дыма. — Значит, знакомые… Вы уж простите еще раз: а где вас ранили?

— На западной границе, обычная история во время патрулирования: степные орки обстреляли нас с холмов. Ничего серьезного.

— Западная граница… Да, там постоянно гибнут наше граждане… — Эльф о чем-то задумался, прикрыв глаза.

Жекоби уже собирался придумать какую-нибудь причину и сбежать, но старик вдруг будто проснулся.

— У меня там служит дальний родственник. Говорит, люди — низшие чины, конечно — делают себе рисунки на коже в память о службе. Характерные рисунки: повешенный на дубе гоблин. В чем символика, не объясните?

— Слышал что-то… Но ни разу не видел. Я бы в своем подразделении не допустил такого.

— Конечно. Выкалывают, говорят, не тушью, а кровью гоблинов, а количество чешуек должно указывать на количество убитых обладателем рисунка. Все это мелочи, конечно. Странно только, как это вам удалось совершенно не загореть на западной границе.

— Я лечился, загар сошел, — сразу ответил Жекоби и скрипнул зубами с досады. — Многие отмечают.

У водокачки послышались крики, ругань. Подполковник дернулся было, но Ахастиаль вцепился в рукав.

— Началось! Запах и здесь почувствуете, друг мой, не спешите туда! Но суета не прекращалась, без умолку визжала какая-то женщина.

Жекоби все же оторвался от эльфа, быстро пошел по платформе. Неужели принцесса?.. Но нет — в окружении оглядывающихся телохранителей с саблями наголо она шагала навстречу. За ней поспешал побледневший оркский князь с приятелями. Подполковник посторонился и, морщась от действительно чудовищного запаха, поспешил дальше. Толпа окружала визжащую в луже крови девушку, в ней Жекоби узнал горничную Симиаэль. Над раненой склонились два брамина, разглядывая лоб. Там должна быть невидимая простым глазом имперская печать.

— Что случилось? — спросил Жекоби сержанта-орка.

— Да как тролли поливать начали, суета началась, эта и кинулась на принцессу. Вроде как убить, и нож ее где-то тут валяется. А охрана принцессы, значит, начеку была, и девке тут же досталось. Не жить ей, говорят. Вон кишки наружу!

— Странно, что не убили…

— Эльфы! Вон один остался, пробует, чтобы, значит, допросить.

Ит Колораль, сразу не замеченный Жекоби, тоже был возле раненой, он то спрашивал ее о чем-то, то что-то делал с ее рукой, и тогда девушка кричала еще громче.

— Бесполезно! — громко сказал станционный маг Паула, выпрямляясь. — На ней заговор, снять не успеем!

— А что с печатью? — Хмурый эльф тоже поднялся.

— Тончайшая подделка на всех уровнях защиты. — Маг снова посмотрел на лоб девушки сквозь зеленое стекло. — Никогда такого не видел. Любой бы ошибся. Мне и сейчас не верится.

— Видно же вблизи: ручная работа… — Поездной маг Хо Диммо выглядел удрученным. — Я лично проверю еще раз всех, и пассажиров, и персонал… Кто бы мог подумать! Она ведь прибыла с принцессой.

Колораль, хмыкнув, прикончил девушку коротким уколом в сердце. Ниже его достоинства было упрекать в чем-либо браминов: они всего лишь люди. Но как эльфы могли пропустить лазутчицу? Да еще с заговором молчания. Раздвигая толпу плечами, Колораль отправился на поиски своей принцессы.

— Занятно, занятно… — пробормотал Ахастиаль за спиной подполковника. И когда успел доковылять? — Как хорошо, что все обошлось. Ато ведь какой скандал был бы, столько отставок… Да, господин Жекоби? Помогите старику, проводите меня до экипажного вагона. Махнем по рюмочке.

13

Нет на свете прекраснее путешествия,

Чем то, в котором ноги отдыхают.

Еще когда они лежали в паре сотен шагов от водокачки, Грамон посоветовал всем намочить рукава. Офа, пребывавшая в тот момент в игривом настроении, поинтересовалась: должна ли она на рукава пописать или всезнающий особо опасный кшатрий их изволит облизать? Поэт хихикнул, но коротышка посмотрел на него с такой грустью, что Кей заткнулся. Он не любил вызывать в людях вот такую человеколюбивую, беспросветную грусть. С другой стороны, надо было отскочить подальше от последнего огненного шарика, а не ждать, когда он вспыхнет, чтобы получше все рассмотреть… Теперь прокопченный Римти спереди был так же лыс, как и Грамон, с той только разницей, что Хью имел брови и ресницы.

— Тебе еще стоило бы умыться, — сказал кшатрий и отвернулся. — Воды будет много, когда подползем к напорной башне. Собственно, поползем по болоту, так что все равно промокнем насквозь…

— А не проще подойти к составу с юга?

— Проще. Только там оцепление, и стрельба без оклика. Это же рудный поезд, его охраняют всерьез. Очень, очень много драгоценного глобо.

— Тогда почему ты думаешь, что мы сможем подойти к цистернам? — не унималась Офа.

— Потому что если где охрана и слаба, так это там. Просто вода, ничего больше. Там даже нет башенок для охраны, часовые просто сидят сверху на площадке. Еще там же сменные погонщики, но этим на все, кроме троллей, наплевать. Мы подойдем спереди… Так, тролли начали пить. Поползли.

Римти полз с особой рьяностью, уж очень ему понравились серые великаны. Сразу видно было: добрые, безобидные. Когда-то горные тролли были редчайшим видом, но потом удалось изловить пару особей и развести их в неволе. Поговаривали, что в Империи тролли изменились, стали беспомощными и без ухода гибнут. Может, и так… Но уж лучше добрые и беспомощные, чем дикие. Кею вовсе не хотелось увидеть, как вот такая махина впадает в ярость. Но с чего бы? В горах они просто едят лед, пасутся на ледниках, как травоядные.

— По моей команде вскакиваем и бежим, что бы ни случилось. Если станет плохо видно, Офа берет за руку меня, за нее хватается поэт.

— Хорошо! — отозвался Кей.

— Если снова будешь так лапать, пеняй на себя, — пригрозила Офа.

— Действовать только по моей команде! От этого все зависит. И помните: у нас нет шансов выжить в Степи. Кентаврам надо есть, они пошлют охотничьи разъезды во все стороны.

— Да тут одни суслики!

— Тоже пища. Как и оставшиеся еще антилопы. Как и мы. Римти постарался настроиться на серьезный лад. Да, обязательно надо держаться поезда. В то же время нельзя никому попадаться на глаза. Вся надежда на суматоху.

«Хоть ты кшатрий, хоть вайшьяс, а кентавру в самый раз, на закуску и прикуску, порази их боги в глаз! — полилось откуда-то изнутри. — А может, в этот раз ничего? Порази их боги в глаз — сильный и оригинальный образ! Но надо сосредоточиться».

Под ногами, а точнее, сначала под руками, и в самом деле вскоре оказалось болото. Хоть троллям и лили воду из кранов прямо в пасти, брызг во все стороны летело предостаточно. Теперь беглецы могли рассмотреть и персонал на башне, и суету на видимой части платформы, и заправщиков на цистернах. Рядом с заправщиками замерли четко различимые в свете огней на водокачке и головах троллей лучники.

— Правее берем, ближе к башне! — прошипел Грамон.

И правда, на водонапорной башне лучников видно не было. «Скорее всего, они там есть, но наблюдают с другой стороны — высматривают кентавров, — догадался Кей. — Интересно, сколько будет гореть Степь? А если вся сгорит, до Северных Территорий? Как же тут жить потом? Надо спросить у Грамона».

Когда один из троллей решил, что принял уже достаточно воды и пора помочиться, у ног его сразу появилось желтоватое облачко. На платформе закричали, заулюлюкали, а остальные трое гигантов дружно последовали примеру собрата. Облако росло, закрывая троллей уже по колено, скрывая платформу.

— Приготовьтесь, — скомандовал Грамон. — Подползаем пока еще ближе. Когда запах станет совсем убийственным, дышите через рукава. И не выпускайте рук — потеряемся!

— Лезть туда?! — У Офы изменился голос. — Хью, вы совсем ума лишились? Мне уже здесь глаза щиплет!

— Это самовнушение. Пока — самовнушение.

Грамон полз быстро, решительно, и Кей последовал за ним. Сзади, бубня что-то себе под нос, работала локтями полуэльфа. А желтоватое облако все росло. Они подползали с наветренной стороны, но Римти запах уже чувствовал. В каком-то смысле было даже хорошо, что он не ел около полутора суток. Облако выросло до пояса троллей, дотянулось до края цистерн, но прекращать промывку организма гиганты пока не собирались.

— Пора! — Грамон вскочил на ноги и, пригибаясь, побежал, выставив руку назад. — Офа, мать твоя эльфа!

— Папа, мать твоя коза! — поправила его полуэльфа, обгоняя Римти. — Еще раз так скажешь… О, боги подземные!

Вонь и правда была непередаваемой. Женщина попыталась остановиться, но Грамон упрямо тянул ее вперед. Кей догнал ее, схватил за другую руку, рванул, и все трое оказались в удушливом желтом облаке. Не видно было ничего совершенно, и поэт закрыл глаза, благо что они уже слезились. Мокрый рукав свободной руки прижал к носу — хоть как-то можно дышать. Офа все рвалась и рвалась, словно решила потеряться в тумане, но Римти держал крепко.

«А вот интересно, как же она через рукав дышит, если мы ее за руки ухватили? — вдруг сообразил он. — Бедная девочка! Ну ничего, эльфы живучие. И интересно, какой длины вот ей отпущен век, когда она не эльф, не человек?»

Стих мог бы получиться длиннее, ни налети Римти со всего маху на какое-то препятствие. От неожиданности и искр, посыпавшихся из-под закрытых век, он даже выпустил руку Офы. Пришлось нащупывать дорогу самостоятельно. Все, как обещал Грамон: огромные катки, между ними промежуток, как раз протиснуться. Через несколько шагов Кей уткнулся в спину Офы.

— Привет!

— Тише, идиот… Иди…

Они прошли еще немного, потом Офа поднялась наверх — так это поняли руки Кея. Он зашарил в воздухе и нашел нечто похожее на крепкую ладонь коротышки. Еще немного усилий… Римти осторожно открыл глаза и обнаружил, что тумана вокруг уже почти нет, а они, все трое, довольно уютно устроились на широких балках под цистернами.

— Нас тут видно, если сбоку посмотреть, — прошептала Офа.

— Сейчас темно, а утром некому будет смотреть сбоку, — объяснил Грамон и несколько смущенно добавил: — Кроме кентавров… Но до них еще надо дожить.

— А если наверх подняться? — робко поинтересовался Римти. — Ну, потом, когда кентавры появятся? Тогда-то уж чего такого: все вместе будем воевать.

— Во-первых, наверху тоже нет защиты. Мы там будем так же на виду, как и здесь, даже лучше. Во-вторых… Римти, ты шудра или вайшьяс?

— Вайшьяс! — уверенно, как и всегда, соврал Кей.

— Тогда ты человек грамотный и должен знать, что по твоему преступлению срока давности или смягчающих обстоятельств не существует. Лежи тихо, вздремни. Только не вздумай храпеть — Офа тебя сразу почикает.

Римти послушно перевернулся на живот, попробовал задремать. Но как только отступила тошнота, вернулся голод.

— У нас пожевать ничего нет?

— Откуда, придурок? — устало спросила Офа.

— Ага… Слушай, Офа, а вот ты не гражданка Империи, но все равно… Вот если бы была. Какой же ты касты?

Послышался тяжелый вздох, короткая возня, потом острая пятка с размаху опустилась на беззащитный крестец Кея.

— За глупые вопросы.

— Полуэльфа, а ведешь себя порой, как орка! — обиделся поэт. — Ладно, спим.

14

Судьбе не противься:

Если дважды в стакан не попал,

Пей уж из горлышка…

Поезд тронулся несколькими сильными рывками. Потом тролли пошли ровнее, все вздохнули с облегчением и занялись делами. В основном — едой и выпивкой. О том, чтобы держать пассажиров отдельно от солдат, а тех от экипажа поезда, речи теперь не было. Все, кроме станционной охраны, которой пришлось ехать на крышах цистерн и рудных вагонов, оказались плотно набиты в экипажный вагон. Солдаты натянули гамаки даже в коридорах в три уровня, и пройти там можно было, лишь извиваясь в чавкающей, ржущей, пьющей какую-то дрянь духоте и полутьме. Подполковник Жекоби получил в распоряжение небольшую комнатку, но вскоре выяснилось, что делить ее придется еще с тремя офицерами. Не желая ругаться ни с соседями, ни с персоналом, подполковник решил подняться повыше — как пассажир он вроде бы еще имел право праздно шататься по всему вагону. Как он и ожидал, на третьем уровне никаких гамаков не было, расквартированные тут офицеры полка охраны поезда вели себя сдержанно, и вообще обстановка располагала к долгой, хотя и бессмысленной прогулке по коридорам.

— Вы к князю? — развязно поинтересовался попавшийся навстречу один из спутников Быстрых Стрел.

— Нет. Внизу очень душно, — признался Жекоби.

— Тогда вы точно к князю! — Орк хлопнул подполковника по плечу. — Он на крыше. С эльфами! — Подвыпивший юноша даже поднес два пальца к щербатой пасти, чтобы обозначить свое отношение к долгоживущей расе. — Там ничего, ветерок. Только тролли слегка попахивают. Но меня что-то… Укачало. Пойду вздремну.

Орк, не прощаясь, удалился, а подполковник отправился разыскивать лестницу на крышу. В самом деле, пока кентавры не нагнали поезд, там гораздо лучше. Почти утро, спать уже поздно, да и не хочется совсем. Наконец Жекоби почуял дуновение свежего воздуха, свернул в боковой проход и нашел самую обычную поездную лесенку, подвешенную к открытому в крыше люку.

«Неужели принцесса поднималась здесь?» — удивился он, карабкаясь вверх.

Но еще больше кшатрий удивился, оказавшись на крыше. Первым, кого он там увидел, был старый эльф Ахастиаль, с которым они расстались лишь полтора часа назад.

— Принимайте участие в игре! — прокряхтел скверно выглядящий эльф, как только голова Жекоби показалась над крышей вагона. — Князь Быстрые Стрелы выплатит пятьдесят золотых тому, кто заметит кентавров раньше него!

— Мне бы не помешала такая сумма, — признался подполковник, поднимаясь на площадку. — Уже рассвело! Я думал, мы их сразу увидим.

— Как видите, нет! Зато дыма много.

Жекоби оглянулся. Действительно, дым от ночного пожара занимал едва ли не четверть горизонта. Однако сразу бросалось в глаза, что поезд уже ушел восточнее и теперь не был прикрыт с севера горящей травой.

— Думаю, из-за дыма кентаврам и пришлось сделать такой большой крюк. Но не верю, что они совсем отвязались!

Кшатрий только кивнул эльфу и побыстрее отошел. За сторожевой башенкой он увидел принцессу, точнее — ее телохранителей, которые плотной группой загородили госпожу. Выглядели эльфы хмуро и явно с удовольствием вышвырнули бы подполковника с крыши. Ему осталось лишь как можно шире улыбнуться и пойти дальше. А там, придерживаясь за поручни и слегка покачиваясь, стоял князь Быстрые Стрелы.

— Привет! — Князь успел побывать в каком-то деле, Жекоби не помнил точно в каком, и полагал всех фронтовиков своими приятелями. — Слышали про мой приз?

— Да, конечно. Очень щедро с вашей стороны.

— Это я, чтобы успокоить принцессу, придумал. Она, бедняжка, очень переживает… Ну а деньги, — орк подмигнул, — деньги их всегда успокаивают. Так что будьте мне другом: увидите кентавров — молчите, пусть принцесса Эду крикнет первой. А с меня выпивка.

— Спасибо, князь. Телохранители Симиаэль, кажется, не слишком довольны, что она поднялась на крышу?

— Конечно! Просто озверели, придурки, не дают пообщаться благородным господам! Но я понимаю: такая промашка… Хорошо еще, что горничная оказалась дурочкой и решила прикончить принцессу на платформе. Дождалась бы случая, принесла бы госпоже что-нибудь из тряпок, и тогда только… ж-ж-жах! — Князь показал, как горничная должна была вогнать клинок в грудь Симиаэль. Телохранители принцессы недовольно оглянулись. — Вот и все, между нами.

— Магические заговоры бывают разные, — заметил Жекоби. — Может быть, этот должен был сработать в определенное время. Или, наоборот, по сигналу, а убийца торопился…

— Заговоры какие-то! — Орк сплюнул за борт. — Только на девок незамужних эти заговоры и действуют. Ну и еще на разных «особо одаренных» по части глупости. Вот Бурная Вода подтвердит… Где он?

Жекоби пожал плечами. Он не был уверен, что тот орк, которого он встретил внизу — Бурная Вода.

— Хрен с ним. В общем, не даст соврать: на меня заговоры не действуют.

В груди кшатрия что-то профессионально кольнуло. По всей видимости, нехорошее предчувствие.

— Как вы сказали, князь? Бурная Вода?

— Бурная, только не Вода — просто мы так обычно о нем говорим! А что?

Они одновременно обернулись на крик. Один из телохранителей принцессы запрокинул голову, в виске у него торчала стрела. Двое других уже вскинули луки и выстрелили почти одновременно. Лучник, стоявший на сторожевой башенке, раскинул руки и упал за борт.

— Да что происходит?! — вскричал Колораль по-имперски среди гомона на эльфине. — Кто-то должен за это ответить!

Жекоби перегнулся через перила, провожая взглядом лежащее внизу тело. Это явно был орк, один их спутников князя, по всей видимости, Бурная Вода.

— Своего забыли… — рассеянно заметил пьяный князь, имея в виду убитого эльфа. — Схватили свою принцессу и ушли… Теперь не покажутся до самой столицы. Вот дрянь!

— Кентавры! — закричали с рудных вагонов.

— Да идите вы со своими кентаврами! — отмахнулся орк. — Теперь я начинаю думать, что и кентавры здесь только для того, чтобы прикончить Симиаэль. Пойдемте выпьем, Жекоби.

«А вот я перестаю так думать», — подумал подполковник. У люка они раскланялись с Ахастиалем. Старик выглядел совсем плохо и на князя даже не посмотрел. Эльф, который не заинтересовался оркским князем, приближенный которого стрелял в принцессу… «Мысли в голову лезут совершенно дурацкие», — подумал Жекоби на лесенке. Следовало проводить, напоить и закрыть где-нибудь Быстрые Стрелы — не хватало еще, чтобы эльфы его сгоряча прикончили.

15

Как часто люди видят удивительные вещи!

И как часто уже не могут потом об этом рассказать.

— Кентавры! — крикнула Кею в самое ухо Офа.

— Зачем же так орать? — удивился поэт и попытался перевернуться на другой бок.

— Упадешь прямо под каток, дурак! — остановила его полуэльфа.

— Впрочем, туда тебе и дорога. Хью! А что если нам перебраться на другой борт и все же попробовать забраться наверх? Очень уж тут неуютно, да и сделать ничего нельзя. Подстрелят, как куропатку!

— Отчего же ничего нельзя сделать? У меня есть лук, — напомнил Грамон, позевывая. — Давайте-ка так: я попробую осторожно высунуться и присмотреться. Если там не орки, то, может, и поднимемся.

— Лук оставь!

— Ладно. Только осторожнее: стрелы смазаны ядом, он еще не выдохся…

Как только Грамон перебрался с балок на борт, Офа для пробы натянула тетиву.

— Тише, тише! — перепугался Кей, на которого смотрела стрела. — Грамон же сказал: осторожнее!

— Тоже мне, командир! Может, я как раз и хочу всадить тебе эту штуку в задницу, чтобы ты живехонький свалился под катки? Ненавижу поэтов.

— Ты, кажется, говорила… — Римти, чтобы не обострять ситуацию, не стал обижаться и отполз по балке подальше. Краем глаза он заметил в Степи какое-то движение, повернул голову. — Древние маги! Кентавры!

На счастье Кея, Офа так дернулась от его крика, что отпустила тетиву и стрела вонзилась в каток. Доставая вторую, полуэльфа несколько остыла и решила не тратить столь драгоценный яд на одного, пусть и выдающегося придурка. А поэт не мог оторвать глаз от Степи.

Ему казалось, что кентавров там больше, чем травы. Огромное стадо — по-другому Кей сейчас не мог называть это скопление копытных — шло параллельным курсом с поездом. Кентавры скакали ровно, не спеша, заслоняя собой горизонт. Потом от них отделился небольшой отряд, приблизительно в полсотни особей, и с гортанными криками понесся наперерез поезду.

— Страшно? — полюбопытствовала Офа.

— Не то чтобы страшно… а пронзительно ужасно, — попытался передать свои чувства Кей. — Это как извержение вулкана наблюдать или как спрут корабль на дно тянет!

— Я ни разу не видела, — призналась полуэльфа.

— Да и я тоже! Просто — вот примерно такое чувство!

— Идиот…

Офа прицелилась в ближайшего кентавра — он уже был шагах в ста от поезда. Чуть крупнее товарищей, весь поросший рыжей шерстью. Прекрасная мишень. Она прищурилась, целя в круп, но остановилась. Похоже, кентавр был… В броне?

— Теперь понятно, почему этот яд не пользуется большой популярностью в боях с кентаврами, — вздохнула лучница. — На нем кожа гоблинов, по крайней мере верхний слой. Не пробить с руки.

— Да не в этом дело! — Кей продолжал с упоением наблюдать. — Он же не убивает, этот яд! Выдернули стрелу — и вперед, поскакали дальше!

«Он и в ядах не разбирается, — задумалась Офа, опустив лук. — И, похоже, вообще ни в чем. Стихи пишет, ноги босые, в крови. В самом деле идиот какой-то, ни малейшей способности позаботиться о себе. Но ведь орка зарезал… Хотя и это было глупо!»

Что-то шевельнулось в ее женском сердце.

— Отползай сюда, что ты там торчишь, как мишень? И обзор мне загораживаешь!

При слове «мишень» Римти немного пришел в себя и быстро перебрался по балкам ближе к правому борту. Тщательно прицелившись, Офа наконец выстрелила, метя под шлем. К ее обиде, чуть раньше в кентавра ударил выпущенный из сторожевой башенки арбалетный болт. Пробитый навылет красавец кубарем покатился по траве. Его товарищи ответили улюлюканьем и вскинули луки.

— Началось! — сказал Грамон, спускаясь на балки с борта. — Что ж, пора! В общем, ребята, я выглянул. Дело плохо: на цистернах едут орки и стрелки со станции, даже начальник там. Они нас знают в лицо, показываться нельзя.

— Будем сидеть тут и молиться, — предложила Офа. — Хотя… Хью, а почему бы нам не спрыгнуть по правому борту? Там, наверное, никто не смотрит! Поезд уйдет, кентавры с ним, а мы останемся!

— Можно, — согласился Грамон. — Большие шансы на успех. Только я с поезда не уйду по личным соображениям. Допустим, я тороплюсь в столицу. И поэтому я сейчас попробую по этим балкам сместиться назад, к рудным вагонам. Там, скорее всего, нас никто не знает.

Офа и Кей переглянулись. Поэту нравилось предложение полуэльфы, но остаться без Грамона он несколько опасался. Да еще с дамочкой наедине… Последнее время вроде бы не злится, но тогда, в Степи, он слышал свист сабли за спиной.

— Я с тобой, — быстро сказал он. — Как лист с травой.

— Ладно, попробуем, — согласилась и Офа. — Только если что — я спрыгну. Не так уж быстро катимся.

— Тогда пошли!

Кентавры если и видели людей под вагоном, то внимания на них не обращали. Быстро приближаясь, они выпускали по две-три стрелы в защитников поезда и снова увеличивали дистанцию. От общей колонны одна за другой отделялись группы, которые играли в одну и ту же игру — приближались, стреляли и уходили к горизонту. Уже не один полуконь остался лежать на траве, не один орк упал с цистерны. Хью заметил, что у некоторых кентавров в колчане закреплены горящие головни — значит, попытаются зажечь катки. Глупо, воды-то в поезде много… Вот только если придется ее расходовать, «много» довольно быстро превратится в «не очень много».

Сцепку между первой и второй цистернами они преодолели легко — никто не обратил на троицу никакого внимания. Хью забрался на гулко постукивающую конструкцию и помог Кею и Офе перелезть по ней снизу к балкам другой платформы. Уже спускаясь, он посмотрел наверх и увидел лицо изумленного орка, перегнувшегося через перила. Однако если орк и хотел что-то сказать, то не успел — длинная тяжелая стрела сбросила его прямо под катки.

«Коли в этом бою все равно кто-то должен умереть, почему не могут быть именно те, кто нас видел?» — вздохнул Грамон, хотя знал: так не бывает.

16

Принцесса и служанка, король и золотарь…

Все из одного теста.

Но золотарь лучше знает, из какого.

Принцесса Эду Симиаэль сидела на постели, поджав под себя ноги, и прислушивалась к доносившимся в ее покои звукам разворачивающегося сражения. Она выгнала всех, кроме Колораля — надо же было кого-то оставить.

— Я этого не выдержу…

— Ах, перестаньте! — Эльф подтянул к себе игральную доску и принялся расставлять фигуры. Слезы на глазах девушки его нервировали сильнее, чем присутствие убийцы в поезде. — Перестаньте дуться, принцесса. Что особенного случилось? Горничная эта — дешевка, тварь человеческая. Забудьте. Парня жаль, но, честно говоря, он ведь недавно у вас в свите… Я и имени его не помню. В любом случае, для его семьи это огромная честь — принять предназначенную вам стрелу. Кстати, вы ведь не ссорились с князем Быстрые Стрелы?

— Глупости. Пьяного орка просто использовали, вы сами это знаете. Убийца неплохо умеет заговаривать.

— Вот! Единственное, что заслуживает внимания, это то, что вас в самом деле хотят убить…

— Какие пустяки! — деланно умилилась принцесса, ножкой в изящной туфельке сбрасывая доску на пол. — В самом-то деле! Хотят убить!

— Нет, не пустяки, — согласился Колораль. — Но и ничего страшного! Теперь, когда мы знаем, что убийца где-то рядом, мы просто никого к вам не подпустим. Он проиграл!

— Никого не пустить ко мне, никуда не пустить меня. Прелестно! А за этими ставнями, — принцесса постучала по броне, — несколько тысяч дикарей штурмуют поезд!

— Не тысяч, а сотен. И ничего они не сделают. А выходить вам, госпожа, в самом деле нельзя. Вот если мы найдем убийцу…

— То придумаете другие причины, — закончила Симиаэль. Эльф не ответил. Он поднял доску, начал было снова расставлять фигуры, но вдруг сам смахнул их рукой.

— Госпожа, давайте лучше подумаем: кто вообще может желать вашей смерти?

— А о чем, мой дорогой друг, я думаю все последнее время?! — восхитилась принцесса. — У меня живы родители, у меня два старших брата. О наследстве речи не идет!

— Да, но ваша семья весьма авторитетна среди всех западных эльфов… Ане случалось ли с вами, Ваше Высочество, за последнее время чего-нибудь значительного? Встреча, участие в делах вашего отца…

Симиаэль молча накручивала на палец локон.

— Принцесса?

— Подите вон. Никого не впускать, и вас я тоже не хочу видеть.

— Но… — Колораль меньше всего рассчитывал на такой результат.

— Вон, зарвавшийся босяк!

17

Что смерть? Пустяк.

Особенно — чужая.

Бой продолжался уже несколько часов. Капитан Рош Лепеди выдрал себе половину бороды с досады — как он не догадался переставить экипажный вагон ближе к троллям? Там, на цистернах и в закрепленных на спинах гигантов башенках погонщиков, защитники поезда несли самые серьезные потери. Чтобы занять место убитых, бойцам приходилось бежать по крышам под градом стрел.

— Мои орки больше не могут там находиться! — Начальника станции Пешти принесли на плаще. — Почти все ранены! Укрытий нет! Им нужна смена, или они взбунтуются.

— Ага, пусть бунтуют, — легко согласился капитан. — Пусть перейдут на сторону кентавров и сами убьют троллей. Я задраю люки и отсижусь — а из них хоть кто-то в живых останется?

— Нужна смена… — простонал раненый Пешти. — Я прошу вас. Персонал, орки…

— А кто виноват? — Лепеди приложил руку к уху. — А? Кто виноват, что я вынужден вас эвакуировать и мне приказано двигаться с максимальной скоростью? Может, виноваты мои люди, которых я должен выгнать из отсеков и посадить на крыши? Нет, не виноваты. И экипаж не виноват, и пассажиры. Так что тяжелораненых приму, остальные пусть перестреливаются с дикарями. Другого способа выжить у них нет.

Пешти закрыл глаза и взмахнул рукой. Три орка, державшие плащ, понесли раненого начальника прочь — они тоже все поняли. Разговор проходил на крыше второго рудного вагона, меж двух сторожевых башен. Капитан собрался было идти дальше, к цистернам, но вдруг плюнул, уселся прямо на крышу и принялся набивать трубку. Что толку бегать туда-сюда? Плохие новости найдут его сами, а хороших в ближайшие часы не предвиделось. Лепеди закурил, блаженно прищурившись, пыхнул пару раз дымом и обнаружил перед собой невысокого плечистого мужика с совершенно лысой, ничем не покрытой головой.

— Какого дракона надо?

— Мое имя Хью Грамон.

— А мое — пропади пропадом! Ты видишь, что я отдыхаю?

— Вижу, — признал Грамон. — Я всего лишь хотел спросить: как далеко до Морского моста? Дело в том, что один тролль уже упал…

— Небеса! — Капитан вскочил и кинулся к упряжкам. Теперь он и сам чувствовал, как поезд замедляет ход. — Рубите постромки, рубите!

— Да без тебя справятся, придурок… — проводил его Хью. Случайная стрела ударила о башенку, отлетела и хлестнула его по щеке. — Ну, простите, капитан, погорячился я. Офа, Кей! Сюда, тут безопасно!

Парочка тут же появилась — сначала Офа, разгоряченная боем, с луком, оставшимся от убитого стрелка, затем поэт, обматывая тряпкой окровавленную руку.

— Ого! Курорт какой! — обрадовалась полуэльфа, присаживаясь на крышу. — Слушай, я там спросила через бойницу про твой мост, и мне сказал парень, что через час-два будем точно. У нас еще три тролля!

— А зачем нам так нужен этот мост? — Кей примостился рядом. — По нему кентавры не пойдут?

— Мост узкий, — пояснил Хью. — Если и пойдут за поездом, то их будут просто валить и валить из башенок последнего вагона. Можно просто остановиться и бить, пока лезут. Еще там по две башни с каждой стороны моста, с небольшим гарнизоном, плюс посередине моста — там опора стоит на островке — еще домик с персоналом. Должны и без нас справиться. Это не Степь, где полуконям раздолье.

— Значит, все кончается?

— Не спеши, одного тролля убили — убьют и второго. Они и так стрелами утыканы, как ежи. А если убьют третьего… Один тролль не справится.

— Надо бы нам как-нибудь вниз пробраться, под броню… — задумчиво протянула Офа.

От мысли покинуть поезд ей давно пришлось отказаться — теперь кентавры атаковали с обеих сторон.

— Кстати, Хью, все хочу тебе сказать… — Римти закончил с перевязкой. — Знаешь, когда мы под последней цистерной ползли… Мне показалось, там кто-то есть.

— Где? — Офа закатила глаза.

— Ну, в цистерне. Я стук услышал, а когда ухо приложил — гудело там что-то. Вроде, голоса. Такие тонкие, писклявые.

Грамон смотрел на Римти, о чем-то размышляя, когда на усыпанную обломками стрел площадку вбежали, пригибаясь, два орка и два человека. Они несли раненого — здорового окровавленного мужчину, в котором трое беглецов сразу опознали Доломи. Он тоже узнал их, но сказать ничего не смог, на губах умирающего пенилась кровь.

— Мы его оставим пока! — прокричал орк-сержант. — Капитан разрешил нам уйти с цистерн! Надо забирать раненых, мы скоро! Присмотрите за ним!

Солдаты исчезли. Грамон, выругавшись, прыгнул к Доломи и быстро осмотрел рану. Стрела вонзилась под правую руку и прошила оба легких. Подчиненные выдернули ее, обрезав наконечник, и теперь из раны обильно шла кровь. Доломи задыхался.

— Ну, учитывая все обстоятельства, ты не жилец! — быстро вынес приговор Грамон.

Он приподнял умирающему левую руку и аккуратно вставил кинжал в выходное отверстие. Доломи все силился что-то сказать.

— Не сейчас, брат, потом все объясню, — пообещал Хью и сделал резкое движение. — Вот и все.

Он не глядя швырнул кинжал через башенки за борт.

— Хью!

Офа медленно тянулась к лежащему рядом с ней луку. Коротышка проследил за ее взглядом и обнаружил за своей спиной человека с саблей.

— Жекоби!

— Грамон?! Не будь ты таким лысым, дружище, или будь хотя бы в шлеме, у меня уже стало бы на одного приятеля меньше! Значит, теперь добиваешь раненых?

Кей покосился на Офу, которая сидела молча, крепко вцепившись в лук.

— Все к лучшему, — сказал он. — Древние маги хранят нас.

— Все равно я их боюсь…

Римти даже вздрогнул от неожиданности — полуэльфа говорила совершенно серьезно. Подчеркивая слово «их». Но поэт снова отвлекся. Офа сидела вполоборота к солнцу, и лучи подчеркивали округлость зеленых глаз, пухлый слабый подбородок, выступающие вперед зубы…

«Что за чушь? То эльф, то орк. Не пойму, какой в том толк… Какая плохая рифма…»

18

Капитан, капитан…

Что вы улыбаетесь?

Ведь раз пятнадцать уже топили свои суда!

Завалив наконец второго тролля, кентавры решили взять обеденный перерыв. Из поезда можно было рассмотреть, как полукони, двигаясь на значительном удалении, трапезничают на ходу. Худшие ожидания сбылись: кентавры и правда не брезговали людоедством. Более того, отряды обеспечения подвозили на небольших арбах и трупы кентавров — от них тоже отрезали куски.

— Взять бы их да перебить… — мечтательно протянул капитан Лепеди. — Всех. Пригнать сюда пару конных армий да копейщиков, а еще лучше драконами пожечь. И тех, что гражданами Империи стали с перепугу — тоже. Всю заразу пожечь.

Никто его не поддержал — эта мысль с самого начала боя высказывалась неоднократно. Капитан отвернулся от бойницы.

— Как думаете, брамины, позволят они нам до Морского моста дойти?

Станционный маг Паула потупил глаза, признавая старшинство Диммо. Тот улыбнулся.

— Ты же сам видишь, брат: позволяют.

— А зачем тогда было двух троллей убивать?

— Боюсь, скоро узнаем. Рош, играется какая-то большая карта. И вся история с нашим поездом может оказаться… Да всем, чем угодно. Отвлекающим маневром, например. Или просто способом не допустить принцессу Эду Симиаэль на Имперский Бал. Неспроста же ее пытались убить?

— В моем поезде! — Капитан поднял вверх палец. — В моем поезде едва не убили принцессу! Куда ты смотришь, маг?

— Дело будет расследовано, — пообещал Диммо. — Сейчас я уже могу точно сказать, что никто из экипажа к этому не причастен. Мои агенты прощупывают полк охраны. Но скорее всего — пассажиры. Вне подозрений лишь четверо из двадцати восьми.

— И этих четверых проверь, — посоветовал Лепеди. — Потому что нам теперь до конца жизни предстоит с Морским Министерством и с Имперским Судом переписываться. Вот такой печальный конец карьеры. А что делать? Выпить разве что…

В дверь постучали.

— Ну?! — рявкнул капитан.

— Это я. — Вошел старпом с перевязанной головой. — Господин капитан, показался Морской мост. Кентавры все так же идут на расстоянии. Мы будем у башен через полчаса, вот только… Башни не отвечают на наш семафор.

— Вот! — Лепеди с удовольствием выпил и только после этого продолжил: — Вот! Вот чего я ждал! Тут их главная ловушка. Готовьте десант! Надо проверить мост: не рухнет ли под нами?

— Ну это уж совсем глупо, Рош! — взмолился Диммо. — То есть проверь, конечно, но кому надо отправлять на дно залива столько глоборуды?! Или ты думаешь, они разрушат мост, только чтобы прикончить одну принцессу?

— Я ничего не думаю… — Капитан снова налил, теперь себе и старпому. — Просто будет по-моему.

Но вышло не совсем так.

19

Империя превыше всего.

Почему бы и нет? Только не всегда.

Вместе с десантом, который отправил на мост капитан, ушли Жекоби и Грамон. Поэт сбегал к пробитой цистерне, набрал в потерявший хозяина шлем воды и вернулся к полуэльфе. Она дремала в тени сторожевой башенки на той же крыше.

— А может быть, а может статься, что время прекратить скитаться, — медленно начал Кей, покачивая шлемом. — И может быть, что это ты — ты, женщина моей мечты.

— Ужасно… — сказала, не открывая глаз, Офа. — Как там наши государственные деятели?

— Пошли в башню, ту, что слева. Скоро, наверное, вернутся. Ты хотела пить.

Женщина села ровнее, приняла шлем.

— Кей Римти, здесь полно трупов. Неужели трудно найти себе сапоги?

— Я потом об этом подумаю. А сейчас я думаю о тебе.

— Потому что ты идиот, — печально сказала Офа, утолив жажду. — Кентавры не вернулись?

Дикари вошли на мост как раз перед тем, как к нему подъехал «Могучий». Вошли, спокойно проскакали и исчезли на том берегу залива. Ни одна из башен не выпустила по ним ни единой стрелы.

— Не вернулись! Успеем поесть! — Веселый Грамон забрался на крышу. — Жекоби отправился за пайком в экипажный вагон. Смешная история: в башнях ничего нет! Кто-то унес все: мебель, оружие, припасы, трупы — а я думаю, что гарнизоны полностью вырезаны, — все унесли! Уверен, что с остальными башенками та же история, и с домиком персонала на острове тоже. Только лужи крови, едва успевшей засохнуть, и все.

— И что это значит?

— Значит, что было весьма неожиданное, хорошо подготовленное нападение. Ну, и нападавшие повели себя странно. Кто бы это мог быть?

Офа пожала плечами и снова принялась пить. Кей задумался. Он посмотрел за борт: совсем недалеко, в сотне шагов, берег. Море.

— Водяные?

Хью Грамон удивленно приподнял брови.

— Соображаешь иногда! Только учти: это большая глупость. Потому что с тех пор, как Империя утвердила свои границы на этих берегах, о водяных на побережье никто не слышал. Знаешь, как их победили? Тогдашний Император приказал из каждой деревни доставить по четыре бочки навоза. В городах собирал, а солдат просто обязывал. И когда дерьма набралось достаточно, флот вышел из рек и устроил местным подводным пиратам такую бомбардировку, что они несколько месяцев кверху пузом всплывали. Мораль: с Империей ссориться не стоит.

— То есть я не прав? — попробовал уточнить Кей.

— Я думаю, прав. Осталось понять, зачем они нам приготовили ловушку вот на том островке, что под третьей опорой, и кто хочет убить эльфийскую принцессу.

Римти понятия не имел ни о какой принцессе, но спросить не успел — вернулся Жекоби и принес еду. Поглощать пищу, глядя на жующую Офу… Это оказалось действительно поэтическим удовольствием. Вот только стихи в голову почему-то не лезли.

— Глупости все это, — сообщил, наевшись, подполковник Жекоби. — Нет никаких водяных. А напасть на башни могли просто какие-то наемники.

— Наемники пришли бы по мосту, — заметил Грамон. — Тогда нападение не было бы таким неожиданным. А водяные поднялись по опорам.

— Дышали жабрами? Ох, Грамон, может быть… — Жекоби закурил, поглядывая на море. — Ну, тогда нашей Империи светят веселые времена. Значит, водяные решили украсть три вагона глобосодержащей руды? Интересная версия, брат.

Офа ела, опустив голову, молча. Кей вспомнил, как она их назвала: «особисты». Чиновники для особых поручений. Нельзя верить тому, что они о себе говорят, нельзя верить их знакам различия… Просто: им нельзя верить. Возможно, Офа и сама по себе была весьма непростой штучкой, но теперь Римти доверял ей больше: с какой стати «особисту» оставлять его в живых? Лишний свидетель. А у Грамона рука не дрогнет; кто сомневается, пусть спросит у покойного Доломи.

— Трогаемся! — закричали откуда-то. — Все по вагонам!

— Половину моста проверили, — удовлетворенно кивнул Грамон. — Идем прямо к ловушке. Спорим, кентавры вернутся и добьют наших троллей возле острова?

— Не буду! — отказался Жекоби. — Но в эту ловушку, если она есть, обязательно надо попасть. Ради некоторой информации можно рискнуть и поездом.

Хью глазами показал подполковнику на товарищей. Тот лишь хищно ухмыльнулся в ответ.

20

Под водой жить прекрасно,

Но невозможно.

Даже с тобой.

Спустя два часа Кей Римти сверху донизу обегал трехэтажное здание обслуги моста, чтобы собрать паутину. По-другому он лечить раны не умел. Смешал со слюной и глиной и попытался хоть немного помочь простреленной Офе. Она лежала на полу первого этажа, в самом углу, и умирала.

— Не уходи…

— Что? — Кей потянулся к ее губам, прислушался. Офа молчала. — Ты говори! Ты не умирай, пожалуйста!

— Больно говорить… Не верь им, поэт. Они холодные. Они нас используют… И бросают. Ради Империи. Убивают… Они всегда знают, что больше: деревня или город, человек или Империя, эльф или оркское княжество… Они убьют тебя, а я уже не смогу защитить…

— Ты не так много говори, — поправился Кей. — Все будет хорошо. Атака почти отбита.

Все вышло так, как предполагал Хью Грамон. Поезд дошел до середины Морского моста, и тогда кентавры вернулись. Несмотря на ожесточенную перестрелку, спасти троллей не удалось. Истекая водой, два последних гиганта умерли. Уцелевшие кентавры унеслись прочь, прорываться к своим «усмиренным» сородичам на востоке. А водяные тем временем уже выползли на остров и ударили неожиданно.

Двухчасовой бой унес больше жизней защитников поезда, чем битва с наскакивающими кентаврами. Капитан вывел полк охраны на остров целиком — держать оборону в поезде против водяных оказалось труднее. Хилые, в странных масках, с наполненными бурдюками за спиной, они были вооружены короткими арбалетами. Сбить таких воинов в воду нетрудно, но враги возвращались снова и снова, сотнями ложась на берегу. Арбалетная стрелка пробила живот Офы. И для Римти, поначалу старавшегося помогать, война кончилась.

— Может, тебе сбежать? — вдруг спросила Офа. — На мосту, наверное, никого нет. Беги… Выберешься на ту сторону — забудь все и иди куда-нибудь подальше от столицы. Такие, как Грамон, ничего не забывают… Пока ты ему нужен, он твой друг. А потом, когда ты не нужен, уже не друг, а не друг — это враг, а с врагами они не церемонятся… Беги…

— Да, сейчас…

Тряпки снова пропитались кровью. Надо менять перевязку. Хотя зачем, если паутина не помогает? На глаза сентиментального Кея наворачивались слезы. Тогда он видел перед собой похожую на женщину орку. Когда смахивал их — похожую на человека эльфу. Черноволосые, зеленоглазые, они нравились ему одинаково.

— Римти! Ты тут?

Запыхавшиеся, мокрые Грамон и Жекоби шли через пустой зал. Хью тащил изорванные бурдюки с трубками и маску, одни из тех, что были на водяных.

— Зачем тебе это?

— Пригодится, ради интереса. Но мы тут подумали с другом… И я вспомнил: ты говорил, что слышал голоса из цистерны! Было?

Кей пожал плечами, глядя в веселые, злые глаза не остывшего от боя Грамона.

— Было… Хью, она умирает.

— Я постараюсь прислать мага! Но нам надо спешить. Посторожи это!

Бурдюки шлепнулись рядом на пол, обдав Кея и Офу брызгами. Поэт осторожно обтер лицо Офы.

— Я бы отнес тебя к поезду, но боюсь, ты умрешь… А Хью скоро приведет мага.

Офа растянула губы, и Кей понял: она смеется.

21

Платок! Как много в этом слове,

Когда это ее платок.

А может, не ее…

У распахнутых дверей экипажного вагона курили легкораненые. Жекоби растолкал их и первым взобрался по лесенке. Второй уровень, третий… Топоча, кшатрии подбежали к временным апартаментам принцессы. Подполковник едва не упал, оскользнувшись — кровь.

— Дело плохо, — одними губами сообщил он Грамону.

Тот, не отвечая, показал пальцем на ухо и на коридор впереди. Тихий шлепающий звук за углом. Раз, еще раз… Еще… Тяжелое падение. Шуршание, сопение, кто-то пытается встать. На ходу вытаскивая саблю, Грамон рванулся вперед. Водяной успел раньше: стрелка из короткого арбалета звонко ударилась о клинок. На второй выстрел Хью ему времени не оставил.

— Ну вот! — расстроился Жекоби. — Не будь я хромым после некоторых дел, взяли бы живьем!

— Молчи!

Водяной еще дышал, еще колыхалась вода в бурдюках за спиной. Они склонились над ним, Хью содрал маску с бледного безносого лица.

— Симиаэль!.. — то ли сказал, то ли проклекотал умирающий. Они подождали еще немного, потом Жекоби выпрямился.

— Все, отплавался. Надо швырнуть его тело вниз — может, отстанут уже от нас!

— Или наоборот, будут лезть, пока всем кишки на шею не намотают! — усмехнулся Грамон. — Но не спеши, давай обыщем. Мне послышалось… Нет, не послышалось.

За пазухой водяного нашелся цветастый платок, уже изрядно в крови. Инициалы эльфийской вязью.

— Ты разбираешься?

— Я каждый день такое вижу! — Жекоби взял платок, присмотрелся. — Да, ее метка. Что ж, кое-что прояснилось. Великая сила любви! Смотри: нашел как-то возможность пробраться в цистерну с товарищами, долго сидел там в духоте, спланировал это нападение, заплатил кентаврам… И все ради эльфы, которую и видел-то, наверное, раз в жизни!

Они рассмеялись, но Хью несильно толкнул в грудь приятеля.

— Смех смехом, но надо посмотреть — может, она еще жива? Дверь оказалась заперта. Жекоби постучал.

— Убирайтесь!

— Господин Ахастиаль? Я так и думал! Открывайте, все уладилось. Старик открыл не сразу, да и тогда продолжал прижимать кинжал к горлу принцессы. Только увидев труп водяного, он отпустил рыдающую Симиаэль.

— Жалко девочку, но нельзя ее было отдавать, — сетовал он, на дрожащих ногах добираясь до кресла. Чуть в стороне лежал мертвый Ит Колораль, последний телохранитель своей госпожи. — И теперь нельзя, если они будут продолжать наседать. Мертвая эльфийская принцесса гораздо лучше, чем эльфийская принцесса в заложницах.

— Ну, тут не совсем в этом, кажется, дело… — Жекоби налил вино в три бокала. — Водяной просто влюбился.

— Просто ничего не бывает, — вздохнул старик. — Мы не знаем пока, кто он, но, наверное, под водой есть и другие. Менее влюбчивые. Вы же знаете, как мой народ относится к аристократии. Да и вообще, я не очень понимал, что происходит. Проще было устранить источник бед — на всякий случай. В некоторых видах магии я, слава Творцу, еще разбираюсь, но не повезло. Теперь вы должны все много раз перепроверить: нет ли двойной игры? Уж очень странная история.

— Выводов пока два, — сказал Хью Грамон, присаживаясь на диван рядом с плачущей принцессой. — Первый: водяные снова размножились и несут угрозу Империи. Второй: они встречались с западными эльфами. Где, когда — пока неизвестно. Но будет известно.

— Я вам с трудом верю, — усомнился Ахастиаль.

— Платок! — Хью изящно взмахнул трофеем. — Неопровержимое доказательство! Но я, кажется, кое-что забыл… Прошу меня извинить.

Мага он нашел в капитанском отсеке.

22

История любая — лишь эпизод

Истории, которая длиннее. А над самой длинной,

Наверное, зевает и Творец.

Новые сапоги немного жали. Особенно правый. «Сапог мой правый — парень бравый… — вспомнил Римти. — Как там дальше? Да ладно, еще сочиню».

Они шли по проселочной дороге, приближаясь к постоялому двору. Надежные, обжитые имперские места. Вкусная пища, крепкое вино, вежливые граждане.

— А когда Офа вылечится, ей дадут гражданство? — спросил Кей.

— Попросим — дадут, — кивнул Хью. — Не волнуйся, с ней все будет в порядке. Если меня не будет в столице, иди к Жекоби, он поможет.

— Где же мне его найти?

— Ну… Я дам тебе один адресок.

Помощь прибыла на мост к вечеру — в том числе и мягкие, рессорные кареты для пассажиров высшего класса и раненых. Грамон сунул браминам какую-то записку, и Офу положили на лучшее место без всяких вопросов. Солдаты и экипаж остались охранять поезд, ждать новых троллей, а Жекоби умчался верхом по своим, особо важным делам. Только Кей и Хью пошли пешком.

— Я думал, вы всегда торопитесь.

— Мы? — Грамон усмехнулся и вытер пот с лысины. — Кто как. Я думаю, что дело не в спешке, а в ритме. Чтобы быть там, где ты нужен, можно бежать, а можно ползти, только скорости должны быть кратными. Понимаешь?

— Даже не пытаюсь.

— Я тоже. Но в любом случае приятно прогуляться, подумать о том о сем… В компании с приятным во всех отношениях попутчиком. Тем более, что никто не должен знать, как я выбирался с Северных Территорий и что там делал.

— Я никому не расскажу, — на всякий случай сказал Кей.

— Да ты вообще славный малый! — Хью приобнял его. — Только стишки сочиняешь дурацкие и нож в дело пускаешь не думая. И то, и другое может довести тебя до беды. Ну ничего, доберемся до столицы, пристроим тебя к какому-нибудь делу. Офу тоже… Пока мы охраняем Империю, она охраняет нас. И с водяными справимся.

— Я знаю, — кивнул Кей Римти, не отрывая голодных глаз от постоялого двора.

«Есть двор, в котором я как вор. А есть другой, я там герой. И вечером и поутру я от двора хожу к двору. Живу я так, и скажет всяк…»

— Да перестань шевелить губами!

Елена Первушина Паноптикум

Я просыпаюсь от того, что губы мужа щекочут мне ухо. Он шепчет:

— С праздником, дорогая!

Его рука ныряет под подушку, находит мою и пропихивает мне под ладонь что-то маленькое и твердое, точнее (я узнаю даже спросонок) — маленькую коробочку со сводчатой крышкой, в таких хранят драгоценности. Коробочка обтянута бархатом, и он щекочет мне ладонь.

Я смыкаю пальцы вокруг драгоценной добычи, мигом просыпаюсь, сажусь на кровати открываю коробочку и вижу две золотые, осыпанные фианитовой крошкой звездочки — серьги.

— Милый, это… Это же… я не знаю…

Я хватаю его за галстук, притягиваю ближе, целую. Он отвечает на поцелуй неожиданно страстно, как мальчишка, потом отстраняется:

— Ну все, все, я побежал, надо на работу, все остальное — вечером.

И уже в дверях кричит сыну:

— Виктор! Не забудь, список покупок на столе!

Ради праздника я разрешаю себе понежиться в постели еще пять минут и полюбоваться подарком. Но не тут-то было! В дверь, ловкие, как ласочки, проскальзывают мои дочурки-бедокурки Соня и Ангелина, забираются в кровать и тут же садятся на меня верхом.

— Мам, что у тебя? Мама, покажи! Мама, что Гелька лезет, моя очередь первой смотреть! Мам, а вы нам такие купите? Мам, правда, мне уже можно?

Близняшки — Настя и Лиза — застыли в дверях. Мордочки любопытные, как у бельчат, глаза горят, но подойти без приглашения боятся. Они у нас совсем недавно, всего три месяца. Близняшки — дочки средней сестры Виктора. У нее с мужем семеро детей и живут они в Твери, а раз я смогла родить Виктору только двух дочерей, мы решили, что сможем взять еще двоих. С пятилетними уже не надо возиться, как с грудничками, а пособие на них будут платить еще долго, до самого замужества. Лида, сестра Виктора, была рада-радехонька, когда он ей предложил забрать девочек: у них в доме и так не протолкнуться, да к тому же она понимает, что в Петербурге девочки получат лучшее воспитание, и мы сможем в будущем подобрать для них хорошие партии. Она, правда, просила, чтобы мы взяли девочку и мальчика, но Виктор категорически отказался. Мы ведь уже усыновили моего двоюродного племянника — нашего Виктора-младшего, теперь у мужа есть наследник, а больше ему не надо. Он так и сказал тогда:

— Во-первых, когда в семье много сыновей, это ведет к раздорам. Во-вторых, одному я сам могу оплатить обучение по первому разряду, да и жилье купить так, чтобы было потом куда жену привести, а на двоих придется брать кредиты. Я не хочу влезать в пожизненную кабалу, да еще детям ярмо на шею вешать. В нашей семье еще никто не учился за чужие деньги. Ну, а в-третьих, Леночке нужны помощницы. Я не хочу, чтобы она надрывалась на кухне одна.

Лида, конечно, поджала губы, но согласилась. Правда, со мной она теперь говорит по телефону подчеркнуто холодно. Понятно: ее муж и вполовину не такой заботливый, как мой Виктор.

А девочки оказались очень славные — тихие, послушные и уже настоящие маленькие хозяюшки, хороший пример моим дочерям. Все-таки в провинции очень сильны традиции, там дети быстрее взрослеют. А в больших городах полно таких сумасшедших мамашек, как я, которые балуют своих детей. Но тут уж я ничего не могу с собой поделать!

Кстати, надо сегодня вечером сказать Насте с Лизой, что они прошли испытательный срок, и мы решили их оставить. Сегодня как раз женский день — это будет очень кстати.

* * *

Как весело печь блины впятером!

Соня месит тесто, Геля режет яблоки, я колдую у плиты, Настя и Лиза — тихие серьезные ангелочки — неслышно летают из кухни в столовую, накрывают на стол.

Возвращается из магазина Виктор-младший. Он принес продукты, которые я заказывала, и сверх того — мороженое для девчонок и букетик нарциссов для меня.

Это, конечно, Виктор-старший позаботился! Недели две назад он заскочил домой пообедать, а я как раз смотрела «Ваш уютный дом» и там рассказывали, что нарциссы — это цветы смерти. А я сказала, что это ерунда какая-то, раз они весной вылезают из луковиц в холодную землю — значит, самые что ни на есть цветы жизни. И Виктор, оказывается, это запомнил! Я так растрогана, что тут же принимаю решение: вечером, когда дети уснут, я надену свои бархатные туфли на высоком каблуке, маленький фартук, как у официантки, а за пояс фартука запихаю нарциссы, и пусть Виктор их достает. Губами. Про такое, конечно, не рассказывают в «Уютном доме», но умная женщина не должна сидеть, как клуша, и смотреть целыми днями канал «Ладушка». Есть и другие каналы.

Хорошо, что живот у меня подтянутый, несмотря на двоих детей. Сейчас в страховку по беременности входит и аэробика для мам после родов — только ходи и не ленись. Я не поленилась и очень этому рада.

* * *

За завтраком Лиза что-то шепчет Геле на ухо, и Геля тут же поворачивается ко мне:

— Мам, по телевизору вчера говорили, что на Васильевском ярмарка еще не закрылась. Может, съездим? Мам, ну пожалуйста!

Я вспоминаю — да, правда, об этом говорили в новостях. Масленичная ярмарка на Васильевском в этом году так популярна, что организаторы решили продлить ее еще на три недели. Кажется, патриарх против этого возражал, потому что ярмарка во время поста — грех. Но Виктор придерживается очень прогрессивных взглядов, он считает, что говеть или нет — это личный выбор, а детям вообще не нужно поститься до совершеннолетия. Поэтому он наверняка не рассердится, если мы съездим на ярмарку.

В самом деле, почему бы не съездить? Ведь сегодня у девчонок праздник! Кажется, у меня в шкатулке еще осталось кое-что из тех денег, что Виктор дает мне на личные нужды. Да, наверняка осталось немало: он дает мне деньги первого числа, а сегодня только восьмое, и я почти ничего не тратила на той неделе. А если в конце месяца денег будет не хватать, я могу заложить что-нибудь из старых драгоценностей. Надо будет только надевать почаще новые сережки, и Виктор ничего не заметит.

— Решено. Поехали, — говорю я девчонкам (те визжат от восторга). — Можете пока посмотреть «Женихов и невест», а я быстренько приготовлю обед и поедем.

— Мама, а можно я наверх пойду, почитаю, — говорит Виктор. — Мне надо к контрольной готовиться.

Он все еще запинается, когда называет меня «мамой», но я стараюсь этого не замечать.

— Конечно, можно, — отвечаю я. — Но… ведь ты поедешь с нами?

Лицо у него не слишком счастливое, и на мгновение я пугаюсь — вдруг он правда откажется! Но сегодня женский день, и Виктор решает поступить, как настоящий джентльмен:

— Конечно поеду, как же вы без меня! — говорит он ворчливо.

Иногда он кажется таким трогательно взрослым!

* * *

До Васильевского острова мы добрались без приключений. У меня нашлась в кошельке сотня рублей. Я помню, что на сотню можно купить пять билетов без сдачи, поэтому заплатила спокойно, а Виктор, как большой, расплатился с кондуктором из своего кармана.

В метро я немного растерялась и не услышала, как объявляют остановку, но Виктор взял меня под локоть, очень галантно, как настоящий кавалер, и мы вышли вовремя.

Ярмарку мы тоже нашли без труда. Я запомнила, что она расположилась сразу за институтом Отто, а те места я хорошо знала — когда-то лежала в оттовском роддоме с Сонькой на сохранении, и мы с мужем часто гуляли на Стрелке и вдоль Университета.

Ярмарку было видно издалека — небо подпирало огромное колесо обозрения, перемигивались разноцветные лампочки, играла веселая музыка. Когда я увидела все это, у меня вдруг возникло странное чувство — словно я вспомнила детство. Но в моем детстве не было никаких ярмарок, только аудиокниги Диккенса, Лидии Чарской и еще, кажется, Рея Брэдбери, которые нам давали слушать в школе. Эта ярмарка была словно из тех времен, и я почувствовала себя девочкой — той девочкой, которой никогда не была. Это было странно, но очень приятно.

Я так разволновалась, что когда мы подошли к кассе и надо было покупать билеты, я просто не могла связать двух слов. Хорошо, что Виктор и тут мне помог — протянул кассиру нужную купюру, посчитал сдачу и отдал мне, а потом очень трогательно наклеивал девчонкам на руки бумажные браслетики. Он так здорово со всем этим справляется — настоящий маленький мужчина! Надо сказать Виктору-старшему, чтобы он похвалил сына.

Народу на ярмарке было немного, несмотря на праздник. Кажется, многие послушались патриарха. Но для нас так было даже лучше, мы отлично провели время. Девчонки катались на карусели, Виктор стрелял в тире, потом мы все купили горячих вафель, влезли на колесо обозрения и увидели наш прекрасный город с высоты.

Мы уже собирались уходить, но тут девчонки заметили зазывалу. Он стоял у дверей Кунсткамеры и громко кричал:

— Дамы и господа! Не пропустите! Только у нас! Невероятный паноптикум! Чудеса и всевозможные уроды! Бородатая женщина и женщина без головы! Женщина без ног и женщина-змея!

Мне не очень хотелось идти, но девчонки запросились, да и Виктор не возражал.

— Это все, конечно, иллюзии! — сказал он мне, как взрослый взрослому. — Но любопытно посмотреть, как они устроены.

Мы вошли в Кунсткамеру, прошли мимо страшных чучел индейских богов в вестибюле, поднялись по лестнице и вошли в «Удивительный паноптикум».

Оказалось, что там нет ничего страшного. Как и говорил Виктор, одни иллюзии. «Бородатая женщина» была похожа на толстого некрасивого мужчину с короткой неухоженной бородой. Виктор сказал, что борода либо наклеена, либо это — симптом болезни.

«Женщина-змея» была обыкновенной акробаткой в трико, но гнулась она и правда здорово.

«Женщина без ног» висела на ремнях в небольшой кабинке, и ниже пояса у нее в самом деле ничего не было. Виктор сказал, что в низу кабинки поставлены зеркала, и они дают такой эффект.

«Женщина без головы» лежала в стеклянной витрине и понемногу шевелила руками и ногами. Виктор сказал, что в витрину вделана линза, и поэтому головы не видно. Девчонки смотрели на него с восхищением, а ему это ужасно нравилось.

— Мама, а здесь? А здесь что? — девчонки несутся к последней витрине, и мы с Виктором чинно идем следом за ними.

— Мама, что это?

Я в затруднении, но Виктор снова меня выручает:

— Здесь написано «Женщина, умеющая читать», — говорит он, указывая на табличку.

Довольно миловидная девушка в платье горничной сидит в витрине за небольшим столиком и держит в руках большую книгу в темном кожаном переплете. На столике стоит микрофон и девушка время от времени внятно и размеренно произносит: «Ня-ня мо-ет Лу-шу. У Ма-ши ку-кла. Де-ти и-дут в сад». Ее голос эхом разносится под сводами Кунсткамеры.

— Ну, это совсем просто! — говорит Виктор. — Ее заставили выучить эти слова, вот она и говорит. Конечно же, она не умеет читать!

Девчонки еще о чем-то его расспрашивают, а я стою перед витриной и не могу сдвинуться с места. Опять у меня такое странное чувство, будто я вижу что-то давно забытое и одновременно то, чего на самом деле никогда не было, чего я не могу помнить. Что-то такое, чего я не должна помнить. Что-то из чужих воспоминаний.

Полина Копылова Алые паруса и серый автомобиль

арк торчал из мелкой жемчужной ряби, как негодный зуб, — боком севший на дно, наполовину выгоревший после поцелуя с морской миной, которую принес памятный осенний ураган 194… года. Как будто ураган хотел их убедить, что на той стороне мира действительно идет война. Барк жалко, конечно, уж больно он украшал собой вид, даже и без парусов, но с другой стороны, слава Богу, что не на рыбачий катер мину нанесло: все живы, здоровы, только два-три стекла в ближайших домишках вылетело.

Да и ладно. Все равно никто сюда не едет — год, как война закончилась, народ обеднел, бьется как может, экономит — не до мечтаний, не до развлечений, да и подзабыли за трудные годы про местную достопримечательность. Если, дай Бог, опять потянутся — можно взять в рассрочку новый барк — купить-то дороговато станет… А паруса лежат в сохранности на сухом чердаке. Парусов-то таких не всюду и добудешь. Одно слово — особые паруса.

Сутулый долговязый старик ухмыльнулся и двинулся от пирса в деревню, с силой выстукивая тростью по лбам булыжников. Деревня негромко звучала на разные голоса: у кого-то из открытого окна бормотала радиола, где-то звучно терли о доску белье, где-то шкворчала на сковороде снедь, хныкал чей-то младенец, требовательно квохтала курочка. Твердый стук трости вплетался в эту мелодию, перекликаясь с другими звуками, но при этом существовал как бы сам по себе — как бы на десятую часть такта впереди или позади общей музыки буднего дня.

На маленькой площади перед трактиром, взобравшись двумя колесами на узенький тротуар из песчаника, стоял серый автомобиль. Он был похож на тяжелого жука — горбато-округлый, с переломом посреди лобового стекла. Такого не было ни у кого в деревне, старик знал точно. В деревне только у него был однажды автомобиль, до войны, — потом он его отдал сыну, тот держал в городе «Контору по прокату автотранспортных и иных средств». На дверце был знакомый знак-монограмма: серый автомобиль был взят внаем в конторе его сына. Когда он навещал Густа, что бывало нередко, тот всегда с гордостью показывал ему гараж, но таких больших машин старик не помнил. Эта была новая, значит, дела у сына опять пошли в гору. Послышались легкие шаги — старик обернулся и замер, как замирают, боясь спугнуть редчайшую бабочку или разбудить больного ребенка. На мостовой стояла маленькая хрупкая женщина. Ее руки в светлых перчатках сжимали сверкающий фотоаппарат, светлый пыльник в мельчайшую клеточку был расстегнут сверху на две пуговицы, голову облекала тонкая косынка, из-под которой выбивалась на смуглую матовую щеку седая прядь.

— Простите, пожалуйста, я правильно поставила здесь машину?

— Как это ее можно поставить неправильно? Разве что вверх дном перевернуть!

Женщина улыбнулась и стала не спеша убирать свой фотоаппарат в висящий у нее через плечо кожаный футляр.

— Простите, вы случайно не Хин?

— Совершенно неслучайно, Хин Меннерс к вашим услугам. Если вы нанимали машину в конторе Меннерса и собирались ехать сюда, то вам не могли не порекомендовать разыскать меня — хотя искать меня особо не приходится, в деревне у нас полторы улицы, а я на улице почти всегда, не считая вечера пятницы и вечера субботы, когда я открываю трактир.

— Да-да. Вот и замечательно. Собственно, у меня нет никакого особого дела. Я просто много слышала о вашей деревне, но собраться съездить все было недосуг.

— Да нынче никому недосуг. Все захирело. Май, самый сезон, — а мы ловом больше зарабатываем, чем сувенирами. Вернее сказать, сувенирами мы совсем не зарабатываем, пришлось закрыть мастерскую. В городе еще кое-что продается, из старых запасов.

— Да, кораблики с алыми парусами, я видела. — Она легонько хлопнула по футляру с фотоаппаратом.

— Ну так что же, желаете прогуляться по деревне? И как, к слову, прикажете вас величать? Меня-то вы теперь знаете.

— Меня зовут Алиса, господин Хин.

Старый Хин приосанился и подставил локоть. Она оперлась — так, наверное, казалось ей, потому что сам Хин ничего не почувствовал, кроме слабого касания.

— Начать нам следует с мастерской — то есть это она сейчас мастерская, а так-то это дом, где они жили, отец и дочь, Ассоль, с которой все и приключилось.

— Не запирается? — удивилась она, зайдя за ним в приземистый двухкомнатный коттедж, где обе комнатки были теперь заняты верстаками и стеллажами, уставленными склянками из-под лака. Все было выметено, ни стружки, ни клина опилок на полу. Пахло стылым деревом и запустеньем нежилого дома.

— А от кого запирать? Кому это нужно? Когда здесь работали и материалы хранились, так запирали, конечно. Здесь ведь не только поделки строгали — здесь модели изготавливали, из ценных пород дерева, именные, на заказ. Краснодеревщик был для этого нанят. А сейчас не от кого запирать.

— Вы говорите, она здесь жила?

— Ну да, с рождения и до шестнадцати лет. И алые паруса, надо полагать, увидала вот из этого самого окна.

Пока гостья любовалась морем, сверкавшим издали, как мелкая чешуя, Хин подумал: как славно, что отсюда не видно полузатопленного барка.

— А… Ассоль, она с самого детства была — необычная? Можно было подумать, что ее ждет такая судьба? Или просто везение? Ведь сотни девушек мечтают о чем-то подобном, но сбылось — только у нее.

— Необычная она была, что правда, то правда. Таких, знаете, задавалами считают: они молчат, молчат, точно никто их слова не стоит, — а потом как скажут, так и непонятно, что сказать-то хотели, и ты себя чувствуешь как дурак. Ну, это только кажется так, само собой. Такие они люди, что в них разбираться надо, — а кому охота? У всех о своем голова болит. Так что да, можно сказать, она была девушка необычная. И выглядела соответственно. Как нарисованная все равно что. Жалко, отец ее, когда уехал, забрал все фотографии. Кое-что, правда, висит у меня в трактире, я вам потом, если захотите, покажу. Это, правда, картины, портреты. Не то чтобы она там была на себя похожа — но что-то вышло. Хотите еще тут осмотреться или пойдемте к морю?

— Пойдемте к морю!

Хин теперь выстукивал тростью по лбам булыжников с какой-то сосредоточенной гордостью.

День был будний, тихий; кто-то отсыпался после утреннего лова, кто-то был по делам в городе: ряд катеров у пирса зиял пустыми местами. Те, что были на месте, радовали глаз свежей покраской и сочной чернотой наново просмоленных бортов. Названия на бортах отдавали наивной вычурностью деревенских представлений о прекрасном.

— Я, знаете, отсоветовал называть катера в честь Ассоль. Зачем давать красивое имя неказистой посудине? Называли бы в честь рыб — все-таки рыба нас кормит. Но — нет. Вот извольте, эту скорлупу окрестили «Руна». В честь дочки министра, у кого был роман с циркачом… Какая же это, скажите, «Руна»? Был бы он еще дизельный — а то тарахтелка тарахтелкой.

— А — это?

Алиса указывала на полузатопленный барк.

— А, это? Это двухмачтовый барк постройки 189… года, но был как новый, пока не подорвался на мине в 194…-м. Наша, можно сказать, единственная военная потеря.

— Здесь была война?

— Упаси боже, не здесь — в Европе.

— В Европе была война?!

— Э… — Хин смекнул, что с гостьей нечисто. Как она может не знать о войне? Впрочем, это не его дело. Сейчас надо обойти скользкую тему. — Вы, должно быть, жили в уединении… У нас тут, в общем, тоже не слишком-то подробно писали о ней в газетах. Мы же нейтральная сторона.

Гостья свела брови над овалами своих солнечных очков.

— Да… — медленно сказала она, — я жила в уединении. Этому способствует род моих занятий. Я пишу…

— О, тогда разумеется!..

— То есть после войны 1914 года — я правильно понимаю? — была еще одна война?

— Да, совершенно верно, началась в 1939 году. Германия налетела на Польшу. Ну а потом туда же ввязались англичане, французы, коммунисты — кто только туда не ввязался. И все это длилось шесть лет. И нам принесло мину. И знаете, чем все закончилось? Германия опять продула! Вчистую!

Хин хотел еще сказать, что немецких военачальников намереваются судить, — но заметил, что его спутница отрешенно смотрит на море, — и промолчал. Наверное, она свыкалась с мыслью о войне, которой не было в ее жизни — даже в виде газетных заголовков. Ее лицо было как лицо спящей, в сознании которой несутся сбивчивые сновидения, едва отражаясь в легком движении бровей, губ и ресниц. Выждав достаточное, по его мнению, время, Хин спросил:

— А что вы пишете?

Она ответила не сразу, как будто размышляла, сказать как есть или солгать.

— Я — сказки. Длинные сказки, для взрослых. Скажу вам, я не очень известна…

Хин усмехнулся, так и не определив, сколько в этом ответе правды.

— А у нас тут сама жизнь написала сказку, как говорится. Вот сюда и подплыл корабль с алыми парусами. С него спустили шлюпку, и Ассоль исчезла на борту. А на следующий день ушел ее отец, Лонгрен. К слову сказать, я давно уж думал, что неплохо бы сочинить об этом книгу. Мечта — ходкий товар, когда она становится явью. Знаете, как с лотереей? Стоит кому-то выиграть миллион — и на следующий день не купить ни единого лотерейного билета. Так же и здесь. Стоило одной мечте исполниться — и сотни девушек решили, что с ними может произойти то же самое.

— А как по-вашему, она этого заслужила?

— Чего?

— Ассоль — она заслужила исполнение своей мечты? Ведь это же случайность — чистая случайность, — нет? Почему это произошло именно с ней, ни с кем иным, — старый сказочник, предсказание, а потом капитан под алыми парусами, чудо? Она это заслужила? За что Бог наградил чудом именно ее? Из всех — ее?

Волны как будто нехотя били в основание пирса. Солнечный луч, падая в дальнюю прореху меж низкими облаками, навел на воду искристое сияние. Хин отогнал видение: алые сполохи на зеленоватой волне.

— А при чем здесь она?

Женщина вскинула брови.

— Врать не стану, в свое время я частенько задумывался, за что ей выпало такое счастье, когда мы тут добываем в поте лица хлеб насущный и ничего не видим, кроме рыбьей чешуи. Признаться, я порядком натрудил этими мыслями мозги. И кое-что вытрудил. И если вам интересно, я могу это изложить — хотя оно прозвучит совсем не сказочно.

— Мне интересно.

— Тогда, быть может, мы вернемся в деревню? Я покажу вам картины в моем трактире — у них своя история, весьма занимательная… — Она кивнула и снова положила невесомую руку на локоть Хина. — Так вот, подумайте сами, что тут произошло, даже если не обсуждать поступок сказочника, который задурил девчонке голову. Явился молодой вертопрах, капитан, богач, из аристократов, владелец собственного судна, купленного за счет наследства, на котором он возил только тот товар, который ему нравился. Вы что же думаете — я навел о нем справки! Я его видел воочию, и мне уже тогда все стало ясно, но я все равно навел справки. Я даже выяснил, у кого он купил шелк на паруса, каких музыкантов нанял, кому и какие давал перед этим поручения, — невеликие деньги делают большое дело, когда надо что-то разузнать. А я разузнал, потому что меня тоже замучил этот самый вопрос: за что? Итак, молодой капитан решил совершить чудо — весьма, надо сказать, накладное для его кошелька. И он его совершил. А теперь подумайте: девушка вышла замуж за человека в тот же день, как впервые его увидела. Скажите мне, что хорошего может получиться из этого брака? Мы-то тут в деревне, до того как жениться, сызмальства растем вместе и знаем друг друга как облупленные… Нужно, по-хорошему, второе чудо — чтобы они сошлись характерами! Но что-то я не уверен, что оно было бы капитану по силам. Итак, он ее увез и сманил ее отца. К слову, дела их с продажей игрушек шли тогда из рук вон.

Но знаете, что случилось дальше? Ровно три дня спустя я обнаружил на мостках молодую пару. Они пришли посмотреть на то место, где произошло чудо! А потом еще — и еще! Каждый день! Сначала меня это злило — и других тоже. Ассоль уплыла — а мы остались на берегу и вынуждены отваживать городских дураков, которые мешали нам жить. Они нанимали наши лодки — и мы попервоначалу заламывали с досады втридорога, — но потом я сообразил, что на этом можно подзаработать, и убедил наших, что гонять парочки не стоит.

Потом мне в голову пришло еще кое-что. Подростки у нас обычно помогали родителям — но на всех дела не хватало, особенно не в сезон, и я усадил их клеить кораблики с алыми парусами. Я усадил их за работу Лонгрена в его же доме, благо он стоял пустой, купил им дерева, клея и тряпок — к слову сказать, тряпки я купил того же цвета и у того же торговца. Поначалу они строгали нехитрые поделки и продавали их у трактира. Их охотно раскупали на память. Однажды я заметил, что к нам стали приезжать не только бедняки, но и девушки, прилично одетые, со своими поклонниками, иногда даже на авто. И их мало интересовали эти кораблики. Им нужно было что-то получше. Тогда-то я и разыскал краснодеревщика. Некоторые наши заказали красные паруса для своих лодок, и лодки с красными парусами нанимали охотнее.

Словом, парочки ехали к нам, словно к Лурдской Божьей Матери, — и я понял, что мечта — вовсе не такая глупость, если обернуть ее в товар. Мы устроили деревенский сход и распределили обязанности. Кстати, на том сходе я настоятельно посоветовал нашим меньше пить, чтобы их вид не оскорблял влюбленных. Любовь — дело тонкое и не терпит, когда рядом рыгают. Я стал закрывать свое заведение ранним вечером, вот так. Кто-то по-прежнему ходил на лов, кто-то катал молодежь под красным парусом, кто-то продавал кораблики и кукол. Мы открыли сувенирную лавку, а мне пришлось научиться разбираться в винах, потому что не каждой парочке годился эль. У людей появились лишние деньги. Все были как в лихорадке — собственно, почти сорок лет, до последней войны, у нас тут была настоящая золотая лихорадка безо всяких там золотых жил. Вернее, нашу жилу звали Ассоль, и мы открыли ее тогда, когда она исчезла.

И что вы думаете? Перед войной только здесь, в деревне, было две больших сувенирных лавки, мой ресторан с поваром из Европы, барк с алыми парусами, который мы сдавали под брачные торжества и вечеринки, и он курсировал по морю под музыку джаз-банда из самого Нью-Орлеана — может, не лучшего джаз-банда из тамошних, но и не худшего. Мы поставляли сувениры в Лисс. Мы значились одной из важнейших достопримечательностей в списках всех турбюро. Сюда даже одно время ходил автобус из города. Я поставил на ноги сына и дал ему солидную сумму на обзаведение своим делом — и он ею хорошо распорядился.

И все это время я думал — за что же ей такое счастье? Мы тут ее не очень-то любили, надо сказать, — так что вопрос этот изрядно меня занимал. Я думал так ровно до того момента, как однажды меня не осенило, что она тут ни при чем. Потому что счастье предназначалось не ей.

Мы были самой обычной бедной рыбацкой деревушкой, у нас были весельные лодки, самодельные сети, мы ввек бы не выбрались из бедности, не пошли нам судьба Ассоль. Понимаете? Это была наша награда. Сейчас у всех наших хорошие моторные катера. Есть два больших дизельных катера, на них мы возим улов в Лисс. Мы учредили тут рыболовецкий кооператив, «Живое серебро Каперны», вон его контора рядом с моим трактиром. Туристы к нам пока не ездят, но мы сейчас столько зарабатываем ловом, что нам хватает и еще остается, и это в нынешние-то тяжелые времена. Кооператив уже накопил такой капитал, что мы подумываем построить тут засольный цех, для деликатесной засолки и маринования, на это есть спрос. Восстановим автобусное сообщение, чтобы рабочие ездили из города. Вы зайдите в любой дом — везде холодильники, радиолы, патефоны, не хуже, чем в городе! А будем строить цех — проведем водопровод и сделаем котельную. И заметьте, люди не пьянствуют. Я открываю трактир по пятницам и субботам — люди заходят пропустить кружечку и идут спать. Никаких драк, полицию последний раз вызывали до войны. Так что чудо предназначалось нам. И мы его не прозевали.

Он с хрустом отпер дверь трактира. Изнутри солоно потянуло лодочной смолой (стены для колорита были обшиты бортами старых лодок) и остывшим табачным дымом.

— Не хотите глинтвейну для сугрева? Я угощаю, вы — первая гостья после войны.

Хин запалил керогаз, пристроенный прямо за стойкой.

— Не откажусь… — Она выглядела растерянной.

— Мы ведь, как я уже говорил, не слишком любили Ассоль. Видите ли, в деревне люди живут, как большое семейство. Они ссорятся, мирятся, годами враждуют — но они семья. И вот представьте, что в семье кто-то ведет себя как подкидыш. Это пошло еще с Лонгрена. Мы тут испокон веку рыбачили, а он подался в моряки. Жену, Мери, мать Ассоль, он привез из города — а по нему, надо сказать, многие сохли, хотя он этого не замечал. С этой Мери тоже темное дело. Между ними была изрядная разница в возрасте, лет десять, — и выглядело все так, словно Мери чем-то крепко ему обязана. Об этом никогда не говорилось, но казалось, что он спас ее из какой-то передряги. Надеюсь, вас это не оскорбит, но я иногда думаю — не была ли она уличной девчонкой, знаете, из тех, что попали на улицу не по своей вине? Но она жила в нашей деревне, никому зла не делала — и ни у кого не было повода относиться к ней скверно. Единственное что, она совершенно не умела обращаться с деньгами, и к тому времени, как Лонгрену возвращаться из рейса, была в долгах как в шелках. Удивительно, как ей это удавалось, ведь зарабатывал-то он больше нашего… собственно, из-за этого она и попала в беду. У моего покойного отца, старшего Меннерса, была своя гордость. Он не мок в море, не пил, как другие, и — пусть это грех — полагал себя лучше других. Такой у него был норов. И вот Мери пришла к нему занять денег, а он решил покуражиться, как говорят. Намекнул ей, что готов принять долг натурой. Ну… Вы понимаете. Это была шутка. Он так с каждой бабой шутил, но все знали, что, если б он загулял, моя покойная матушка сжила бы его со свету попреками. И он знал это первый. Он бы дал ей денег. Но он решил показать норов. Она убежала, пошла в город заложить кольцо, по дороге простыла, слегла и сгорела… Вы скажете, тут впору не любить моего папашу? Его тоже не особо жаловали, но — он был свой. Потом вернулся Лонгрен, и одна тетка, которая ухаживала за Мери и за Ассоль, рассказала ему всю эту историю. Но она повернула ее по-своему. Она сказала, чего потребовал мой отец, — но не пояснила, что это была шутка. И Лонгрен затаил зло на моего отца. Что естественно, ведь ему не сказали всей правды. Знай он моего папашу получше и его шуточки — ну, наверное, он здорово намял бы ему бока, может, и кости переломал бы, но папаша был бы жив. Но он то в плавание ходил, то жил на отшибе, в трактире его не видать, жена у него была неместная — откуда же ему знать, как шутит мой папаша! В общем, однажды вышло так, что мой отец попал в беду у Лонгрена на глазах: его в шторм отнесло в лодке от мола, это была верная смерть. Он умолял бросить ему канат — а Лонгрен не бросил. Стоял, молчал, а потом крикнул, что, мол, Мери тоже просила… Представляете, что должен был подумать мой отец, ведь он-то знал, что шутил! Пусть глупо, но шутил… В общем, его мотало по морю сутки и вымотало из него всю душу. Мы с матушкой остались вдвоем. Я встал за стойку с четырнадцати лет. Вышибал вон пьянущих мужиков — иначе они бы разнесли мне трактир и я пошел бы по миру, я же не рыбак! Конечно, я мог справиться с сетями и лодкой, но много бы я не наловил!

Он снял с керогаза луженый ковш с дымящимся глинтвейном, разлил в два высоких стакана, применяемых обычно для тодди, и на подносике доставил к столу.

— И вот, собственно говоря, с тех пор наши терпеть не могли ни Лонгрена, ни Ассоль. Вы спросите, почему мы не подали в суд? А кому это было бы надо? Только одни расходы, с Лонгрена ни гроша не получишь, да и потом, у нас не принято выносить сор за порог. Мы считаем, пусть Бог судит. Хватит и того, что ему никто не подавал руки. Девчонку, конечно, было жалко, ей проходу не давали, дразнили. Сейчас-то я прекрасно понимаю, что она была в этом не виновата. Но — взрослые болтают, дети слушают, а потом дразнятся. А так-то она была ни при чем, да и не хуже других — помогала отцу делать игрушки, по дому справлялась… Не хуже других, хотя и другая. Отчасти это мы сделали ее необычной. Я потом порасспросил хорошенько всех, кто еще помнил об этих событиях, — мы сошлись на том, что она была девушка как девушка. И не брезгуй мы ею — выросла бы такая же рыбачка, как все остальные. Ну, может, не такая болтливая, так это скорее достоинство.

— И вы не узнавали, что сталось с ней?

— Нет. Сперва и не хотелось, потом не было времени, мы вертелись как проклятые, а потом, когда уже были деньги, положим, заплатить частному сыщику, — я не решился. Нашим товаром была мечта о чуде и счастье. Если бы вдруг стало известно, что она несчастна, что ее бросили, мы тут оказались бы на мели. И похоже, не один я так думал, потому что за все годы я не слышал, чтобы кто-то пытался выяснить ее судьбу. Правда, капитан был из Европы, а это, знаете ли, далековато для частных расследований и дорого станет.

— Но вы сами думаете — она несчастна?

— Я, признаться, не верю, что девушка может быть счастлива с мужчиной, который способен швырнуть кучу денег на алые паруса — единственно для того, чтобы показаться ей героем. Если бы он ездил в нашу деревню, гулял с ней, дрался бы за ее честь с нашими — тогда бы я поверил. А так… Дай ей, конечно, Бог.

Он глотнул глинтвейна, обвел глазами полутемный трактир, чей искусно закопченный вид был плодом трудов декоратора городского театра, и щелкнул выключателем: на боковой стене одновременно сверкнули краски.

— Вот тут, собственно, портреты, о которых я вам говорил. С ними тоже связана история, так что, если я еще не надоел вам разговорами…

— Нет-нет! — отозвалась гостья. Хину вдруг подумалось, что она ненамного моложе его — а он сам по местным меркам уже давным-давно старик, и вся эта история, которую он выложил ей с таким пристрастием, — вся эта история уже так далеко в прошлом, с тех пор минуло — погоди-ка — да, пятьдесят лет. Поди-ка ты, ровно пятьдесят! Ему было двадцать три, Ассоль — шестнадцать. Впору закатывать праздник.

— Вот, стало быть, портреты. Их рисовал по памяти один чудной человек. Звали его Филипп, но больше — Блаженный Угольщик. Тоже из живущих на отшибе. Он был у нас углежогом, пил, надо сказать, горькую — в этом самом трактире, при том что меня он терпеть не мог. Это он и растрезвонил везде, что случилось с Ассоль, потому что он с ней дружил — из-за него к нам и потянулись парочки, приобщиться, так сказать, к чуду. А сам он с полгода ходил смурной — так что думали, свихнется. Он не свихнулся, но бросил угольное дело и подался на пятом десятке в художники. Тогда как раз вошла в моду мазня — сперва в Европе, а потом докатилось и до нас.

Он, к чести его надо сказать, носа не задирал. Малевал всегда на улице, что Бог на душу положит, и с ним всегда была бутылка красного вина, за день он ее приканчивал. Своими холстами он расплачивался в городских забегаловках за еду. Потом его заметили газетчики и назвали «первым наивистом Лисса». Его картины стали покупать богачи. Даже в городском Музее искусств есть пара его полотен — «Цветущая угольная корзина» и «Девушка-Муха», если я не путаю. Но большая часть разошлась по рукам и по заведениям. И я их сейчас потихоньку собираю — потихоньку, чтобы не вздуть цены. Потому что я подумываю открыть тут музей. Дело это не доходное, но, как бы сказать, уважаемое — и в самый раз для моих лет быть смотрителем. Кстати сказать, пока Филипп был жив, он не дал мне купить ни одной своей картины. До того был злопамятен. — Хин сказал это даже с некоторой гордостью, и она улыбнулась. — Эти все я купил уже после его смерти. Собственно, та же самая «Девушка-Муха», но в разном освещении и в разных позах. Это вот и есть Ассоль, единственное ее изображение.

Гостья долго рассматривала полотна, чей автор, по причине ли красного вина, неумения или наития, не заботился о том, чтобы ладить с перспективой и пропорциями. Полотен было три — на одном густая, положенная ребристыми мазками охра обозначала солнечный вечер, другой портрет, по мнению живописца, не нуждался в признаках времени и был написан на белом, с радиально расходящимися разноцветными лучами фоне, на третьем, синем, царили алые паруса, и от «Девушки-Мухи» был виден только меловой профиль с темной дугой вскинутых ресниц.

— Этого-то он не видел, — пояснил Хин, — сам додумал.


Сыщик Бликс, известный в Лиссе под прозвищем Овод за настырность в деле, рассматривал клиентов, явившихся к нему в контору: высокого, белого как лунь человека с бакенбардами, фуражке с «крабом» и кителе без знаков различия, и его сына, в форме Королевских военно-морских сил, с седыми висками, с орденскими планками на полгруди и с пустым рукавом, заправленным за ремень.

Старший заметил, что забыл снять свою фуражку, сконфузился и снял с легким извиняющимся кивком. Оба были заметно встревожены — но выказывали тревогу с той мерой, с какой это свойственно людям, которые даже в самом сложном положении не забывают о своем деле. Эти были капитанами, они умели и командовать, и подчинять людям, и обстоятельствам. Бликсу оставалось только решить, должен ли он быть для них человеком — или обстоятельством.

— Итак, уважаемые господа, прежде чем я вас выслушаю, я должен сказать вам, что ваше дело, возьмусь я за него или нет, останется строго между нами и не будет предано огласке без вашего прямого указания. А теперь я весь внимание.

— Мы прибыли на рейд вчера, в шесть часов пополудни, на собственной яхте — она называется «Секрет». Мы — это я, мое имя Грэй, моя жена Ассоль и мой младший сын Гарольд. Поездка предназначалась как подарок для моей жены — к пятидесятилетию со дня нашей свадьбы, которую мы отпраздновали… в этих водах, на корабле с тем же именем. Это было ее желание, и я был рад его исполнить. Мы должны были совершить круиз вдоль побережья, напоминающий наше свадебное путешествие полвека назад, но неполадки в машине привели нас на рейд. Утром она не вышла к завтра каюта оказалась пуста, а шлюпка с правого борта отсутствовала — позднее мы отыскали ее в порту.

— Сколько вашей жене полных лет?

— Шестьдесят шесть, господин Бликс.

— Она могла самостоятельно справиться со шлюпкой? Я не великий знаток морского дела…

— Мама может управиться со всем, что плавает, — улыбнулся сын.

— Она десять лет ходила со мной на том самом паруснике и действительно может управиться на корабле со всем, от шлюпки до штурвала, причем я часто и сам не понимал, как у нее хватает сил.

— Правильно ли я понимаю, что ваша жена Ассоль — это и есть та самая Ассоль, которая уплыла под алыми парусами?

После краткого молчания капитан подтвердил:

— Да, именно она.

— Господин Грэй, я, конечно, уже с ходу могу предположить, например, что, пользуясь случайной остановкой, она отправилась в родную деревню… Но, если вы позволите, я буду продолжать задавать вам вопросы. Я правильно понимаю, что вам чрезвычайно важно сохранить инкогнито?

— Совершенно верно. Я уже говорил, что мы в принципе не собирались заходить ни в один из портов. Я в курсе, что одно время здесь был своего рода ее культ, и не хотел бы, чтобы она об этом знала, — мне кажется, ее бы это покоробило. Да и она не настаивала на остановке.

— У нее в принципе была склонность совершать спонтанные поступки? Уходить без предупреждения, например?

— Как вам сказать… Подчас да. Господин Бликс, я должен облегчить вам труд и сперва сам рассказать вам то, что, мне кажется, вам поможет. Дело в том, что в родной деревне ее не очень-то и любили. Это во-первых. Но это не столь важно сейчас. Важно другое. Видите ли, среди сотен людей, которым в жизни выпадает счастье, всегда найдутся один или два, в которых пение счастья не может заглушить голоса совести. Ассоль — из них. Я уже сказал вам, что мы десять лет ходили все вместе на паруснике — я, мой тесть Лонгрен, Ассоль и наши сыновья — всего у нас четверо сыновей, и роды принимали повитухи всех цветов кожи. От шведки в Гётеборге до черной как смола повитухи в Капе. Последние роды были тяжелыми, и доктора после этого запретили нам иметь детей и посоветовали вести оседлую жизнь. Десять лет Ассоль видела жизнь с борта «Секрета» пестрой и далекой — а тут вдруг ей пришлось стать хозяйкой моего родового поместья. И ей начало казаться, что она не заслуживает всего этого — моей любви, моего богатства, наших замечательных детей, потому что вокруг есть множество людей, куда менее счастливых, чем она. Мне самому знакомы эти чувства, но с годами я сумел убедить себя в том, что помогать людям нужно в меру сил — и не напрямую, а, скорее, своим примером, с тем чтобы они сумели справиться сами. Она выслушивала меня и соглашалась — но потом ей снова попадался нищий, обиженный ребенок, падшая женщина, и все начиналось сначала. Расходы меня совершенно не трогали, поймите. Меня куда больше беспокоило, что она страдает — а она страдала. Благотворительность не приносила утешения. Ей все время казалось, что она делает мало, недопустимо мало. Она едва не увлеклась революционным движением и едва не увлекла меня — но ее отвратили русские бомбисты, о которых писали газеты, и дух враждебности к инакомыслящим, который пронизывал это движение даже в самых умеренных его проявлениях. А потом грянула война… Она подалась было в сестры милосердия и была, насколько я понимаю, отличной сестрой милосердия, пока одной бессонной ночью ее не доконал этот простой вопрос — за какие заслуги она счастлива и какое она имеет на это право в то время, когда другие несчастны. Можно понять — у нее на руках умирали мальчики не намного старше нашего первенца, искалеченные, сходящие с ума от страданий и недоумения — за что им такое наказание? Через неделю начальник госпиталя силой отправил ее домой — она не могла есть, буквально почернела… Удивительно — она воспряла, когда нашего старшего призвали на фронт. Ей казалось, это ее долг — пожертвовать сыном. Она не плакала. Но мне было страшно думать о том, что в мыслях она его похоронила. Тем не менее его отсутствие и письма с фронта подействовали благотворно. Он вернулся с войны с двумя нашивками легких ранений, и на волне общей эйфории по поводу наступившего мира она, как мне казалось, излечилась окончательно. Но я задумался о том, чтобы оградить ее от болезненных новостей. Мы купили землю на другом краю света, в глуши, отстроили там поместье, и всей семьей перебрались туда. Там мы построили свой собственный мир — для нее. В нем было место маленьким горестям, которые можно было преодолеть, но все большие неодолимые беды мы изгнали вон. Это оказалось не так сложно — довольно было не читать столичных газет, не слушать радио и регулярно пополнять библиотеку, и без того огромную, книгами о славном прошлом или туманном будущем. Вместо газеты к нам с опозданием ходил «Еженедельный бюллетень» из соседнего городка, до того невинный, что его впору было читать на ночь детям. Мы устроили на нашей земле — ну да, нечто вроде коммуны, — однако, поскольку у меня была репутация миллионера и чудака, нас не беспокоили. Дети к тому времени давно уже учились в пансионах и кадетских корпусах, далеко от дома, и писали нам забавные письма… Потом они переженились и навещали нас со своими семьями. Но как-то само собой разумелось, что мы — не путешествуем. В уединении она начала сочинять книги — своего рода длинные сказки, в которых оживал мир. Кое-что даже удалось издать. Мне думается, она понимала, что ее страдания мучают и меня, — и так, в немом согласии не терзать друг друга, мы жили до тех пор, пока не начала вызревать новая война. У меня, конечно, было радио. И я улучал время, чтобы тайком его послушать. Я был в курсе мировых событий — у меня уже в тридцать третьем сосало под ложечкой, когда из динамиков лаяли по-немецки, а трусом я никогда не был. И когда мне окончательно стало ясно, что война будет, я принял меры к ее предотвращению. Я договорился с «Еженедельным бюллетенем», что они будут выпускать один номер нарочно для нас. И там не будет ни одной новости о войне, когда бы она ни началась. Главный редактор даже согласился сочинять эту газету — он был понимающий человек. Поэтому в нашем мире не было ни Перл-Харбора, ни Сталинградской битвы, ни Аушвица… А мои сыновья водили в полярных льдах исследовательские суда, а не служили в Северном конвое. Гарольд, например, потерял руку в схватке с белым медведем, спасая эскимосского мальчика. Правда, на самом деле медведь назывался «Юнкерсом», вот так.

— По-ни-маю, — с расстановкой сказал Бликс. — Она не может не узнать о том, что война была… По-ни-маю… Я готов поклясться, что она отправилась в Каперну. Чувство вины, понимаете? Ее ведет чувство вины за свое счастье. Оно не может не привести ее туда. Во всяком случае, эту версию надо будет проверить первым делом. Можем отправиться туда прямо сейчас — я без машины, но здесь есть бюро по найму автомобилей… Кстати, ваша жена водит машину?

— Да, вполне уверенно. Она вообще удивительным образом ладит с техникой. Как будто любой механизм для нее — любимая игрушка. Она в юности делала игрушки, помогала отцу.


— Послушайте, Хин… Господин Хин… Да, спасибо большое за ваш глинтвейн. Я не хотела бы вас обидеть, но мне хочется сделать вам подарок. Просто это слишком неожиданно, а подарок может показаться вам дорогим, иногда люди на это обижаются.

— Сроду не обижался на подарки! Дарите мне хоть весь мир, я с радостью приму!

Она вынула чековую книжку и, прикрыв страницу ладонью, заполнила чек.

— Это на предъявителя, господин Хин. Чтобы вы купили новый барк. Или что там нужно для вашего будущего цеха. Собственно, это все равно. Вы здесь делаете замечательное дело. Вы не обидитесь? Я объясню, — она торопилась, не давая ему вставить слово, — я сама очень внезапно, думаю, вы понимаете, каким образом, стала богатой — я вышла замуж. Это был брак по любви, я даже поначалу не поняла, что мой муж богат, воспринимала все как должное — пока не осознала, что это было просто везение, слепое везение, чудовищное везение — и ничего больше. И я ничем этого не заслужила. Везение. Понимаете? И единственное, чем я могу отблагодарить судьбу за ее дары, — это облегчить ей работу.

— Самые щедрые чаевые за экскурсию, которые получал кто-либо! — молодо расхохотался Хин. — Благодарю вас сердечно, дорогая! Барк или засольные чаны — уж что-то да будет!

Она медленно поднялась из-за стола.

— Мне, наверное, пора, господин Хин.

— Я вас провожу до авто. И осторожнее, пожалуйста, за рулем после глинтвейна. Я по глупости сделал обычной крепости, а надо было вам послабее.

Он вернулся в трактир, оставив дверь открытой. Пепельное полотно света легло на темные плиты пола. Аромат глинтвейна тянулся из ее недопитого стакана, стоявшего ровно на том столе (и с той же стороны), за которым любил некогда сиживать угольщик Филипп. «Он врет. Его отец тоже врал; врала и мать. Такая порода…» — давние слова угольщика прозвучали так ясно, что Меннерс покосился на освещенные портреты Ассоль, словно голос раздался оттуда. «Вельбот проклятый! Много ты знаешь о нашей породе!.. Вот возьму и в самом деле открою музей и скуплю туда всю твою мазню! На эти вот самые деньги!» — Хин пристукнул кулаком по чеку. Тонкая подпись казалась овеществленной линией полета ласточки. Он, щурясь, прочел и расшифровку. Усмехнулся.

Мария Галина Контрабандисты

По рыбам, по звездам проносит шаланду

Три грека в Одессу везут контрабанду…

Чтоб звезды обрызгали груду наживы, -

Коньяк, чулки, презервативы…

Эдуард Багрицкий.

Молодой Янис нервничал. Шаланду сильно болтало на мелкой паскудной волне, вдобавок сгустился туман. Свет носового фонаря «Ласточки» был обернут туманом, как ватой. Потом папа Сатырос задул фонарь. Слышен был только плеск волн, разбивавшихся о наветренный борт шаланды. А вот уключины не скрипели. Уключины были обернуты тряпками. Янис еще не привык к тому, что туман — это хорошо. Янис был в деле недавно. Его взяли, потому что деваться было некуда. Прошлой весной он, проходя по своим делам мимо белого домика на лимане, увидел смуглое бедро Зои, единственной Сатыросовой дочки. Зоя развешивала во дворе белье. Она тоже увидела Яниса, белозубого, загорелого, идущего по своим делам.

К осени Янис заслал сваху, усатую старуху гречанку, и мадам Сатырос, поплакав отнюдь не для порядка (она присмотрела Зое гораздо более выгодную партию), уступила. А куда деваться? Живот Зои к этому времени заметно округлился.

Теперь Янис сидел на веслах, а Ставрос — на руле. Янис Ставроса побаивался. Ставрос был мрачный, заросший черным волосом, кривоногий, коротконогий. И папа Сатырос был мрачный, заросший черным волосом, кривоногий, коротконогий. Даже странно, что в семье кривоногих, коротконогих, заросших черным волосом людей получилась такая красивая Зоя.

Самое обидное, думал Янис, что их с Зоей сын удался в Сатыросов. Он даже родился покрытый каким-то темным пухом, весь, с головы до ног.

— Янис, — прошипел Ставрос, приложив тяжелую узловатую ладонь к уху наподобие слуховой трубы, — суши весла, кому говорят!

Янис послушно поднял весла.

— Ну? — спросил папа Сатырос, который был глуховат.

— Таки ничего, — сказал Ставрос, — Янис, греби дальше.

Янис послушно опустил весла и сделал сильный гребок. Мышцы на его спине красиво напряглись. Янис любил свое тело, свои красивые мышцы, белые зубы и черные усы. Он любил себя весело и легко, потому что знал, что его красота доставляет удовольствие — и Зое, и прачке Медее, обстирывавшей рыболовную артель на Лимане, и темнокудрой Рахили, пасшей своих козочек на выжженных жарой склонах. Он любил сам смотреть на себя в мутное бритвенное зеркальце и все старался повернуться к себе в профиль, потому что так он был особенно красив. Жаль только, что сын пошел в Сатыросов.

Темная громада фелуки встала перед ними неожиданно; Янис чуть не врезался в борт, сидящий на руле Ставрос ловко вывернулся, и шаланда подошла к фелуке впритирку. Фелука стояла темная, со спущенными парусами, на борту не горело ни одного огня.

— Спят они там, что ли? — пробормотал папа Сатырос. Вода билась о борт фелуки, мачты терялись в тумане.

— Это точно «Яффо»? — спросил Янис.

— Нет, — злобно сказал папа Сатырос, — это «Летучий голландец». Видишь огни на мачтах?

— Типун вам, папаша, на язык, — флегматично заметил Ставрос. Шаланда болталась на воде, норовя врезаться в фелуку носом.

Янис опустил в воду одно весло и принялся табанить. Какое-то время ничего не происходило.

— Крикнуть? — с надеждой спросил Янис, которому надоело.

— Я тебе крикну! — прошипел сквозь зубы папа Сатырос и тут же приложил рупором руки к усам и крикнул: — Эй, на фелуке!

— А-а! — откликнулись сверху. Остальные звуки съел туман.

— Спите, что ли? — воззвал Сатырос наверх. — Эй! Эфендим!

— О-уу! — откликнулись сверху.

Темный человек, перегнувшись с темного борта фелуки, протянул темный тюк. Папа Сатырос осторожно, как ребенка, принял его и уложил под скамью. Полдюжины тюков плотно легло на дно шаланды.

Фелука качнулась на воде, взвились треугольные паруса.

— Пошла, красавица, — крикнул папа Сатырос. — Эй, там, на фелуке! Хошчакалын что ли!

— Оу-а! — отозвались на фелуке.

— Ставь парус, Янис, черт ленивый, — заорал папа Сатырос.

Янис торопливо потянул шкот. Шаланда, лихо накренившись, пошла под парусом. Янис, нещадно третируемый семейством Сатыросов, на самом деле был отменным мореходом, и «Ласточка» легко неслась по волнам, оправдывая свое название.

— Они слева! — закричал Ставрос. Звуки мотора пограничного баркаса доносились как-то урывками, словно туман пережевывал их.

— Эх, не выдай, родная! — Сатырос отодвинул сына и сам сел на руль. Ставрос присел на корме и, широко расставив руки и оперев локти о фальшборт, целился в темноту из нагана. Фонарь патруля тусклым пятном мелькал во тьме, «Ласточка» взлетала на волне и вновь опускалась, брызги летели в греческие лица, и звуки чужого мотора, вернее, обрывки их, доносимые ветром, затихали вдали. Янис убрал парус, а Сатырос вновь уступил место на руле сыну.

— Все, — сказал Сатырос, раздувая усы. Вон ту акацию на обрыве различаешь? Держи на нее, там пещера в скале.

— Мне ли не знать, папаша? — лениво ответил Ставрос. Звуки пограничного мотора привели его в веселую ярость, и сейчас казалось, что в его черных густых волосах трещит атмосферное электричество. Шаланда, убрав шверт, скользнула в укромную бухту, и Янис, как самый бесправный член команды, спрыгнул в воду и принял груз на руки.

— Положь там за камни и давай обратно, — велел Сатырос, ласково похлопывая «Ласточку» ладонью по борту.

Над обрывом уже стояла телега, сонная лошаденка кивала головой и деловитые люди господина Рубинчика спускались по обрыву, прижимая шляпы рукой, чтобы не снесло ветром.

— Ну как? — крикнул один.

— В лучшем виде, — ответил папа Сатырос и закурил самокрутку, — господин Рубинчик таки будет доволен.

* * *

Южное солнце нещадно палило горячие головы биндюжников, но они продолжали нехитрый обед, макая хлеб в оливковое масло и заедая греческими маслинами. Рядом огромные мохнатые битюги сонно переминались с ноги на ногу; вот их-то головы заботливо прикрывали соломенные шляпы со специально проделанными дырками для ушей. Пахло дегтем, разогретыми досками, лошадьми и сухими водорослями.

— Сатырос, люди кажуть, пограничный катер вчера таки висел у вас на хвосте? — спросил Мотя Резник, макая ломоть хлеба в золотое оливковое масло.

— Еще ни один урод, — сказал Сатырос, — не открутил «Ласточке» ее хвоста. Ну, сходили, ну, вернулись…

— И хорошо сходили?

— Господин Рубинчик будет доволен, — коротко ответил Сатырос.

— Слышал за Гришу Маленького? Он таки взял мыловаренный завод на Генцлера. Унес товару на четыреста миллионов рублей. А заодно совершенно случайно изнасиловал счетовода гражданку Розенберг.

— Что такое в наше время четыреста миллионов? — флегматично спросил Сатырос и отхлебнул из кружки.

— Оперуполномоченный товарищ Орлов поклялся, что не успокоится, пока не возьмет Гришу Маленького, — сказал Мотя Резник.

— Круто берет новая власть, — согласился Сатырос. Разговор затих сам собой, слышно было, как мелкие волны лениво плескались о сваи.

— Гляди-гляди, — сказал Мотя, — этот фраер, Яшка Шифман, идет.

Яшка Шифман шел по пирсу, брезгливо отшвыривая носком лакированного штиблета гнилые мидии, выброшенные сюда позавчерашним штормом.

— Привет почтенному собранию, — сказал он, приподнимая канотье.

— Будь здоров, — лениво ответили биндюжники.

— Папа, — сказал Яшка, оборотясь к Сатыросу, — вас баснословно хочет видеть господин Рубинчик.

— И что от меня нужно господину Рубинчику? — поинтересовался грек.

— А это вам скажет сам господин Рубинчик, папа. Он чекает вас у «Гамбринусе». Дуже нервный он сегодня, господин Рубинчик. Нерадостный.

— Скажи господину Рубинчику: папа будет, — сказал Сатырос и закусил маслиной.

Яшка еще раз приподнял канотье и пошел прочь по пирсу.

— Не те маслины нынче пошли, — сокрушенно сказал Сатырос, — вот до войны были маслины так маслины, не поверите, Мотя, с вот этот мой палец!

* * *

Господин Рубинчик сидел за отдельным столиком в «Гамбринусе» и кушал жареную скумбрию. Папа Сатырос прошел между столиками, отодвинул стул и сел рядом с господином Рубинчиком.

— Вы позволите? — спросил он для порядка.

— Позволяю, — коротко ответил господин Рубинчик и промокнул салфеткой усики.

Папа Сатырос велел принести себе пива и сидел в ожидании, положив на скатерть огромные черные руки. Половой принес пиво в огромной кружке, шапка пены переваливалась через край.

— Ваше здоровье, — сказал папа Сатырос и нежно подул на пену.

— Как ваше почтенное семейство? — вежливо спросил господин Рубинчик?

— Благодарствую. Все здоровы, тьфу-тьфу-тьфу. А как Эмилия Йосифовна?

— Мигрени, все мигрени, — с отвращением произнес господин Рубинчик, — к делу, папа. Как сходили?

— Таки неплохо, — солидно произнес папа Сатырос. — Все приняли, все сдали.

— Что сдали? — холодно поинтересовался господин Рубинчик, играя рукояткой трости.

— А то и как будто не знаете, господин Рубинчик, — папа почуял недоброе, — только вот этого не надо. Ваш человечек принял, я сам видел…

Господин Рубинчик медленно поднялся и стал страшен.

— Что ты привез? — спросил он тихим вежливым голосом. — Что ты мне привез? Где товар?

* * *

В подвале под лавкой господина Рубинчика стоял густой дух оливкового масла и чая. За бочками, бутылями и ящиками лежали распотрошенные тюки; на холодном цементном полу рассыпались тяжелые фолианты с порыжевшими, изъеденными временем страницами, рулоны пергамента, папирусные свитки и даже одна каменная скрижаль с выбитыми на ней жуками и скорпионами — счесть это буквами папа Сатырос в здравом уме не решился бы.

— Это, — холодея, произнес папа, — товар? Господин Рубинчик, Христом Богом…

— А кто это привез, по-вашему? Вот эту пыль веков?

— Приняли, разгрузились, — бормотал папа Сатырос, — ваши люди сами…

— И вот это приняли, — господин Рубинчик поворошил тростью пергаменты; взлетело облачко бурой пыли, — и вот это… И вот, жемчужина, можно сказать, всей этой коллекции.

Он дотронулся тростью до чего-то, завернутого в тусклый кусок золотой парчи. Парча сползла.

— Святая Богородица, — сказал папа.

На него сверкающими глазницами смотрел человеческий череп. Папа Сатырос успел подумать, что с черепом не все в порядке, и только чуть позже сообразил, что именно. Череп просвечивал. В глазницах парно отражалась тускло освещающая подвал лампа.

— Каменюка, — сказал господин Рубинчик, — или стекляшка. У, зараза! — он погрозил черепу тростью. Череп равнодушно таращился на него.

— Может, это какая драгоценность, — робко выказал надежду грозный папа Сатырос, — сокровище? Ишь вылупился, падлюка.

— С тех пор как эти аферисты, братья Гохманы, подделали корону скифских царей, в мире не осталось ничего драгоценного, — холодно сказал господин Рубинчик, играя тростью. — Где товар, гадюка подколодная?

Он коротко ударил папу Сатыроса тростью по мешковатым штанам. Папа охнул и скорчился. Трость у господина Рубинчика изнутри была залита свинцом, это все знали.

— Сьома, приступай, — сказал господин Рубинчик. Здоровенный Сёма скрутил папе локти, и господин Рубинчик еще раз ударил его тростью, на сей раз с размаху.

— Богородицей клянусь, — сказал папа Сатырос, выплевывая кровь, — Зоей своей клянусь, чтоб ей пусто было, шалаве — что взяли, то взяли… — папа Сатырос упал на колени, — клянусь, не я! На фелуке подменили. Вы Али спросите, компаньона вашего, сами спросите, пока я не вырвал его бесстыжие глаза!

Рубинчик задумался.

— Встаньте, папа, — сказал он наконец, — я справедливый человек. Я, папа, еще на горшок, извиняюсь, ходил, а вы уже бороздили Черное море взад и вперед. И никогда за вами, папа, ничего такого не числилось. Вы же были честнейшим человеком, папа.

— Ну! — сказал Сатырос, вытирая юшку рукавом.

— Но я и Али хорошо знаю, папа. И у него репутация честнейшего человека. И потому я логически предполагаю, что могло иметь место недоразумение. Сьома, ступай на поштамт и пошли до Стамбула у контору молнию-телеграмму. Припиши: ожидаем ответ с баснословным нетерпением. А вы, папа, пока оставайтесь тут. Будьте гостем.

Сатырос, кряхтя, отошел в угол и присел на ящик с колониальным товаром.

Сёма направился к двери в подвал и вдруг замер, вытянув шею. По лестнице грохотали сапоги.

— Кажется, шухер, господин Рубинчик, — печально сказал Сёма.

* * *

Деловитые молодые люди в скрипучих портупеях и блестящих хромовых сапогах расхаживали по складу. Серьезные люди в яловых сапогах стояли у входа. Господин Рубинчик, забывшись, похлопал себя тростью по ноге и скривился.

— Чем обязан такому приятному визиту, что сам товарищ оперуполномоченный Орлов сделал мне честь? — вежливо осведомился он.

Молодой оперуполномоченный товарищ Орлов, кудрявый, очень серьезный, в круглых очках, в новенькой портупее, сухо сказал:

— Поступил сигнал, гражданин Рубинчик. О контрабандной партии товара, хранящейся у вас на складе. Предлагаю проявить сознательность и не задерживать товарищей.

— Так я что, — сказал Рубинчик, — я завсегда. Прошу, будьте как дома.

Он тоже сел на ящик с колониальным товаром и скрестил руки.

— Стоять! — негромко сказал товарищ Орлов.

Рубинчик встал. Сатыроса никто не просил, но он на всякий случай тоже встал. Красноармеец ткнул штыком в ящик.

— Чай, — пояснил господин Рубинчик вежливо, — цейлонский чай.

— Накладные есть?

— Все есть, — обрадовался господин Рубинчик. — Сьома, сходи попроси за накладные.

— Сходи с ним, — велел Орлов красноармейцу. — А вот это?

— Оливки из Батума.

— Где разгружался?

— В Карантинной бухте две недели назад. Зря вы это, вот ей-богу зря, товарищ Орлов. Чисто все.

— Бога нет, — машинально ответил Орлов. — А в бочках?

— В этих — семечковое масло, с маслодавильни на Ближних Мельницах, ну вы знаете, кооперативная трудовая артель «Красный маслодел». А в этих — оливковое, тоже из Батума. Тоже кооперативная трудовая артель. У нас все по закону, товарищ Орлов.

«Интересно, какая же сука стукнула», — думал про себя господин Рубинчик. Второй красноармеец вспорол тюк, оттуда, шурша, высыпался чай.

— Батумский, — скучно сказал господин Рубинчик, — третий сорт. Трудовая артель «Красный чай». Сейчас Сьома принесет накладные, дай ему бог здоровья.

— А товар? — оперуполномоченный товарищ Орлов не зря слыл человеком упертым.

— Так ищите, бога ради, — широко развел руками господин Рубинчик, — я что, я разве против?

— Вот, товарищ оперуполномоченный, гляньте-ка сюды, — сказал красноармеец, выгребая книжный хлам, завернутый в парчу и пурпур. Хрустальный череп поглядел на Орлова холодными глазницами.

— Прятал? — спросил Орлов укоризненно.

— Никоим образом, — равнодушно ответил господин Рубинчик, — так валялось.

— Предметы культа?

— Вы, товарищ Орлов, умеете читать на этом языке? Вот и я не умею. Какой же это предмет культа? Предмет культа — это опиум для народа, а этого ни один народ не поймет.

Товарищ Орлов нагнулся и пролистал фолиант. Поднялось облачко красноватой пыли. Товарищ Орлов чихнул.

— Картинки тут, — сказал он неопределенно, — люди и мифические животные.

— Дядя у меня умер в Виннице, — пояснил Рубинчик, — большой чудак был. Древности всякие собирал. Никому не нужный хлам. Но дядя же. Дорого как память. Я из Винницы вывез, сюда свалил. Не домой же везти такое? У супруги мигрень.

— И это? — спросил оперуполномоченный, трогая череп сапогом. Череп неожиданно щелкнул хрустальной челюстью. Оперуполномоченный отдернул ногу и, чтобы показать, что он совсем даже не испугался, тронул череп еще раз. Череп чуть подвинулся вместе с куском пурпурной ткани, на которой лежал.

— На столе у него стояло, у дяди, — тут же сказал Рубинчик, — мементо мори, так сказать.

— Большой чудак был ваш дядя, — признал оперуполномоченный Орлов.

— Это уж точно, — радостно согласился Рубинчик, — такой чудак, что иногда в одних кальсонах на улицу выходил, гм…

Сверху притопал красноармеец с кипой накладных и амбарными книгами.

— Я это изымаю, — сказал оперуполномоченный Орлов, — временно. И предметы культа конфискую.

— На здоровье, — равнодушно сказал Рубинчик.

— А что это у вас товарищ грек с разбитым лицом тут имеет место? — спросил Орлов, ища, к чему бы придраться.

— Помогал передвигать ящики, — сказал Сатырос, — вот… упал неосмотрительно.

— Нарушаете технику безопасности? — с надеждой спросил Орлов.

— За нарушение техники безопасности готов ответить, — радостно воскликнул Рубинчик, — кстати, маме привет передавайте.

Орлов развернулся всем своим перетянутым в рюмочку телом и, поскрипывая портупеей, вышел. Красноармейцы двинулись за ним.

— Уф! — сказал Рубинчик и вытер лоб.

— И не говорите, господин Рубинчик, — согласился папа Сатырос.

— Вы, папа, счастливец, — сказал Рубинчик тихо, покачавшись с носка на пятку и глядя на груду рухляди. — Вы, папа, можете идти. Поцелуйте от меня вашу прелестную Зою. И, кстати, имейте в виду и передайте всем: господин Рубинчик найдет ту сволочь, которая заложила господина Рубинчика, и сволочь этому не обрадуется.

Папа Сатырос коротко склонил голову и тихо вышел. На лестнице он перекрестился.

* * *

Директор Археологического музея профессор Отто Штильмарк очень нервничал. А вы бы не нервничали, если бы вас ни с того, ни с сего вызвали в Губчека?

Тем более новая власть совершенно ничего не понимала в археологии. Новая власть смотрела на драгоценные скифские золотые гривны просто как на источник желтого металла, благодаря которому можно было прикупить оборудование для литейного цеха.

Поэтому, когда выяснилось, в чем дело, он облегченно вздохнул. В душе, конечно.

— Откуда вы это взяли? — удивился он.

— Конфисковал у одного элемента, — сказал Орлов.

— Вы хотели бы, чтобы я атрибутировал этот предмет? — спросил он, разглядывая череп. — Боюсь, тут будут проблемы.

Он взял лупу и внимательно обнюхал череп.

— Это драгоценный камень? — нетерпеливо спросил Орлов.

— Господь с вами. Это кварц. Цельный кристалл кварца. Просто очень большой. Впрочем, тут есть свои хитрости. Оптические оси…

— То есть эта штука ничего не стоит? — разочарованно спросил Орлов.

Он очень надеялся, что череп окажется драгоценным, например, бриллиантовым, и что он, товарищ Орлов, сможет лично подарить такую замечательную вещь товарищу Ленину, а заодно и отчитаться о замечательных успехах вверенного ему подразделения Губчека.

— Не скажите, — возразил Штильмарк, — когда речь идет о древности, дело не в материале. Венера Милосская бесценна, а ведь мрамором, подобным тому, из которого она изваяна, выложена лестница доходного дома Поплавского. А золотая тиара царя Сайтафарна, пока считалась настоящей, была куплена Лувром за 200 тысяч франков. Как вы думаете, сколько она стала стоить, когда выяснилось, что она изготовлена в Одессе?

— Хорошо, — терпеливо сказал Орлов, — тогда эта штука, по крайней мере, древняя?

— А вот этого я не знаю, — сказал Штильмарк, — сам Лувр и то ошибался.

Он вновь вооружился лупой. В глазницах черепа блестел, отражаясь, свет фонарей, заглядывающих в окно кабинета товарища Орлова.

— Можно, конечно, позвать анатома, — задумчиво сказал Штильмарк, — например, всеми уважаемого профессора Серебро. Но я уверен, он скажет то же, что и я — анатомия соблюдена до малейшей косточки. Вы только посмотрите, даже видны места прикрепления мышц. По крайней мере, их можно нащупать. Впрочем, от наших умельцев всего можно ожидать. Миша Винницкий, ну вы знаете…

— Мишка Япончик?

— Да. Так он в свое время купил у Гохманов саркофаг. Маленький такой. Я бы сказал, игрушечный. Золотой саркофаг украшен сценками, символизирующими различные этапы человеческой жизни, а в нем — десятисантиметровый скелет из ста шестидесяти семи золотых костей. Анатомия как у натурального скелета, заметьте. Изя Рухомовский десять лет работал над этим саркофагом.

— И что это значит? — спросил Орлов.

— В Одессе могут сделать все, что угодно. Но именно этот предмет трудновато было бы продать. Он ведь не копирует нечто известное. Он совершенно уникален. И если бы он действительно был древним, я бы сказал, что он вообще не отсюда. Новый свет, вероятно. С тех пор как в одиннадцатом году Хайрем Вингхем открыл затерянный город инков, стало ясно, что эта цивилизация нам принесет еще много сюрпризов. А это что у вас?

— Манускрипт, — сказал Орлов, — тоже конфискован у данного элемента. Утверждает, что получил его в наследство от дяди.

— В таком случае, — сказал Штильмарк, разглядывая пергамент, — этот его дядя большой оригинал.

— Этот элемент так и сказал. А что?

— Это шагрень. Очень хорошей выделки. Знаете, что такое шагрень?

— Кожа такая, — сказал Орлов.

— Кожа горного осла. Онагра. Но пергамент свежий. И письмена свежие.

— То есть?

— Дядю было очень легко обмануть. Он купил совершенно новый пергамент с какой-то тарабарщиной.

— А я думал, это иероглифы. Древнеегипетские, — сказал Орлов, который в детстве увлекался книжками про дальние загадочные страны и причудливую смерть расхитителей гробниц.

— Это похоже на древнеегипетские иероглифы, — сказал профессор Штильмарк, — но такой письменности не существует. Это подделка. Причем совсем новая. А если это подделка, надо полагать, что и череп — подделка.

— Там есть и старые книги, — задумчиво произнес Орлов, — точно старые… они крошились в пальцах. И пахло от них мышами.

— Теоретически, может быть, что среди подделок попадется истинная жемчужина, — сказал профессор Штильмарк, — но такие случаи исключительно редки. Хотя среди коллекционеров ходят легенды.

— Значит, этот череп не представляет никакой ценности? — разочарованно спросил Орлов.

— Исключительно художественную, — сказал профессор Штильмарк, прекрасно разбиравшийся в культуре Причерноморья. — Можете оставить его себе в качестве пресс-папье.

И он в терпеливой надежде поглядел на оперуполномоченного Орлова, ожидая, когда тот подпишет ему пропуск и можно будет уйти из этого ужасного места.

* * *

Близилось утро, и оперуполномоченный товарищ Орлов у себя в кабинете устало протер воспаленные глаза.

Взять банду Гриши Маленького, совершившего исключительно наглый налет на госзавод, было никак не возможно. Настолько никак не возможно, что товарищ Орлов сильно подозревал: в стройных рядах его родного учреждения наличествует предатель. А как бы иначе Гриша с сообщниками проникли за проходную завода?

Надо сказать, Гриша Маленький был личностью легендарной, последней легендарной личностью в пышном списке одесских бандитов.

Во-первых, он никого не убивал. Даже во время знаменитого налета на мыловаренный завод. Даже во время не менее знаменитого налета на табачную фабрику. Он просто под видом сотрудника Губчека проник на территорию завода (и, как сильно опасался товарищ Орлов, его удостоверение было баснословно настоящим), профессионально обезоружил охрану и запер караульных и рабочих в подсобном помещении. Попутное изнасилование гражданки Розенберг было, так сказать, единственной производственной травмой.

Во-вторых, Гриша Маленький обладал исключительными организаторскими способностями; его крепко сколоченная банда с разветвленной сетью осведомителей, насчитывающая свыше полусотни человек народу, была уже даже и не банда, а организация. А столь хорошо законспирированную организацию с разветвленной сетью осведомителей Губчека у себя под носом вряд ли могло терпеть.

И если бы этот проклятый Гриша ограбил хотя бы того же господина Рубинчика! Тогда бы его дерзкий налет можно было посчитать орудием народного гнева. Но у него поднялась рука на народное имущество.

Над товарищем Орловым висел дамоклов меч инспекции из Москвы.

Товарищ Орлов отчаянно потер лоб, потом глаза — под веками вспыхнули два красных пятна.

«Давно я дома не был, вот что», — подумал оперуполномоченный.

Ему хотелось прийти домой, рухнуть на спартанскую койку и заснуть.

Он открыл глаза. Красные пятна не исчезли.

Они как бы плыли в полумраке комнаты, за окном которой шелестела сухими ветками пыльная акация.

Оперуполномоченный товарищ Орлов заморгал и вновь открыл глаза. Красные огоньки парили в темноте перед чем-то смутным, полупрозрачным, и потребовалось еще какое-то время, прежде чем товарищ Орлов сообразил: огоньки испускает конфискованный у Рубинчика предмет культа. На самом деле, как с облегчением понял несуеверный товарищ Орлов, объяснялось все просто: отполированные до полной прозрачности глазницы черепа действовали как линзы, в результате чего фокусировали лучи света на некоем расстоянии от себя. То, что тусклый свет лампы с зеленым абажуром почему-то становился в глазницах черепа красным, вероятно, зависело от свойств хрусталя. Вернее, кварца, поправил себя товарищ Орлов, этот спец сказал, что череп изготовлен из кварца. «Надо же!» — подумал товарищ Орлов.

Он осторожно взял обеими руками череп, чтобы получше его рассмотреть; при этом подвижная нижняя челюсть отвалилась, а затем вновь плавно захлопнулась, потом повторила процедуру уже с меньшей амплитудой, в результате чего казалось, что череп беззвучно разговаривает с ним, с товарищем оперуполномоченным Орловым. Глазницы, ловя смутные тени и свет лампы, плыли в хрустальной мути, то проваливаясь в глубь черепной коробки, то как бы выплывая из нее и повисая в воздухе, чуть позади двух красных огоньков.

Какое-то облачко мути прошло в голове у товарища Орлова, но тут же голова стала ясной и холодной, он осторожно поставил череп на стол, зачем-то улыбнулся ему и погрозил пальцем, вызвал дежурного и дал ему кое-какие распоряжения, потом надел кожанку, погасил лампу и вышел в предрассветный туман.

* * *

Ранним вечером того же дня у товарища Орлова состоялось деловое свидание с мадам Цилей Лавандер. Свидание проходило в маленьком деловом кабинете мадам Лавандер, на втором этаже ее особняка, который мадам Лавандер сохранила за собой, поскольку у нее были хорошие связи среди нужных людей.

— Гражданка Лавандер, — сказал товарищ Орлов, — я пришел к вам с деловым предложением.

— Очень мило с вашей стороны, но я отошла от дел, — сказала мадам Лавандер, запахивая китайский шелковый халат.

— От этого делового предложения вы не сможете отказаться, — сказал оперуполномоченный, — сегодня днем арестован и препровожден в тюремную камеру ваш сын Додик.

Мадам Лавандер побледнела и подняла на оперуполномоченного большие глаза.

— В чем его обвиняют? — спросила она коротко.

— Патруль остановил его с целью проверки документов, однако он оказал сопротивление при задержании. А когда его доставили в Губчека, один из наших сотрудников, случайно встретив его в коридоре, опознал его как участника контрреволюционного заговора. Наш сотрудник был внедренным агентом, посещавшим по долгу революционной службы ту же конспиративную квартиру.

— Ясно, — сказала мадам Лавандер и плотнее стянула у горла ворот халата, расшитого цветами и птицами, — что вам от меня надо?

— Исключительно добровольная помощь, — сказал оперуполномоченный товарищ Орлов и изложил суть дела.

— Я вам не верю, — прошептала мадам Лавандер, — Додика все равно расстреляют. С таким приговором из тюрьмы не выходят.

— У вас нет выхода, гражданка, — сказал Орлов, — вы же мать, а не волчица. Потом, я даю вам свое честное революционное слово.

Мадам Лавандер какое-то время молчала, глядя на свои белые ухоженные руки, не знавшие стирки и кухни. Потом сказала:

— Хорошо. Я знаю, вы все равно меня обманете, но я не хочу потом остаток жизни себя упрекать, что не сделала ничего для спасения Додика. Я сделаю все, что вы скажете. Все. Я имею в виду, буквально все.

Поздним вечером того же дня маруха Гриши Маленького, Маня Пластомак, состоявшая с ним в давней ссоре и публично утверждавшая, что знать не хочет этого пошляка и грубияна, помирилась со своим дружком. По-человечески это было понятно: какая женщина откажется от мужчины, неделю назад взявшего товару на четыреста миллионов рублей? Тем же вечером знаменитая Верка с Молдаванки обратила свое благосклонное внимание на Сёму Зехцера, напарника и душевного друга Гриши Маленького.

Оба были арестованы в постелях своих марух два дня спустя, во время ночной облавы на Молдаванке. Всего в ходе операции было арестовано восемьдесят два человека.

Додика Лавандера, бывшего гимназиста Первой Одесской гимназии, семнадцати лет, беспартийного, расстреляли по приговору Чрезвычайной судебной тройки во дворе тюрьмы неделю спустя.

Еще через два дня путем опроса личного состава товарищу Орлову удалось установить личность загадочного наводчика. Им оказался уполномоченный информотдела ЧК Женскер. Женскер в том числе сознался, что снабжал грабителей чекистскими документами. Пишбарышни в ЧК шепотом рассказывали друг другу, что сознался товарищ Женскер, после того как пробыл в кабинете у товарища Орлова не менее часа, глядя в глаза страшному хрустальному черепу, служившему прессом для бумаг. Череп, говорили суеверные девушки, как бы смотрит на каждого, кто входит в кабинет товарища Орлова, и входящий как бы прикипает, не в силах отвести взгляда от пустых глазниц, в которых светятся красные огоньки. И поэтому товарищ Орлов знает о своих сотрудниках все-все-все… Впрочем, известно, что пишбарышни умом не отличаются.

* * *

Папа Сатырос сидел под шелковицей.

Зоя вынесла бутылку сливовицы, поставила на стол свежевыпеченный хлеб и брынзу и ушла в дом. Папа Сатырос был доволен.

Дом белел свежей чуть голубоватой известкой, пчелы гудели в цветах, а в море шла кефаль. Внуки росли, а Ставрос собрался наконец жениться. Даже этот никчемный Янис остепенился и стал помощником счетовода в артели «Красный маслодел».

Рядом с папой свежий воздух вкушал отец Христофор, священник местной греческой церкви, а заодно — сосед и старый знакомый.

— Устала земля, — сказал отец Христофор, наблюдая за тем, как в небесах парит, трепеща крыльями, жаворонок, — покоя хочет. Цвести хочет. Вон, Зойка твоя цветет, а земля чем хуже?

— И когда они все уймутся? — мрачно спросил сам себя папа Сатырос, скручивая цигарку. — Господина Рубинчика в расход пустили. Прижал его все-таки товарищ оперуполномоченный Орлов.

— Да, лютует товарищ оперуполномоченный Орлов, — покачал головой отец Христофор, — кровавыми слезами умывается Одесса. А был такой хороший, вежливый мальчик. Впрочем, слышал я, его в Москву вызывают. Уж очень хорошо он, товарищ Орлов, себя выказал.

— Ну, Одесса таки вздохнет спокойней, — философски заметил папа Сатырос. — И что оно такое с людьми творится, а, отец Христофор? Или Господь нас совсем оставил в милости своей? Вот чудо бы какое, а? Чтобы все успокоились и занялись своей жизнью, а за то, чтобы строить новый мир, как-то и не думали.

— Чудо, говоришь? — отец Христофор задумался и, задумавшись, выпил еще одну стопку. — Была у меня тут интересная и поучительная беседа с рабби Нахманом, знаешь рабби Нахмана?

— Со Слободки? — спросил папа Сатырос. — Кто ж не знает рабби Нахмана со Слободки. А все ж странно, что вы с ним в таких душевных отношениях.

— Бог один, — сказал отец Христофор, крякнув и выпив стопочку сливовицы, — это мы, дураки, разные. Так вот, рабби Нахман как то сказал, что, согласно иудейскому вероучению, миров как бы множество.

— Знаю, — сказал папа Сатырос, — звезды и планеты. Зойка лекцию слушала в планетарии, приезжал профессор Карасев и рассказывал, что на Луне тоже люди живут.

— Нет, рабби Нахман про звезды ничего не говорил. Он говорил, что миры — это как бы сосуды, вложенные друг в друга. И кровь, брат мой Сатырос, действует на эти сосуды со страшной разрушительной силой. Особенно, когда этой крови много льется. Как сейчас, чуешь? Оттого на войне чудес всегда много. Только толку от них никакого.

— Как это может быть — чудеса и без толку, — лениво поинтересовался папа Сатырос, наблюдая, как дым от самокрутки растворяется в синем небе. — Ежели там ангелы живут, в этих сферах?

— А вот представь себе, брат Сатырос, попадает к нам из такой сферы светлый ангел, и только-только он успел оглядеться, как его хватают, как нежелательного элемента, и ставят к стенке! А что еще в наше время эти безбожники могут сделать с ангелом?

— Жалко, — сказал папа Сатырос.

— Или того хуже. Там, за стенкой — зло. А мы его — сюда. А, брат Сатырос?

Сатырос посмотрел на пустую стопку и налил себе сливовицы.

— Рабби Нахман завсегда был умным человеком, — сказал он, — он знает грамоте и читает старые книги. Так и я за это думал. Вот, возьми контрабанду. Пока есть люди, всегда есть контрабанда, так? Скажем, где-то есть зло, ну такое зло, аж небо над ним чернеет, его обложили сторожевыми катерами, патрули там, а кто-то под носом у сторожевых катеров шныряет, ну, вроде «Ласточки»… Потому что зло таки имеет спрос, в чем мы имели неоднократный случай убедиться.

— И что?

— И в один печальный момент сосуды соприкоснулись. И — раз! — к нам попала их контрабанда, причем такая баснословная пакость, отец Христо, такая пакость, что она всем нам еще отольется кровавыми слезами. Вот попомните мои слова через пару лет.

Он сдвинул густые черные брови.

«Интересно, что эти уроды будут делать с тем товаром, который должны были принять мы?» — спросил он сам себя.

* * *

За окном поезда мелькали припорошенные мелким серым дождиком березняки и ельники, осыпанные черно-белым конфетти сорок, печальные водокачки да товарняки. Товарищ оперуполномоченный Орлов лежал на узкой спартанской койке, привычной ему, поскольку ничем она не отличалась от узкой спартанской кровати у него дома.

Он развернул нехитрый набор командированного — житный хлеб и сало, завернутое в серую тряпицу. Товарищ Орлов был неприхотлив в еде да и в жизни был неприхотлив, он давно забыл, как люди радуются жизни и веселятся просто так, потому что делал только то, что было полезно и нужно стране и мировой революции.

Потом он нагнулся над старым порыжевшим саквояжем и осторожно достал двумя ладонями хрустальный купол, тускло отблескивающий в сером свете средней полосы.

— Что это у вас, товарищ? — с испугом спросил молоденький курсант, его сосед.

— Раритет, — с нежностью, неожиданной для себя, сказал товарищ Орлов, надежно размещая череп на купейном столике. — Такая, понимаешь, штука… Очень интересная и занимательная штука. Это, можно сказать, мой дружок…

Курсантик осторожно покосился на товарища Орлова и ничего не сказал. Он был молод, но успел навидаться всякого разного, потому что в смутное время с людьми делаются смутные вещи.

— И если мне выпала честь работать бок о бок с самим товарищем Дзержинским, — мечтательно сказал товарищ оперуполномоченный Орлов, и его лицо озарилось слабой улыбкой, — то как же я могу оставить своего друга в Одессе? Я никак не могу оставить своего друга в Одессе, товарищ курсант. Я надеюсь, на Лубянке есть музей раритетов. На Лубянке просто обязан быть музей раритетов. И мне кажется, этот экземпляр для него подойдет.

Он на миг прикрыл глаза, и ему в который раз нарисовалась картина, как худой и высокий товарищ Дзержинский сидит, подперев щеку рукой, и смотрит на череп, и череп рассказывает ему о чем-то замечательном, важном и интересном, как он рассказывал ему, товарищу Орлову. Товарищу Орлову было жалко отдавать череп, но ради революции надо жертвовать всем, что любишь, верно ведь?

Поезд покачивался, и молоденький курсантик в ужасе забился в дальний угол койки, не в силах отвести глаз от красноватых огоньков в прозрачных гладких глазницах, и даже когда он закрывал глаза, эти два огонька парили под его веками, как два медленных алых мотылька. А товарищ оперуполномоченный Орлов, подложив ладонь под щеку, спал, как ребенок, и улыбался во сне.

Андрей Щербак-Жуков Алые паруса — 2 (Альтернативная история любви)

Девочка тонкие ножки в море мочила,

Девочка тихо, тихонько что-то у моря просила…

Море звенело, играло, струилось, бурлило и пело

Морю до девочки не было дела…

Александр Вертинский

— Ну что скажешь, Романтик… Я ведь помню твою историю: большая любовь, сильные люди, красивые корабли… Попутный ветер в лицо… Паруса… Одни паруса чего стоили! А что ты теперь расскажешь? А?..

Молчание.

— А хочешь погулять? Я тебя отпускаю… Найдёшь ли ты там себе место?.. Найдёшь ли, о чём написать?..


Прошло много лет, и старый Лисс был переименован в Феодосию. И снова прошло много-много лет…


Её отец был школьным учителем. Он преподавал литературу и русский язык — эдакий провинциальный чудак, библиофил-энтузиаст. Он не только все деньги тратил на книги, но и даже сам пописывал рассказики из истории родного города — графоманил, словом.

Свою мать она почти не помнила, та сбежала с заезжим джазистом в какую-то из столиц, когда девочки было чуть больше года. Отец особенно даже и не переживал, словно не видел в этом ничего странного, только сделался ещё более чудаковатым. Это, конечно же, была его идея назвать дочь Ассолью — он безумно любил Грина. Жена было воспротивилась, но по слабоволию не смогла противопоставить тихой упёртости мужа ничего, кроме очередной истерики. Она считала себя тонкой творческой натурой, поэтому истерики были чем-то вроде её хобби. Возможно они оказались тем единственным, что всё-таки осталось от матери где-нибудь в самом глубоком уголке подсознания юной Ассоли… А возможно мать не очень-то и протестовала против этого странного имени, потому что, по большому счёту, её было на всё наплевать, потому что джазист тот был уже у неё на примете и грядущий побег в столицы был уже вчерне спланирован.

В общем девочка росла без матери да ещё со странным именем. Про Ассоль и алые паруса в те годы пели бодрые, но романтические песни вокально-инструментальные ансамбли. Дети же во дворе и в школе, не разделяя или просто не понимая этого возвышенного порыва, дразнили её и «молью», и «солью», и «фасолью». Как следствие, росла она замкнутой и необщительной, что не могло не сказаться на её развитии. Как это ни странно, книг она тоже особенно не любила. Видимо отец своим излишним усердием на этом поприще привил её к нему стойкую идиосинкразию. Так часто чувствительные дети алкоголиков, повзрослев не берут в рот ни капли спиртного… Вот только «Алые паруса» Грина глубоко запали ей в душу — отец, самостоятельно занимавшийся воспитанием дочери, читал их девочке каждый день перед сном на протяжении нескольких лет. Этой книгой, пожалуй, и ограничились её познания во всех областях культуры, науки и общественной жизни. Несколько раз учителя пытались перевести нелюдимую и плохо успевающую девочку в школу для умственно отсталых, и только вмешательство отца спасало её от этой участи.

Иногда Ассоль спрашивала отца:

— Скажи, почему нас не любят?

— Э, Ассоль, — говорил отец, — разве они умеют любить? Надо уметь любить, а этого-то они не могут.

— Как это любить? — спрашивала Ассоль. Но отец не мог ей на это ответить ничего вразумительного, поскольку и сам, похоже, любить не умел. Стало быть, и научить дочку любить тоже не смог. За то, как это не странно, он сумел научить дочь верить и ждать. Впрочем, делала она и это, и то весьма по-дурацки… В тайне ото всего мира и даже от родного отца она действительно считала себя той самой Ассолью, о которой была написана книга. Каждое утро на восходе Солнца, перед тем, как пойти в школу, она выходила на дикий пляж в надежде увидеть на тонкой кромке между алым небом и, отражающим его, и потому тоже алым, морем красивый корабль с такими же алыми парусами, корабль, везущий к ней навстречу красавца-Грэя.

Даже закончив школу она не поумнела и по-прежнему продолжала выходить на берег, но, похоже, уже скорее по привычке…


Он был тусовщиком. Даже ни каким не хиппи, а просто тусовщиком. В «Сайгоне» и на Гоголях его знали под именем Грэй. Он учился в каком-то творческом вузе, любил устраивать шумные хеппенинги в различных домах культуры и обильно выпивать при этом. Зимой он, как водится, пил водку, а летом ездил стопом ни то в Одессу, ни то в Николаев к друзьям, пить южные вина. Так бы и ездил каждый год, да только однажды напившись в Харькове прямо на вокзале, сам того не заметив, соблазнил молоденькую проводницу. Она затащила его в своё купе и не выпускала до самой конечной остановки. Строго нормирую выпивку, она ловко поддерживала его всю дорогу в одном состоянии: довольно безразличном, но вполне работоспособном. Этого ей было вполне достаточно.

Поезд шёл в Крым, а именно, в Феодосию. Грэй лежал в купе для проводников на тюках с грязным постельным бельём и, когда проводница выходила куда-то по своим служебным надобностям, размышлял о превратностях судьбы и о том, что теперь, наверное, нескоро ему снова захочется женщину.

По прибытии в конечный пункт следования поезда Грэй был отпущен с миром, видимо, за дальнейшей ненадобностью. Они равнодушно расстались прямо на перроне.

— Береги себя, — пожелала ему на прощание проводница и ткнулась влажными губами в небритую щёку. Вместо того чтобы спросить, как её зовут, он глубоко вздохнул и машинально отёрся тыльной стороной ладони.

Проводница быстренько затерялась в привокзальной суете, а Грэй не спеша двинулся вдоль состава, тихо напевая себе под нос всем известную революционную песню:

— «Он шёл на Одессу, а вышел к Херсону…» к хер… в общем черт его знает к чему…

В Феодосии Грэй оказался впервые, однако, где наша не пропадала…

Безупречным чутьём старого тусовщика он быстро безошибочно нашёл ту самую единственную в городе кафе-«стекляшку», в которой собирались и сидели часами странные волосатые люди, которых по телевизору называли «неформалами», выясняя во всеуслышанье, легко ли им жить, как будто в стране нельзя было найти более важных проблем. Иногда на них совершала набеги местная шпана, пытаясь выяснить по каким «понятиям» они живут; иногда — милиция, выискивая у них анашу. И те, и другие были по-южному неактивны и снисходительны.

Грэй был общительным малым, поэтому быстро сошёлся с аборигенами. В «стекляшке» было не весело: денег ни у кого не было, поэтому пили жиденький кофе. «Не самое лучшее питьё для крымской июльской жары, тут пивка бы литра два», — подумал Грэй. На откровенный «аск», то есть выпрашивание денег у приглянувшихся прохожих на улице, местные «неформалы» пока ещё не решались. Однако ушлый Грэй быстро придумал разумный компромисс, и тут же весьма умело организовал пипл на славное дело — из всех желающих была организована уличная актёрская труппа.

Грэй достал свой походный томик Даниила Хармса в синей обложке, с погнутыми уголками и, быстро перелистывая засаленные странички, выбрал несколько наиболее «ходовых» миниатюр, которые тут же были разучены новоявленными актёрами. В этот же вечер состоялась премьера импровизированная труппа дала своё первое представление на городской набережной. Праздные курортники, прогуливающиеся мимо, были приятно удивлены непривычным зрелищем. Быстро организовав изрядную толпу, они живо реагировали на реплики артистов и охотно бросали рубли в протянутую шляпу…

Всю ночь отмечали успех. А на следующий день его повторили и упрочили — актёрское мастерство имело тенденцию накапливаться.

Так жили почти две недели.

Каждую ночь Грэю находилось, где вписаться. Жили богемой, ночью пили, вставали поздно, хорошо похмелялись, потом немного купались, а ближе к вечеру давали очередной концерт. Грэй обжился в Феодосии, его здесь уже, кажется, знала каждая собака. Он то пил с кем-то пиво в дешёвой пивной, то — водку на набережной.

Только не зря говорили древние о тщете земной славы — скромный репертуар вскоре зрителям приелся. То, что поначалу казалось новинкой, теперь не вызывало ничего кроме скуки. К тому же в город приехал «Луна-парк» и сманил всю публику своими аттракционами и пёстрыми огнями. Вскоре шляпа за вечер стала наполняться едва на половину, потом и того меньше. Часть актёров покинула труппу и отправилась вдоль побережья в поисках анаши. Остались только самые верные. Необходимо было менять если не стратегию, то хотя бы тактику.

Была ночь. Комедианты сидели на берегу и допивали по кругу последнюю бутылку портвейна «Таврида». Грэй равнодушно наблюдал, как на водной глади играют лунные блики. Прибой с тихим шелестом ластился к берегу.

— Что будем делать, капитан, — спросил один из ребят, передавая Грэю бутылку с последним глотком.

— Какой я к чёрту капитан, — рявкнул в сердцах Грэй и допив вино зло бросил опустевшей бутылкой в прибой. Бутыль тихо плюхнула, спросивший недоумённо замер.

И тут Грэя осенило.

— Впрочем, есть одна мыслишка… — сказал он ещё колеблясь, — Всё будет классно, мы поженимся…

— Что? — переспросили чуть ли не хором.

— Это такая поговорка, — пояснил Грэй и совсем уже бодро добавил. — Завтра начинаем новый проект.

Ребята оживились.

— Я же говорил, он что-нибудь придумает, — сказал кто-то, Грэй не заметил, кто…


На следующий день ближе к обеду Грэй, чисто выбритый и нарядно одетый, уже был на одной из близлежащих баз отдыха и деликатно стучался в белую дверь с надписью «Администратор». В руках у Грэя была картонная папка, а в ней несколько исписанных листочков бумаги.

Прочитав листочки, администратор лишь на секунду задумался.

— Праздник Нептуна — это, конечно, хорошо… Это нашим отдыхающим должно понравиться — сказал он. — Но вот только сценарий скудноват… Не находите?

Сценарий предлагаемого празднества, предложенный Грэем, действительно, был предельно прост. Он предусматривал самого Грэя в облике морского царя, на троне и с зелёной накладной бородой, четырёх «морских чертей», предназначенных для макания отдыхающих в воде, и двух русалок, которые при желании могли бы быть обнажены по пояс. Это был весь оставшийся состав труппы.

— Знаете что, — сказал администратор, — я заплачу вам в два раза больше, чем вы просите, плюс бесплатная выпивка… но и вам придётся поработать…

Грэй старательно изобразить на лице максимальное внимание.

— Вот вы тут пишете: «На причале стоит трон. На троне сидит Морской Царь…»

— Ага, — кивнул Грэй.

— А как этот трон попадает на причал?

— Его выносят.

— Прямо с царём?

— Прямо с царём…

— Хорошо… А кто выносит?

— «Морские черти».

— Хорошо… А откуда они его приносят?

Грэй замешкался с ответом.

— А прямо с берега! — придумал наконец он.

— А на берегу уже полно народу, целый пляж отдыхающих…

Грэй не знал, что ответить.

— Не додумали вы тут, молодой человек… — добил его администратор. — Это вам не театр, где есть сцена и занавес… А вот что я вам подскажу — раз уж вы решили использовать море как кулису, то из него и должен появляться царь!.. А?

— Прямо из моря? — недоумённо переспросил Грэй.

Администратор довольно кивнул, искренне радуясь своей придумке.

Грэй его радости разделять не спешил. Моря и вообще любой большой воды он недолюбливал. Как многие жители крупных городов, он не только практически совсем не умел плавать, но даже не очень-то понимал, что собственно находят в этом странном занятии другие. На любом корабле включая какой-нибудь «речной трамвайчик» — его довольно быстро укачивало.

— Как это, из моря?

— А так! — торжественно заявил администратор. — Морской Царь приплывёт на корабле!

— На корабле? — переспросил Грэй.

— Да. Сейчас я вас препоручу завхозу, он покажет вам старую яхту и выдаст всё необходимое для её починки. Вам же останется только её подлатать и покрасить… В море на ней выходит уже, наверное, нельзя, но красиво выплыть из-за ближайшего камня и торжественно подплыть к причалу ещё очень даже может получиться… А там уже пусть «черти» выносят трон вместе с царём… и праздник начинается! Ну как, по рукам?

Грэй чуть-чуть подумал, мысленно плюнул и ответил:

— По рукам?

Симпатичный старенький завхоз выдал Грэю паклю, клей и две банки с красками: белой и голубой. Он же проведя мимо каких-то складских и кухонных помещений, вывел к небольшому загончику из проволочной сетки. Внутри него, словно ленивый зверь в вольере, на боку лежала яхта.

— Вот она, можете приступать, — сказал завхоз отмыкая ржавый навесной замок таким же ржавым ключом и распахивая калитку. — Если что ещё понадобиться, подходите сразу ко мне…

Особых повреждений в яхте не оказалось, и Грэй вместе со своими «морскими чертями» всего за пару дней её привёл в относительный порядок: щели были законопачены и залиты клеем, а корпус выкрашен аккуратными белыми и голубыми разводами. Осталось дать яхте имя. Грэй немного подумал, посмотрел в небо, плюнул на траву… Из репродукторов на всю базу отдыха неслось: «Сара Барабу, Сара Барабу… У неё корова Му и марабу…» Грэй макнул кисть в краску и аккуратно вывел на белом фоне: «Секрет».

— Э, а парус на ней будет? — спросил один из «чертей».

Грэй снова всерьёз задумался. О парусе как-то никто заранее не подумал, а, между тем, совсем без паруса было нельзя. Ну что за судно без паруса! Грэй пошёл к завхозу.

— Парус? — переспросил завхоз. — А зачем вам парус? Вам проплыть-то метров тридцать — можно шестом отталкиваться… Всё равно ведь ходить под парусом, небось, не умеете.

Ходить под парусом Грэй действительно не умел.

— Но совсем без паруса тоже ведь нельзя. Хоть бы тряпку какую повесить, чтоб болталась для бутафории… А?

— Тряпку-то?.. Тряпку найдём…

Не спеша, виляя между покосившимся забором и высокими лопухами, завхоз подвёл Грея к старому сараю, крашенному тёмно-рыжей краской. Старик деловито позвенел связкой ключей, скрипнул замком, открыл дверцу, шагнул в темноту…

Грэй сделал шаг вслед за завхозом и оказался в затхлой, крепко пропылённой темноте. После яркого полуденного солнца он почти ничего не видел. Завхоз похоже тоже.

— Погоди секунду, глаза привыкнут, — проговорил он. — А там и найдём тебе какую-нибудь тряпку… Здесь много хлама…

Чтобы скорее привыкнуть к темноте, Грэй плотно сжал веки. Когда он снова открыл глаза, кое-что уже было видно. Острые лучи, проскользая сквозь щели в стене, резали темноту на полосы разной ширины… В лучах света плясали пылинки… Грэй поневоле залюбовался и, чёрт знает почему, вспомнил детство. Он вспомнил, как на даче залез на чердак и сидел там несколько часов. Он ничего там не искал, не ворошил старых пыльных вещей — просто сидел и чего-то ждал. Чего, собственно? Он ждал не отдавая себе отчёта, чего ждёт. И конечно же не дождался — в конце концов его нашли, умыли и посадили пить козье молоко. Потом, повзрослев он понял, что ждал, когда же придёт сказка. Да-да, сказка он ждал, что вот-вот покажется какой-нибудь Буратино со своим ключиком, или Красная Шапочка с улыбкой до ушей и песенкой «Если долго-долго…», или весь экипаж звездолёта «Астра», вернувшийся с Кассиопеи…

— Так… Это что тут у меня?.. — пробубнил где-то справа завхоз. Ага… Понятно…

В полумраке, в глубине сарая что-то рухнуло — в воздух взвились новые потоки пыли.

— Вам помочь? — спросил Грэй.

— На вот, подержи… — завхоз сунул ему охапку каких-то палок с фанерками на концах.

Грэй не спеша рассмотрел фанерки. На них были портреты солидных людей. Лица смутно были знакомы, но вспоминались с трудом.

— Члены политбюро, — пояснил завхоз. — Раньше с ними на демонстрации ходили… А теперь что делать? Могли бы выйти отличные лопаты для уборки снега… Жаль у нас его почти не бывает…

Грэй подковырнул ногтем угол одного плаката, под ним показался другой, более древний, уже совсем не знакомый…

— А вот и тряпка тебе нашлась. Смотри сюда…

Грэй взглянул. В полосе солнечного света зарницей сверкнул край алого шёлка.

— Что это? — удивился Грэй.

— Флаги… — пояснил завхоз. — Раньше на каждый праздник вывешивали. Должно быть четыре штуки: два цепляли на ворота, один на столовую, один на административный корпус… Теперь вот пылятся, теперь велят трёхцветные вывешивать. Ну, чем не парус?! Только надо сшить их вместе…

— Не мало?.. — с сомнением произнёс Грэй.

— Мало? На вот тебе ещё, да с бахромой — подошьёшь снизу…

Завхоз протянул Грэю тяжёлое бархатное переходящее красное знамя с ярко-желтой бахромой по краю и потрескавшейся лысиной Ильича в центре в тон окантовке.

— Ну, как? Достойно морского царя?

Грэй криво улыбнулся:

— Пойдёт!


Праздник удался на славу.

Под радостные крики и овации отдыхающих «морские черти», запряжённые, как бурлаки на Волге, выперли яхту «Секрет» из-за небольшого мыска, за которым она пряталась, и пришвартовали к деревянным мосткам. Грэй в зелёной бороде торжественно и грозно сидел на палубе, на троне морского царя, и солёный ветер трепал алый парус за его спиной.

Потом были загадки и соревнования, пляски и перетягивания каната, один конкурс сменялся другим… Отдыхающие смеялись, «русалки» под общий хохот вытаскивали с берега на мостки одну жертву за другой, «черти» не долго думая спихивали их в воду…

Администратор не поскупился — водка лилась рекой. Целый ящик стоял под самым троном, и Грею стоило лишь опустить руку, и она ложилась на ровный ряд гладких горлышек, так гревших его душу. Грэй не замедлил воспользоваться этим, как только праздник перевалил за середину и внимание к «морскому царю» со стороны публики пошло на убыль. Он сначала робко начал прикладываться к бутылке, а потом и расхрабрился. В общем, когда начало темнеть, Грей уже был изрядно пьян. «Чертей» с «русалками» он тоже не обежал: подманивал по очереди и вливал в горло по глотку. Офонарелые отдыхающие приняли это тоже за какую-то игру и продолжали смеяться.

Южная ночь свалилась, как обычно, резко и неожиданно, и все отдыхающие довольно быстро покинули пляж и потянулись вглубь базы отдыха, к столовой, в которой должна была уже начаться дискотека. Грэй к этому времени уже с трудом удерживал ровное положение на троне; в какой-то момент он, словно горнист, запрокинул голову, чтобы влить себе в рот самый последний глоточек, а когда снова, оторвал взгляд от звёзд и окинул им пляж, то обнаружил, что тот абсолютно пуст. Как это бывает часто, когда кончился праздник, об его устроителях моментально забыли. Идти на дискотеку Грэй не захотел: во-первых, он сомневался в уместности там своей зелёной бороды, а избавиться от неё без посторонней помощи у него никак не получалось, во-вторых, он твёрдо решил не расставаться с водкой, в-третьих, просто не хотелось никуда идти…

На душе было скверно, как бывает только пьяному. В довершении всего двое «чертей», вовремя воспользовавшись тем, что Грэй на троне, у всех на виду, смылись куда-то в темноту вместе с обеими «русалками». Грэй знал, что здесь на юге это называется «Король пляжа» — где хочу, там и… Тьфу на них… Грэй злобно открыл зубами очередную бутылку водки и выплюнул крышку в морской прибой.

— Что будем дальше делать, капитан? — спросил Грэя один из оставшихся «чертей».

— Что-что… — процедил Грэй. — Пить будем!

— Прямо тут, на мостках?

— Прямо тут… — и он протянул непонятливому «чёрту» открытую бутылку водки.

— Круто, — сказал в ответ парень.

Второму «чёрту» Грэй тоже сунул бутылку, только нераспечатанную, третью открыл для себя.

— Ну, за дебют, — сказал он. — Посчитайте сколько в вашем городе баз отдыха… А как все обойдём, так двинемся вдоль по берегу…

Грэй сполз со своего трона и сел прямо на мостки рядом с «чертями», они чокались целыми бутылками и пили «из горла» пока были силы, а потом, когда силы иссякли, они тут же, над колышущимися морскими волнами, попадали вповалку. «Черти» заснули, а Грэю не спалось. На душе у него было всё ещё муторно — хмель тоски не развеял. «Ничего-ничего, так бывает, — успокаивал себя Грэй, — главное не трезветь, иначе кранты».

Дискотека уже давно затихла, мир вокруг был погружён во тьму и в дрёму. Вокруг не было ни души.

Грэю захотел движения. Едва не падая, он с великим трудом перебрался с мостков обратно на яхту и встал на палубе во весь рост. Была полная ночь; за бортом в сне чёрной воды дремали звёзды и огни матовых фонарей. Тёплый, как щека, воздух пахнул морем. Грэй, подняв голову, прищурился на золотой уголь звезды; мгновенно через умопомрачительность миль проникла в его зрачки огненная игла далёкой планеты.

И вот тогда, в том самом состоянии, что так хорошо знакомо экзистенциалистам и пьяницам, в том самом, в котором герой Альбера Камю расстрелял ни в чём не повинного араба, а герой Венедикта Ерофеева, в свою очередь, сам ни в чём не повинный, получил шилом в горло, так вот, в этом самом состоянии Грэй кое-как, с горем пополам и с матюгами, развязал верёвки, коими яхта крепилась к мосткам и оттолкнувшись от них поплыл в открытое море.

Ему было всё равно, куда плыть — он стоял на палубе, держась за мачту, и смотрел на звёзды. Две стихии, одна бескрайней другой, простирались перед ним. Он был почти неподвижен, только время от времени медленно поднимал руку, чтобы отхлебнуть водки. Ему казалось, что он не плывёт, а летит в космическом пространстве…

Вскоре стоять ему стало тяжело, тогда он присел, оперевшись спиной о мачту. Но и это положение скоро ему показалось тягостным, и он попросту лёг на палубу…


Ассоль проснулась рано — по странной провинциальной привычке подниматься ни свет, ни заря, даже если никаких особых дел не предвидится. Она долго смотрела в окно и думала, что их кривенькая улочка мало чем отличается от старой и пошлой гриновской Каперны. Потом она подумала, что, впрочем, всё не так уж и плохо, что, например, если бы её отец работал сторожем в музее Грина, было бы ещё смешнее. Они задумчиво улыбнулась… А что собственно — судьбы её более красивых и более общительных одноклассниц, подумала она, вряд ли много счастливее её: ну, кто-то вышел замуж здесь, за какого-нибудь моряка или рыбака, ну, кто-то уехал, это лучше, но кто они теперь там…

Затем она не спеша приготовила отцу завтрак, накинула на плечи старенькую косынку и пошла вниз к морю. Пляж был ещё пустынен. На море была тишь; мелкие волны тихо ластились к берегу. Она успела как раз вовремя. Солнце едва только готовилось высунуть из-за горизонта свой алый краешек. Она очень любила смотреть, как прямо на глазах выкатывается его огненный глаз, озаряя всеми оттенками красного ближайшие облака, кажущиеся теперь элегантными сказочными замками или, напротив, страшными башнями. Сейчас их было довольно много, и Солнце за ними скорее угадывалось, но Ассоль чувствовала чем-то внутри, как оно встаёт. Вдруг багряные облака резко разошлись в стороны, словно двери в метро, и светило предстало перед ней во весь рост. И сразу всё вокруг заиграло алыми отблесками.

И вот только теперь Ассоль заметила довольно крупный предмет, что медленно плыл в её сторону вдоль берега. Яркий луч коснулся его, и она ясно разглядела, что к ней приближается яхта. Прошла ещё пара неспешных предутренних мгновений и — её сердце вздрогнуло — она заметила, что парус у яхты красного цвета. Она не верила своим глазам, а судно тем временем всё приближалось так же медленно, но верно, как забирался на небо диск Солнца. Парус действительно был алым…

Когда яхта оказалась прямо перед Ассолью, она неожиданно встала и вся колыхнулась, видимо киль её упёрся в подводный грунт…

К счастью Грэя, всю ночь был полный штиль, и то, что он плыл куда-то в открытое море, ему только казалось, что учитывая, сколько он вечером выпил, совсем не удивительно. Яхта всего лишь медленно дрейфовала вдоль берега и за всю ночь вряд ли проплыла более километра. Сам же Грэй лежал на палубе вниз лицом, свесив голову за борт; такое положение было особенно удобно в те критические моменты, когда ему становилось дурно. Он думал, что смотрит на звёзды, а смотрел на их отражения в тёмной воде — вот почему они так дрожали и расплывались. Ему казалось, что он летит, а на самом деле он толком даже не плыл… Ближе к утру он всё-таки забылся сном и видел те же звёзды уже во сне.

Когда, наконец, киль упёрся во что-то на дне, всю яхту всколыхнуло и Грэй сковырнулся за борт. Холодная предутренняя вода моментально привела его в чувства, он нашарил ногами грунт и обнаружил, что стоит примерно по грудь в воде. По какому-то наитию он сразу сориентировался в сторону берега, хотя нормально смотреть пока ещё не мог. Отфыркиваясь и дрожа всем телом, он сделал несколько шагов…

Ассоль вздрогнула, молодой человек шёл по пояс в воде прямо к ней. Она тоже подалась ему навстречу…

У Грэя перед глазами всё плыло, его шатало из стороны в сторону, силы покидали его… Он думал лишь об одном — скорее бы на берег. Сквозь неясную пелену он заметил, что там есть кто-то живой…

Когда он всё-таки вышел на берег, ему казалось, что он совершил настоящий подвиг, и он тут же расслабился и упал лицом в песок прямо у ног Ассоль. Она чуть присела, перевернула его на спину, отёрла подолом платья его лицо от песка и ещё чего-то зелёного.

Он почувствовал на своём лице чьи-то тёплые нежные руки и ему стало чуть-чуть легче…

— Кто ты, — спросила Ассоль.

— Грэй… — ответил Грэй.

— Ты шутишь? — не поверила Ассоль.

Однако Грэю было не до шуток, поэтому он ничего не ответил. Но Ассоль сама поняла, что это действительно Грэй. Её долгожданный Грэй. Она положила его голову себе на колени и обняла; почувствовав её объятия, он открыл глаза.

И в этот момент они оба почувствовали присутствие совершенно другой реальности, как теперь стало доподлинно ясно, всегда пронизывавшей весь их мир и вот сейчас проступавшей сквозь всё, что их окружало: сквозь песок, волны и солнечный свет. И терпкий ветер прилетевший не иначе как из самого Зурбагана, наполненный особыми, только ему свойственными звуками и запахами, лизнул их лица. И звуки просыпающегося Лисса мягко коснулись их ушей. И они почувствовали себя отражениями других людей — более сильных и смелых… и, наверное, более правильных; людей, осознанно шедших друг навстречу другу. И понимание этого, как ни странно, нисколько не обидело их и не принизило в собственных глазах. Наоборот, они были горды и рады тому, что смогли почувствовать и осуществить эту связь. И всё произошедшее с ними сейчас и происходившее раньше наполнилось необычайным смыслом. Всё это превратилось в единый магический акт, участники которого до последней секунды не знали, что же они совершают.

В эту самую секунду по мосту, построенному сердцами встретившихся Ассоли и Грэя, в прежде серый и грязноватый мир пришла сказка. Сказка про большую любовь, сильных людей и красивые корабли. Она пришла и прижилась в этом мире, внушая надежду, что вот теперь-то точно всё будет хорошо.

Они пришла, потому что в конце концов настало время прийти этой сказке в этот мир…


Конечно, же они полюбили друг друга, полюбили с первого взгляда… Они стали жить вместе: она рисовала романтические картинки, а он писал волшебные сказки… Потому что счастье есть, и любовь есть, и есть судьба. Потому что каждая Ассоль обязательно получит своего Грэя какого-никакого, а своего… Потому что иначе никак невозможно. Потому что в каждом мире есть место романтике…

Так, — случайно, как говорят люди, умеющие читать и писать, — Грэй и Ассоль нашли друг друга, утром летнего дня, полного неизбежности.


— Что ж… Удивил ты меня, Романтик… Не ожидал от тебя такого. Нечем крыть старику. Удивил… А может тебе там и остаться? Там, в миру! Похоже ты там как-то прижился, ты там пришёлся ко двору. А здесь что тебе делать?..

Ну как, пойдёшь?..

Молчание.

Дмитрий Колодан Сбой системы

— Тут дело в волшебстве, — сказал Сандерс. Он щелкнул кольцом пивной банки и отпрянул, когда сквозь щель, шипя, поползли хлопья пены. — Вот дрянь…

После Мелвин не мог сказать, когда началась эта история — в тот субботний вечер в конце августа или тридцать лет назад. А может, и сто. При желании можно найти еще с десяток отправных точек, но Мелвин склонялся к тому, что завертелась она после таинственных слов Сандерса. С чего он тогда заговорил о волшебстве, так и осталось загадкой.

Они сидели за столиком уличного кафе на центральной площади Порт-Корвета и пили пиво, приходя в себя после озвучки «Суперкротов». Местное пиво оказалось самым действенным средством успокоить расшатанные нервы.

Заставить пластилиновых кукол говорить не легче, чем их сделать или научить двигаться. Полдня работы, три минуты экранного времени, и Мелвин чувствовал себя выжатым досуха, словно его пропустили сквозь пресс для глажки белья. Реплики Полковника Блюма и Леди Сью намертво отпечатались в соответствующих долях мозга. Полбанки назад Мелвин не сомневался: стоит кому-нибудь поблизости сказать: «Мне кажется, я слышу подозрительный шорох…» или «Осторожно, картошка!», — и все обернется катастрофой.

Погода в тот вечер выдалась прекрасная, на небе ни облачка. Солнце катилось к закату; небо за плоскими крышами муниципалитета и почтового управления отливало густыми оттенками лилового и синего и поблескивало, словно глянцевая бумага. Краски неряшливо стекали к горизонту, будто над головой расплескали акварель. Как помнил Мелвин, подобные выходки характерны для стиля Джеймса Уистлера. Только импрессионизм природы выглядел трогательнее любой из работ художника и настраивал на спокойный, если не сказать — умиротворяющий лад. Капуста, собака Мелвина, должно быть, чувствовала это и тихо посапывала под столиком.

Несмотря на погоду и пиво, настроение у Мелвина было совсем не безоблачным. Причиной была Диана. Конечно, сегодняшняя озвучка не закончилась скандалом, но это значит — его приберегли на ночь. Повод найдется, но суть оставалась неизменной: «Когда мы уберемся с этого проклятого Острова?»

Как ни крути, к жизни вдали от цивилизации Диана была не приспособлена. Дитя большого города, или как она сама говорила — homo urbanus. Ее бесили дома ниже пяти этажей и неоправданно огромные лужайки — словом, все, чего на Острове хватало с избытком. Эскимос на Гавайях, и тот чувствовал бы себя комфортнее. И если с парой недель на побережье она еще могла смириться, то три месяца на Острове оказались для Ди слишком тяжелым испытанием.

Как полагал Мелвин, причиной было чувство времени. Внутренние часы Дианы спешили даже на материке, на Острове же они летели. По скромным подсчетам — умчались вперед на неделю, хотя Диана старалась не торопиться и терпеливо дожидалась, пока остальной мир соизволит ее догнать. Мир прилежно ее игнорировал и торопиться не собирался. Не в силах ни совладать, ни смириться с подобной несправедливостью, Диана злилась, а доставалось, естественно, Мелвину.

Конечно, умом он понимал и даже принимал ее доводы. Но на другой чаше весов очутились «Суперкроты», а чтобы их доделать, нужен Сандерс. Без него Полковнику Блюму лучше и рта не раскрывать. Сандерс же наотрез отказывался вылезать из своей провинциальной берлоги. От всего этого у Мелвина голова шла кругом — хуже, чем у Полковника Блюма, когда того вместе с Леди Сью схватили корнеплоды-мутанты. Только в отличие от бесстрашного крота у Мелвина не было в запасе блестящего секретного плана.

Говоря по правде, Сандерса нашла Диана. Мелвин понятия не имел, где она откопала две кассеты второсортных вестернов, в которых тот снимался. Оба фильма никуда не годились, они и поставили крест на актерской карьере бесстрашного шерифа. Но Мелвин просмотрел их с раскрытым ртом.

На пилотной короткометражке «Суперкротов» Мелвин сам озвучивал Полковника Блюма. Хрипел и пыжился выдать что-то, похожее на голос старого вояки… Дохрипелся до сорванного горла и ехидной критики. Потом — долгие поиски актера, который мог бы по-настоящему оживить пластилиновую куклу и чьи запросы совпадали бы с возможностями Мелвина. Поиски абсолютно безуспешные — до тех пор пока Ди не принесла те две кассеты.

Хриплый голос Сандерса, с едва уловимым акцентом, подошел Полковнику Блюму столь же идеально, как мягкое сопрано Дианы — Леди Сью. Раз услышав, Мелвин уже не мог представить на его месте другого.

К счастью, Сандерс сразу согласился. Он был рад вернуться на экран, пусть и в образе крота в шляпе и с сигарой в зубах. Тем более, Сандерс давно нигде не работал, жил на пособие, и те небольшие деньги, которые мог предложить Мелвин, оказались для него неплохим подспорьем. Сандерс выдвинул лишь одно условие — работать он будет на Острове, о поездке на материк и речи быть не может.

Сперва эта идея понравилась даже Диане. «Настоящий отпуск на море, — сказала она и добавила голосом Леди Сью: — Море — это такая большая и мокрая штука…» Кто ж знал, чем все обернется?

В итоге в тот вечер Мелвин был настолько поглощен своими мыслями, что не обратил внимания на слова Сандерса. Потому и растерялся, когда тот продолжил:

— Например, собаки его чувствуют, — Сандерс облизал измазанные пеной пальцы. — Да что собаки — любые животные. Кошки, лошади, кроты вон твои… Даже улитки… хотя заметить сложно.

— А? Что чувствуют?

— Волшебство, — повторил Сандерс. — Потусторонние силы.

Он прищурившись посмотрел на Мелвина из-под полей соломенного стетсона. Тонкие прутья лохматились по краям шляпы и торчали в разные стороны, расчертив морщинистое лицо тенями, точно поле для игры в крестики-нолики. Раньше Сандерс работал на лесопилке «Океан-Вест». С тех времен в его бороде запуталось столько опилок, что он до сих пор от них не избавился.

— Правда? — сказал Мелвин, мысленно продолжая спорить с Дианой. — А почему?

Сандерс усмехнулся. Крякнув, откинулся на спинку стула. Ему стоило быть осторожнее: красный пластик громко заскрипел, прогнувшись под его весом. Дешевые стулья уличных кафе не рассчитаны на людей комплекции Сандерса.

Прежде чем ответить, он сделал большой глоток из банки.

— Есть у меня одна теория, — сказал он. — Почти научная. Волшебство — это нарушение правильного порядка вещей, сбой в системе. Я прав?

Мелвин пожал плечами. Он не был специалистом по чудесам и странным явлениям, так что Сандерс мог и не спрашивать. Если действительно важно его мнение… Единственное настоящее волшебство, с которым Мелвин сталкивался, пряталось в брусках моделина. Оживить пластилиновых героев совсем не просто — каждый кадр требовал ручной работы, постоянного контакта с куклами. Долгий, изматывающий труд, а испортить можно одним неверным движением пальцев. Но в результате герои начинали говорить и двигаться, жить жизнью, полной чудес и приключений. Волшебство ведь? А о нарушении «правильного порядка вещей» и речи не шло.

Мелвин взял салфетку и сложил пополам, намечая будущие складки. Полезная штука — оригами: тренирует пальцы и помогает освободить голову. Да и интересно поработать с новым материалом, раз под рукой нет моделина. Сандерс продолжил:

— Затем в ход вступает экология. Каждое животное идеально приспособлено именно к той среде, в которой обитает. Жираф нипочем не выживет на полюсе. Догадываешься, почему?

Хотя ответ был очевиден, Мелвин выдвинул свою версию:

— Никто не вяжет таких длинных шарфов?

— Что-то вроде, — согласился Сандерс. — Животные — естественная часть системы. Они чутко реагируют на любые ее изменения. Это залог выживания.

Мелвин понимающе кивнул. Года два назад на Остров повадились ездить «зеленые» анархисты — устраивали пикники, совмещая их с акциями протеста на лесопилке. Требовали полного запрета на вырубки, защищая гнездовья реликтовой неясыти, до сих пор известной лишь узкому кругу специалистов. Акции активно освещали все телеканалы; даже проживая на материке, Мелвин о них слышал. На Острове до сих пор в любой сувенирной лавке можно купить поделки в виде сов или футболку с истеричным лозунгом. Потом выяснилось, что мероприятия спонсировались корпорацией, занимавшейся производством пластиковой мебели. Скандал замяли, но с тех пор «зеленых» как ветром сдуло. Видимо, от этих «защитников» природы Сандерс нахватался познаний в экологии.

— Старый корабль, — сказал Сандерс, — есть идеальный пример функционирования подобной системы. Естественный отбор: корабельные крысы, которые не научились по крошечной течи определять, что судно скоро утонет, ушли на дно. Волшебство — явление того же порядка, только течь здесь не в трюме, а в самой структуре мироздания. Животные ее чувствуют и боятся.

Он одним глотком допил пиво, смял пустую банку и подвел итог:

— Если хочешь заметить волшебство, внимательно следи за своей собакой. Может пригодиться.

Мелвин невольно опустил взгляд. Капуста дремала, из чего, вероятно, следовало, что поблизости волшебством и не пахло.

Речь Сандерса его озадачила. К работе над «Суперкротами» она точно не имела отношения. Последнее предложение и вовсе прозвучало зловещим предупреждением, достойным старухи-ведьмы, а не крепкого шестидесятилетнего мужчины с кулачищами размером с голову ребенка.

Мелвин хотел спросить, что значат таинственные слова, но Капуста неожиданно вскочила и зарычала. Вид у нее стал до безобразия грозный — насколько допустимо это слово применительно к биглю.

Мелвин невольно вздрогнул, огляделся. Не сказать, чтобы он думал увидеть обещанное волшебство, однако нотка сомнения в устройстве мира промелькнула.

Истинная причина беспокойства собаки скоро выяснилась. С боковой улицы на площадь вырулил почтальон. Старый велосипед с паяной рамой дребезжал, словно разваливался на части. То же можно было сказать о самом почтальоне, длинном и нескладном, будто кузнечик. Мелвину показалось, он слышит, как скрипят суставы, когда почтальон налегает на педали. В общем, шуму хватает: привяжи к багажнику велосипеда хвост из консервных банок, громче бы не стало.

Волшебство волшебством, а почтальона любая собака чует за версту. Видимо, доставка газет и писем тоже влияет на порядок в системе мироздания. Капуста не была исключением. Собака вскочила и зашлась в пронзительном лае. Мелвин по морде видел: пес готов броситься вслед велосипеду.

— Сидеть, — приказал Мелвин. Собака сделала вид, что не расслышала.

Почтальон оглянулся. Мигом оценив ситуацию, он прибавил скорости, стремясь быстрее добраться до укрытия почтового управления. Бедолага не первый год развозил по городу письма — достаточный срок, чтобы выработались соответствующие рефлексы.

Капуста мгновенно среагировала и рванулась вслед за ускользающей добычей. Грозное «Место!» потонуло в радостном лае. И ничего не попишешь: бигль — охотничья порода. Мелвин бросился следом, прекрасно понимая: нет ни малейшего шанса догнать пса. Как и у почтальона нет шансов скрыться. Но что-то надо делать!

Капуста догнала почтальона, когда до спасительной двери оставались считанные метры. Первая атака провалилась: зубы клацнули в миллиметре от лодыжки бедолаги, подстегнув того, будто удар током. Чтобы уйти от столкновения, почтальон вывернул руль, одновременно пытаясь пнуть собаку ногой. Трюк, достойный лучших велоакробатов. Жаль, не удался.

На лице почтальона отразилось изумление, глаза распахнулись столь широко, что позавидовала бы любая сова. В то же мгновение велосипед с лязгом рухнул на асфальт, увлекая за собой незадачливого наездника. Капусте того и надо было. В лае зазвучали торжествующие нотки — оставалось нанести финальный удар.

К счастью, Мелвин подоспел вовремя. Схватив за ошейник, он оттащил собаку от поверженной жертвы. Капусту совсем не устраивала сорвавшаяся охота, но Мелвину удалось ее утихомирить.

Не веря в спасение, почтальон продолжал лежать, жадно глотая воздух и устремив взор в темнеющую синь неба. На всякий случай Мелвин уточнил:

— Вы в порядке?

— А? — почтальон перевел взгляд на Мелвина и растерянно моргнул, не понимая, откуда тот появился. — На меня…

— Вы извините, — поспешил сказать Мелвин, пока дело не приняло неприятный оборот. — Она не хотела вас пугать, но звук велосипеда… раздражающе действует на животных. Она очень добрая и умная собака. В жизни не укусит человека…

У Капусты на этот счет имелось другое мнение, которое она не поленилась высказать громким лаем. Почтальон аж подпрыгнул и на карачках отполз подальше. Уже с безопасного расстояния он сказал:

— Возмутительно! По закону таких собак положено держать на привязи, а она даже без намордника… Я буду писать жалобу! Ее обязаны изолировать.

— Еще раз извините. Она не хотела. Правда? — Виновато улыбаясь, Мелвин дернул за ошейник. Капуста хрипло тявкнула: можно принять за извинения.

Почтальон кряхтя поднялся на ноги. На штанине осталось темно-зеленое пятно от сырой травы; он плюнул на ладонь, попытался его оттереть и испачкал руку. Косясь на собаку, почтальон поднял велосипед.

— Вот, — заметил он с мрачным удовлетворением. — Теперь еще и «восьмерка»… Придется новое колесо покупать.

Он так выразительно посмотрел на Мелвина, что дальнейших намеков не потребовалось.

— Если я могу компенсировать, — порывшись в кармане, Мелвин достал мятую банкноту. Почтальон быстро огляделся и выхватил деньги. Лицо его разом смягчилось.

— Вы все-таки следите за своей собакой, — сказал он. — А то, неровен час, укусит кого. Знаете — неприятное ощущение…

Он снова огляделся. Взгляд остановился на уличном кафе. Почтальон прищурился.

— Эй! Это не Гектор Сандерс там сидит?

— Он самый, — кивнул Мелвин.

— Как удачно, — сказал почтальон. — А у меня тут для него корреспонденция.

Последнее слово он произнес с придыханием. Как всякий, влюбленный в свою работу, к ее составляющим он относился с благоговением. Так же Мелвин иногда воспринимал моделин. Возможно, здесь кроются истоки извечной вражды между почтальонами и собаками.

Для почтальона щенок, несущий газету своему хозяину, равносилен глубочайшему оскорблению.

— Корреспонденция для Сандерса? — переспросил Мелвин. — Так я могу передать, мы сидим вместе…

Почтальон обдумал предложение, косясь на Капусту. Собака успокоилась и с нескрываемым интересом изучала поведение пары черно-желтых божьих коровок на ближайшей травинке.

— Ну ладно, — сдался почтальон. — Точно донесете? Мелвин прикинул расстояние. До столика — от силы два десятка метров.

— Наверняка, — пообещал он. Сандерс высоко поднял пивную банку — то ли приветствуя почтальона, то ли торопя Мелвина вернуться.

Почтальон достал из сумки журнал в целлофановой обертке и пару открыток. Сверился с адресом и протянул Мелвину. Чувствуя, как Капуста насторожилась, тот поспешил забрать корреспонденцию.

— Всего хорошего, — и прежде чем собака успела выкинуть очередной фортель, Мелвин быстрым шагом направился к столику, держа Капусту за ошейник.

— Ловко вы его, — сказал Сандерс. — Давненько не видел, чтобы Годвин так прыгал. Ему полезно — пусть разомнет кости, ведь постоянно жалуется: то колени у него ломит, то руки…

— Это тебе, — сказал Мелвин, протягивая Сандерсу журнал и открытки. Почтальон забрался на велосипед. Мелвин покрепче сжал ошейник и не отпускал, пока почтальон не скрылся в здании управления. Капуста жалостливо косилась на хозяина, даже не пытаясь понять, за что ее лишают столь замечательного развлечения. В любом кинологическом справочнике можно прочесть о веселом и жизнерадостном нраве биглей. Но нигде нет и слова о крайне специфическом чувстве юмора.

Не взглянув на журнал, Сандерс вцепился в открытки. Лицо расплылось в счастливой улыбке.

— Ух ты! От Руперта, — вскричал он, взмахнув открытками перед носом Мелвина. — Из Брюсселя и Пекина. Смешно, что они пришли вместе?

Мелвин пожал плечами.

— Наверное. А кто такой Руперт?

— Неужели я тебе не рассказывал? — изумился Сандерс. — Моя кровь и гордость. Сын. Он у меня пилот, летает по всему свету. И где ни приземлится, всегда сфотографируется на фоне местной достопримечательности и пришлет мне. Ну, чтобы я тоже мир посмотрел… Глянь.

Он протянул одну карточку Мелвину. На фоне ярко-красной пагоды стоял молодой человек в форме гражданской авиации, как две капли воды похожий на шерифа из ранних вестернов Сандерса. Взглянув на брюссельскую открытку, Мелвин мрачно подметил, что с достопримечательностью он не ошибся.

Сандерс прочитал весточки от сына. Но если на первой он фыркал и усмехался, то вторая разом смыла веселье. Щека дернулась. Сандерс одним глотком осушил банку, смял в кулаке и швырнул в сторону мусорного бака. Не попал, и та, звякнув, покатилась по асфальту. Капуста печально проводила банку взглядом.

— Что-то случилось? — всполошился Мелвин.

— Он не приедет, — сказал Сандерс. — Через две недели он должен быть в Париже. Летный график и прочая ерунда. Вот дрянь…

— Э… А что будет через две недели?

— Праздник Воздушных Змеев, — напомнил Сандерс. — Руперт каждый год приезжает… Приезжал.

Его лицо осунулось, морщинки в уголках глаз стали темнее и глубже.

— Ну, может, у него еще сложится? — постарался утешить его Мелвин. — Есть еще две недели. А графики постоянно меняются…

— Руперт очень ответственный. Раз сказал, что не сможет приехать, значит не приедет. И ничего с этим не поделаешь. Я рассказывал, что он три года подряд брал первый приз?

Мелвин покачал головой. Он о существовании Руперта слышал впервые, куда уж знать о его достижениях?

Праздник Воздушных Змеев был главной достопримечательностью Острова. В некоторых путеводителях его ставили в один ряд с Томатиной, Конфетной Битвой и прочими подобными мероприятиями. День, когда никому не известный городок становится центром мира. Подготовка к празднику шла полным ходом. На пляже собрали трибуны, а Мелвин не раз видел, как дети и взрослые пускают на задних дворах воздушных змеев самых невероятных конструкций. В окне дома, который они снимали с Дианой, каждое утро парил розовый бегемот. Что, кстати, сильно нервировало Ди: ладно бы бегемот только подглядывал, так он еще и ухмылялся во всю огромную пасть.

Журнал, который Мелвин принес вместе с открытками, остался лежать посреди стола. Сандерс словно забыл о его существовании, в который раз перечитывая послание от сына. Мелвин взглянул на обложку: «Мистерио: Невероятное рядом!» На фотографии красовалось светящееся зеленое пятно, по форме отдаленно напоминающее человека. И, дабы у читателей не осталось сомнений, что ждет на страницах, крупный заголовок: «Хит-парад знаменитых привидений! Десятка лучших призраков со всего света!» Обычно читателями подобной макулатуры оказывались старые девы в очках на пол-лица да инфантильные барышни-вегетарианки. Но Сандерс?..

— Интересуетесь призраками? — спросил Мелвин, не из любопытства, а чтобы отвлечь Сандерса от печальных мыслей. Сам он в существование привидений не верил. Давно на собственном опыте убедился: обычно все проще и банальнее.

— А? — встрепенулся Сандерс и перевел взгляд на журнал. — Ты про это! Так сказать, стараюсь быть в курсе.

— Я видел одно привидение, — сказал Мелвин. — Еще в колледже. Проснулся посреди ночи от стука в окно, а там человек летит, весь из себя зеленый и светящийся. И не обычный человек, а сам Уолт Дисней! Потом оказалось: соседи сверху забавлялись. Вымазали восковую фигуру флуоресцентной краской и спустили на веревке… Вроде посвящения в аниматоры.

— Я видел целую стаю привидений, — хмыкнул Сандерс. — И настоящих. Я до сих пор их периодически вижу.

Мелвин решил, что лучше промолчать. Сандерс сорвал целлофановую обертку и бегло просмотрел журнал.

— Сейчас «Мистерио» испортился, — сказал он. — Раньше здесь печатали настоящие истории, а сейчас… Только деньги гребут. Он показал Мелвину большую рекламу травяного чая.

— За что, спрашивается, я плачу? Чтобы знать, каких травок они намешали, чтобы получилась эта гадость? Я ее в жизни в рот не брал и не собираюсь!

— Как ни странно, кто-то заплатил денег, чтобы ты это знал. Такой вот парадокс.

— Бред, а не парадокс, — буркнул Сандерс. — Как если б к тебе заявился коммивояжер и дал денег, чтобы ты послушал его белиберду про патентованные открывалки. А так ты заплатил ему — за то, что слушаешь.

— Все достанется соседу, который этого парня ко мне спровадил, — сказал Мелвин. — Но в целом, да, похоже.

— Я и говорю — бред.

Сандерс перевернул пару страниц, рассматривая смазанные фотографии и таинственные блок-схемы.

Мелвин взял за уголок недоделанную фигурку-оригами. Сейчас она больше напоминала лягушку, повстречавшую дорожный каток. Мелвин решил переделать ее в утку — но кто знает, куда заведут дальнейшие переплетения сгибов и складок?

— Или еще… Конкурс! — не в силах сдержать возмущение, Сандерс швырнул журнал на столик. — Ну как это называется?

— Привлечение новых читателей? — предложил Мелвин. Три сгиба — и лягушка стала похожа на ящерку. Темпы эволюции салфетки воодушевляли, хотя от эффекта «дорожного катка» избавиться пока не удавалось.

— Лишь бы побольше денег захапать! Сфотографируй привидение и выиграй поездку в Париж! Они думают, настоящие исследователи будут ловить призраков ради поездки в Париж!

— Кто-нибудь да найдется, — пожал плечами Мелвин.

— Найдутся дилетанты и шарлатаны, — хмуро ответил Сандерс.

— Так вы сами поучаствуйте, — предложил Мелвин, в надежде закрыть эту тему. — Вы же не дилетант и не шарлатан?

Он заговорщицки подмигнул Сандерсу. Тот наградил его взглядом, полным такого сочувствия к его умственным способностям, что Мелвин растерялся.

— Э… Сфотографируйте ту стаю привидений, которую, говорите, вы видели.

— Ради поездки в Париж?

— Почему… Ради науки. Сразу поставите на место шарлатанов. К тому же Париж — красивый город. А если постараться, может, встретите своего Руперта в аэропорту Де Голля. Представляете, какой будет сюрприз?

Сандерс молча посмотрел на Мелвина. Затем взял журнал — осторожно, словно боялся, что тот вспыхнет у него в руке — и перечитал заметку про конкурс.

Мелвин отложил злополучное оригами. Фигурка, честно сказать, получилась не ахти. Уткой ее мог назвать только человек с очень богатым воображением. Все-таки отношения с бумагой у Мелвина не складывались. Не пластилин — здесь нет и капли ощущения органической материи под пальцами.

— И что это? — нахмурился Сандерс, обратив внимание на творение Мелвина.

Под взглядом Сандерса Мелвину захотелось поскорее скомкать птицу и выбросить в урну.

— Райская птица. Вообще-то, изначально я думал, это будет утка… Но не получилось.

— Райская птица, — повторил Сандерс, не спуская глаз с фигурки.

— Ну, если присмотреться… — начал Мелвин. Сандерс перебил его взмахом руки.

— Это знак!

Не утруждая себя объяснениями, он встал и зашагал вниз по улице.

* * *

О глупейшей идее поохотиться на призраков Мелвин пожалел через день, когда Сандерс не пришел на озвучку. Что странно само по себе — прежде тот не задерживался больше чем на пять минут. Однако минуло полтора часа против назначенного времени, а от Сандерса ни слуху ни духу.

До сих пор опоздания были прерогативой Дианы. И она преуспела на этом поприще: даже на Острове, когда до импровизированной студии нужно было пройти несколько метров по коридору, Ди никогда не приходила вовремя. Как это сочеталось с ее «внутренними часами», которые вечно спешили, Мелвин не представлял. Временной поток Дианы не подчинялся известным законам физики. Попади она в руки ученым, это повлекло бы существенные переработки теории относительности. К счастью, до сих пор Ди удачно избегала цепких лап научного сообщества.

К чести сказать, Ди хоть и постоянно опаздывала, делала это красиво. Ей и в голову не приходило извиняться или сочинять оправдания. Нет, Диана возникала, светясь уверенностью. Еще ни разу Мелвин не видел ее запыхавшейся или растрепанной. Едва успев появиться, она развивала столь бурную деятельность, что нужно было сильно постараться, чтобы угнаться за ней. И, как всякий человек, начисто лишенный пунктуальности, Диана терпеть не могла ждать.

Она напоминала тигра, запертого в клетке, перед которым отара овец устроила воскресный пикник. Диана носилась от стены к стене, литрами поглощала вязкий кофе, косилась на часы и по пути роняла стулья, микрофоны и стойки. Впрочем, разрушения были делом обычным. Избыток нерастраченной энергии не способствует аккуратности, а энергии у Дианы было предостаточно — мало того, что рыжая, так еще и наполовину мексиканка. Про себя Мелвин давно записал Ди в разряд стихийных бедствий и смирился.

Сейчас на девушке была фирменная футболка «Суперкротов», на которой над улыбающейся мордочкой Леди Сью маркером было выведено: «Терпеть не могу». Надпись появилась вчера вечером и, следуя логике Дианы, должна служить немым укором Мелвину. Хитрый способ оставить за собой последнее слово в любом споре.

— Ты ему звонил? — в который раз спросила Ди.

— Ага, — отозвался Мелвин. — Минут десять назад. Никто не берет трубку.

— Позвони еще раз, — она глотнула кофе и уставилась в полупустую чашку. — Твой Остров сведет меня с ума… Ни на кого нельзя положиться!

— До сих пор он не опаздывал, — напомнил Мелвин. — Может, пока запишем твою дорожку? А сводить будем, когда придет Сандерс?

— Ты и так меня сводишь. С ума. Ты и твои землеройки! — она всплеснула руками. По стене поползла дорожка кофе, но Ди не заметила. — В который раз объясняю — я не могу так работать. Разговаривать с тем, кого нет… Это называется шизофрения. Воображаемые друзья и все такое.

— А еще актриса, — буркнул Мелвин.

— Ха! Не нравится — ищи другую! — зацепившись ногой за провод, Ди чуть не сбросила со стола ноутбук. Чудом Мелвин успел подхватить его в последний момент. По странному стечению обстоятельств на экране компьютера Леди Сью, точно так же зацепившись за провод, выключила Адскую Машину.

Создавая Леди Сью, Мелвин изначально имел в виду Диану, копировал ее привычки и выходки. И хотя саму роль сыграла пластилиновая кукла, никто другой не смог бы озвучить ее. Мелвин зависел от Дианы так же, как от Сандерса. Ди это прекрасно понимала и пользовалась на всю катушку. Скрестив руки на груди, она с вызовом посмотрела на Мелвина.

— Да ладно, не злись, — примиряюще сказал Мелвин. — Подождем еще минут пятнадцать…

— Ты это уже говорил. Час назад. Что изменилось? Мелвин глубоко вздохнул. Ставить в укор ее опоздания бессмысленно. Сейчас же она на месте?

— Ты знала, что у Сандерса есть сын? — спросил он, чтобы отвлечь Диану.

— Руперт-то? Ага. Он очень им гордится. Карточку показывал — симпатичный молодой человек. Пилот на международных линиях.

Мелвин не удивился, что Диана знает о Сандерсе куда больше, чем он. Небось в первый день на Острове выпытала все тайны и секреты. Женское любопытство — зверь страшный: вовремя не покормишь — сожрет с потрохами.

— Руперт прислал вчера открытку, написал, что не сможет приехать на праздник Воздушных Змеев. Сандерс очень расстроился.

— Из этого следует, что ему можно опаздывать?

— Возможно, — пожал плечами Мелвин.

— Значит, в следующий раз, когда у меня будет плохое настроение, я тоже могу наплевать на работу?

— Не передергивай. Ты прекрасно поняла, о чем я.

Дверь приоткрылась. Но вместо Сандерса на пороге появилась Капуста, с видом растрепанным и заспанным. Прошествовав в середину комнаты, собака плюхнулась на живот. Диана не замедлила споткнуться, вскрикнула и замахала руками, чтобы удержать равновесие. Привыкшая к подобным казусам Капуста лишь широко зевнула.

— Ты-то откуда взялась?! — вспылила Диана.

Капуста смерила ее усталым взглядом и отвернулась. Сообразив, что от собаки она не добьется и капли понимания, Диана обратила гнев на Мелвина.

— Запомни, — сказала она, грозя пальцем. — Твои попытки строить из себя нового Ника Парка сведут меня в могилу! Ты еще помянешь мои слова, когда понесешь цветы на кладбище.

— При чем здесь Ник Парк? — возмутился Мелвин.

— При всем. У тебя даже собака похожа на Громита, только мозгами ее обделили, — фыркнула Диана.

Капуста не пропустила оскорбления. Демонстративно задрав нос, она поднялась и перешла в другой угол комнаты. Ди показала ей язык, но собака оказалась выше насмешек.

— Я не строю из себя Ника Парка, — надулся Мелвин. — То, что мы оба работаем с пластилином, еще ничего не значит. И бигли мне нравятся не потому, что они похожи на Громита…

— Ой ли? — язвительно сказала Диана. — Кому другому расскажи. Сколько раз ты пересматривал «Неправильные штаны»?

Но не успел скандал набрать обороты, как из коридора донеслись тяжелые шаги, а спустя пару секунд появился Сандерс. Распахнул дверь, но войти не решился.

Выглядел он жутко. Лохматый и бледный, он напоминал бандита с большой дороги, а не бесстрашного шерифа. Одежда оказалась мятой, словно он спал не раздеваясь. Если вообще спал — красные глаза свидетельствовали о бессонной ночи. Армейские штаны и резиновые сапоги вымазаны рыжим песком и тиной.

— Что…

— Проспал, — буркнул Сандерс. — Лег под утро, еле уснул, потом не услышал будильник.

— Я звонил, — несколько обиженно заметил Мелвин.

— Ну и телефон не услышал…

— Гектор! — Ди подскочила к Сандерсу и за руку втянула его в комнату. Тот даже не сопротивлялся: шансов совладать с Дианой не больше, чем у Дороти против урагана. — Что случилось? Вы похожи на привидение…

Сандерс многозначительно покосился на Мелвина, но ничего не сказал. В отличие от Дианы:

— Мелвин, ну что ты встал, как столб?.. Вы хотите кофе?.. Давай быстрее, Мелвин, завари чашку кофе. Не слишком крепкий, крепкий ему вредно… Вы присядьте…

На секунду отпустив Сандерса, она вытащила в центр комнаты стул, успев мимоходом опрокинуть две микрофонные стойки, наступить на хвост Капусте и разбить свою чашку. Мелвин и глазом не успел моргнуть, как Сандерс уже сидел, а Ди суетилась вокруг, попутно пытаясь сбросить намотавшийся на ногу провод.

— Сделал кофе? Давай сюда!

— Но… — начал Мелвин, однако решил не усугублять ситуацию и вышел на кухню.

Когда он вернулся, на него налетела Ди и отругала за медлительность, хотя Мелвин отсутствовал от силы минут пять. Выхватив из его рук дымящуюся чашку, Ди попыталась сама напоить Сандерса, что едва не закончилось катастрофой. Если бы тот не успел схватить Диану за запястье, она бы точно облила обжигающим кофе все, что находилось в радиусе трех метров. В несостоявшийся черный список попали бы и Сандерс, и Мелвин, и Капуста, и масса дорогостоящей аппаратуры.

Забрав чашку, Сандерс сделал большой глоток и скривился.

— Ну, вам стало легче? Кофе, он всегда помогает, поверьте моему богатому опыту.

— Я не пью кофе, — сказал Сандерс. — Но все равно спасибо.

— Ну, так что случилось? — спросила Ди, садясь перед ним на корточки. — Это из-за Руперта, да? Переволновались и не могли уснуть? У меня тоже бывает: лежишь полночи и думаешь, а сна ни в одном глазу. Хоть овец считай, хоть кротов…

Сандерс затравленно покосился на Мелвина. Тот решил, что пора вмешаться.

— Ди, оставь человека в покое. Дай ему отдышаться. Диана обернулась. В глазах вспыхнули искры.

— Я пытаюсь помочь. А если тебе плевать, то не лезь со своими…

— Тихо, тихо, — поспешил сказать Сандерс. — Со мной все в порядке. Спасибо, милая, за заботу.

Он потрепал Диану по плечу. Это возымело эффект, словно Сандерс незаметно нажал на некую секретную кнопку. Диана улыбнулась.

— А мы волновались, вдруг что случилось, — сказала она, разом забыв о своих причитаниях. — Вы бы предупредили.

— Если б со мной действительно что-то случилось, я бы предупредил, — заверил ее Сандерс.

Ди на секунду задумалась. В конце концов она решила, что распутывание парадоксов не ее конек. Мелвин откашлялся.

— Раз все уладилось, может, начнем запись?

— Проклятье! — Диана вскочила. — Опять ты за свое? Только и думаешь, что о…

— Давно пора, хватит время тянуть, — перебил ее Сандерс. Он хрипло рявкнул, прочищая горло и переходя на интонации Полковника Блюма. — Прошу вас, Леди!

Он махнул рукой в сторону микрофонов. Диана не нашлась с ответом.

Следующая пара часов прошла в мире «Суперкротов». Сандерс работал, точно одержимый, раз за разом проговаривал реплики своего персонажа, меняя интонации в поисках идеального звучания. Такой подход далеко не редкость, когда общая усталость столь велика, что приходится выкладываться по полной, чтобы ее не замечать. У Сандерса не оставалось выбора — в противном случае он бы уснул на полу посреди комнаты, и не помог бы никакой кофе. Вскоре Сандерс так вжился в образ Полковника Блюма, что даже в чертах его лица Мелвину померещилась хитрая мордочка крота.

Первой сдалась Диана. Заявив во всеуслышание, что ей необходим перерыв, она выскочила из студии. Дверь захлопнулась с жутким грохотом. Мелвин сорвал наушники и остановил запись.

— Ау! — сказал он, растирая уши. — Зачем же так…

— Есть что-нибудь выпить? — спросил Сандерс, вытирая со лба капли пота. — А то от вашего кофе горло дерет, будто кошку проглотил, а она хочет вылезти.

— Кажется, в холодильнике есть пара банок пива, — задумался Мелвин.

— Заодно и себе захвати. Не помешает, — Сандерс состроил заговорщицкую физиономию и подмигнул. Мелвину стало не по себе.

Он сходил за пивом. Когда вернулся, Сандерс сидел на столе, курил, сбрасывая пепел на пол.

— Ди расстроится, — сказал Мелвин. — У нее аллергия на дым. Если ей верить, конечно…

— Да ладно, — Сандерс отмахнулся. Он ловко поймал брошенную банку, открыл и сделал пару жадных глотков. — Так-то оно лучше…

— Что-то случилось? — спросил Мелвин, щелкая кольцом своей банки.

— Хочу показать тебе одну штуку, — сказал Сандерс. Он достал из-за пазухи сложенный пополам полароидный снимок. — Как тебе такое фото?

Мелвин взял фотографию двумя пальцами. Он не представлял, что его ждет, но тон Сандерса не предвещал ничего хорошего. Мелвин терпеть не мог весь таинственный шепот, перемигивания и полунамеки — еще ни разу подобные штуки до добра не доводили.

Фотография оказалась блестящей и черной, точно лужица пролитого кофе. Как Мелвин ни старался, разглядеть, где и что снимал Сандерс, не удалось. Единственное, что выделялось, это полдюжины смазанных голубых пятен в правом углу кадра.

— И что я должен увидеть?

— Так это она самая, — усмехнулся Сандерс. — Стая привидений.

Нахмурившись, Мелвин присмотрелся к голубым пятнам. Если бы не слова Сандерса, он решил бы, что фотография испорчена. Брак на светочувствительной пленке или что-то подобное. Сандерс снимал поздно ночью и без вспышки, а «Полароид» не годится для подобных экспериментов. Цветные же пятна… Мелвин ничего не смыслил в спиритической фотографии, но полагал, что призраки должны выглядеть менее аморфно.

— Как думаешь, устроит такой снимок «Мистерио»? Ну, чтобы выдали первый приз?

— Э… Это призраки?

— Полагаю, ты ответил на мой вопрос… Мелвин вежливо улыбнулся.

— Без обид, — сказал он. — По мне, эта фотография несколько… неубедительна. Цветные пятна, и все.

— Это не цветные пятна, — угрюмо сказал Сандерс.

— Выглядят они именно как цветные пятна.

— И что с того? Выглядеть они могут, как угодно, но это настоящие призраки, — он выхватил из рук Мелвина фотографию. Спрыгнув со стола, Сандерс подошел к Капусте. — Ну, четвероногий друг, а ты что скажешь?

Собака без всякого энтузиазма взглянула на снимок, но тут же от сонной апатии не осталось и следа. Вскочив, Капуста заскулила, попыталась забиться в угол. В итоге собака запуталась в лапах и упала на бок. Сандерс убрал фотографию.

— Видишь! — он торжествующе повернулся к Мелвину.

— Зачем вы так? — сказал Мелвин. — Напугали бедняжку до полусмерти!

Он подошел к Капусте и взял на руки. Собака жалобно уткнулась влажным носом в щеку. Мелвин потрепал ее за ухом. Сандерс глотнул пива.

— Просто собаки чувствуют волшебство. Сбой в системе, помнишь?

— По-вашему, это повод доводить собаку до истерики?

— Я хотел показать, — развел руками Сандерс.

— Нашли лабораторное животное, — буркнул Мелвин.

— Но согласись — опыт удался. Даже на фотографии она учуяла привидений.

— Каких еще привидений? — Мелвин отпустил собаку, и Капуста выскочила, из комнаты. — Покажите-ка еще раз.

Ухмыльнувшись, Сандерс протянул ему фотографию. Но и на этот раз Мелвин ничего не увидел. Он поскреб одно из голубых пятен.

— Сдаюсь, — сказал он, возвращая снимок. — Что это за привидения?

— Призраки райских птиц, — Сандерс указал на одно из пятен. — Королевская райская птица, райская птица принцессы Стефании. Это, по-моему, ифрита Ковальди…

— Откуда…

— Знаешь, как появился праздник Воздушных Змеев? — перебил его Сандерс и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Все думают, он был от основания Порт-Корвета. На самом деле — традиции лет тридцать. А началось все с того лета, когда на Острове жили райские птицы.

Он глубоко затянулся и выдохнул в потолок колечко. Дымные петли походили на парящую птицу.

— Кто жил? — переспросил Мелвин.

— Райские птицы. Вороны, но разноцветные и яркие, точно драгоценные камни в пиратском сундуке. С пышными хвостами и лентами. Да видел ты их, по телевизору или в зоопарке.

— Видел, — сказал Мелвин. — Только… Они живут на Новой Гвинее, так? В джунглях. Мне чудится или климат на Острове несколько прохладнее? Снег, дожди…

— В джунглях, — согласился Сандерс. — Но одно лето они жили и здесь. Ты видел «Магдалену»?

— Кафе на площади? Конечно…

— Скучный ты человек, Мел, — вздохнул Сандерс. — Сколько ты живешь в Порт-Корвете? Третий месяц, кажется? А самого интересного так и не видал… Я про корабль, в честь которого назвали кафе.

— Я на пристани бывал всего-то пару раз.

— Ох, — Сандерс почесал бороду. — На пристани «Магдалену» искать без толку. Свое она отплавала… Так и быть, слушай. Лето в тот год выдалось жаркое. На Острове это редкость — обычно дожди да туманы, а тут солнце палило так, что вскипал асфальт, а на деревьях не осталось ни одного зеленого листа. Два месяца на небе ни облачка. Поговаривали, виноваты французы, мол, из-за ядерных испытаний поменялись течения, другие винили американцев: эксперименты с климатическим оружием и все такое. Хотя по мне — какая разница? Мы жарились, пока не пришла Большая Буря… Ее у нас все так называют. По правде говоря, в жизни ничего страшнее не видел. Океан нам много задолжал за то лето, а отдал все сразу. Буря бесчинствовала два дня: рвала деревья и черепицу с крыш. Добра в море уволокла — не счесть. У меня смыло новенькую газонокосилку, у соседа — приличный «форд» вместе с гаражом и тещей. На Острове не осталось ни одного целого окна, что ни улица — то воды по колено…

Он затянулся, чтобы перевести дух и, быть может, собраться с воспоминаниями. Хотя… Мелвин всмотрелся в задумчивое лицо Сандерса и усмехнулся, сообразив, что тот просто держит паузу. Тщательно выверенную: Сандерс не раз рассказывал эту историю и наловчился цеплять слушателя. И ведь все на виду — шуточки попроще, сравнения попонятнее. Вот где сказывается отсутствие нормального телевидения: Сандерс легко занял пустующую нишу. В сезон, когда на праздник Воздушных Змеев съезжаются туристы, такая история пойдет на ура в любом баре — выслушают, да еще и пива поставят. Хороший приработок для несостоявшегося актера.

Сигарета в пальцах Сандерса истлела до фильтра. Он затушил ее о подошву, прикурил следующую и продолжил:

— Потом, когда океан приутих, мы нашли «Магдалену». Раньше, скажу тебе, отменный был корабль — красавица яхта, вся белая, как первый снег… Только волны так ее приласкали, что от красоты ничего не осталось. Помяло ее будь здоров, в днище дыра — прямо выбитый зуб в улыбке старлетки. Представь себе орхидею, на которой потопталась пара портовых грузчиков, вот такой оказалась наша «Магдалена».

— На чем грузчики потоптались? — спросила Диана, входя в комнату.

— Местные легенды, — сказал Мелвин.

Ди остановилась, принюхалась и перевела взгляд на сигарету Сандерса.

— Вы… — она чуть не задохнулась от возмущения. Схватившись за ворот футболки, Диана закашлялась.

— Не беспокойся, милая, — сказал Сандерс, как ни в чем не бывало. — «Магдалена» — корабль, так что в нашей истории никто не пострадал. Пока.

— Да вы… — взгляд, который она бросила на Мелвина, должен был испепелить его на месте. Мелвин почувствовал себя, словно человек, который на приеме у английской королевы сел на морского ежа: вроде бы надо вскочить и что-то сделать, да этикет не позволяет.

— Так что дальше с тем кораблем? — поспешил сказать он, пока Ди не завелась.

— Мы там кое-что нашли, — сказал Сандерс. — Клетки с райскими птицами. Сотни три, не меньше. Не ручаюсь, но, похоже, наша «Магдалена» занималась контрабандой редких животных. Выгодный бизнес: на черном рынке одна такая птичка стоит подороже новенького авто. Когда мы до них добрались, треть птиц умерла. Не выдержали бедняжки шторма и переохлаждения. Но большинству, к счастью, повезло…

Маневр сработал. Печальная история райских птиц мигом заставила Ди забыть про аллергию на табак.

— Бедненькие…

— Да уж, — согласился Сандерс. — Не повезло им.

— А остальных вы спасли? Сандерс хмыкнул.

— Можно сказать и так. С какой стороны посмотреть… Во время шторма клетки разбились и переломались. И вот, залезаем мы в трюм, а эти птицы вдруг рванулись нам навстречу! То еще зрелище, скажу вам… Будто на глазах рождается радуга. И мало того, что сверкает всеми цветами, еще и кричит на разные голоса, хлопает крыльями… В общем, разлетелись птицы по Острову. Кого-то мы смогли изловить, остальные не пережили наших сов, лисиц и первых холодов. Но почти месяц здесь был остров с райскими птицами. В память решили устроить праздник. С тех пор и запускаем всем городом разноцветных воздушных змеев.

— Грустная история, — сказала Диана.

— Да уж, веселого мало. Зато таинственного — хоть отбавляй. Откуда взялась «Магдалена», куда плыла? — Сандерс глубоко затянулся. — Корабль у нас есть. Груз и все дела. А с командой не сложилось. Ни единого человека на борту — ни живого, ни мертвого…

— Сбежали.

— Мы сначала тоже так подумали, но спасательный плот, круги да жилеты оказались на месте. Следов на берегу нет. Да и Остров не такое место, где можно спрятаться. И вот еще: мы вообще не нашли свидетельств того, что на борту были люди. Ни бортового журнала, ни фотографии на стене или грязной кастрюли. Не считая пары мешков птичьего корма, никакой еды…

— Корабль-призрак… — шепотом сказала Диана. К таинственным историям она относилась с большим интересом.

— Погоди, — остановил ее Сандерс. — До призраков мы еще доберемся. А «Магдалена» была настоящей. Да что там, посудина до сих пор валяется на берегу, хотя и прогнила, как дуршлаг на свалке.

— Ух ты! — вскрикнула Диана. — Вы ее покажете?

— Для тебя, милая, что угодно. Но давай не сейчас? — Диана нахмурилась. Она не терпела полумер; любая идея требовала немедленной реализации. — Я еще не рассказал самого интересного.

— Про стаю привидений? — усмехнулся Мелвин.

— Именно, — с серьезным видом кивнул Сандерс. — Впервые их заметили на следующую зиму после Большой Бури. Появляются они чаще рядом с «Магдаленой», но бывает, залетают в город. Кое-кто поговаривает, что они предвещают скорую смерть…

— На то и привидения, чтобы предвещать. Работа у них такая, — сказал Мелвин. Мимоходом он подумал, что шутку можно использовать в очередной серии «Суперкротов». Полковник Блюм и Леди Сью в заброшенном замке… Да, неплохо может получиться.

— Суеверия и шарлатанство, — буркнул Сандерс. — То, что привидения предвещают смерть, противоречит их научному объяснению… Мелвин аж поперхнулся:

— Какому, простите, объяснению? Кажется, я что-то пропустил в развитии науки — до сих пор мне казалось, она отрицает само существование потусторонних сил.

— Официальная — может быть. Она и теорию относительности принимать не хотела. Я уж молчу про эволюцию. Истинная наука должна основываться на фактах, а факты… — Сандерс постучал по карману, куда убрал снимок.

— Факты, — повторил Мелвин. — Ну да, конечно. И что за научное объяснение?

— В «Мистерио» печатали интересную статью, объясняющую природу привидений. Один профессор написал…

— Профессор! — усмехнулся Мелвин. Он был наслышан про «научных специалистов», которые пишут для подобных изданий. Профессора выдуманных академий, признанные специалисты по несуществующим наукам — сами себе насочиняют регалий, потом ими гордятся. Сандерс остался выше сарказма.

— Тут дело в информационном поле. Существует некая невидимая и неощутимая среда — нечто вроде эфира, — способная накапливать и хранить информацию… Это словно автоматический фотоаппарат — и щелкает, и щелкает. Все, что происходит в нашем мире, отпечатывается на этом поле. Получается не кино, а бесконечный набор снимков. В виде незатухающих колебаний…

— Покадровая мультипликация, как в «Кротах», — вставила свое слово Диана.

— Похоже, — сказал Сандерс. — Смотри дальше… Тот профессор пишет, что связь здесь двусторонняя. Наш мир действует на состояние поля, но и оно оказывает на нас влияние. Правда, влияние может быть разным, например, знаменитые идеи, которые «носятся в воздухе». Несколько человек поймали одну волну, ничего особенного. Куда интереснее второй случай…

Сандерс допил пиво и поставил пустую банку на клавиатуру ноутбука. На экранной заставке Полковник Блюм уважительно прищурился. Не обращая внимания на крота, Сандерс прикурил третью сигарету. Диана, на удивление, не сказала ни слова против.

— Знаешь, что свет обладает свойствами как частицы, так и волны? — продолжил Сандерс. — С информацией похожая штука. Сильное возмущение поля в одной точке приводит к тому, что там образуется мощнейший источник колебаний. Этого оказывается достаточно, чтобы информация периодически — при подходящем стечении обстоятельств — проявлялась не только как колебания поля, но и на наблюдаемом физическом уровне. Если провести подробный анализ достоверных случаев встреч с призраками, то сразу становится ясно, что чаще всего там идет повтор одних и тех же «кадров». Самое сильное возмущение вызывает смерть, неестественная и трагическая — сбой в системе, нарушение естественного порядка вещей…

— Да уж… — хмыкнул Мелвин. — Пожалуй, подобная сказка будет для «Мистерио» в самый раз. Первый приз гарантирован. Диана не замедлила пнуть Мелвина по лодыжке.

* * *

— Ну и зачем ты так? — спросила Диана, когда Сандерс ушел. — Высмеял его привидений… Ты иногда пробовал держать язык за зубами?

— Я не верю в привидений, — сказал Мелвин.

— И что с того? Это ты не веришь, а не он. Я же не говорю, что твои игры в пластилиновых кротов — сплошь инфантилизм, для отвода глаз прикрытый простеньким постмодерном.

— Сурово.

— Но так оно и есть, — когда злилась, Диана прикусывала губу. — Понимаешь, в отличие от тебя Гектор верит, что в мире еще осталось место для настоящих чудес и загадок, а не только для дешевых ужимок да кривляний.

— Призраки — это не загадка, — сказал Мелвин. — Это суеверие. Таким штукам, как привидения, можно найти рациональное объяснение.

— Если ты не заметил, то Гектор и дал рациональное объяснение призракам. А заброшенный корабль без команды — чем тебе не загадка?

— Надо еще посмотреть на этот корабль. Уверен, на деле все окажется куда прозаичнее.

Диана выпрямилась и расправила плечи.

— Хорошо, — сказала она. — Пойдем посмотрим.

— Что? Прямо сейчас? — тоскливо протянул Мелвин, по опыту зная, что переубедить Ди вряд ли удастся.

— Разумеется, сейчас! Или ты предлагаешь дождаться полнолуния? Для пущего эффекта?

— Нет… Может, хотя бы подождем Сандерса? Мы же не знаем, где находится корабль.

Диана всплеснула руками.

— Ты чем слушаешь? Гектор сказал, что «Магдалена» — местная достопримечательность. Спроси любого прохожего, и он расскажет, как до нее добраться.

Этому противопоставить было нечего. Не прошло и получаса, как они уже вышли из дома — даже перекусить не успели. Кипучая энергия Дианы не позволяла ей тратить время на еду.

Ди оказалась права. Первый же встречный — сонный молочник, развозивший товар на машинке для гольфа — объяснил, как добраться до «Магдалены». Нужно просто догадаться выйти на берег и пройти по пляжу около пяти километров на север от города.

Всю дорогу Диана не переставала гадать, какой окажется таинственная «Магдалена». Фантазия у нее богатая, так что Мелвин наслушался самых разнообразных версий. Описание, предложенное Сандерсом, девушку не устроило. В ее версии «Магдалена» представал пиратским галеоном с обломанными мачтами и бьющимися на ветру лохмотьями парусов — такой, каким и должен быть корабль-призрак. Когда же Ди вспоминала, что Сандерс, описывая яхту, упомянул слово «шикарная», «Магдалена» превращалась в огромный круизный лайнер с тремя бассейнами, площадками для гольфа и каютами, отделанными хрусталем и красным деревом. Мелвин считал, что обе версии бесконечно далеки от реальности, но переубеждать девушку не спешил.

Море цвета темного бутылочного стекла слегка морщилось тонкими волнами, напоминая огромный лист упаковочной бумаги, грубо скомканный, а потом наспех расправленный. По воде расползались неряшливые темные пятна. При желании они легко могли бы сойти за тени облаков, но небо было чистым. Для подводных пещер тени оказались слишком подвижными. Мелвин решил, что это водоросли. Иначе пришлось бы допустить, что рядом с Островом обитают гигантские скаты размером с кита.

С Острова дул легкий ветерок. Из густых зарослей сухого тростника вдоль полосы прибоя доносился громкий треск, будто сквозь них пробиралось крупное животное. Насколько знал Мелвин, самыми крупными дикими животными на Острове были лисы и бродячие собаки. Да и Капуста не проявляла особого беспокойства. Скрывайся в тростнике нечто, действительно стоящее собачьего внимания, она бы не поленилась сообщить. Но всякий раз, когда с очередным порывом ветра тростник принимался трещать, Мелвин вздрагивал. Во всем виноват Сандерс: напустил туману со своими привидениями, теперь мерещится всякое…

Пляж расчистили только рядом с городом. Дальше песок уступал место ломаному сухому тростнику, блестящим черным корягам и прочему мусору, обглоданному морем. Справа темнела неровная полоска леса — сплошь корявые прибрежные сосны. В глубь Острова они распрямлялись, превращаясь в высокие и стройные деревья — гордость лесопилки «Океан-Вест». Леса на Острове большие, светлые и красивые, но бедные по сравнению с джунглями. Интересно, как здесь смогли выжить райские птицы? Не слишком подходящее для них место. Не шишками же они питались? Еще одна неувязка в истории Сандерса. Впрочем, одной больше, одной меньше…

Щепки тростника вперемешку с колючим песком всеми возможными путями пробирались в ботинки. Ноги нестерпимо чесались; еще пара часов подобной прогулки, и он сотрет их в кровь. Хорошо, волны не добирались до ботинок — не хватало еще промочить ноги и заполучить простуду. Диана, позабыв, что прогуляться до «Магдалены» — ее идея, ворчала, что Мелвин спит и видит, как бы свести бедную девушку в могилу.

Капуста, опустив голову, трусила позади, иногда останавливаясь и что-то подолгу высматривая в мелких приливных лужах. Там всегда находилось немало интересного, чтобы удовлетворить ее бесконечное научное любопытство: стайки серебристых мальков, крошечные крабы и морские звезды… Изредка она принималась лаять на особо удивительное создание, но сама в воду не лезла — купаться собака Мелвина попросту боялась.

— Смотри! — неожиданно вскрикнула Диана. — Вон она! На холме…

Девушка остановилась и подняла руку. Но прежде чем Мелвин успел разглядеть корабль, «Магдалену» заметила Капуста. На мгновение собака замерла, а затем, опустив голову, глухо зарычала.

Яхта полулежала на боку на вершине небольшого холма. Довольно далеко от берега; если ее туда забросило штормом, значит, Сандерс не преувеличил силу Большой Бури.

«Магдалена» действительно оказалась старой. Конечно, не пиратский галеон из рассказов Дианы, но с обломанными мачтами она не ошиблась. Мачта, правда, была всего одна — обрубок метра два высотой; на его вершине дремала толстая растрепанная чайка. Что ж, птицы на корабле есть…

Такелаж и паруса «Магдалены» истлели; уцелела лишь пара ржавых стальных тросов, клубками валявшихся на прогнившей палубе. Некогда белая краска пожелтела и сползала хлопьями. Ветер слегка колыхал лохмотья, отчего казалось, что по кораблю непрестанно ползают мелкие и противные создания. Но в первую очередь в глаза бросалась огромная черная дыра в покатом борту. Не иначе, яхта напоролась на подводные скалы. Высотой в два человеческих роста дыра напоминала распахнутую пасть чудища с торчащими кривыми зубами-досками. Разглядеть, что скрывалось в темноте, было невозможно. В целом яхта производила впечатление скорее жалкое, чем таинственное или пугающее. Мелвин совершенно не понимал, с чего Капуста так переполошилась.

Он нагнулся и потрепал собаку за ухом. Та не успокоилась.

— Тихо!.. Я думал, яхта окажется больше, — сказал Мелвин, поворачиваясь к Диане. — Симпатично, конечно, но как главная достопримечательность Острова не впечатляет…

— Настоящий корабль-призрак. Именно таким я его и представляла, — заявила Ди. — Пойдем взглянем поближе.

— Надеешься увидеть привидений?

Диана фыркнула.

— Я к тому, что, по моим сведениям, призраки обычно появляются по ночам.

— Ты испугался? — изумилась Ди. Порыв ветра разметал рыжие кудри. — Совсем как твоя собака! Не ожидала…

— Ничего я не испугался, — Мелвин обиделся. — Я не верю в призраков, потому и не вижу смысла их бояться. А что яхта того и гляди развалится на части — это серьезно. Не хочется получить по голове куском гнилого дерева.

— Пойдем, — усмехаясь, Диана ударила его кулаком в плечо. — Корабль простоял здесь тридцать лет, и ничего с ним не случилось. Простоит еще немного… Собаку можешь оставить здесь: если что, приведет помощь.

— Я бы на это не рассчитывал, — буркнул Мелвин.

Он снова посмотрел на «Магдалену». Лезть в пролом не хотелось. С другой стороны, Ди нельзя отпускать одну. А пытаться ее отговорить, все равно что ловить торнадо сачком для бабочек.

Диана уже шагала вверх по холму. Мелвину ничего не оставалось, как поспешить следом. Капуста заскулила, разрываясь между ответственностью и страхом; в итоге сдалась и поплелась вслед за хозяином. Столь обреченного выражения на морде своей собаки Мелвин давно не видел.

Вблизи «Магдалена» выглядела еще более жалко. Прежде Мелвин наивно полагал, что на то и достопримечательности, чтобы за ними ухаживали и следили. Похоже, на Острове придерживались иного мнения. Никаких признаков того, что «Магдалену» пытались подлатать. Или хотя бы обработать дерево обшивки, чтобы оно медленнее гнило. Не пройдет и пяти лет, как от яхты останутся одни воспоминания.

Диана подошла к дыре в борту и заглянула внутрь. Словно укротительница засунула голову в пасть тигра.

— Эй! Есть тут кто? — Ди полезла внутрь. Но на полпути остановилась и повернулась к Мелвину.

— Фонарик ты захватить, естественно, не догадался?

— Представь себе! Диана надула губы.

— Если бы ты иногда думал… Спички есть?

Мелвин нашел в кармане коробок и протянул девушке.

— А может, сперва стоит осмотреть палубу? — спросил он, глядя наверх. Карабкаться туда тоже мало удовольствия, но когда яхта рухнет, хотелось бы оказаться снаружи.

— Мне и отсюда прекрасно видно, — сказала Диана. — Ничего интересного. Если ты не забыл — мы ищем Призраков. Насколько я знаю, обычно они прячутся по темным углам, а не греются на солнышке.

— Как глупо с их стороны, — вздохнул Мелвин.

Капуста не решилась подойти к яхте ближе чем на пять метров. Собака то отбегала назад, то вновь приближалась, словно уговаривала Мелвина поскорее уйти. От всего этого он чувствовал себя несколько неуютно. В памяти всплыли слова Сандерса: «Хочешь заметить волшебство, следи за своей собакой». И еще про «сбой в системе». Мелвин слышал про собак, предсказывающих землетрясения и прочие катаклизмы. Называйте, как хотите — шестым чувством, например, — факт остается фактом. Животные действительно чувствуют опасность лучше людей.

Первую спичку Диана сломала, вторая хоть и зажглась, погасла под порывом ветра. Чертыхаясь сквозь зубы, девушка по пояс залезла в пробоину и чиркнула третьей. Эта попытка оказалась удачнее, но огонек был настолько слаб, что его хватило только осветить лицо Дианы.

— Здесь действительно много… пустых клеток, — голос Ди звучал приглушенно и невнятно, точно рот у нее полон ваты. — Ой! Девушка отпрянула. Спичка выпала из пальцев и потухла.

— Что случилось? — Мелвин подскочил к Диане и подхватил ее за локоть. Девушка замотала головой, словно пытаясь прогнать некое наваждение. Ее рука дрожала.

— Все в порядке… Там лежит скелет… — она шумно выдохнула. — Птичий. Можно было бы догадаться…

Она снова заглянула в пробоину. Мелвин последовал ее примеру, щуря глаза в попытке что-то разглядеть в густом сумраке.

Темнота в глубине яхты была плотной, казалось, ее можно черпать горстями, как застоявшуюся черную воду из блестящей лужи на днище. Странно: снаружи вовсю светило солнце, но корабль оно старательно игнорировало. По непонятным причинам решило, что ему здесь не место. Из темноты тянуло запахами подгнившего дерева и почему-то грибов.

Как и сказала Ди, клеток оказалось много — не меньше сотни деревянных ящиков с проволочными стенками. Выглядели они не лучшим образом, и время здесь было ни при чем. По ящикам определенно несколько раз прошлись топором, с одной лишь целью — не оставить ни одной целой клетки. Не исключено, что на «Магдалене» побывали пресловутые «зеленые» анархисты, в священной ярости круша все, что напоминало о несправедливом обращении с животными.

Кем бы ни оказался клетконенавистник, к работе он подошел старательно. Внутри яхта была завалена гнилыми досками с торчащими кривыми гвоздями и клубами насквозь проржавевшей проволочной сетки. На останках одной из клеток и лежал напугавший Диану скелет. Хотя бояться, по сути, нечего. Кучка полусгнивших костей, увенчанная черепом с коротким клювом. Непонятно, как ему удалось за тридцать лет сохраниться в целости? Крабы и прочая живность побережья давно должны были растащить все по кусочкам. Видимо, они, как и солнце, предпочитали держаться от «Магдалены» подальше.

— Самое место для привидений, — прошептала Диана. — Все признаки налицо.

— Признаки?

— Заброшенный дом, непогребенные кости, — принялась перечислять Диана, загибая пальцы. — Призраки всегда держаться рядом с неупокоенными останками. Бедные птицы! Какая печальная кончина…

— Что ж. По крайней мере, первая часть истории Сандерса оказалась правдивой.

— Скоро найдем подтверждение и второй, — сказала Ди. Мелвин фыркнул.

— Предлагаешь лезть дальше? По-моему, мы увидели предостаточно.

— Мы еще ничего не увидели! — отрезала Диана.

Опираясь на стенку пробоины, она перекинула ногу. На дне яхты хлюпнуло. Ди на долю секунды замерла, лицо побледнело, затем девушка повернулась к Мелвину.

— А помочь — никак? — раздраженно спросила она, пряча испуг за напускной грубостью.

— Дурацкая идея, — пробурчал Мелвин, подавая ей руку и помогая забраться внутрь. — Рухнет тебе на голову балка или напорешься на гвоздь, а на Острове даже нормальной больницы нет.

— А в тебе нет романтики, — отозвалась Ди. Не дожидаясь, пока Мелвин заберется следом, она принялась пробираться к корме. — Полковник Блюм на твоем месте о таком бы даже не думал, а храбро бросился бы навстречу опасности.

Мелвин не ответил. Он взялся за одну из досок, торчащих из края пробоины, и без малейшего усилия отломил большой кусок. Под ногтями осталась коричневая труха… Он забрался в пробоину и за пару шагов догнал Диану. Девушка выпутывалась из клубка проволоки, обвившей лодыжку.

— Все-таки интересно, — сказала она, — что случилось с командой?

— Попали в шторм, решили, что корабль тонет, и сбежали, — пожал плечами Мелвин.

— Ты забыл, что говорил Сандерс? Плот на месте и круги…

— А с чего ты взяла, что здесь был один спасательный плот? Всегда должен быть запасной. На нем и уплыли.

— Вся команда? — язвительно поинтересовалась Диана.

— Экипаж такой яхты — четыре человека. Так что одного плота достаточно.

— А бортовой журнал? — не унималась Диана. — Всякие записи?

— Если бы я занимался контрабандой, я бы старался оставлять поменьше следов…

Диана только что не заскрипела зубами.

— Ну, с чего ты взял, что всему должно быть рациональное объяснение? Разве есть рациональное объяснение тому, что случилось с «Марией Селестой»?

— Есть. И правдивая история «Марии Селесты» куда печальнее, трагичнее и красивее того, что вокруг нее нагородили.

Ди ничего не сказала. Освободившись из проволочной ловушки, она двинулась дальше в глубь яхты.

Глухое эхо шагов вязло в спертом воздухе. Внутри яхты было гораздо светлее, чем казалось с пляжа. Чернильную темноту сменил липкий желтоватый полумрак. В глубине трюма еще клубились тени, но с каждым шагом они отступали все дальше и дальше. Правда, ничего нового из темноты не появлялось — те же разбитые клетки, сваленные в кучи выше человеческого роста. Конструкции выглядели ненадежными: только тронь — и с грохотом развалятся. Однако когда Ди случайно зацепила одну, та не шелохнулась — лишь откуда-то сверху вывалился обломок доски.

— Ну, все посмотрела? — спросил Мелвин. — Не думаю, что мы найдем здесь еще что-нибудь интересное…

— Погоди, — перебила его Диана. — Слышишь?

— Что? — Мелвин невольно прислушался.

— Такой тихий треск… Как в телефонной трубке при плохом сигнале…

Мелвин склонил голову.

— Нет, не слышу, — сказал он. — Но все может быть. От сырости дерево разбухает, а высыхая на солнце, сжимается и трещит.

— Непохоже, — отрезала Диана. Она вдруг замолчала и схватила Мела за руку с такой силой, что он вскрикнул от боли. — Там… там что-то есть!

— Где? — начал Мелвин. Диана подняла руку, указывая в глубь яхты. Лицо девушки было бледным, тонкие губы вытянулись в струнку. Она пыталась скрыть дрожь, но то и дело ежилась, поводя плечами.

Мелвин вздрогнул и мысленно выругал себя. Он ведь не боится привидений! Нельзя бояться того, чего не существует… Но атмосфера мертвого корабля давила, и Мелвину уже начинало казаться, что пробоина незаметно затягивается, перекрывая выход, а клетки, стоит отвернуться, меняют свое положение. Раньше он не жаловался на приступы клаустрофобии. С какой радости они появились?

Мелвин прищурился, всматриваясь в темноту.

— Нет там ничего, — сказал он. — Тебе почудилось…

— Идиот! — шепотом возмутилась Диана. — Смотри на той балке… Оно движется!

Ди рванулась к Мелвину и спряталась за его спину. Он же продолжал пялиться в темноту, не понимая. Нет же ниче…

По спине точно прокатилась холодная волна. Мелвин отступил на полшага, чувствуя в теле непонятную слабость. Но продолжал смотреть на балку, куда указала Диана. Вернее, на то, что двигалось по балке…

На самом деле ничего особо страшного там не было. Совершенно непонятно, с чего он так перепугался? И чего он сейчас боится: сердце колотилось раз в пятьдесят быстрее обычного.

Над перекладиной дрожало и расплывалось тусклое пятно холодного голубоватого света. Больше всего это напоминало облако из паров флуоресцентной краски, лишенное определенной формы, то расползающееся в стороны, то сжимающееся в плотный шар размером с грейпфрут. В такт этим колебаниям менялось и свечение — то растворяясь в тугом сумраке, то вспыхивая не хуже новой светодиодной лампы. Таинственное свечение не отражалось на окружающих предметах. На балке — ни малейшего отблеска, свет и на полпальца не отгонял окружающую тьму. Дрожащее пятно существовало в своем мире, не имеющем ничего общего с остальной реальностью. Так же отрешенно светятся глубоководные медузы.

Облачко пролетело в считанных сантиметрах над балкой, на секунду замерло рядом со стеной и погасло. Как лампа в кинотеатре перед началом сеанса.

Мелвин и Диана стояли, боясь пошевелиться. Словно движение могло вновь вызвать таинственное светящееся пятно. Мелвину от одной мысли становилось неуютно. Что если он, как собака, почувствовал нарушение правильного порядка вещей? Сбой в системе…

Мелвин поежился. Проклятье! Должно же быть рациональное объяснение… Например — цветное пятно перед глазами, возникшее от того, что он чересчур старательно всматривался в темноту. Обычная иллюзия восприятия… Эта версия не выдерживала критики. Пятно видела и Диана, а галлюцинации — вещь индивидуальная.

Прошло больше минуты, прежде чем Ди решилась нарушить тишину.

— Привидение! — выдохнула она. — Мы видели настоящее привидение!

— Не думаю, — ответил Мелвин.

— А что это по-твоему? — Диана переминалась с ноги на ногу. По лицу видно: ей одновременно хочется и выбраться из трюма, и поближе рассмотреть место явления призрака. Разрываемая желаниями, она, как тяни-толкай, не могла сдвинуться с места.

Мелвин пожал плечами.

— Огни святого Эльма? На старых кораблях иногда загораются…

— Атмосферное электричество? — уточнила Диана. — Шаровая молния?

— Вроде того, — с сомнением сказал Мелвин. Диана фыркнула.

— Ну, знаешь. Один раз, еще маленькая, я видела шаровую молнию. Что-то не припомню у нее крыльев.

— Здесь тоже не было никаких крыльев. Зато я точно знаю, что гнилое дерево в темноте светится.

— Чем ты смотрел? — возмутилась Диана. — Было видно и крылья, и клюв, и длиннющий хвост… Настоящая птица-призрак!

— Хвост? — почему-то упоминание о хвосте окончательно вывело Мелвина из себя. — Все, что я видел, это светящееся облачко, ничуть не похожее на птицу. Какой хвост?

— Такой… — замялась Ди. — Из двух перьев. Длинных — они свисали до пола… Ну, что ты на меня так смотришь? Я правда ее видела!

— Пойдем, — сказал Мелвин. — Нам лучше выйти на свежий воздух… А то здесь и не такое померещится: темно, пахнет плесенью, да еще и кости кругом.

Вместо этого Диана шагнула в сторону балки.

— Знаешь, — сказала она. — Я читала, что там, где стояли призраки, земля очень холодная. Иногда на ней появляется иней…

Встав под балкой, она попыталась до нее дотянуться, но ничего не получилось. Ди была не самого высокого роста.

— Помоги, — попросила девушка. — Хочу проверить…

Вздохнув, Мелвин взял Ди под мышки и поднял. Пусть убедится, что ничего… Диана протянула руку и коснулась кончиками пальцев балки.

— Черт!

Диана дернулась. Мел едва удержал ее, да и сам еле-еле устоял на ногах. Он поспешил поставить девушку на землю. Диана принялась яростно дуть на пальцы.

— Зараза… Холодная, как… — подходящего сравнения она так и не нашла. Девушка с вызовом посмотрела на Мелвина.

— Ну! Что я тебе говорила? Настоящее привидение!

Привстав на цыпочки, Мелвин коснулся балки. Он был готов ко всему — к пронизывающей боли, словно опустил пальцы в жидкий азот, или к жжению сухого льда… Главное — он должен сам проверить и убедиться.

Балка оказалась прохладной, сырой и склизкой от пленки водорослей. Такой, какой и положено быть дереву в трюме старого корабля. Сперва осторожно, а потом всей ладонью Мелвин провел по балке, выискивая место, о которое обожглась Ди. Ничего не нашел, только вымазался в водянистой слизи.

Краем глаза Мелвин посмотрел на Диану. Девушка разминала пальцы, периодически принимаясь их тереть о ткань джинсов; совсем не похоже, чтобы она прикидывалась. Да и зачем ей это нужно? Диана не из тех, кто станет так шутить, не в ее стиле. Значит, она обожглась на самом деле. Осталось понять, каким образом…

— Может, тебя ударило током? — предположил Мелвин. — Говорят, по ощущениям это вроде обморожения…

— Каким еще током? — раздраженно отозвалась Ди. — Ты видишь здесь хотя бы одну розетку?

— Нет, но… — Мел задумался. — Остаточный заряд шаровой молнии? Задержался в балке, тебя и ударило…

— Боже! — всплеснула руками Диана. — Чему тебя в школе учили? Дерево не проводит электричество. Что за остаточный заряд?

Мелвин развел руками. Тут она права: в школе, да и после, он не особо интересовался естественными науками. Диана победно усмехнулась.

— В этом беда любого рационального объяснения. Вместо того чтобы признать очевидное, ты высасываешь из пальца всяческие нелепицы.

— Будто призраки не нелепица, — буркнул Мелвин. — Все, хватит на сегодня… Мне еще сводить записанные дорожки.

Не дожидаясь девушку, он направился к выходу, пробираясь между клетками. Диана еще немного постояла под балкой, но в конце концов она махнула рукой и догнала Мела.

— Будь проще, — сказала она. — Есть многое на свете… ну и дальше по тексту.

Мелвин пропустил ее вперед и подал руку, помогая вылезти через пробоину. Но едва они выбрались из трюма, как нос к носу столкнулись с Гектором Сандерсом.

Диана рванулась назад, налетела на Мелвина и завизжала что есть мочи. Вдалеке с ответными криками в небо поднялась большая стая чаек, у Мелвина заложило уши. Откуда-то появилась Капуста и громким лаем внесла свою лепту. Сандерс, не ожидавший подобной встречи, попятился, запнулся о корягу и сел на песок. На лице застыло испуганное удивление.

Понятно, с чего девушка перепугалась. Перед глазами Сандерс на манер бинокля держал старенький «полароид» и походил, скорее, на пришельца из космоса или робота из дешевых научно-фантастических фильмов.

— Уф, — выдохнула Диана, хватаясь за сердце. — Ну и напугали вы нас! Я уж решила…

О чем она подумала, Ди не сказала. Капуста не унималась, заливаясь противным лаем, срываясь на визг. Мелвин поспешил к собаке. Обняв ее за шею, он успокаивающе потрепал ее за ухом.

— Спокойно, все в порядке…

Его слова Капусту не убедили. Собака приутихла, но продолжала поскуливать.

— Черт… — сказал Сандерс, опуская фотоаппарат. — Вы-то что здесь делаете?

— Ну… — замялся Мелвин.

— То же, что и вы, — пришла на выручку Ди. — Охотимся на призраков. Посмотрите на Мела, разве он не похож на Билла Мюррея? Сандерс прищурился.

— Нет.

— И я так считаю, — Диана широко улыбнулась.

— Значит, охотитесь на призраков? — хмуро спросил Сандерс. — И как успехи?

Судя по всему, с последней встречи он так и не ложился. Синяки под глазами стали темнее, морщины глубже, лицо осунулось. Даже борода выглядела всклокоченной и помятой. А Мелвин надеялся, что после записи Сандерсу хватит ума отправиться домой спать.

— Мы видели привидение! — радостно сказала Диана. Мелвин вздрогнул. О чем она думает? Не стоило говорить Сандерсу о встрече с призраком. Теперь его палками не загонишь отдыхать.

— Это была тропическая птица, — продолжила Диана. — Все, как вы говорили. А потом она исчезла, но там, где она появлялась, остался иней…

Сандерс повернулся к Мелвину.

— Лично я ничего подобного не видел, — честно признался тот. — Что-то было, не спорю. Светящееся пятно, скорее всего, огни святого Эльма. Но птиц…

— Вы его не слушайте, — перебила Мелвина Диана. — Он у нас скептик. Когда его проглотит морской змей, он будет утверждать, что это чушь, потому что гигантские ящеры давно вымерли.

— Они и вымерли, — буркнул Мелвин.

— Вот видите! — Ди уперла руки в бока. — Но мы с вами знаем, как устроен мир!

Сандерс добродушно усмехнулся.

— Спасибо на добром слове, дорогая. Боюсь, я не знаю и тысячной доли.

Он поднялся, отряхивая штаны от налипшего песка.

— Ладно, — сказал Сандерс. — Пойдем, что ли, в город, пропустим по стаканчику за вашу первую встречу с волшебством.

— А вы не собираетесь фотографировать призраков? — изумилась Диана.

Сандерс вздохнул, плечи опустились.

— Без толку, — сказал он. — Вы тут всех распугали… Иней, говоришь? Куда ж без него…

* * *

— Волшебство здесь понятие условное, — сказал Сандерс, отхлебывая пиво. — С тем же успехом можно использовать термин «сверхъестественное»…

По площади перед кафе бегала стайка ребятишек. Синий воздушный змей, украшенный фольгой, сверкал в лучах солнца. Порой он поднимался так высоко, что практически растворялся в красках неба. До праздника оставалось больше недели, но дети не умеют ждать. В другой раз Капуста с радостью бы присоединилась к их веселой компании, но, устав от пережитого на берегу, мирно дремала под столиком.

— По сути, так вернее, — продолжил Сандерс. — Но за последние годы всякие дилетанты и шарлатаны превратили сверхъестественное в посмешище. Приходится создавать терминологию заново…

— А мне нравится слово «волшебство», — сказала Ди. От пива она отказалась и пила уже третью чашку кофе. — Есть в нем нечто настоящее. Вещи надо называть своими именами. Призраки — это призраки, а не «энергетические тела».

— В точку, — кивнул Сандерс.

— Хорошо, — сказал Мелвин. — Тогда почему вместо обещанных привидений я увидел именно «энергетическое тело»? Только не надо говорить, будто я не увидел призрака лишь потому, что в него не верю. Любая реальная вещь объективна. Я могу сколько угодно не верить в существование дорожных столбов. Но если я попытаюсь пройти через один, шишка на лбу гарантирована.

— Здесь все просто, — сказал Сандерс. — Смотри… Он поставил пивную банку и взял салфетку. Держа двумя руками за уголки, продемонстрировал ее Мелвину.

— Что ты видишь?

— Салфетку. Рекламу кофе…

— Квадрат, — поправил его Сандерс. — А сейчас? Он повернул салфетку на девяносто градусов.

— Линию? — сказал Мелвин, поняв, к чему клонит Сандерс. — Хотите сказать, что я неправильно смотрел?

— Не под тем углом. Если брать за основу, что привидения — проекция информационного поля, небесное кино, то так и выходит. Когда ты смотришь фильм в кресле, то видишь, что происходит на экране. Но если ты будешь глядеть поперек, то заметишь именно светящиеся пятна. Что и требовалось доказать.

Довольный собой, он отложил салфетку и вернулся к пиву. Мелвин задумался.

— Допустим, я неправильно смотрел, — сказал он. — Только в ваших привидениях неувязок гораздо больше.

— И каких? — не без ехидства поинтересовался Сандерс.

— Смотрите, — начал Мелвин. Диана пнула его под столом, но он сделал вид, что не заметил. — По вашей версии, призраки — проекция некоего информационного поля, так? Их явления лишь кино из прошлого. При этом, по вашим словам, мы их распугали. Я не понимаю, разве можно испугать киногероев? Смешно: пришел я в кинотеатр, накричал на героиню, а она взяла и убежала с экрана в слезах.

Мелвин победно усмехнулся. Посмотрим, как Сандерс будет выкручиваться.

— Не кричи на героиню, — сказала Диана. — В этом нет ничего смешного. Она действительно может убежать в слезах. Мелвин чуть не подавился пивом.

— По-моему, это не ответ…

— Думаешь, ты меня подловил? — сказал Сандерс. — Не надейся. Тут дело в природе информационного поля. Ты слышал про параллельные миры?

Мелвин кивнул.

— Старая байка, — продолжил Сандерс. — Мол, стоишь ты на перекрестке и думаешь, куда бы тебе пойти, направо или налево. Идешь в итоге направо. В этот момент образуется параллельный мир, в котором ты свернул налево, а на следующем перекрестке тебя сбивает грузовик, ибо нечего гулять по проезжей части…

Диана фыркнула.

— И что параллельные миры объясняют? — хмуро спросил Мелвин. История с грузовиком ему совсем не понравилась.

— Ничего. Их нет. Вселенная не столь бесконечна, чтобы тратить ресурсы на создание бесчисленных миров, отличающихся тем, съел воробей муху на завтрак или нет. Это нерационально. Слышал про принцип наименьшего действия, выдвинутый Ферма?

Мелвин отрицательно покачал головой. Сандерс почесал бороду.

— Как тебе объяснить… Из всех возможных вариантов развития событий реализуется именно тот, который потребует наименьших затрат для достижения конечной цели. Здесь речь не о предопределенности — скорее, о знании того, что случится. Будет легче понять, если допустить, что в системах высокого порядка время является конечной величиной. Проще говоря: что ни делается — все к лучшему…

Он глотнул пива и продолжил:

— Нужен механизм, который поможет найти наиболее оптимальный вариант. Для этого и существует информационное поле. Оно просчитывает возможные варианты, из которых и реализуется нужный. Штука, в которой хранится информация о том, что случилось, о том, что случится, и о том, что могло бы случиться. В своем роде — гигантский волновой компьютер.

— Ясно, — сказал Мелвин. — Но это все равно не объясняет испуганных привидений.

Сандерс прищурился. Он молча смотрел на играющих детей. Воздушный змей опускался, тощий рыжий мальчишка сматывал леску.

— Места, где появляются призраки, мягко говоря, не совсем обычные, — сказал Сандерс, не поворачиваясь. — Сбой системы, помнишь? Точка ошибки. Здесь информационное поле находится в нестабильном состоянии… И кино, которое оно показывает, не всегда есть фильм из прошлого. Иногда из настоящего — того, которое могло бы случиться. Из всех возможных вариантов развития событий найдется и такой, при котором райские птицы до сих пор живут на Острове. И в этом возможном, хотя и не случившемся мире, когда вы пришли к «Магдалене», то встретили там не призрака, а настоящую птицу. Она испугалась и улетела. Кусочек из вероятного настоящего вы и увидели…

— А откуда взялся иней? — влезла Диана. — Когда я коснулась балки, она была холодная, как лед.

— Иней? Появление призраков требует определенных энергетических затрат. Происходит поглощение тепла и энергии из окружающей среды. Вообще-то используется любой доступный источник энергии. Поэтому в местах, где встречаются привидения, мигом перегорают лампочки и разряжаются батарейки. Здесь и кроется сложность фотоохоты на привидений: невозможно использовать электрическую вспышку.

Мелвин встрепенулся. Шанс подловить Сандерса!

— Разряжаются батарейки? — уточнил он. — Кстати, у меня электрические часы, и с ними ничего не случилось.

— Правда? — улыбнулся Сандерс. — И сколько сейчас? Мелвин покосился на запястье и вздрогнул. Стрелки намертво застыли на половине третьего, секундная даже не дергалась.

— Что скажешь? — ухмыляясь, спросил Сандерс. Но, пожалуй, больше всех обрадовалась Диана.

— Ага! — вскричала она. — Ты и теперь будешь утверждать, что призраков не существует?

— Я… — Мелвин замялся.

Конечно, остановившиеся часы ровным счетом ничего не доказывали. Батарейка могла сесть и сама по себе, а Сандерс заметил и воспользовался. Но попробуй объяснить это Диане. Оставалось лишь признать, что Сандерс обыграл его по всем фронтам. Мел с трудом подавил желание сорвать часы и забросить их куда подальше. Самое обидное, он сам не понимал, почему с фанатичным упорством продолжал воевать с призраками. Казалось бы, чего легче — взять и признать правоту Сандерса? Но остановиться он не мог, это дело принципа.

Он посмотрел на Ди и понял, что призраки здесь ни при чем. Причина в девушке. Просто истории Сандерса оказались для нее куда интереснее его историй. «Суперкроты» проиграли битву райским птицам. Мелвин беззвучно выругался. Диана, похоже, окончательно перешла в стан Сандерса.

— Не понимаю я, почему люди так боятся привидений? — спросила Ди. — Если разобраться, в них нет ничего опасного. Я понимаю, вампиры могут высосать кровь… или там ожившие мертвецы, которые едят людей заживо… Но призраки бесплотны. Какой от них вред?

— Практически никакого, — сказал Сандерс. — Правда, мне известен один случай, когда по вине призраков человек замерз до смерти…

— Ничего себе! — воскликнула Диана. Сандерс усмехнулся.

— Но поскольку дело происходило в Антарктиде…

— В Антарктиде? — спросил Мелвин. — Полагаю, это были призраки пингвинов?

Судя по лицу Дианы, только наличие большого числа свидетелей удержало ее от убийства. Сандерс не заметил грубости и расхохотался во все горло.

— Нет, друг мой, — сказал он. — Ты забываешь, что для появления призраков необходимым условием является неестественная и трагическая смерть, то есть сильное возмущение инфополя. Пингвины в Антарктиде умирают трагически, но естественно… Нет, по словам других участников экспедиции, это был какой-то знаменитый полярник.

Сандерс на мгновение замолчал. Воздушный змей потерял поток и спикировал к земле. Врезавшись, он подскочил и пополз по асфальту, собирая длинным хвостом дорожный мусор. Дети хором застонали. Сандерс укоризненно покачал головой.

— А почему люди боятся привидений? — продолжил он. — В некоторых вещах человек недалеко ушел от животных. Может, мы не умеем предсказывать приближение землетрясений, но все равно чувствуем сбой в системе. А понять не можем — отсюда и страх.

— Как все складно получается, — протянул Мелвин. Ди брезгливо поморщилась.

— Но признайся, — сказала она. — Там, на яхте ты до чертиков перепугался. Можешь не увиливать, у тебя на лице все было написано.

— Испугался, — не стал спорить Мелвин. — Но…

Договорить он не успел. Капуста громко зарычала. Наученный горьким опытом, Мелвин схватил ее за ошейник. И оказался прав: из управления выскочил давешний почтальон, размахивая руками, как ветряная мельница.

Почтальон схватился за велосипед, огляделся и замер, увидев недавнюю обидчицу. Капуста приветствовала его визгливым лаем. Мелвин знаками показал, что все в порядке, мол, собаку он крепко держит и можно спокойно ехать. Почтальон отбросил велосипед и поспешил к столику.

— Гектор! Гектор! — подбегая, прокричал он. — Тебе срочная телеграмма!

— От Руперта? — Сандерс привстал. — Он приедет? Лицо почтальона было бледным, лишь на шее краснели неровные пятна. Он замотал головой и выдохнул:

— Самолет… Он…

Почтальон замолчал, лишь жадно глотал воздух.

— Говори! — приказал Сандерс. Мелвин взглянул на его лицо, и ему стало страшно. Куда больше, чем при встрече с призраком. Почтальон проглотил вставший поперек горла комок и сказал:

— Что-то случилось на взлете с управлением. Самолет врезался в вышку…

— Говори прямо, — перебил его Сандарс. — Руперт погиб? Почтальн замотал головой.

— Нет-нет. Он жив… В тяжелом состоянии доставлен в больницу. Многочисленные ожоги…

— В какую больницу? — хрипло спросил Сандерс.

— Где-то в пригороде Парижа, — ответил почтальон. — Здесь точный адрес…

Он протянул Сандерсу сложенный пополам листок бумаги. Гектор вздрогнул, но взял его. Развернул так осторожно, будто что-то могло измениться от того, прочтет он телеграмму или нет.

— Мы только получили, — продолжал говорить почтальон. — Я сразу к тебе… Еще думал, что делать, если тебя не окажется дома?

Сандерс не обратил на его слова внимания. Он несколько раз перечитал телеграмму и пошел вниз по улице. Направлялся он явно не к своему дому.

* * *

— Проклятье! — Не находя себе места, Диана металась по комнате, пиная все, что попадалось на пути. — Ну почему так? Мелвин пожал плечами.

— Не знаю. Жизнь не самая логичная штука…

Он склонился над экраном ноутбука. Пластилиновые кроты беззвучно шутили — Мелвин шепотом проговаривал за них реплики. Оставалось доделать меньше четверти фильма, но какое это сейчас имеет значение?

— Почему именно этот самолет? Сандерс не заслужил!

На секунду оторвавшись от экрана, Мелвин посмотрел на девушку.

— Ты не первая, кто так говорит. И не последняя. Никто не заслуживает подобного.

Ди его не слушала. Схватив со стола чашку, она с размаху швырнула ее в стену. Благо не разбила, но на обоях осталась глубокая вмятина. Всякий раз, сталкиваясь со вселенской несправедливостью, Диана выходила из себя. В первую очередь, от собственного бессилия и невозможности что-либо исправить.

— И еще ты! — вскричала она. — Чего ты к нему прицепился? Нравятся ему привидения, и пусть! Так нет же!

Справедливости ради, стоило бы напомнить, что разговор о призраках состоялся раньше, чем Сандерс узнал о сыне. Мелвин промолчал. Пытаться что-то объяснить Диане — занятие бесполезное.

— Ему нужно в Париж, — сказала Ди. — Срочно. А ты перед ним в долгу.

— Я понимаю, — вздохнул Мелвин. — Я бы рад ему помочь, но понятия не имею, как. У меня не хватит денег, чтобы оплатить билет до Франции.

— Отговорки! Всегда есть выход. Так, кажется, говорит твой любимый крот? Вот и найди его.

— Даже если я отыщу деньги, Сандерс их не возьмет, — сказал Мелвин. — И не потому, что гордость не позволит, просто… Он такой человек.

Он взял со стола лист со сценарием рабочей серии и сложил пополам. Что бы там ни думала Ди, Мелвин хотел помочь Сандерсу. В конце концов, деньги на билет можно занять… Вопрос: как уговорить Сандерса принять помощь?

Лист бумаги в руках быстро менялся, превращаясь сперва в длинношеего тюленя, потом в нелепую рыбу. Рыба отрастила лапы и стала ящерицей, ящерица… Мелвин остановился. Он не собирался делать птицу. Даже схема, с которой он начал, не предполагала, что можно сложить что-то подобное. Он повертел в пальцах бумажную фигурку. Если память не подводила, то любая фигурка, которую он пытался сделать на Острове, в итоге оказывалась райской птицей.

Он отложил оригами и взял следующий лист. Складка горой, складка долиной, здесь отогнуть край… Пусть будет жираф.

— Тебе больше нечем заняться? — спросила Диана, поворачиваясь.

— А что такого? — сказал Мелвин, поднимая голову.

— Нашел время для игр! Придумал бы, что делать…

— Я и думаю, — огрызнулся Мелвин. — Оригами помогает мне собраться с мыслями.

— Будто они у тебя есть!.. Так, ближайший международный аэропорт в Сан-Бернардо. Паром на материк ходит два раза в сутки. Сегодня его не будет, значит, завтра утром. Надо связаться с аэропортом и забронировать билет… Что у нас с кредитами?

— Мы задержали последнюю выплату на четыре месяца. Если поискать знакомых, которым мы не должны…

— Так займись! А не играйся с бумагой.

Мелвин опустил взгляд. В пальцах вместо жирафа оказалась очередная фигурка райской птицы.

Ерунда какая-то… Мел отчетливо помнил, что порядок складок был совершенно другой. Тогда почему у него опять получилась райская птица? Мелвин нахмурился. Информационное поле? Сандерс что-то говорил про идеи, которые носятся в воздухе. Может, весь Остров пропитан идеей райских птиц? Призраки встречаются не только на заброшенных кораблях — в первую очередь, они живут в голове…

— Смотри, — сказал он, показывая фигурку Диане.

— И что это?

— А на что похоже? Диана с шумом выдохнула.

— Ты совсем идиот? Я с тобой о деле говорю, а не загадки разгадываю! В тебе есть хоть капля сочувствия?.. Ворона это.

Развернувшись на каблуках, она выскочила из комнаты. Дверь ударила так, что с потолка посыпалась штукатурка.

— Погоди! — крикнул Мелвин, но шаги Дианы уже звучали на лестнице. Спустя полминуты внизу хлопнула дверь.

Мелвин в сердцах скомкал фигурку птицы и отшвырнул ее в угол комнаты.

Около получаса он честно пытался работать, но все валилось из рук. Симпатичные мордочки суперкротов не вызывали ничего, кроме раздражения. А больше всего бесил голос Сандерса в наушниках: «Не волнуйтесь, леди! Всегда есть выход!» И так по кругу, восемь раз. Мелвин не выдержал и выключил компьютер.

Есть выход… Конечно, есть, вопрос — где его искать?

Он дотащился до кухни, но в холодильнике ничего не обнаружилось. Жаль, банка пива ему бы не помешала. Он подумал, не вернуться ли в кафе на площади, но решил, что не стоит. Слишком большая вероятность встретить Диану. А девушка не станет разбираться, почему он прохлаждается, вместо того чтобы помогать Сандерсу. Швырнет чем потяжелее и дело с концом.

В итоге Мелвин заварил кофе, хотя терпеть его не мог. Но, говорят, кофеин помогает работе мозга. Пара хороших идей — все, что ему нужно, а в голове одни райские птицы. С чашкой в руках он направился в студию.

За окном раздался громкий треск ломающегося дерева. Мелвин инстинктивно обернулся. Горячий кофе выплеснулся на штанину. Мелвин вскрикнул, попытался отряхнуться, но лишь обжег руку. Чертыхаясь, он глянул за окно.

Из ветвей платана на него уставилась огромная птица с выпученными глазами. Яркая и разноцветная, словно одежды цыганки.

Мелвин жадно глотнул воздух, не веря глазам. Быть не может… Неужели истории про призраков райских птиц на деле оказались правдой? И одна явилась Мелвину — раз и навсегда разобраться с его скептицизмом.

Скептицизм сдаваться не собирался. Первое, о чем он напомнил, привидения бесплотны и веток не ломают. Не дергаются, как марионетки в руках неумелого кукловода. Тут же Мелвин понял, что птица слишком большая и слишком плоская, чтобы быть настоящей. И голубых глаз у пернатых не бывает… Это был воздушный змей.

Снизу доносились взволнованные голоса. Кто-то дернул за веревку. Змей выгнулся дугой — платан не хотел расставаться с добычей. Снизу потянули сильнее. Треснула ветка и зашуршали листья. С третьего рывка змей вырвался из плена, устремился вперед и врезался в оконное стекло. Голубые глаза не без интереса осмотрели кухню, а потом змей сполз по стене.

Мелвин попятился, пока не уткнулся спиной в дверной косяк. Точно так же в его окно стучался призрак Уолта Диснея.

Вот так и приходят идеи. Легкий толчок — и картинка сложилась. Мелвин уже не понимал, как он не додумался раньше. Это же очевидно!

Один из его школьных друзей, Ральф Крокет, работает в крупном банке. Для него это не деньги — так, завтрак в китайском ресторане. Они, правда, не виделись лет пять, но Ральф наверняка обрадуется старому приятелю и в просьбе не откажет. Мел отправил запрос их общему знакомому, и не прошло четверти часа, как у него на руках был и электронный адрес, и номер телефона Ральфа.

Тяжелее с Сандерсом. Просто так он билет не возьмет. Однако может обменять на фотографии призраков, которые примут участие в конкурсе «Мистерио». В итоге Сандерс получает поездку в Париж, а Мелвину достается якобы выигрышный лотерейный билет. Все по правилам.

Фотография, которую Сандерс показывал утром, для обмена не годилась. Гектор не клюнет на подобную уловку. Снимки должны быть по-настоящему убедительными. Ждать, пока настоящие привидения соизволят сфотографироваться, можно до бесконечности. И здесь на сцене появляется Уолт Дисней. Фальшивое привидение.

Сандерс сам говорил, что явления призраков сродни покадровой мультипликации. А в этом деле Мелвин разбирался.

* * *

Найти изображения райских птиц оказалось несложно: в Интернете есть всё. Мелвин остановил выбор на райской птице принцессы Стефании — сапфирово-синей, с длинными хвостовыми перьями. Судя по описанию, именно ее Диана видела на «Магдалене», а действовать нужно наверняка.

Соответствующий запас моделина всегда имелся под рукой — на случай, если придется переделывать некоторые сцены «Суперкротов». Так что не прошло и часа, как Мелвин закончил модель — в две пятых от настоящей величины. Фон ему был не нужен, что здорово облегчало работу. Вместо задника Мелвин решил использовать разорванный напополам матово-белый полиэтиленовый пакет: с одной стороны, фигурка не отражалась, с другой — камера немного бликовала. Именно то, что нужно для слегка потустороннего эффекта… Многого от него не требовалось. Хватит секунд десяти, а потом закольцевать. Все, как говорил Сандерс, повтор одних и тех же кадров. Не подкопаешься.

На то, чтобы отснять эти десять секунд, у Мелвина ушло два часа. За окном сгущались охристо-желтые сумерки, макушки деревьев окрасились темно-фиолетовым. Природа хоть и продолжала держаться импрессионистской школы, но переключилась на тяжелые и мрачные краски. Для истории с привидениями — самая подходящая атмосфера.

Мелвин переписал отснятый материал на ноутбук, мысленно вознося хвалу техническому прогрессу. Без цифровой камеры и компьютера обработка материала заняла бы по меньшей мере неделю. А так у него в руках уже готовый фильм. Мелвин лишь немного обесцветил изображение. Сюжета нет — птица просто поворачивала голову и пыталась взмахнуть крыльями.

Мелвин пустил ролик по кругу и откинулся на стуле, заложив руки за голову. На четвертом или пятом просмотре он удовлетворенно кивнул. Разумеется, не шедевр, но шедевра не требовалось. Если не присматриваться, то незаметно, что птица не настоящая, и при этом все равно чувствуется неестественность. В самый раз для привидения. Жаль, в фильмографию Мелвина «Птица-призрак» никогда не попадет. Фильму уготован всего один показ для одного зрителя.

Среди аппаратуры у Мелвина был переносной проектор, так что показать фильм труда не составит. Батареи от ноутбука должно хватить минут на десять. У Сандерса будет достаточно времени, чтобы все сфотографировать.

Оставалось решить вопрос с экраном. Не демонстрировать же птицу на борту «Магдалены»? Гектор тогда сразу заподозрит неладное. Простыню на яхте тоже не повесишь… Существовал, правда, еще один метод. В старых парках аттракционов именно так делают призраков для «комнат страха». Ход банальный, зато эффектный и проверенный годами. И есть надежда, что Сандерс О нем не слышал.

В этом случае изображение проецируется изнутри на старую марлю, сложенную в несколько слоев. При подходящем освещении, вернее, при его отсутствии, марлю почти не видно, а изображение остается висящим в воздухе. Как и положено настоящему призраку. Если же подует слабый ветер…

Ребенком Мелвин частенько ходил в «комнаты страха». Уже тогда он знал, как все устроено, но каждый раз пугался до чертиков, когда из темноты под треск старого диапроектора появлялась Белая Дама.

Загвоздка крылась в том, что Мелвин понятия не имел, как незаметно от Сандерса развесить марлю на «Магдалене». Да и где ее взять в таких количествах? Купить бинтов в аптеке и сшить в одно полотно? Слишком долго… К тому же аптеки на Острове уже закрыты.

— Ди! — крикнул Мелвин. — Нужен совет!

Ответом была тишина, нарушаемая лишь шипением работающего ноутбука.

— Ди! — позвал Мелвин погромче и вдруг сообразил, что не слышал, чтобы девушка возвращалась. По крайней мере, дверь внизу не хлопала, а Диана не смогла бы войти тихо.

Мелвину это совсем не понравилось. Ди отсутствовала больше двух часов. Он же, заработавшись, даже не заметил. Конечно, вспышки гнева, с хлопаньем дверьми, уходами из дома и прочим позерством, у Дианы случались. Но обычно она возвращалась максимум через час. Какой смысл в этих выходках, если нет зрителя? Все-таки Ди была актрисой. Но сейчас на улице почти ночь…

Мелвин посмотрел в окно, на сгущающиеся сумерки. Может, и померещилось, но темнело слишком быстро. Заходящее солнце окрасило горизонт густой багряно-красной акварелью. Мелвин не помнил, что предвещает подобное небо — ночной шторм или хорошую погоду на утро. Кажется, шторм. Ветер с океана гнал рваные облака, похожие на ошметки той самой марли, которая нужна для экрана. Ближе к горизонту они были темно-красными и фиолетовыми, а над головой становились черными, точно пропитались сажей. Платан под окном раскачивался, еще не в полную силу, но по густой листве пробегали тяжелые волны. Вдалеке Мел заметил одинокого стрижа. Птица мелькала, касаясь земли. Город совсем опустел. На улице — ни одного прохожего, лишь кружилась над асфальтом серая газета.

Где только носит Диану? Нормальный человек в такую погоду должен сидеть дома, с кружкой чего-нибудь горячего, а то и горячительного. А раз нормальные люди сидят по домам… Как бы с Ди чего не случилось. Конечно, на Острове безопаснее, чем на улицах Сан-Бернардо. Мелвин не читал полицейских сводок, но Сандерс хвастался, что за последние десять лет здесь не произошло ни одного серьезного преступления. Один раз ограбили туриста, и то кто-то из приезжих.

С другой стороны, случиться может всякое. Диана же притягивала неприятности на свою голову, точно особый магнит.

Минут пять Мелвин смотрел на пустую улицу. Что если последняя ссора настолько вывела Ди из себя, что она направилась прямиком на пристань? Паром не ходит, но Ди могла нанять катер и уплыть на материк. С тем же успехом Диана могла сидеть в кафе на площади, с методичным упорством мешать кофе с коньяком и рассказывать официантке, какая Мелвин бесчувственная скотина. Или же…

Мелвин выругался, сообразив, где находится Диана. Все очевидно — вслед за Сандерсом она вернулась к «Магдалене». Ловить привидений.

Резкий порыв ветра швырнул в окно горсть водяных капель. Резкая и тихая дробь, точно барабаны крошечных эльфов отбили сигнал к атаке. Дождь еще не начался, но все шло к тому, что не пройдет и часа, как хлынет ливень. У горизонта собирались тугие тучи. Если Сандерс говорил про бури на Острове правду, то оставаться на берегу, по меньшей мере, безрассудно.

Беда в том, что Сандерс не руководствуется голосом разума. Пока он не сфотографирует призраков, с яхты не уйдет. И плевать на любой шторм, пусть даже он будет повторением Большой Бури. Диана же не оставит его одного. Оно, конечно, и правильно, хотя Мелвин подумал об этом с досадой.

Значит, придется самому идти к яхте. Мелвин подключил ноутбук к проектору и вывел изображение на голую стену. Бледная райская птица повернула голову, взмахнула крыльями, опять повернула голову…

— Капуста! — позвал Мелвин. Собака, спавшая в углу комнаты, подняла голову и глубоко зевнула. Судя по выражению морды, она не понимала, ради чего ее разбудили.

— Смотри, — сказал Мелвин, указывая на стену. Капуста снова зевнула. Фильм ее не впечатлил, даже «Суперкротов» она смотрела с куда большим интересом. О том, чтобы испугаться, и речи не шло. Наверное, в фильме Мелвина не было нарушения правильного порядка вещей. Как сказал бы Сандерс, не было волшебства.

Мелвин стиснул зубы. А вот и нет! Было волшебство. Самое настоящее. То самое, что пряталось в брусках мод едина, превратившихся в призрачную птицу. Что бы там ни говорил Сандерс, что бы там ни думала Капуста, именно здесь творилось чудо. И он еще покажет всем настоящих призраков.

Мелвин отключил ноутбук и проектор и сложил их в рюкзак, предусмотрительно обернув целлофановыми пакетами. Хоть какая-то защита от дождя. Оставалось только надеяться, что внутри «Магдалены» технику зальет не сразу и она немного поработает. Марли он так и не нашел, но среди вещей Дианы обнаружились две прозрачные шали и легкая белая блузка. Последнюю пришлось разрезать ножницами. То, что получилось, Мелвин соединил канцелярскими скрепками. Ди, конечно, его убьет, да и экраном это можно назвать с большой натяжкой. Мелвин даже не был уверен, сможет ли что-нибудь на нем показать. Но выбора ему не оставили, так что придется рискнуть.

— Пойдем, — сказал он Капусте, заталкивая самодельный экран в рюкзак. — Покажем, что такое настоящие привидения… Ни с того ни с сего собака заскулила.

* * *

На улице приближение бури чувствовалось сильнее. Дождь пока не начался, но воздух был до того влажным, что одежда сразу отсырела. Резкий ветер хлестал по лицу, по живым изгородям из кустов олеандра и смородины пробегали зеленые волны. Над кустами раскачивались провода, точно рваные корабельные снасти.

Мелвин вдруг отчетливо понял, что добром сегодняшний вечер не закончится. Вся природа словно вопила об этом. Капуста, хоть и любила прогулки, сейчас совсем не обрадовалась. Видимо, у нее плохой хозяин, раз в такую погоду выгнал ее на улицу.

— Не отставай! — крикнул собаке Мелвин и, натянув капюшон куртки, зашагал к океану.

Когда он добрался до пляжа, небо разродилось тяжелым дождем. Капли падали редко, но каждая размером с крупную виноградину, и все шло к тому, что скоро ливанет во всю силу. Темно-зеленые волны наваливались на берег со звериным упорством. Валы были высотой по грудь и выглядели тягучими, пропитанными патокой. Налетая на прибрежные камни, они разбивались в белую пену. Мелвин шел достаточно далеко от полосы прибоя, и все равно до него долетали холодные брызги.

С берега океан казался совсем черным. Мелвин не видел, где кончается вода и начинается небо. Не видел он и откуда приходят волны — они вырастали из темноты и тяжело падали на песок с глухим звуком. Любой следующий вал мог с легкостью оказаться высотой в многоэтажный дом, а Мелвин и не заметит его приближения.

Идти по ночному пляжу оказалось трудно. Дело не в темноте: ботинки сильно вязли в сыром песке, словно побережье цеплялось за ноги и не хотело пускать его дальше. Мелвин спотыкался о жесткие коряги и большие камни.

Пару раз пришлось останавливаться и дожидаться, пока его нагонит Капуста. Кто только сочинил байку, что собаки бегают быстрее человека? В любом случае его пса это не касалось: Капусту могла бы обогнать даже ленивая черепаха. Собака появлялась из темноты с видом очень обреченным, и Мелвин лишний раз пожалел, что не оставил ее дома. Завидев хозяина, Капуста принималась скулить, будто уговаривала вернуться. А один раз и вовсе легла на песок и высунула язык, всем видом пытаясь изобразить страшную усталость. Мелвин ей не поверил.

Когда Мелвин добрался до «Магдалены», то окончательно вымотался. Остановившись у подножия холма, он посмотрел вверх, в надежде разглядеть Ди или Сандерса. Сам корабль был едва различим: округлая громадина, похожая на тушу выбросившегося на берег кита. И ничего, свидетельствовавшего о том, что на яхте могут быть люди. С другой стороны, ни у Сандерса, ни у Дианы не было фонарей, а для того чтобы развести костер, в округе недоставало сухого дерева…

Мелвин стал подниматься. Он не боялся, что его заметят, — слишком темно. И чем ближе он подходил к яхте, тем темнее становилось. Тучи окончательно завладели небом, и дождь хлынул во всю мощь. Даже не ливень — сплошной, нескончаемый поток воды. Лососи, поднимающиеся по водопадам, могли бы по нему забраться на небо.

Мелвин перестал что-либо видеть. Пришлось идти крошечными шажками, выставив вперед руку. Скат холма неожиданно оказался скользким, точно рыбья кожа. Мелвин не понимал, как он до сих пор держится на ногах. Любой неверный шаг мог обернуться катастрофой. Вряд ли у него хватит сил, чтобы подняться.

Рука наткнулась на что-то твердое. Мелвин невольно отпрянул и тут же сообразил, что это борт «Магдалены». Тяжело дыша, он привалился к кораблю. Лямки рюкзака больно впивались в плечи. Вместе ноутбук и проектор весили не больше четырех килограммов, но у Мелвина было чувство, что рюкзак набит свинцовыми чушками. Видимо, вода просочилась в мышцы, превратив их в желе.

Мелвин плохо представлял, что теперь делать. Предполагалось, что, добравшись до «Магдалены», он незаметно повесит экран, а потом покажет Сандерсу готовое привидение. Будь это серия «Суперкротов», он бы даже не задумывался над тем, как все провернуть, а сразу бы перешел к осуществлению плана. Однако при столкновении с реальностью в плане обнаружились существенные недоработки. Если Сандерс внутри яхты — как незаметно повесить экран и установить прочее оборудование? В такую погоду Гектор не выйдет прогуляться.

Мелвин прислушался, но дождь заглушал любые звуки, которые иначе доносились бы из трюма. Сандерс с Дианой могли хором орать матросские песни, Мел все равно ничего бы не услышал. На ощупь он пошел вдоль борта, пока пальцы не нашарили край пробоины. Мелвин остановился, не решаясь заглянуть внутрь, и в этот момент из темноты появилась Капуста.

Она походила на призрака куда больше птиц Сандерса. Вот кого надо было фотографировать. От воды шерсть блестела так, что казалось, она светится, пасть оскалена, в глазах сверкает безумие… Капуста припала брюхом к земле, потом вскочила и метнулась в темноту. Не прошло и секунды, как она снова появилась. Широко расставив лапы, Капуста замерла напротив пробоины и завыла.

Мелвин и подумать не мог, что небольшая собака способна издавать столь ужасные звуки. Начавшись на тонкой, высокой ноте, вой звучал громче и громче, пробирая до костей, резкий и неприятный, точно кто-то скреб гвоздем по стеклу, а получившийся звук многократно пропустили через усилители. Будь Мелвин режиссером фильмов ужасов, он отдал бы правую руку за одну запись этого воя. И самое жуткое — вой не стихал. В легких Капусты давно должен был кончиться воздух, а она все продолжала выть.

Словно в ответ из яхты донесся грохот, и в пробоине появилось бледное лицо Дианы. Девушка огляделась, увидела Мелвина.

— Проклятье! Почему так долго?

— Я… — растерялся Мелвин.

Перегнувшись, Диана схватила его за рукав и потащила за собой.

— Быстрее! Они до него добрались!

— Кто добрался? До кого?

— До Гектора, идиот, — прошипела Ди. — Призраки.

— Но… — Мелвин окончательно запутался. Добрались? Неужели Сандерсу удалось сфотографировать привидений? Но тогда бы Диана радовалась; девушка же выглядела испуганной и растерянной. Значит, что-то случилось… Ведь Гектор говорил, что призраки безопасны!

Не сказать, чтобы внутри яхты было сухо… Ливень пробирался во все щели, водопадами скатывался по бортам. Воды под ногами набралось по щиколотку. Но здесь можно было найти место, где сверху лишь слегка накрапывало, а не лило как из ведра.

Капуста не рискнула последовать за хозяином. Жуткий вой приутих, но останавливаться собака не собиралась. Это действовало на нервы: Мелвин поймал себя на мысли, что ему хочется пнуть пса, чтобы он заткнулся. А ведь Капуста ни в чем не виновата — ему и самому не по себе.

Сандерс лежал на некоем подобии ложа, составленном из пустых клеток. Диана укрыла его куском старой мешковины, Мелвин не стал спрашивать, где она его раздобыла. Толку от подобного одеяла никакого, но Сандерс крепко сжимал угол мешковины в кулаке. Глаза были закрыты.

— Он жив, — сказала Диана, отвечая на незаданный вопрос.

Мелвин подошел к Гектору и присел на корточки. Лицо Сандерса выглядело таким бледным, что это было заметно и в темноте. Даже борода казалась белой; Мелвин сперва подумал, что это седина, а потом сообразил: иней. Он взял Сандерса за запястье и не удивился, что рука оказалась холодной как лед. Пульс едва прощупывался. Единственное, что подтверждало слова Дианы, было дыхание Сандерса — громкое и сиплое, словно Гектор пытался раскашляться, а у него не получалось.

— Что случилось?

— Я их видела, — сказала Ди. — Десятки, а может, сотни…

— Видела? — переспросил Мелвин. — Призраков? Диана кивнула.

— Их было так много… И здесь, и там, — она махнула рукой, никуда не указывая.

— Это из-за шторма, — отрешенно сказал Мелвин. — Огни святого Эльма всегда появляются перед бурей…

— Какие огни! Это были птицы, я видела их собственными глазами… Сперва они держались в глубине яхты, а Гектор их фотографировал… Он хотел найти нужный ракурс…

Ди прикусила губу, словно боялась продолжить.

— И у него получилось сделать снимок? — спросил Мелвин. Диана замотала головой.

— Нет. Ничего у него не получилось. Цветные пятна, и все… Потом он решил подойти поближе, а птицы…

Диана повернулась и несколько секунд молча смотрела в глубь яхты. Мелвин проследил за ее взглядом, но увидел лишь густую, маслянистую темноту.

— Они испугались — в том, параллельном мире… Так сказал Гектор. Они сорвались с места и полетели к выходу. Все разом… А Гектор оказался у них на пути.

— И что? — прошептал Мелвин.

— Гектор упал, а привидения исчезли. Все разом. А Гектор так и не поднялся… Они высосали из него тепло, как из того полярника…

Судя по голосу, Диана готова была разрыдаться. Мелвин приобнял девушку за плечи. Страшно подумать, что ей пришлось пережить: практически одна, ночью, в шторм, на корабле, полном призраков… Она не могла даже побежать за помощью — иначе пришлось бы оставить Сандерса.

Мелвин коснулся лба Гектора — холодный и влажный. Что же произошло? Проще всего принять версию Дианы, но у него никак не получалось. Должно быть другое объяснение! Ему было бы легче, если б он видел все своими глазами… Сандерса ударила шаровая молния? Каким-то образом они образуются на корабле, и на одну Сандерс напоролся. Но как это объясняет то, что Гектор замерз? Хотя, если покопаться, наверняка найдется ответ и на этот вопрос.

— Ему надо в больницу, — сказал Мелвин. — Нельзя, чтобы он оставался здесь…

Сандерс открыл глаза и закашлялся. Мелвин приподнял его голову. Удалось это с трудом — Сандерс оказался на удивление тяжелым. В одиночку, и даже с помощью Дианы, далеко он его не утащит. Нужно идти за помощью.

— Руперт, — прохрипел Гектор, через кашель. — Он… Мне нельзя в больницу. Я должен… Париж…

— Тихо, тихо, — проговорила Диана. — Не волнуйтесь. Пока мы не сфотографируем привидение, мы отсюда не уйдем. Мел все сделает…

— Точно, — подтвердил Мелвин. — Призраки от нас никуда не денутся.

Гектор вяло кивнул и закрыл глаза.

— Как холодно, — прошептал он. Мелвин осторожно опустил его голову.

Диана толкнула его в плечо.

— Держи, — сказала она, протягивая Мелвину старенький «полароид». — Здесь еще два кадра.

Мелвин неуверенно взял фотоаппарат.

— Но… И что я должен с ним делать?

— Фотографировать привидений. Ты обещал, — сказала Ди. — Так что постарайся.

— Здесь нет… — начал Мелвин и замолчал. За всем, что случилось, он чуть не забыл о привидении, которое лежало у него в рюкзаке.

— Будет нужна твоя помощь, — попросил Мел, повернувшись к Диане. Он снял рюкзак и откинул крышку.

— Вот, нужно повесить… — сказал он, доставая экран.

— Что это? — спросила Ди. Узнать в насквозь мокрой тряпке две шали и бывшую блузку было невозможно.

— Неважно, — отмахнулся Мелвин. — Экран. Расправь и закрепи его. На тех клетках будет в самый раз. Доверься, я знаю, что делаю.

Он улыбнулся в надежде приободрить девушку. Диана пожала плечами, но просьбу выполнила. Мелвин достал компьютер с проектором и подсоединил провода. По ходу он косился на Сандерса — глаза тот так и не открыл. Оно и к лучшему: Гектору ни к чему знать, что на снимке будет лишь призрак призрака. Такой парадокс.

— Готово, — сказала Ди.

Мелвин пробрался к ней, прижимая к груди аппаратуру.

— Что ты задумал? — спросила девушка, глядя, как Мелвин устанавливает проектор.

Мелвин в общих чертах пересказал ей детали плана. Диана выслушала его не перебивая и молчала еще некоторое время, после того как он закончил. На проектор она косилась с нескрываемым презрением.

— Что не так? — не выдержал Мелвин. Диана пожевала губу.

— Гектор рассказал мне одну историю… Раньше, когда с южных островов привозили в Европу чучела райских птиц, им отрывали ноги. Чтобы все думали, что это действительно райские птицы, которые никогда не садятся на землю… Ты сделал то же самое — оторвал птицам ноги.

— В смысле? — нахмурился Мелвин.

— Как те торговцы. Чтобы продать чучела подороже, они шли на явный подлог. И плевать им было, как там на самом деле…

— Не вижу ничего общего, — буркнул Мелвин.

— Ты же не веришь в призраков?

— Какое это имеет значение? — огрызнулся Мелвин. — Я могу сколько угодно верить в них или не верить, все равно их здесь нет…

Злясь на Диану, которая не оценила его гениального плана, он с силой надавил на кнопку включения ноутбука. Ничего, когда она увидит фильм, ее мнение сразу переменится… Ди усмехнулась и, сложив руки на груди, отошла в сторону.

Палец заболел, а экран по-прежнему оставался черным. Чувствуя приближение паники, Мелвин несколько раз быстро нажал на кнопку.

— Проклятье! Диана фыркнула.

— Идиот! — сказала она. — Ты забыл, что призраки высасывают энергию? Там, где они обитают, садится любая батарейка, и твой компьютер не исключение.

— В него попала вода… — пробормотал Мелвин. Так и рушатся гениальные планы — из-за глупейшей технической ошибки. Он в сердцах ударил кулаком по клавиатуре.

— Работай же! — схватив ноутбук, он с силой встряхнул его. Внутри компьютера щелкнуло. Экран на мгновение вспыхнул синим светом. — Ну же!

Мелвин остановился, держа ноутбук перед глазами. Синий свет… Компьютер был ни при чем. Свет отражался от матовой поверхности экрана.

Мелвин медленно повернулся и увидел привидение.

Это действительно была птица. Не светящееся пятно, которое он видел раньше, не огни святого Эльма или шаровая молния, а именно птица, с перьями, клювом и крыльями. Мелвин отрешенно подумал, что несколько переусердствовал, обесцвечивая изображение в своем фильме — настоящий призрак оказался ярче.

Птицу держал в руках Сандерс. Такой же прозрачный и светящийся, как она сама.

Мелвин зажмурился, но когда открыл глаза, призрак по-прежнему стоял и смотрел, беззвучно шевеля губами. Привидение выглядело заметно моложе Гектора. Морщины на лице разгладились, исчезли мешки под глазами, борода подстрижена… Прямо шериф из ранних вестернов Сандерса, но вместо широкополой шляпы — фуражка пилота.

Диана вскрикнула и прикрыла рот ладонью.

— Руперт… — прошептал Мелвин.

Тот, если и услышал свое имя, не отреагировал. Он продолжал что-то вещать, но кого он пытался убедить, оставалось неизвестным. Периодически изображение начинало моргать и покрывалось статической рябью, будто плохо настроенный телеканал.

Мелвин неуверенно шагнул к призраку и остановился. Происходящее казалось абсурдным сном, лишенным малейшей внутренней логики. События происходили, а как и почему — Мелвин понять не мог.

Откуда здесь появился Руперт? В каком из вероятных параллельных миров они должны были его встретить? Все это плохо сочеталось с теорией привидений Сандерса. Откуда вообще мог взяться призрак Руперта, если он еще жив? Если… Мелвин вздрогнул.

— Явился… — прохрипел Сандерс. — Как всегда, опаздываешь… Опираясь на руку, он приподнялся с ложа.

— Гектор, — вскрикнула Диана. — Вам нельзя…

— Все хорошо, милая, — сказал Сандерс. — Уже можно. Широко улыбаясь, Руперт повернулся к отцу и что-то беззвучно произнес. Гектор в ответ усмехнулся.

— Что поделаешь, — сказал он. — Бывает. Я понимаю — работа… Он сел, пару раз глубоко вдохнул.

— Диана, милая, — сказал он. — Помоги-ка мне встать.

Ди хотела что-то сказать, но махнула рукой и подошла к Сандерсу. Опираясь на ее локоть, Гектор поднялся.

Он едва держался на ногах. Волосы мокрыми прядками прилипли к бледному лбу. Сандерс попытался улыбнуться. Вода дорожками стекала по щекам.

— Вам лучше присесть, — сказала Диана. Сандерс оттолкнул ее руку. Шатаясь, он шагнул навстречу Руперту.

На мгновение Мелвин перестал видеть привидение — осталось лишь вытянутое светящееся пятно. Оно замигало, и Руперт появился снова. Он все еще прижимал к груди райскую птицу и что-то говорил.

Диана схватила Сандерса за рукав.

— Нет! Вам нельзя к нему приближаться, это вас убьет!

— Не волнуйся, милая, — сказал Гектор. — Это — не убьет… Он повернулся к Мелвину.

— Дружище, сфотографируй-ка нас с сыном.

— Не надо, — прошептала Диана и отпустила руку Сандерса. Шатаясь, тот пошел к призраку.

Руперт поднял птицу и протянул отцу.

— Думаешь? — сказал Сандерс. — Хорошая идея. Первый приз, считай, у тебя в кармане… Давай обнимемся за встречу…

Руперт беззвучно расхохотался и подбросил птицу. Та метнулась к Сандерсу, пролетела сквозь него и растаяла в воздухе. Словно выключили невидимый проектор. Сандерс пошатнулся и неожиданно повернулся к Диане.

— Слетайте за меня в Париж, — сказал он. — Руперт говорит, там красиво.

Диана всхлипнула.

— Выше нос, — усмехнулся Сандерс. — Потом расскажете, как оно там. Вы знаете, где меня найти…

Широко улыбаясь, он развел руки и обнял сына. Мелвин поднял «полароид» и нажал на спуск. Плевать на птиц, «Мистерио» и Париж, но эта фотография была обязана получиться…

Руки Сандерса прошли сквозь призрака, и в то же мгновение тот исчез. Сандерс вздрогнул всем телом и упал, привалившись спиной к борту «Магдалены».

— Гектор!

Диана рванулась к Сандерсу, попыталась поднять… не вышло. Тогда Диана принялась хлестать его по щекам, будто это могло что-то изменить.

Мелвин так и не сдвинулся с места. Стоял и смотрел на выползший из «полароида» прямоугольник. Сначала он испугался, что в такой темноте фотография не проявится; будут лишь мутные пятна света. Отрешенно Мел отметил, что Капуста уже не воет: наверное, это значит, что больше нет сбоя в системе.

Изображение проступало медленно. Сперва возникло лицо Руперта, затем левее начал появляться Сандерс.

Широкая физиономия Гектора светилась призрачным голубоватым светом — как лицо сына. Оба улыбались и махали фотографу. Внизу фотография так и осталась черной. Мелвин затряс головой. Правильно, зачем портить хороший семейный снимок?

Значит, так фотографировался Сандерс. Не важно — здесь или в одном из несуществующих параллельных миров. Ненаставшее и наставшее всегда ведут к настоящему. Гектор был прав: они знали, где его можно найти. Когда — не имело значения.

Юлия Зонис Ме-ги-до

Никто не знает, куда ушли

те, кто пропал вдали!

На четыре стороны или шесть,

потому что, кроме концов земли,

в Геенну тоже дорога есть,

и на небо дорога есть,

И там и тут люди живут,

и этих людей не счесть.

Борис Херсонский

И отныне вы не взойдете уже на небо до всей вечности и на земле вас должны связать на все дни мира: такой произнесен приговор.

Книга Еноха 3:19

: Так что там у нас с младенцами?

Боюсь, реальный успех кампании не соответствует нашим ожиданиям.

(Смех аудитории.)

: И как вы это объясните?

Дело в том, что лучше всего действует кровь младенцев еще невинных, но уже осознавших себя как личность. То есть не младенцев, а детей от полутора до двух лет. Проблема в том, что одно как-то таинственно связано с другим — по крайней мере, так утверждают наши психологи.

(Смех усиливается.)

: Годдамнит. Что же вы предлагаете?

Генетики работают над этой проблемой. Мы надеемся в ближайшее время получить новое поколение, лишенное способности различать добро и зло, — следовательно, невинное по определению. Пока довольствуемся тем, что есть, и налаживаем производство святой воды.

: Черт побери! Вы обещали разобраться с младенцами еще в прошлом триместре. Вы хоть представляете, во сколько нам обходится ваша святая вода? Ее же нужно благословить прямо в полете, иначе она утрачивает всю силу. С каждым грузом приходится сбрасывать священников, и вы знаете, что с ними происходит? Правильно, никто не возвращается. Мы этого священника расти, корми, учи…

: Да, программа съедает треть федерального бюджета. Завтра на заседании кабинета министров я внесу предложение о перераспределении средств. Использование младенцев представляется мне гораздо более экономичным…

(В зале истерика.)

: Вот-вот. Разберитесь наконец с младенцами…

Почему это я должен разбираться с младенцами? Генетики подчиняются министерству образования…

: Вот не надо с больной головы на здоровую…

(Хохот, свист.)

Вы бы лучше с химиками побеседовали, они уже полгода как обещали вывести формулу долгоиграющей святой воды…

: При чем тут химики…

(Крики из зала: «Химиков на мыло!»-)

(Министр образования обнаруживает, что его рейтинг на табло стремительно катится вниз. Он вспрыгивает на стол и с усилием делает стойку на руках. Пиджак министра заворачивается, оголяя солидный живот. Восторженные крики в зале. Рейтинг возвращается на исходную позицию. Министр спрыгивает со стола и раскланивается, протирая лысину платком. Крики из зала: «Химики рулеззз!»)

: Так, достаточно. Что там с Михаилом? Все еще в молчанку играет?

: Нет, почему же. После того как мои люди с ним поработали, говорит, и довольно охотно. Он утверждает, что небеса не имеют к происходящему никакого отношения. По его словам, нас атакуют не демоны, и то, что у нас творится, вовсе не Армагеддон.

Главнокомандующий

(Глава разведуправления пожимает плечами.)

: Он говорит, что не знает.

(Улюлюканье в зале. В главу разведуправления летит ободранная кошка.)

Плохо работаете, плохо. Все приходится делать самому. Послезавтра подготовьте мне его для личной беседы. Благодарю вас, господа. Продолжайте текущие разработки, о результатах доложите мне через неделю. Совещание окончено.

(В зале крики разочарования и свист.)

: Господа, господа, не расходитесь, у меня пять минут до рекламы.

Засуньте их себе в задницу.

(Зал восторженно вздыхает. Тонкий голос в заднем ряду затягивает национальный гимн, остальные подхватывают. Ведущий лихорадочно стучит ногтем по циферблату часов, проводит пальцем по горлу и грозит кулаком оператору. Оператор, ухмыляясь, снимает.)

* * *

Отца Павла ударило воздушной волной и закрутило. Он послушно плюнул, точно так, как учили в лагере, но куда улетел плевок — вверх ли, вниз, — так и не увидел. Вполне возможно, что плевок размазался по макушке отца Павла. Священник брезгливо поморщился, и тут над головой с хлопком раскрылся парашют. Бочонки с водой, до этого стремительно уносившиеся вверх, зависли рядом. Отец Павел поправил стихарь и потянул из кармана тонкий томик адаптированного издания Библии. Сложив пальцы, священник неторопливо перекрестился, перекрестил бочонки и затянул: «Господи Боже наш, освятивый струю иорданская…» В тихом воздухе голос разносился далеко, и отцу Павлу вообразилось, что слова спокойной струйкой текут под облаками, текут и будут течь, когда самого отца Павла уже давно и на свете не станет. Под ногами качалась рыжая в подпалинах земля, и глаза поневоле косили туда, вниз, нашаривая вражеские сонмища. Однако равнина была пуста, только с далекого холма на севере шагали пыльные смерчи и слышалось мерное «бу-у-бу-у» разрывов тяжелой артиллерии.

«Промахнулись», — подумал отец Павел, и на мгновение ему стало обидно, что из-за дурацкой ошибки пилота пропадет он просто так, зазря. Вода впитается в землю прежде, чем бесовские полчища скатятся с холма на равнину. Священнику захотелось даже прервать благословение и, возможно, выругаться или потянуть за стропу парашюта, чтобы ветер унес его подальше от побоища. Отогнав лукавые мысли, отец Павел вздохнул и продолжил молитву. «Яко Благословен еси во веки веков», — уже заканчивал отец Павел, и тут наверху что-то треснуло, и бочонки снова понеслись вверх и в сторону, и мимо, кажется, просвистел тот самый плевок. «Аминь!» — выкрикнул отец Павел вслед бочонкам, и успел еще подумать «падаю» и о том, засчитался или нет поспешно выкрикнутый «аминь», и еще захотел попрощаться с матушкой (странно, как медленно тянется время в этом свистящем полете), и тут-То наконец наступило самое страшное, и стало темно.

Отец Павел спал, и ему снился сон. Снилась деревенская околица. Вечерние косые лучи так и тянутся через церковную маковку, ласково ощупывая черную землю. А маковка переняла у них цвет, налилась медью и золотом, и — гуу-дуу-ом! — гудит большой колокол. Листва на деревьях свежая совсем, значит, май на дворе. Деревенские тянутся к молитве. Он, отец Павел, стоит на пороге церкви, рядом небольшой служка, вихрастый, быстрым глазом косит, сразу видать — постреленок еще тот. А в цветной толпе, среди рубах и платков алеется что-то и золотом и искрами бежит по пруду и верхушкам берез. Что алеется там? Отец Павел силится разглядеть, щурит глаза аж до слез, но это прекрасное, яркое ускользает, оставляя только резь под веками и в горле комок. Гууу-у. Дуу-у.


— Дуу. Дыы. Ты. Ты живой, что ли?

С усилием отец Павел открыл набухшие веки. Что-то дергало его за плечи, отпускало и снова дергало. Повертев головой, отец Павел обнаружил, что все еще пристегнут к парашюту. Ветерок поддувал, и парашют тащил священника по ровной, сухой, колючками и камешками усеянной земле. Рядом медленно шагали чью-то ноги в старых армейских ботинках. Посмотрев вверх, отец Павел встретился взглядом с обладателем ботинок. Это был человек лет сорока, загорелый, сухопарый, в вылинявшем и пропыленном обмундировании десантных войск Союза. На плече его болталась древняя как мир автоматическая винтовка. Светлые глаза в обрамлении морщинок внимательно смотрели на отца Павла.

Священник прокашлялся и как можно более вежливо попросил:

— Вы не могли бы помочь мне отстегнуться?

Ни слова не говоря, человек придавил ботинком раздувшийся желтый купол. Отец Павел стащил с живота запаску, затем отстегнул основной парашют и с облегчением скинул лямки. Отделавшись от парашюта, он сел и тщательно себя ощупал. Вроде бы ничего сломано не было и даже нигде не болело. Пока священник занимался осмотром, его спаситель вытащил из кармана пачку сигарет и, прикрывшись рукой от ветра, прикурил. Сделав несколько затяжек, он протянул сигарету священнику.

— Благодарствую. Простите, не курю.

Спаситель хмыкнул:

— Я бы на твоем месте все же покурил.

Присев на корточки, он уставился в лицо священнику. Бледно-голубые глаза блестели, как галька на дне ручья.

— А знаешь, брат, это ведь я тебя подстрелил.

Отец Павел смутился. Должно быть, человеку неловко — ведь тот чуть не убил ближнего своего, можно даже сказать, товарища по оружию. Надо как-нибудь его приободрить. Священник откашлялся и сказал:

— Это простительная ошибка, сын мой…

Десантник ухмыльнулся. Зубы у него были удивительно белые и ровные.

— Никакая это не ошибка… отец мой. Я стрелял вполне намеренно. В тебя, а не в парашют. Прицел вот только у винтовки совсем съехал. Надо подвести.

Человек скинул с плеча винтовку, и на мгновение священнику показалось, что тот сейчас разрядит весь магазин в него, в отца Павла. Однако десантник только подкрутил что-то в оружии, вскинул винтовку к плечу и выстрелил в торчащий между двух камней сухой куст. Верхняя ветка куста треснула и разлетелась в щепки.

— Вот сейчас нормально, — с удовлетворением заметил десантник и закинул оружие обратно за спину.

Обернувшись к священнику, он широко улыбнулся и протянул руку. Поперек ладони у него тянулся белый шрам, а костяшки пальцев были обмотаны черными полосками ткани.

— Жерар. Можешь звать меня полковник Жерар.

Отец Павел, поколебавшись немного, руку пожал. Пожатие полковника было крепким — пожалуй, даже чересчур крепким.

— А ты не слабак, хотя и длиннорясый, — отметил полковник, убирая руку. — Ну что, вставай, святой отец. Приехали. Дальше придется пешком.


Огонек лизал сухие ветки. Жадно потрескивало голубое пламя, искало и не находило пищи. Колючки и кустарник сгорали быстро, так что приходилось постоянно подкидывать в костер хворост. Когда полковник Жерар в очередной раз вынырнул из темноты с охапкой веток, отец Павел робко предложил:

— Может, попробуем подать сигнал? В поселке мог сохраниться передатчик или что-нибудь…

Полковник бросил сушняк, уселся по-турецки у огня и хмыкнул:

— Чему вас там учили, в вашем лагере? Правильно падать на голову неприятеля? Демоны блокируют сигналы на всех частотах. Иначе тут журналистов уже набежало бы больше, чем бесов.

Отец Павел нахмурился:

— И вы ни разу не пробовали связаться с нашими?

— С кем — с нашими?

Глаза полковника отблескивали красным, а лицо сливалось с темнотой.

— И на кой черт мне с ними связываться? Во-первых, меня тут же и расстреляют как дезертира, а во-вторых…

Он наклонился, подкинул несколько веток в огонь и снова ушел в темноту.

— Во-вторых, ты, святой отец, никогда не задумывался, а что вообще происходит?

Священник удивленно взглянул на военного.

— О чем же здесь задумываться, сын мо… то есть полковник Жерар? Это Армагеддон, последняя битва, и сражаемся мы с ратями дьявольскими. О том говорится в Святом Писании…

Жерар невесело усмехнулся. Поерзал, ища местечко потеплее. В спину людям задувал ледяной ветер пустыни. Наконец полковник устроился так, что тепло струилось в его сторону, а дым отдувало от лица, и только тогда ответил:

— Знаешь что, святой отец. Когда я читал все эти священные книги — а я читал их очень внимательно, можешь мне поверить, — так вот, мне всегда казалось, что люди придумали бога как большее зло. В мире ведь есть столько страшного, что если бояться всего, вообще свихнешься. Вот они и выдумали бородатого воротилу на небесах, чтобы бояться только его. Но мне никогда не приходило в голову, что может быть и наоборот.

Ветка в костре затрещала, и отец Павел испуганно оглянулся — ему показалось, что в спину ему очень внимательно и очень недобро смотрят чьи-то глаза. Однако вокруг было пусто, только ветер тащил по земле комки перекати-поля да изредка пробегали на границе света и мрака шустрые фаланги. Между тем полковник поворошил в костре прутиком и снова заговорил:

— Помнишь, что там в Святом Писании говорится про первую войну ангелов? Да что я, ты же поп, конечно, ты помнишь. Так вот, Господь не победил. Война вообще еще не кончилась. Она идет сейчас. По-моему, было так: когда бог выкинул всех этих мятежных ангелов с неба, он сообразил, что сражаться на его стороне, в сущности, некому. Ты же видел Михаила? Ну, видел наверняка в новостях, большой такой парень с крыльями и глупой рожей? Так вот, там все такие. Все, кто остался. А эти, падшие, — о, они отличные солдаты. Вернись они на небо, они надрали бы божьему воинству задницу. Навязали бы Создателю вечную войну, да и непонятно — справился ли бы он с ними на этот раз? И вот тогда Господь сделал единственно возможное — он построил баррикаду. Защитную стену. Называй как хочешь. Он кинул им на дорогу тысячи миров. А в мирах поселил людей и еще всяких тварей, так что падшим волей-неволей пришлось с ними сражаться. Я не знаю, что там творилось в первых мирах, но наш наверняка последний. Последняя ступенька к небу, понимаешь? Нас пришлось натаскивать сто тысяч лет или двести тысяч, но мы наконец-то стали тем большим злом, которое швырнули под копыта меньшему. Потому что ни один ангел и ни один демон не додумается до такого — бросать в нападающих шестимесячных младенцев или тупых священников. Потому что по всем правилам мы должны победить.

Щека у военного дергалась. Отец Павел смотрел на него с изумлением и с опаской. Подобные мысли могли прийти в голову разве что одержимому.

— Вы поэтому стреляли в меня?

Полковник — на щеках его горели два темных пятна, то ли от жара, то ли от возбуждения, — резко мотнул головой:

— Я хотел пристрелить тебя, прежде чем ты дочитаешь молитву. Эта твоя святая вода становится нестерпимо горькой.

Отец Павел недоуменно моргнул. Полковник снял с пояса фляжку и поболтал ею в воздухе. Во фляжке плеснуло.

— Откуда, по-твоему, я беру воду? Здесь все колодцы засыпаны землей или трупами. Винтовку найти легче, чем глоток воды или кусок хлеба.

Священник осторожно поинтересовался:

— Чем же вы… питаетесь?

Полковник хмыкнул:

— Да уж нахожу чем.

Взгляд, который он при этом бросил на священника, был таким оценивающим, что тот отшатнулся. Улыбка полковника стала шире.

— Не бойся, тебя я жрать не собираюсь. Вчера наткнулся на сбитого пилота, у него полный рюкзак шоколада и жевательной резинки. На, перекуси.

Он швырнул отцу Павлу шоколадку. Пока священник шелестел оберткой, Жерар подкинул в костер еще веток и вытянулся на земле, набросив на голову куртку. Из-под куртки глухо донеслось:

— Надо поспать. Ближе к полудню тут становится довольно жарко, так что встаем до рассвета. Попробуем выйти к деревне. Если не получится, повернем на север. Там пару дней назад застряла танковая колонна, наверняка найдется чем поживиться.

Отцу Павлу показалось, что его спутник уже через минуту захрапел. Сам он долго не мог заснуть и, обняв колени, устало смотрел в огонь.


В серых предрассветных сумерках к их костру вышел шакал. Сквозь сомкнутые ресницы отец Павел наблюдал, как шакал деловито обнюхивает рюкзак и ботинки спящего полковника, старательно обходит винтовку и усаживается на задние лапы у прогоревшего костерка. Шакал повел башкой из стороны в стороны, яростно почесал за ухом — похоже, его доставали блохи, — и, когда отец Павел наконец-то открыл глаза и потянулся за палкой, чтобы отогнать непрошеного гостя, на месте шакала уже сидел человек. Совсем неприметный человек с длинным узким лицом и печальными глазами, в просторной, некогда светлой, а теперь просто грязной рубахе и полотняных штанах. Человек поскреб ногтями пятку и зевнул. Зубы у него были тонкие и острые.

«Демон», — с ужасом понял отец Павел и, нащупав в кармане четки, приготовился читать молитву.

Только тут демон обратил на него внимание. Печальные глаза скользнули по лицу священника, задержались на четках и вновь уставились в никуда.

— Извините, если я вам помешал.

Голос у демона был тихий и удивительно вежливый.

— Погоди молиться, святой отец.

Обернувшись, священник увидел, как Жерар откидывает куртку, возится и наконец садится. Рука полковника лежала на прикладе винтовки, однако стрелять он не спешил.

— На рассвете у нас перемирие. Нейтральный час.

— Перемирие… с этими? — булькнул священник.

От возмущения горло у него перехватило.

— Иногда тут становится чертовски одиноко. Рад будешь любой компании. Не каждый же день ко мне валятся с неба попы.

Невероятно, но Жерар улыбался. Отцу Павлу ничего не оставалось, кроме как на время примириться с обществом демона. Между тем полковник уже сложил заготовленные с вечера ветки и щелкнул зажигалкой. Тонкие прутики занялись сразу. Бледный в утреннем свете огонек едва не захлебнулся дымом, но откашлялся и резво побежал по дровам. Полковник бросил раздувать костер и обернулся к гостю.

— Ну, что там у тебя есть?

— Немного.

Демон вздохнул.

— Чистой земли становится все меньше.

Он порылся в кармане штанов и вытащил не первой свежести платок, свернутый кульком. Когда демон развязал узелок, в платке обнаружилась заварка.

— Отлично, — обрадовался полковник. — Сто лет чаю не пил.

— Эй, преподобный, — он оглянулся на священника, — чай будешь?

Отец Павел хотел отказаться — только еще бесовского чая ему не хватало, — но подумал, что это будет выглядеть как неуважение к полковнику. В конце концов, тот предлагает от чистого сердца. А чай можно и выплеснуть потихоньку. Поэтому отец Павел кивнул и полез в полковничий рюкзак за котелком и кружками.

Когда он вновь обернулся к костру, демон смотрел на него.

— Хороший священник. Быстро осваивается.

Отца Павла так и тянуло перекрестить нечистого, да что толку? В лагере говорили: от обычного креста, даже и архиерейского, бесам ни горячо ни холодно.

— Можешь звать меня Натаниэлем.

Демон протянул лапу через костер. На пальцах поблескивали недлинные, но острые на вид когти. Отец Павел застыл. Полковник отобрал у него котелок, наполнил водой и подвесил на прутик над костром. Только после этого Жерар бросил демону:

— Не дразни его. Он еще совсем свеженький, вчера из лагеря. Их там не учили ручкаться с потенциальным противником.

— Извините. — Демон улыбнулся. — Я не хотел вас задеть.

Отец Павел почувствовал, что сейчас сделает что-то ужасное, например набросится на демона и опрокинет его мордой в костер или застрелит из винтовки. К счастью, подкатила малая нужда, и настолько сильно, что, не говоря лишнего слова, священник шмыгнул в негустой кустарник.

Когда он выбрался оттуда, чай уже закипал. Полковник щедро сыпанул заварки и наполнил кружки. Отец Павел принял свою, обжег руку, сдержал ругательство и поставил кружку на землю. Полковник и демон спокойно похлебывали кипяток.

— Что новенького? Как там у вас со строительством?

Демон пожал плечами:

— Строим понемногу. Мы бы давно уже закончили и ушли, если бы не эти ваши… контрмеры. Вот вы, Жерар, военный, наблюда…

Жерар неловко двинул рукой, и половина кипятка из его кружки выплеснулась прямо на колени демону. Демон замолчал на полуслове и печально уставился на темное пятно, расползающееся на штанах. Полковник захлопотал, предлагая демону то платок, то приложить к ошпаренному месту нож. Отцу Павлу оставалось только гадать, что собирался сказать нечистый и почему Жерар предпочел, чтобы это не было сказано. Когда суматоха с кипятком улеглась, бес налил себе еще чаю и продолжил:

— Я, собственно, и у вас, отец Павел, собирался спросить. Как у священника…

Отец Павел не помнил, чтобы он представлялся демону. Впрочем, чему удивляться?

— Так вот, я хотел поинтересоваться. Зачем, по-вашему, люди затеяли эту войну?

Священник, который в забывчивости как раз отхлебывал из своей кружки, поперхнулся и закашлялся. Жерар услужливо хлопнул его по спине и тут же отдернул руку. Тряся в воздухе отбитой кистью, он пробормотал:

— Черт, преподобный, ну и спинища у тебя.

Однако отцу Павлу было не до того. Фыркнув, как кот, он уставился на демона. Священнику казалось, что праведный гнев, кипящий в его взгляде, должен если не испепелить нечистого на месте, то хотя бы смутить. Однако тот и в ус не дул и спокойно попивал чай.

— Мы?!

Голос у отца Павла был хриплый, но — слава заступнице Екатерине — хотя бы не дрожал.

— Мы затеяли эту войну?

— Конечно мы.

Как ни странно, ответил не демон, а полковник:

— Они спокойно маршировали на небеса, ну, может, спалили две-три деревни или, скажем, четыре-пять городов, но это уже побочный эффект…

Показалось или в голосе полковника звучала ирония? Отец Павел взглянул на военного как раз вовремя, чтобы заметить, как Жерар ему залихватски подмигивает. Демон, напротив, помрачнел.

— Шутите?

В тихом и ровном тоне послышалась угроза.

— А ведь вы правы, полковник. Думаете, что насмехаетесь надо мной, а говорите правду. Мы просто хотим попасть домой. Мы блудные дети. Он…

Тут демон взглянул вверх, туда, где далеко в бледном небе зарождались пыльные смерчи.

— Он никогда не относился к вам как к детям, никогда. Вы — орудие, розга. Вы можете сделать больно. Но розгой посекут и ее сломают, а дети помирятся с отцом. Вы уже проиграли…

Отцом Павлом овладела странная раздвоенность. С одной стороны, он ощущал, что сидит у костра в редеющих сумерках, в руке его кружка с чаем, напротив — демон и полковник. С другой, он будто стоял в стороне. Голос демона доносился издалека, и с каждым словом говорящий казался тому, первому отцу Павлу, все прекрасней и совершенней. Вместе с тем второй отец Павел отчетливо видел, как разворачиваются тусклые змеиные кольца, как поблескивает чешуя. Он видел, что каждое слово демона шлепается на песок и оборачивается червяком и эти червячки быстро и сосредоточенно ползут в сторону Жерара. Вот первый достиг ботинка, взобрался по ребристой подошве и впился в голую кожу ноги между штаниной и голенищем. За ним последовал второй, третий — и вот уже Жерар свалился на песок и забился в корчах, и изо рта его пошла кровь, а червячки все ползли и ползли. Второй отец Павел понимал, что надо броситься и оглушить демона и оттащить Жерара от костра, куда он неумолимо скатывался, но второму отцу Павлу мешал первый — сидел неподъемной тушей и пялился на демона, будто тот говорил невесть какие истины.

Неизвестно, что бы произошло, но в этот момент песок по сторонам заколыхался, рассеялся и оттуда выскочили низенькие фигурки.

С криком «дави гадов» они подбежали к костру и принялись давить ногами все еще ползущих червяков. Голоса их звучали как-то странно, и прошло несколько секунд, прежде чем отец Павел осознал — это были детские голоса. Между тем демон зашипел и начал уползать. Он уже совсем было исчез среди серых песчаных холмов, когда маленькая нога в сандалике наступила на него и размазала, как спелую ягоду шелковицы. Только тут отец Павел с удивлением понял, что демон тоже был червяком. Кто-то толкнул котелок, и он опрокинулся, заливая пламя. Горячие угли зашипели. Повалил черный дым. Мир на секунду расплылся перед глазами священника, а потом оба отца Павла снова стали одним, и этот отец Павел наконец-то вскочил и кинулся к Жерару.

Того уже окружили пять или шесть детей в разномастных, но хорошо подогнанных хаки. Один мальчик, худенький, черноволосый, стоял на коленях и поддерживал голову полковника, чтобы тот не захлебнулся кровью. Еще двое навалились на руки и ноги, прижимая судорожно бьющееся тело к земле. Старший, светловолосый паренек с острыми скулами и подбородком, снимал с пояса обернутую тканью фляжку. Дети действовали столь споро и слаженно, что ясно становилось — им это не впервой.

— Отойдите.

Голос прозвучал снизу. Отец Павел обнаружил, что подросток с флягой стоит рядом с ним. Выгоревшая на солнце макушка топорщилась коротким ежиком и едва доставала отцу Павлу до груди.

— Отойдите, не видите, что ли, — вы мешаете.

В голосе мальчишки звучала спокойная усталость и давняя привычка командовать. И, подчинившись этому тону, отец Павел попятился. Вмешался он только тогда, когда подросток отвинтил крышку фляги и поднес горлышко к щелкающим зубам Жерара.

— Что это?

— Яд, конечно.

Пареньки за спиной священника захихикали.

— Вы что, идиот? Не знаете, как изгоняют демонов? Это святая вода. Не та дрянь, что вы скидываете, а настоящая. Ее отец Герасим благословил.

Прежде чем священник успел спросить, кто такой Герасим, мальчик разжал Жерару зубы и протолкнул горлышко фляги тому в глотку. Раздалось бульканье. Полковник замер на секунду, а затем закашлялся и согнулся пополам. Его скрутило с такой силой, что вцепившиеся в руки и ноги мальчишки отлетели в стороны. Некоторое время полковник стоял на коленях, кашляя и содрогаясь, а потом его начало рвать. Отец Павел с ужасом смотрел, как вместе с кровью и блевотиной выходят розовые червиные хвосты. Их было много. Очень много. Слишком много для одного человека.

— Тринадцать тысяч демонов с легкостью уместятся на кончике иглы, так ведь, святой отец? А он намного больше игольного кончика или даже ушка.

Предводитель детей ухмылялся, и отец Павел заметил, что двух зубов у него не хватает, а нижняя губа недавно была разбита и на ней запеклась кровь. Неожиданно священник понял, что совершенно не может определить, сколько мальчику лет. Десять? Четырнадцать? Это было странно. Что он, детей никогда не видел? Отогнав дурацкую мысль, священник откашлялся и сказал:

— Спасибо. Вы спасли моего друга…

— Это ваш друг? Ну-ну. Вот отнесем его к нам и посмотрим, какой он друг.

Мальчишка кивнул своим, и четверо ребят покрепче, поднатужившись, взвалили полковника на плечи. Голова Жерара бессильно свешивалась, из угла рта стекала темная струйка.

— Он выздоровеет?

— Друг-то ваш? А что с ним сделается? Жаль только, воду хорошую потратили. У нас запас почти кончился.

Паренек вернул фляжку на пояс, сложил руку козырьком и оглядел пустыню. Повернувшись к священнику, он объяснил:

— Надо отсюда валить, а то, когда приползает один, за ним еще два десятка тащатся. Больше чем с двумя-тремя мы не справимся. Да и противно.

Мальчик передернул плечами и зашагал в голову колонны. Отец Павел вздохнул, подобрал винтовку полковника, куртку и рюкзак и последовал за детьми.


Засыпал отец Павел трудно. В старом бункере было душно. Священника устроили на верхней койке, где в пяти-шести сантиметрах от лица уже тянулись черные провода неработающих коммуникаций. Справа ржавел огромный горб воздухоотводника, с нижних нар посвистывали — там спали усталые носильщики.

Бункер остался здесь с какой-то давней войны. На горе над разрушенным поселком все еще щерились растрескавшимся бетоном укрепления и старые пулеметные гнезда. За бетонным коробом утыкались в небо собачьи морды зениток, но давно не было ни снарядов, ни самих зенитчиков. Подземная часть бункера, как ни странно, сохранилась неплохо. Висели даже какие-то таблицы по стенам: пожелтевшие от времени, с надписями на непонятном языке. Инструкции молодому бойцу, усмехнулся светловолосый предводитель. Он провел священника в бункер мимо двух угрюмых подростков с автоматами — если сложить их годы, может, и набралось бы столько же, сколько было сейчас отцу Павлу. Полковника устроили на кожаном диване в центральном отсеке. Жерар все еще не пришел в себя и только слабо постанывал. Кроме дивана в комнате стоял стол, и на столе даже поблескивал черным лаком трубки мертвый телефон. Низкий потолок зарос плесенью. Вентиляция не работала.

Всего в бункере жила дюжина детей. Одиннадцать мальчиков, одна девочка. Девчонка, тощая, некрасивая, не только готовила, стирала, шила, но и ходила наравне со всеми в охотничьи экспедиции по округе. Звали ее Венди.

«Где же твой Питер?» — пошутил священник и по недоуменному взгляду догадался, что его не поняли. Эти дети не читали сказок. Вряд ли они вообще умели читать.

Питера звали Йонатаном. Йони Кастелло, светловолосый предводитель, единственный, кто не отворачивался от священника и не хмыкал бессмысленно в ответ на его расспросы. Когда все устроились за столом — на обед были сухие лепешки и каша, нестерпимо воняющая машинным маслом, а в пустой телефонной коробке обнаружились соль и банка с горчицей, — мальчишка даже разговорился.

— Я сюда первым пришел. Потом Анджей, — тут он ткнул ложкой в черноволосого паренька, который держал голову полковника, — Лука, Пабло, Марик, Яшка, Семен…

Он называл имена. Мальчишки коротко кивали и возвращались к своему разговору.

— Откуда вы вообще пришли? Из поселка?

Ребята замолчали и все, как один, уставились на него.

Священнику стало неловко.

— Из поселка.

Первой фыркнула Венди, за ней смуглый Анджей, и скоро хохотала уже вся дюжина. Брызги каши летели по сторонам, жестяные кружки и тарелки бренчали. Даже Жерар на диване завозился, но так и не пришел в себя.

— Из поселка. Ой, не могу.

Кто-то, кажется Лука, схватился за живот и съехал под стол. Йони протер слезящиеся от смеха глаза и неожиданно посерьезнел. Он стукнул ладонью по столешнице, и веселье начало утихать — хотя то тут, то там еще прорывалось судорожными всхлипываниями.

— Чего вы ржете? Ну, не знает человек.

Он обернулся к отцу Павлу, прикусил губу.

— Из поселка никто не уцелел. Во всей округе одни мертвые. А мы… Слышал о детишках, которых сбрасывают с самолетов на демонов? Типа, каждая капля невинной крови убьет одного врага и прочий бред. Ну вот, мы из тех самых, сброшенных.

Отцу Павлу стало душно. Он рванул воротник, да так сильно, что крепкая ткань затрещала. В глазах плясали цветные круги. Помутившимся зрением священник увидел, как Йони перегибается через стол и озабоченно смотрит ему в лицо.

— Да вы чего? Не переживайте так, мы же выжили. Рядом с демонами иногда эти бывают… аномалии гравитационные. Падаешь, а потом воздух густой становится, как песок, до земли продираться приходится. Многие так выживают.

Мальчик улыбнулся, вспоминая.

— Сначала трудно было, конечно, когда нас было всего трое. А сейчас уже нормально. Когда отец Герасим с нами жил, вообще было здорово.

Священник перевел дыхание. Он не понимал, что с ним творится. И полковник, и Йони говорили об убитых детях как об общеизвестном, и отцу Павлу казалось сейчас, что он и в самом деле где-то слышал — или видел — подобное. И все же это не могло быть правдой. Иначе правдой становилось и многое другое, о чем священнику не хотелось сейчас думать. Он слишком устал. Утерев выступившую на лбу испарину, он пробормотал:

— Я что-то хотел… Ах да. Отец Герасим. Кажется, это он так хорошо благословляет воду?

— Благословлял. Он умер месяц назад.

Снова смерти, подумал отец Павел, когда же это кончится — надеешься встретить живых, а натыкаешься на мертвых.

— Мы его подобрали, вроде как вас, — продолжал меж тем белобрысый Йони. — него парашют не раскрылся, и он ногу сломал. Пролежал несколько дней в пустыне. Мы его сюда принесли, лечили, как могли, но у него уже началась гангрена. Анджей говорил, что надо ему отрезать ногу, но отец Герасим не хотел без ноги. А вообще он был классный. Настоящий священник, не то что некоторые.

И снова отцу Павлу стало неловко. А Йони продолжал:

— Он меня читать научил, по-простому и по-латыни. И много чего рассказал, из Библии и из других книг. Мы ведь вообще не понимали, что происходит. Видим — черви. Взрослые от них умирают, а мы их давим, но когда много, тоже можем умереть. Это если простые бесы, вроде рядовых. А в крепости…

— Постой. — В мозгу отца Павла что-то забрезжило. — Так вы воюете с демонами?

Ребята переглянулись. Белобрысый медленно покачал головой.

— Зачем нам с ними воевать?

— Как — зачем?

Йони запустил пальцы в свой ежик.

— А вот так. Зачем? Отец Герасим тоже говорил: воюйте с ними и побеждайте, вы божье воинство, Господь вам дал силу. И мы сначала так думали. Дрались с ними, как идиоты. А потом до меня дошло. За что мы деремся? За взрослых, которые нас сюда зашвырнули? А вы знаете, что мы все здесь — не детдомовские? Наши мамы и папы аккуратно подписали расписочки и получили от министерства… как это называется? Денежные компенсации. За утрату любимых чад. Во имя всего человечества. Что, не знали?

У отца Павла заломило в висках и во рту появился нехороший кислый привкус.

— Ну как, все еще думаете, что мы должны с кем-то там воевать?

Священник сглотнул кислый комок и попытался найти ответ.

— Хорошо. Пока вы дети, демоны вам не страшны. А что дальше? Вы ведь вырастете?

Йони нехорошо усмехнулся.

— Когда мы вырастем, демоны уже уйдут. Перед этим раскачав правительства всех стран так, что их можно будет сбросить одним пинком. Это здесь нас двенадцать. А в соседнем бункере — еще двадцать. А по всему району больше тысячи. А по всей Земле… хотите посчитать?

Мальчик смотрел на священника не мигая, и в темных недетских глазах отцу Павлу неожиданно почудилось что-то похожее… что-то уже виденное там, у костра. Вправду ли демоны бессильны против детских сандалий? А что если этот мальчик… Священник тряхнул головой. Не должно так думать. Это просто ребенок, обиженный на весь мир ребенок. У него еще будет время одуматься.

— Спасибо за обед.

Священник привстал, опираясь на стол.

— Не могли бы вы указать, где похоронен отец Герасим? Я хотел бы помолиться на его могиле.

Дети странно переглянулись. Священник ожидал, что ответит Йони, но заговорила девочка:

— У нас тут очень мало еды. Он ведь мертвый, ему уже все равно, понимаете?

Мир священника снова пошатнулся, но усилием воли он вернул его на место. Мало еды. К чему пропадать мясу? Все правильно. Простая логика выживания.

— Хорошо, — с усилием произнес он. — Покажите, где вы похоронили кости.

— А кости — источник кальция, — хмыкнул малыш (Лука? Томас?) на дальнем конце стола. — Вы же сами говорили — нам надо расти.

Священник с минуту смотрел на обращенные к нему детские лица — правда ли они смеются или все же показалось? — а потом развернулся и побрел прочь.


Отец Павел засыпал трудно, но наконец заснул, и ему приснился сон.

Он стоял на холме. Невысоком холме над некогда плодородной, а теперь выжженной и пустой равниной. На холме он был не один. Рядом стоял полковник Жерар. Воротник его рубашки был измазан темным, но зубы насмешливо блестели. С другой стороны Йони и одиннадцать его апостолов (двенадцать, если считать мертвого отца Герасима, а он тоже был там) смотрели в наступающую темноту. Ветер, дующий с равнины, раздувал их волосы. Ветер нес веточки, листья и мелкую шелуху, все это корчилось и сгорало в потоках нестерпимого жара, но горстка людей на холме пока держалась.

— Выстоим? — крикнул сквозь рев ветра Жерар.

— Конечно, выстоим, — спокойно ответил мертвый отец Герасим, и все бы хорошо, только лицо мертвеца было изъедено будто мышиными зубами.

С равнины катилось темное облако, и чудились в этом облаке странные формы. Крылья? Когти? Клыки? Нет, ничего, что способна вообразить человеческая фантазия, не нашлось в облаке, все было слишком чужим и чуждым.

— Мы будем сражаться, — сказал Йони, и на бледном лице отчетливо выступили скулы и маленький, упрямо сжатый рот. — Мы будем сражаться, мы только не знаем как. Мы ведь еще дети.

Отец Павел положил руку ему на голову, ожидая почувствовать под пальцами колкий ежик, — но вместо этого рука его зарылась в жесткие вихры. Взглянув вниз, он увидел, что не Йони стоит рядом с ним, а веснушчатый служка из церкви и что нет никакого холма, а кругом закат, и благолепие, и тонкий малиновый звон колоколов, и прихожане спешат на службу. Вовсе не жаркий, а свежий ветерок треплет листву берез; листочки оборачиваются к ветру самой нежной, самой глянцевой стороной и весело блестят. И носится этот блеск над толпой, и становится все ярче, все пронзительней, и никак нельзя его удержать и понять, что же он все-таки такое, этот блеск…


— Вставайте! Ну, просыпайтесь же!

Отец Павел сел и больно врезался головой в потолок. Из глаз посыпались искры.

— Что? Что такое?

Кто-то тряс его за рукав, и, приглядевшись, священник понял, что это щуплый Анджей. Кругом было темно, только в руках у мальчишки светился фонарик-карандаш. Узкий луч света прыгал по стенам, пока не добрался до глаз священника и не ослепил его.

— Да вставайте же. Ваш друг проснулся. Йони хочет, чтобы вы посмотрели.

— Посмотрел? На что?

— Просто идите за мной.

Кряхтя, священник слез с койки и последовал за бегущим впереди проводником. Ноги отца Павла занемели, голова гудела от недосыпа, и пару раз он чуть не врезался в стену. Из темноты скалились какие-то решетки, противогазы подмигивали разбитыми окулярами, торчащая арматура так и норовила зацепить под ребро. Повеяло свежим воздухом, и, пыхтя, священник одолел последние ступеньки, ведущие к выходу из бункера. Анджей снова ухватил отца Павла за рукав и, приложив палец к губам, прошипел: «Тс-с».

За разрушенной деревней чуть серела неровная линия горизонта — значит, до рассвета недалеко. От холода руки священника покрылись мурашками, а зубы невольно клацнули. Анджей потащил старшего к белеющей в паре шагов от входа куче мешков с песком. Просеменив туда и рухнув на землю, священник обнаружил, что за мешками уже прячутся Йони, Венди и те двое, что с автоматами охраняли бункер. Автоматы и сейчас были при них. Йони обернулся к священнику. В сумерках лицо его было еще бледнее, чем днем. Он молча указал пальцем на что-то, скорчившееся на земле в десятке метров от их укрытия. Приглядевшись, отец Павел понял, что это человек. Взрослый. Полковник Жерар.

Полковник стоял на коленях и, похоже, чертил что-то на песке.

— Что он делает? — прошептал священник.

— Мне это тоже очень интересно, — процедил сквозь зубы мальчишка и сделал знак автоматчикам. Те неслышно заскользили в обход мешков и дальше, укрываясь за низким накатом окопов. Девочка последовала за ними.

Йони встал в полный рост. Через секунду к нему присоединились Анджей и священник, и троица направилась к полковнику. Тот был так увлечен своим делом, что не сразу услышал их шаги, а когда услышал, поспешно начал стирать написанное. Анджей ухватил его за руку, только для того, чтобы отлететь в сторону и врезаться головой в каменный бруствер.

— Черный песок, — протянул Йони. — Неплохо. Демонские штучки? Кому это и что вы передавали?

Полковник несколько секунд смотрел на Йони и священника, будто что-то прикидывая. А затем потащил из кармана небольшой плоский пистолет. Отец Павел шагнул вперед, заслоняя собой мальчишку. Он сделал это бессознательно, даже не задавшись вопросом — зачем? Йони за спиной священника хихикнул. Полковник чертыхнулся — и тут же у него под ногами нарисовалась Венди и ткнула парализатором туда, куда маленьким девочкам тыкать и вовсе невместно. Жерар заорал и рухнул на колени, прижав ладони к ширинке. Сзади набежали автоматчики, и один из них, широко размахнувшись, огрел военного прикладом по голове. Тот упал, дернулся пару раз и затих.

Йони оттолкнул священника, подошел к упавшему и прижал пальцы к его шее.

— Живой. Тащите его внутрь. И, Анджи, — он обернулся к черноволосому, который тер разбитую голову и чуть не плакал, — в следующий раз, когда не найдешь оружия при обыске, можешь сразу отправляться в Мегидо.


Отец Павел не хотел присутствовать на допросе. Его уже мутило — и от детей этих, и от полковника, и от затхлого воздуха бункера. И все же он остался. Во-первых, для того, чтобы помешать детям взять грех на душу и добить несчастного Жерара. Во-вторых, для того, чтобы помешать Жерару освободиться и убить кого-нибудь из детей. В-третьих, он настолько устал, что мысль о необходимости снова карабкаться на нары была ему отвратительна.

Связанного полковника прикрутили к стулу изолентой, предварительно тщательно обыскав. Куртку и майку с него содрали, и в желтом свете отчетливо видны были расплывающиеся под ребрами кровоподтеки. Детишки знают свое дело, мрачно подумал священник. Какие там демоны? Лет через пять-шесть демоны покажутся сладким сном, когда эти полезут из своих нор. Мысль отдавала ересью, но отцу Павлу было уже все равно. С трудом передвигая ноги, он взял со стола кружку с водой и подошел к полковнику. Когда священник приблизился, Жерар поднял голову и сощурился на него.

— Вот, — сказал отец Павел, поднося к губам избитого кружку и чувствуя себя последним идиотом. — Вам, наверное, хочется пить.

Кровоточащие губы дрогнули. Полковник набрал в рот воды, прополоскал и длинно сплюнул на пол красным. Затем он снова поднял глаза на отца Павла и прошипел:

— Вытащи меня отсюда.

— Что?

Священнику показалось, что он ослышался.

— Вытащи меня отсюда.

Отец Павел замотал головой.

— Как? Вы в своем уме? Выход сторожат автоматчики. Даже если мы выберемся из бункера, весь склон простреливается.

— Вытащи меня отсюда, — в третий раз повторил полковник, странно налегая на С и Щ.

И снова мир отца Павла раздвоился. Одна его часть с изумлением наблюдала, как вторая с легкостью разрывает толстый слой изоленты (как? это невозможно), отдирает полковника от стула (я же только что едва на ногах стоял?) и волочит к двери. От двери закричали. Полковник тоже заорал, и крик его громом отдался в голове отца Павла. Совсем под ухом, казалось, прострочила автоматная очередь, и что-то мягко толкнуло отца Павла в грудь, еще и еще раз, и тонкий девичий голос провизжал: «Вы что, не видите, это же дроид! Выключите его! Да врубите же заглуш…» В висках негромко щелкнуло, и свет для отца Павла померк.


На сей раз околицу окружили вязы. Темная их листва навевала сон. Неподалеку журчала вода. Солнечные пятна пробивались сквозь зелень и плясали на сомкнутых веках отца Павла. Священник открыл глаза. По тропке двигался крестный ход с иконой Божией Матери. Отец Павел знал наверняка, что ход движется к проруби, потому что нынче Крещение — а какое Крещение без купания? То, что на реке вовсе нет льда, не казалось ему странным, ведь во сне и не такое бывает. Священник не мог лишь понять, что за чудный свет мигает над толпой, и блестит, и струится, и вырастает в огромный, с неба падающий луч. Луч достиг синевы, и высоты разверзлись, и отец Павел едва не закричал от радости — так вот оно что, вот он откуда, этот небесный свет, — то волшебный град Иерусалим плывет над толпой. Слезы восторга выступили у священника на глазах — и в тот же миг он осознал, что никакое это не небо, а крышка дисковода, и сверкающий луч — это луч лазера, записывающий информацию на диск.


Неподалеку от разрушенного поселка в землю врезался самолет. Врезался, но не взорвался почему-то и не сгорел, а так и остался торчать из песка, задрав к небу хвост. К этому-то хвосту и прикрутили полковника. Висел он вниз головой, руки были разведены в стороны, и отец Павел подумал, что все это напоминает кощунственную карикатуру распятия. Темная кровь прилила к лицу привязанного. Он задыхался. Когда отец Павел подошел ближе, полковник приподнял голову — наверное, зрение ему удавалось сфокусировать с трудом. Только голос его звучал по-прежнему насмешливо.

— А, кибернетический падре. Пришел посмотреть, как я отдаю концы? Или, может, исповедовать меня хочешь?

Отец Павел уселся на камень под крылом самолета. В тени крыла было прохладней, а на солнце воздух уже вовсю слоился и плыл миражами.

— Исповедь еще никому не помешала.

Полковник закашлялся. Отдышавшись, он спросил:

— Что ж ты не остался с детишками?

Не получив ответа, он продолжал:

— Я их сто раз предупреждал, что эта затея с генмодификацией боком выйдет. Надо было, как раньше, сбрасывать обычных голожопых младенцев. Эти лопались, как сливы, особенно если в задницу им засунуть хороший заряд взрывчатки. Говорю тебе, падре…

Тут он попытался вывернуть шею так, чтобы взглянуть на священника, а когда это ему не удалось, рассердился:

— Что это ты там расселся? Это, в конце концов, невежливо. Я с тобой разговариваю.

Священник усмехнулся:

— Опасаюсь, что вы опять начнете ловить меня на код.

— Очень смешно.

Полковник сердито заперхал.

— Гаденыши отобрали у меня карточку. Без нее я хоть дуэтом петь могу, тебе ничего не сделается.

Отец Павел повертел в руках войс-карту. Интересно, куда полковник ее запрятал, да так основательно, что обнаружили ее только после третьего обыска? На одной стороне карточки была довольно грубая голографическая модель цепочки ДНК, на другой — фотография полковника, имя, должность и название компании. «Джинтроникс». Корпорация по производству трансгенов и андроидов, как объяснили отцу Павлу наверху, в бункере. Тот, кто называл себя полковником Жераром, был тестировщиком компании. Проверял новые модели в полевых условиях.

— Скажите, полковник. Я буду называть вас полковником, так мне привычней. В чем была блестящая идея? Сделать похожего на человека робота, набить его голову фальшивыми воспоминаниями…

— Не «похожего на человека робота». Что ж ты так о себе, падре.

Полковник усмехался. В перевернутом виде усмешка выглядела жутковато, будто полковник скалился лбом.

— Не похожего на человека, а человека с железным скелетом, большим запасом прочности и твердыми моральными установками. Видишь ли, падре, даже лучшие из этой вашей духовной академии пасовали перед демонами. Попросту говоря, зашли мы к бесам самого святого праведника или укуренного торчка с ближайшей помойки, разницы никакой. А вот ты — другое дело. Ты, святой отец, всегда будешь выбирать то, что правильно, и делать это совершенно сознательно и добровольно.

— Выбирать? Между чем и чем? Жить в мире, где взрослые посылают детей умирать вместо себя, или в мире, где дети поедают трупы своих наставников?

— Что, не нравится?

Полковник снова заперхал, и священник не сразу сообразил, что Жерар смеется.

— Не хочется выбирать? Ну тогда иди к демонам, может, они предложат третий вариант.

Видно было, что полковнику все труднее говорить. Темная кровь душила его. Сосуды в глазах полопались, и роговица отливала красным. Он дернулся, натягивая веревки, попытался приподняться и снова бессильно стукнулся головой о фюзеляж. Священник смотрел на него и никак не мог понять, почему этот недобрый, злоязычный и наверняка продажный человек намного ближе ему, чем те, в бункере. Неужели дело в возрасте? Но что значит возраст для андроида? Может, он только позавчера сошел с фабричного конвейера, а все остальное — ложь, фальшивка, голограмма, столь же грубая, как рисунок на карточке.

Между тем полковник все-таки ухитрился извернуться в своих веревках и глядел теперь прямо на священника.

— Хочешь загадку, падре?

— Нет.

— А я все равно задам. Вот послушай. Рядом с Христом распяты были два разбойника. Одного звали Дисмас, второго Гестас. Дисмас перед смертью раскаялся в грехах, а Гестас до конца сыпал богохульствами. Вопрос: кого из них Господь взял с собой на небо?

— Дисмаса.

— Нет.

— Гестаса?

— Нет. Никого. Ответ — никого.

Полковник расхохотался, и смех его тут же перешел в удушливый кашель. И без того распухшее лицо налилось багровым. Он кашлял, задыхался и все еще продолжал кашлять, когда отец Павел разрезал веревки и стащил его вниз.

Стоять полковник не мог, и некоторое время эти двое покачивались, вцепившись друг в друга. Отец Павел уже знал, что, упрись он как следует ногами, его не сдвинет с места и река, прорвавшая плотину, — и все же он качался, как пьяный, как брат, поддерживающий брата.


Пустыня звенела, словно раскаленный железный лист. Воздух был чист и сух и впитывал воду, как губка. За пять часов ходьбы полковник потерял, казалось, половину веса. Неподалеку от поселка они наткнулись на полузасыпанный песком труп. При трупе была винтовка и рюкзак, а в рюкзаке, увы, ни еды, ни фляги — зато, к вящей радости Жерара, нашлась вскрытая пачка сигарет. Заодно он содрал с покойника куртку, и это было кстати — под жгучим солнцем кожа полковника уже приобрела нездоровый томатный оттенок. Отдать винтовку отцу Павлу Жерар отказался.

— На кой тебе винтовка, падре? Ты же все равно стрелять не умеешь.


Так он и шел сейчас, тяжело загребая ботинками песок и пошатываясь под грузом.

Когда стало ясно, что еще немного — и священнику уже придется тащить не только винтовку, но и самого полковника, впереди показался заросший кустарником холм. Со вздохом облегчения спутники рухнули в тень безлистых, но густо переплетенных веток. Полковник достал сигареты, затянулся и блаженно закрыл глаза. Священник смотрел в перечеркнутое сучьями небо.

— Странно, что нету демонов.

Полковник повернул к нему голову.

— Нашел по кому скучать. Иди на восток, — он ткнул сигаретой за спину, — будут тебе демоны.

Отец Павел поглядел на восток, куда тянулись вдоль горизонта дымные столбы. А может, это был не дым, а черный мелкий песок. Это напомнило священнику о минувшей ночи.

— Что вы там передавали?

— Когда меня ребятишки застукали? Координаты нашим бомбардировщикам. Надо выжечь гнездо, пока гаденыши не расползлись по всей округе.

Жерар проверил часы и поморщился.

— Что-то они не спешат. Еще немного прохлопают ушами, и ищи ветра в поле.

Сощурившись, он выдохнул сигаретный дым. Серые клочья уцепились за ветки, а потом выправились и тоже медленно, но неуклонно поплыли на восток.

— Странно. Ветра нет.

Тестировщик пожал плечами. До непонятных особенностей здешней тяги ему, похоже, не было дела.

— Кем вы работали до войны?

Полковник сел, подтянув под себя ноги.

— До войны? До войны у меня была компьютерная фирма.

— А потом?

— А потом я начал играть и разорился вчистую. А потом меня бросила жена — и я так разозлился, что решил стать профессиональным игроком. И стал, даже выиграл парочку турниров.

Заметив недоуменное выражение на лице священника, он объяснил:

— Покер. Знаешь?

Священник покачал головой.

— Ни хрена ты не знаешь. Короче, построил я себе дом, снова женился. Софи была красавица, но дура редкая. А я ее любил. Потом мы в очередной раз поссорились, и она укатила на побережье. В Син-Крик.

Священник снова непонимающе нахмурился, и полковник добавил:

— Первое место, где прорвались демоны.

— Она погибла?

— А ты как думаешь?

Сигарета в руке полковника догорела до фильтра, но он не замечал.

— Потом началась заваруха, и я вступил в Легион, и дезертировал через месяц, и еще через два меня прихватили. А уже в тюрьме ко мне подкатили ребята из «Кибера» и предложили работать на них. И я согласился. Вот и вся история. Немного длиннее твоей, святой отец, но такая же идиотская.


Небо над горизонтом прорвалось, и на пике звуковой волны пронеслось звено бомбардировщиков. Они летели туда, откуда пять часов назад ушли полковник со священником. Жерар проводил их взглядом и махнул рукой:

— Поздно. Ладно, пусть хоть этот чертов бункер разнесут, одной норой у сучат будет меньше.

Минутой позже земля дрогнула, и еще через некоторое время донесся глухой гул разрывов. А потом грохот бомбежки перекрыл резкий стрекот из-за холма, и прямо над ними проплыло грязно-серое брюхо вертолета. Отец Павел вскочил. Полковник схватил его за рукав и закричал: «Не надо!» — но отец Павел легко освободился и побежал за вертолетом.

— Э-гей! Э-гегей! Мы здесь! Заберите нас отсюда!

Он бежал, размахивал руками и орал в полной уверенности, что вертолет сейчас улетит и они снова останутся в пустыне одни. Однако вертолет развернулся. Серая стрекоза зависла над землей в нескольких метрах от отца Павла, так близко, что он видел молодые лица двух летчиков в кабине и одинаковую раскраску их шлемов. А потом сквозь стрекот пробился другой звук, и в грудь отца Павла ударило. Сначала он с недоумением глядел, как пули вырывают куски одежды и плоти, обнажая тускло блестящий металл. А затем священник развернулся и побежал. Первые несколько шагов он бежал к холму с кустарником, но почти сразу сообразил, что так выведет безумный вертолет прямо на полковника, и развернулся, понесся по равнине, высоко вскидывая ноги. Иногда фонтанчики пыли вспухали рядом, а иногда пули тыкались ему в спину, ласково, как щенки. Он петлял, уклонялся, стараясь держаться как можно дальше от холма. Вертолет с веселым жужжанием следовал за ним. Наконец летчикам надоело гоняться за неуязвимой дичью, и сзади послышался свист. Отца Павла ударило намного сильнее, и он ощутил жар и страшную боль в затылке. Его развернуло, приподняло и вновь швырнуло на землю в облаке пыли. Сначала он лежал неподвижно, а потом завозился и с трудом перевернулся на спину — как раз вовремя, чтобы увидеть, как полковник выскакивает из кустов и вскидывает к плечу винтовку. «Не надо», — пробормотал отец Павел, но полковник уже выстрелил, и вертолет дрогнул и пошел вниз по наклонной кривой — и все же прежде, чем грянуть на землю и исчезнуть в хризантеме взрыва, он успел выпустить вторую ракету.

«Не попади, — взмолился отец Павел, — Господи, сделай так, чтобы он не попал».

Однако ракета попала в цель. Когда отец Павел, хромая, подбежал к холму, его встретила курящаяся пасть воронки. В воронке крутился дым, и видно было погнутое ложе винтовки и какие-то тряпки, а больше ничего не было. Ничего и никого. Отец Павел бессмысленно ощупал края ямы, покачал головой — шея двигалась с трудом, — перекрестился и начал:

— Господи, упокой душу раба твоего…

Но, так и не договорив молитву, он сел на землю рядом с воронкой, закрыл руками лицо и заплакал.


Отец Павел шагал на восток. Неизвестно, сколько часов, или дней, или недель длилось его путешествие. Сначала он был один, но позже заметил, что по сторонам следуют другие. Другие двигались странной, дергающейся походкой, подволакивая ноги и наклонившись вперед, будто их тянули за привязанные под ребрами нити. Только спустя некоторое время отец Павел понял, что идущие по сторонам были мертвые. Казалось, серый песок пустыни раздался и пошел волной, сгущаясь в человеческие формы. Мертвецы были разные — и высохшие, непонятно как державшиеся вместе скелеты, и совсем свежие, с рваными ранами, с язвами, с белыми глухими лицами. Со всех сторон неслись шелест и равномерное шарканье. Отец Павел не испугался, потому что и сам не слишком отличался от мертвеца. Обожженная взрывом спина зудела — то ли там заживали раны, то ли отгнивала последняя плоть, — но не это интересовало священника. Его взгляд притягивала крепость на невысоком холме. Пустые глазницы мертвецов тоже неуклонно смотрели туда. Ме-ги-до, шелестело над толпой. Мегидо.

Желтый камень стен зарос сорняком, но крепость не казалась разрушенной. Точнее, разрушена она когда-то была и, возможно, даже погребена под землей, но некая сила снова вытащила на свет перекрытия и бастионы, перемешала и расставила в одной ей понятном порядке. За первым рядом укреплений следовал второй, а дальше уже громоздилось основание башни. Вместе с потоком мертвых священник проследовал мимо странных построек — кусков кладки, склонившихся под невероятным углом и не отбрасывающих тени, врытых в землю колонн, гигантских крылатых барельефов. Никто не пытался преградить ему дорогу, и вскоре он вышел на площадь. Здесь мертвые устремились направо, к башне. Слева, на покрытом растрескавшейся и выцветшей мозаикой пятачке, маячило несколько высоких силуэтов. Приглядевшись, священник понял, что стоявшие там не были людьми. Выше человеческого роста, и, если смотреть внимательно, они становились еще выше, колебались, менялись. Темные узкие лица, продолговатые овалы глаз, движения скорее насекомых, чем людей. Многосуставчатые конечности поводили, шарили в воздухе, будто дирижировали огромным слаженным оркестром. Пока отец Павел смотрел, один из них отделился от группы и приблизился к священнику. Походка его была мягкой, будто демон не шагал, а стелился в воздухе — только что был там и вот уже здесь. Длинная — ладонь? щупальце? коготь? — опустилась на плечо отца Павла. От демона тонко пахло сухой травой, пылью и копотью. Священник попятился, и тогда темный образ заколебался, растворяясь в воздухе. Через мгновение перед отцом Павлом стоял невысокий человек в просторной полотняной рубашке, с печальными глазами на смуглом узком лице. Ветер отдувал от лица его длинные волосы, хотя вокруг не было ветра.

— Натаниэль?

— Натаниэль был одним из малых моих. Имя мне — Легион.

Голос его шелестел, и щебетал, и пощелкивал, сливаясь из многих голосов.

Демон снова положил руку на плечо отца Павла, и на сей раз это была обычная рука, с загорелой кожей и бледными полосками ногтей.

— Я вижу, ты устал, и болен, и в смятении. Если хочешь, я отвечу на твои вопросы.

Мысли ворочались в голове священника тяжело, будто неточно сцепленные колеса часового механизма. Он подумал и спросил:

— Что вы строите?

— Лестницу. Мы строим лестницу.

Священник оглянулся. На древних черных обломках, на выступивших из-под желтого известняка слоях базальта возвышалась башня. За исключением первых, каменных уровней башня строила сама себя. Мертвецы карабкались на плечи своих предшественников, текли вверх непрерывным серым потоком, и цепочка их уже уходила за облака.

— Почему здесь?

— Здесь Иаков увидел ступени, ведущие в Рай, и восходящих и нисходящих по ним ангелов. Здесь ближе всего от земли до неба.

«И снова мне врут, — устало подумал отец Павел, — Господи, да сколько же можно — почему мне всегда и все врут?»

— Зачем вы рветесь туда?

— Мы хотим вернуться.

Священник снова оглянулся на башню и задал последний вопрос:

— Что случится с нами, когда вы вернетесь?

Перед тем как ответить, демон помолчал, шевеля губами. По лицу его катились волны. Оно непрерывно менялось, как поле клонящейся под ветром пшеницы.

— Многие погибнут. Нам не нравится тот мир, что создал Он. Его пресловутая свобода воли наделала много бед, и творение должно исправить. Многие погибнут, но многие, подобные тебе, останутся.

— Киборги?

— Киборги, люди и любые существа, склонные к добру и порядку. Разве ты не стремишься к тому же?

Отец Павел не нашелся что ответить. Демон улыбнулся почти ласково и убрал руку с его плеча.

— Нам надо закончить работу. Ты волен идти. Ступай куда хочешь.

Священник проводил демона взглядом. Когда тот снова встал рядом со своими собратьями, отец Павел зашагал к башне.

В тени базальтовых стен было очень холодно. Отца Павла пробрала дрожь. Очень хотелось развернуться и уйти прочь. Спуститься с холма и блуждать по горячей пустыне, пока все не кончится. Вместо этого он передернул плечами и шагнул под грузные своды.


Внутри было еще холоднее, но в центре неровным пятном лежал свет. Сверху доносилось царапанье и сыпались мелкие камешки, песок и труха. Мертвецы трудолюбиво карабкались вверх. Задрав голову, отец Павел увидел огромную, все сужающуюся воронку и вообразил, что стоит в глазу смерча.

Прохладные стены покрывала резьба. С удивлением священник понял, что это не просто поднятые из земли базальтовые глыбы — нет, это уже было когда-то постройкой, древней, но явно человеческой. Буквы греческого алфавита, латынь, клинопись. Отец Павел хмыкнул. Сколько музеев пришлось им ограбить, чтобы притащить сюда эти камни? Или не нужно было никакого ограбления, просто стены башни дремали в земле и ждали своего часа?

В центре зала стоял столб, и от него тянулись балки, поддерживающие верхние ярусы. Отец Павел подошел ближе. Поверхность колонны была гладкой и черной. Ни трещинки, ни метки, ни самой тонкой царапины. Тускло блестящий камень больше походил на кость — ни дать ни взять острие гигантского гарпуна пробило горло башни и вонзилось в ее нёбо.

Священник приложил к колонне руку и ощутил дрожь и далекое гудение, словно сама земля напрягала плечи под тяжестью столба. Он надавил сильнее. Толкал уже обеими руками, а потом прислонился к столбу спиной и начал отталкиваться ногами. По лбу его градом катился пот. Вспомнилась легенда о Самсоне, и отец Павел даже потянулся к затылку, будто ожидал нащупать там отросшие пряди, — но рука его наткнулась только на измазанный кровью металл. Он налег сильнее, и ему показалось, что столб подается. Чуть-чуть, едва заметно. От площади донеслись резкие голоса — гортанное, щелкающее наречие, в котором было мало человеческого. Отец Павел понял, что надо спешить. Он напрягся, выплескивая в последнем усилии всю злость, и горечь, и тупую усталость последних дней. Столб задрожал. Наверху затрещало, и об пол грохнулся кусок базальта. «Еще немного», — сказал себе отец Павел и надавил еще, уже за пределом собственных сил. Плоть рвалась с глухим чавканьем, обнажая острый металл. Столб зашатался. Сверху посыпался мусор, и с визгом пронеслось что-то огромное, огрело священника крылом и сгинуло под рассыпающимися обломками. Балки хрустнули, и башня начала проваливаться сама в себя, увлекая миллиарды мертвецов, и воздух, и камень — и все это с грохотом рухнуло на священника, погребая его под собой. Некоторое время железо еще держалось, а потом ребра прогнулись. Сплюснулась коробка черепа, гася жизнь и память, — но умирающему отцу Павлу казалось, что это колокол гудит, сзывая прихожан к вечерней молитве. Это колокол. Колокол…

Владимир Покровский Перед взрывом

учи летели на меня быстро, низко и страшно, как в кино. Май — вообще холодный и мокрый месяц в наших местах. Слава Богу, хоть дождя не было, просто тучи. И, как в кино про гражданскую войну полуторавековой давности, по перрону сновали люди со зловещим выражением лиц. Были здесь даже комиссары, правда, смысл этого слова сильно изменился за сто пятьдесят лет. Эвакуация — вот еще одно неприятное слово! Просто ненавижу его!

Подошел дядя Витя с пачкой каких-то бумажек и сказал:

— Вот. Все, все, собирайтесь, лайнер уже подходит.

Выражение лица у него было остервенелым, мама испуганно на него смотрела — все наши компенсации были положены на его банковский счет, и ей было очень страшно, что он возьмет и бросит нас без рубля. К тому же он явно приложился «к бокальчику» в местном ресторане «Лечебный», пока ждал оформления документов, — глаза блуждали.

— Мы готовы, — сказала мама.

А я почему-то взорвался — тучи, что ли, подействовали? Я сжал кулаки и сказал дяде Вите, тоже придав лицу злобное выражение:

— Вот только попробуй нас бросить, ты даже не представляешь, что будет!

(Честно говоря, я и сам не очень-то представлял.)

— Уйми своего щенка, — сказал дядя Витя. — И давайте пойдемте.

Мама погрозила мне пальцем, нажала кнопку на тележке-носильщике, и мы пошли.

На самом деле я тут же пожалел о своих словах. К дяде Вите я относился очень неоднозначно. Терпеть его не мог, смерти ему желал, но одновременно и уважал, признавал за ним нехотя некоторые достоинства. Я, например, не боялся, что он нас бросит, я даже хотел этого, но знал, что такого в случившейся ситуации он никогда себе не позволит. Признавал за ним ум редкостный, правда какой-то чересчур ядовитый, любовь к чтению книг, мало кто сейчас этим увлекается, а напрасно. Насчет чувства юмора я не знаю, как к этому относиться, — у дяди Вити было очень своеобразное чувство юмора, и за это я его не любил тоже. Но вот злобность его, нахрапистость, совершенно несъедобный характер, да и то, что он маму под себя подмял, как игрушку какую, — вот за это я его ненавидел. И еще эти волосики рыженькие из носа!

Подъехал лайнер. Это было не то, что я часто видел в компьютере. Лайнер был, что да, то да, голубого цвета, но очень уж грязно-голубого, не мыли его давно. Бустер явно скоростной, мощный, обтекаемых форм, хотя при таком составе они ему были вроде и ни к чему. Вагоны совсем не такие, чтоб на каждого человека по штуке или хотя бы по апартаменту, то, к чему я привык, сидя в своей деревне и поглощая виртуальный мир, будто это такие семечки. Нет, это были устрашающие двухэтажные уродины с отвратительными окошками и единственной дверью. Вагоны общего пользования, слышал о них и никогда о них не мечтал.

Народ стал метаться туда-сюда в поисках своих вагонов, кричали, где-то вдруг стрельба началась, а кого-то прямо перед нами ограбили — дядька с окровавленной мордой сидел на перроне без пальто и тяжело дышал, вытаращив глаза. Наш носильщик останавливался перед каждой преградой и вежливо бибикал, чтоб пропустили. Дядя Витя (наверное, он очень хорошо приложился «к бокальчику») с каждой минутой все синел и синел от злости.

Наконец нашли свой вагон, встали в очередь, очередь вызывала ужас, но все молчали. А тут дядя Витя заговорил.

— Идиоты выбирают идиотов, себе под стать, — громко начал он своим самым скандальным тоном, — а те начинают выделывать всякие идиотства, но уже не только над идиотами, а и над всеми остальными, кто хоть чего-то стоит, например такими, как я. А?

Он агрессивно оглянулся, с жадностью ожидая возражений, но все, конечно, молчали. На фоне всеобщих перронных криков. Началось то, что мама почему-то называла кухонными энциклопедиями, ей нравилось слово «энциклопедия». Мы с мамой испуганно переглянулись, раньше дядя Витя позволял себе энциклопедии только на кухне, получилось, что сорвался спьяну наш дядя Витя. Кто-то от греха подальше сразу же ушел из очереди, решил переждать в сторонке, контролер напрягся и стал еще медленней проверять документы на проезд.

— Все молчат! — злобно щерясь, накручивал себя дядя Витя. — Все так и надо! Всем дали по копейке и отправили черт-те куда из родных мест, от родных могил, а они стоят и молчат. А почему? Вот вы скажите мне, почему? А?! Так ясно же, у нас же с вами глобальное потепление! Вот глядите, какой у нас с вами май жаркий вышел, шапку не снимешь! Мы, дескать, чем-то поступиться должны ради этого ихнего глобального потепления, нам мир спасать надо!

Ярым глазом он оглядел мертво молчащую очередь. Мама смотрела умоляюще и качала головой, почти плакала — боже, боже. Подступиться к нему в таком состоянии было нельзя. А он продолжал:

— А вот нет никакого глобального потепления, я лично его не вижу! Есть глобальное охренение, и его я на собственной шкуре чувствую до-воль-но-та-ки отчетливо. Вы что, не понимаете, что происходит? Они всех эвакуируют, а тундру нашу забросают атомными бомбами, чтоб на шарике наступила маленькая ядерная зима, и тогда, мол, глобальное потепление кончится. Есть оно, это потепление, или нет, им до этого никакого дела, у них свои, пал-ли-ти-чские соображения. Они его вместо внешнего врага выставили, чтоб всех идиотов сплотить, на какую-нибудь цель направить… Они…

Тут дядя Витя осекся.

Толстый дядька с окладистой бородой и встревоженными глазами вел к нам двоих — по коричневым кожаным шляпам было видно, что комиссары. Те стремительно к дяде Вите. Грозно так ему:

— Господин, на секундочку отойдемте!

Мама закрыла рот руками, глаза — круги. Дядя Витя тоже перепугался:

— Шт… Шт… А в чем дело?

— Отойдемте на секундочку, поговорить надо.

И повели под руки за вокзал. Мама сказала очереди: «Мы тут стояли!» — и побежала за ними. Я тоже. Носильщик покатил следом, вежливо обтекая встречных. Мама что-то умоляюще говорила комиссарам, они не слушали.

Завели за угол, там моментально опустело.

Тот комиссар, что постарше, с лицом, как у волка, развернул дядю Витю к себе лицом.

— Документы, пожалуйста.

Дядя Витя, бледный и трезвый, отдал ему с перепугу все бумажки, какие у него были. Он все пытался что-то объяснить, но голос не слушался.

Комиссар поглядел на них, сунул себе в карман и сказал:

— Короче, так, Виктор Никитович. Вы нарушили пункт пятый Чрезвычайного уложения. Сами понимаете, какие времена, человечество спасать надо, не что-нибудь. А вы тут клевету разводите, панику. Отвечать надо.

— Я… — сказал дядя Витя и беспомощно посмотрел на маму.

Комиссар кивнул второму, тот со спины обхватил дядю Витю левой рукой, а правой полез в карман.

— Но послушайте, погодите, я все объясню!

— Короче, так. Именем спасения человечества, — скучно сказал комиссар, глядя вбок.

Без всякого выражения дядя Витя почему-то бросил взгляд на меня, не на маму.

Второй достал какую-то черную штуку наподобие телефона и радостно провел ею по дяди-Витиной шее. Голова отвалилась. Она стукнулась об асфальт и покатилась во вчерашнюю лужу. Ребята говорили, но я не верил, а тут убедился — действительно, крови совсем не было. Мама страшно крикнула, дядя Витя упал.

Молодой сказал:

— Действительно, так короче.

Комиссар постарше, с лицом волка, обернулся к нам с мамой:

— Вам что?

Мама мотала головой, плакала, но она была сильная женщина, поэтому сказала ему:

— Там у него на счету… наши компенсации положены были. Как бы их…

— Теперь они конфискуются как деньги родственников врага человечества, — сказал комиссар.

— Но мы не родственники. Мы не женаты!

— Еще хуже тогда. Тогда вы проходите как пособники. Проездные документы, кстати, мы тоже изымаем. И личные вещи также.

— Но… да что вы! Так нельзя. На что же мы будем жить? Здесь же нельзя оставаться! Здесь же… скоро…

— Вас отвезут на другом лайнере. Не таком комфортабельном, как этот, зато бесплатно. Посидите в зале ожидания, за вами придут.

— Ох, — сказала мама и с ненавистью посмотрела на дядю Витю. Я тоже посмотрел — с жалостью. И чувством неизгладимой вины, ведь я ему смерти желал когда-то.

Ни я, ни мама на голову не смотрели.

Носильщик скрипнул, развернулся и без всякой команды быстро покатил в сторону багажного отделения.


Мы долго сидели в зале ожидания, но за нами так никто и не пришел. Я все рвался посмотреть на дядю Витю, мама не пускала и говорила сидеть спокойно. Она все время плакала, а я помнил ненависть в ее глазах, она не должна была смотреть такими глазами на дядю Витю. Только это была моя мама.

Мы всё сидели и сидели там, где нам было велено, — на мягком узком диванчике темно-зеленого цвета, в самом углу зала. Вот интересно, никто нас не сторожил, никто даже не следил издали, а мы все равно сидели смирно на том диванчике, сидели и всё.

Подальше от нас, у окна, что на перрон, тоже на диванчиках чего-то ждали такие же, как мы, люди, несколько человек. Не знаю, почему они там сидели. Может, тоже кому-нибудь из их родственников оторвали голову, может, просто ограбили, а может, еще что, но они, так же как и мы, ждали и тоже не убегали.

То, что они ждут того же, чего и мы, было ясно по их лицам. Мне показалось, что они очень напряженно и внимательно смотрят себе внутрь, иногда с тревогой быстро оглядываются, а потом снова начинают смотреть внутрь, я не знаю, как объяснить.

Еще два лайнера прошло. На нас стали поглядывать. Мне очень хотелось пить. Я наконец не выдержал, вскочил с диванчика и сказал маме.

— Я сейчас.

— Только недалеко, — попросила мама. — А то…

Она все время плакала, очень тихо и покорно. А я не плакал, даже ни одной слезинки. И не потому, что я мужчина и теперь главный в доме, которого у нас уже не было, а просто так — не хотелось.

Я выбежал на перрон, повернул за угол, туда, где дядю Витю казнили, но его там уже не было, ни тела, ни головы в луже. Лужа-то осталась, а вот головы не было. Убрали куда-то.

Я стоял и смотрел на лужу, когда раздалось мелодичное треньканье и лайнер — уже третий после того, на котором должны были ехать мы, — тронулся к югу. Изо всех окон смотрели люди. Их лица были как нарисованные. Я помахал им рукой, никто не помахал мне в ответ.

Народу на перроне поубавилось, но все-таки оставалось еще прилично. Одни смотрели вокруг с испугом, другие озабоченно разглядывали свои бумаги, третьи просто куда-то мчались, расталкивая, — все суетились.

Я вернулся к нашему диванчику и сказал маме, что дяди Вити за углом нет — ни тела, ни головы. Мама, кажется, не услышала, она все плакала в сторону от меня.

Наверное, час прошел или два, еще один лайнер к югу отправился, и вокзал почти опустел. Наконец к нам подошли двое в кожаных шляпах и спросили, что мы тут делаем. Я, как увидел их, испугался прямо до судорог.

Мама к тому времени плакать уже перестала, просто злобно думала что-то, как и раньше, в сторону от меня. Она не сразу поняла, что это к нам обращаются, а когда поняла, то сказала с облегчением:

— Ну наконец-то!

Она, наверное, подумала, что это те, что дяде Вите голову отрезали, а теперь за нами пришли.

Один из комиссаров, старик лет сорока с ярко-рыжими волосами, спросил:

— Не понял, что «наконец-то»?

Мама сначала заговорила что-то такое вроде «ну как же, ведь вы же!», но потом быстро поняла, что это не те комиссары и что про нас они ничего не знают, и тогда она стала в подробностях объяснять им про дядю Витю, и рыжий комиссар заохал, сочувственно зацокал языком, вот, мол, беда-то, а второй, толстенький и суровый, с бровями, сказал:

— Опять Мишняки орудуют, их почерк. Прямо у нас под носом.

Рыжий тогда достал аппаратик, похожий на телефон, и я рванул прочь, ой, ребята, я рванул так, что меня самая быстрая ракета догнать бы не смогла, только меня и видели.

А куда я рванул? Побегал-побегал по перрону и назад вернулся, потому что некуда мне было бежать.

Мама сидела и говорила с тем рыжим дядькой в кожаной шляпе. Тот как взялся с самого начала охать и цокать, так и не перестал. И маму еще упрекал:

— Ну как вы могли такое про нас подумать?! Чтобы мы, государевы люди, вот просто так, без приговора, за каким-то грязным углом, да еще так бесчеловечно, прилюдно! Это, госпожа, конечно, были бандиты, банда тут орудует, мы давно за ними гоняемся. А вы взяли и бандитам поверили. Да разве мы на такое способны?

Мы-то с мамой знали, что они и не на такое способны.

Мама тогда говорит:

— А как же наши вещи? А деньги? Я имею в виду, с компенсациями нашими как же? Витя же их в свой банк положил, на свой счет. Вот как тут?

Меня чуть не стошнило. Но все-таки это моя мама. Тут уж извиняйте не извиняйте, но это моя мама, и кроме нее у меня никого нет. Но все-таки меня чуть не стошнило.

— Насчет вещей, конечно, не обещаю, — сказал рыжий, — а вот счет банковский мы сейчас заблокируем, и если Мишняки еще не успели туда наведаться, то и ваши компенсации, и вашего сожителя, и вообще все, что у него на счету, все это вам, конечно, достанется. В общем, все наладится, вы, пожалуйста, не тревожьтесь. Как, вы говорите, сожителя вашего звали?

Мама сказала. И номер счета тоже сказала, на память помнила.

Рыжий достал свой телефон, и я снова со страху чуть было не убежал. Но не убежал, а даже набрался храбрости и сказал толстенькому, пока рыжий банковский счет по телефону блокировал:

— Тут еще такие, как мы, сидят.

Рыжему-то я все равно не очень-то доверял, не люблю рыжих, у нас соседский Тимурка такой был, жуть пройда. А толстенький ничего показался, вроде серьезный.

— Где? — спрашивает.

— А вон, видите?

— Видим, — ответили комиссары. — Вы тут посидите, а мы скоро.

Они уже отвернулись и вроде как собрались уходить, когда мама вдруг забеспокоилась.

— Постойте, — говорит, — а как же мы теперь отсюда уедем? Ведь наш лайнер давно ушел, а на другие и мест нету!

Рыжий остановился, кивнул толстенькому, чтоб к другим диванчикам шел, и снова зацокал языком.

— Тут, конечно, небольшая проблема нарисовалась, — сказал он маме. — Тут не только что мест в лайнере, тут и самих лайнеров не осталось, чтоб с этой станции уходили, все эвакуационные уже в пути. Но мы, конечно, эту проблему решим. Сейчас формируется служебный состав, он, конечно, не такой комфортабельный, как тот, на который у вас были билеты, зато доедете без помех и под хорошей охраной. Что в наши времена небесполезно. Видали, как активизировался бандитизм?

После этих слов насчет некомфортабельного состава рыжий еще больше мне не понравился. Я был в тот момент просто уверен, что в одном из его карманов обязательно завалялась та штука, которой они людям головы отрезают. Совсем мне не понравился этот рыжий.

Вы поймите. Наша деревушка Пестимьяново, в общем-то, так себе была деревушка. И жили в ней почти сплошь старики да младенцы, да еще один геморрой жил, заносчивый и богатый, мы все гадали, за каким чертом его к нам занесло, а из молодых были только я да Тимурка. Да еще дядя Витя жил, теперь вот его убили. Жила там еще одна козочка по имени Валя, через два дома от нас с мамой и бабушкой, но это, как говорил дядя Витя, вообще не поддается никакому логическому обсуждению. Вот жила и жила. Мы жениться собирались, как только возраст позволит, только не говорили никому, а потом эта эвакуация. И все. И нет никакой Вали. В разные вагоны, в разные стороны.

Так-то я даже и обрадовался бы, что эвакуация. Если б не Валя. И не все эти ужасы с дядей Витей.


Не знаю, как насчет комфорта в том вагоне, в котором мы должны были ехать с дядей Витей, но в служебном с этим делом по-любому было намного хуже, потому что хуже просто и придумать нельзя. Гнутые пластиковые лавки вдоль стен, между ними узкий проход через вагон — вот тебе и все удобства. Окна были такие грязные, что даже в хорошую погоду через них не разглядишь ничего, да и разглядывать не получится, потому что не протиснешься к окнам — народу в вагоне было просто жуть много. Да еще вонь.

Лавки были широкие, сидели на них в два ряда. Лучшие места, наверно, у стенки, там сидишь себе, скрестив ноги, и никто не прогонит, только если в туалет захочется, фиг вылезешь, а и вылезешь, назад уже не вернуться, поэтому делать приходится под себя. Да и туалетов в служебных вагонах, как я понял, не полагается, не было там ничего похожего, только вонь стояла. Так что и вылезать незачем.

Когда мы садились, вагон уже был переполнен, но маме каким-то чудом удалось сесть. Сначала-то она меня на то место ладила, но я что, маленький? Почти насильно воткнул ее между толстенными бабищей и мужичищей. Мужичища, хоть в вагоне совсем не жарко было, а просто даже и холодно, потел и вонял, а бабища сидела смирно, только она в сто раз хуже была, чем тот мужичища, потому что глядела на нас так, будто жалела, что и нам тоже головы не поотрывали заодно с дядей Витей.

— Иди ко мне на колени, — сказала мама, я просто даже на нее засмеялся, хотя и совсем не до смеху было. Потом, когда ноги устали, взял и сел на пол. Пол был жуть грязный, но мама ничего не сказала про только что стиранные штаны, ничего, даже и не обратила внимания, все вбок смотрела.

Сначала лайнер долго стоял, потом поехал, уже вечером. Мама сказала безнадежно:

— Ну, слава Богу.

А какой-то лысый геморрой неподалеку от нас все волновался, все спрашивал, когда взрывы взрывать намечено. Ему ответили:

— А как только всех вывезут, так сразу и начнут. Чего ждать-то? Не бойсь, не раньше.

— С них и раньше станется, — буркнул геморрой, и все вокруг него сразу испуганно замолчали, но геморрой энциклопедий устраивать не стал, заткнулся, сам себя испугался. Он потому что нервничал очень, вот и ляпнул.

А другой геморрой, вежливый такой, но строгий, с умной противной мордой, он сидел по другую сторону, сразу видно, что из бывших ученых, а то даже и из технологов, услышал слова про взрывы и как бы вроде проснулся. Проснулся и красивым голосом начал нам лекцию про глобальное потепление излагать.

— Вот вы говорите, глобальное потепление, — сказал он, хотя никто таких слов при нем даже и близко не говорил, еще чего. — А знаете ли вы, что уже больше ста лет наука всего мира, сколько ни бьется, не может дать четкий, окончательный ответ на вопрос, что на самом деле вызывает глобальное потепление и так ли уж парниковы основные парниковые газы. Физика атмосферы, должен вам напомнить, очень сложна, она настолько перенасыщена неизвестными факторами, взаимно друг на друга влияющими и, соответственно, влияющими на климат в ту или другую сторону, что даже самый квантовый из существующих компьютеров пока не может адекватно просчитать все возможные варианты и предложить нам верный ответ. Позже? Да, конечно, согласен с вами, лет через тридцать, а то и двадцать правильный ответ будет получен, потому что технологии не стоят на месте, это так же верно, как и то, что меня зовут Адальберт, но помилуйте, мы не в состоянии ждать тридцать лет в тот момент, когда по всему миру уже воцаряется состояние катастрофы, мы должны, мы просто обязаны что-то предпринимать. Мы должны решиться на шаг (тут он поднял вверх указательный палец, и слово «шаг» у него получилось всё заглавными буквами — ШАГ), и пусть этот шаг окажется рискованным или даже вообще неверным, но в данной сложившейся ситуации, я полагаю, это будет оправданный риск, единственное правильное решение. Теперь рассмотрим влияние на климат множественных локальных ядерных взрывов, одновременно произведенных в удаленной лесистой местности. Не могу спорить — риск катастрофического сценария налицо. Однако физика ударных атмосферных процессов намного проще, при подобных силовых воздействиях большинство факторов, нелинейно влияющих на состояние климата, становятся пренебрежимо малыми, так что ими мы в своих уравнениях можем со спокойной душой пренебречь…

Тут ему сказали:

— Заткнись, ученый, а то в морду дам. И без тебя тошно.

— Вот вы говорите — заткнуться, — сказал геморрой с умной мордой и красивым голосом учителя русского языка. — Что ж, я заткнусь.

И в самом деле заткнулся. А мне понравилось. Хоть я и не все понял.

Лайнер шел как бы и быстро, но на самом деле медленно, потому что все время останавливался — то ссаживал кого-то из других вагонов, то новую партию таких же, как мы, неприкаянных принимал. А иногда останавливался и стоял уже совсем не по делу. Просто так, станет и стоит, и никто не понимает зачем.

А потом, когда он еще раз остановился, уже совсем темно было, дверка в дальнем от нас конце вагона разъехалась и в нее вошла компания рослых, наглых таких, накачанных «чемоданов».

Меня сразу обдало страхом, потому что впереди «чемоданов» шел тот самый молодой комиссар, который отвалил дяде Вите голову. Я его сразу узнал, хоть он был без кожаной шляпы, да и вообще одет по-другому. Хохотал, веселился, выставлял себя — смотрите, мол, какой пуп к вам пришел.

Весь вагон на «чемоданов» тех головы повернул, а я от ужаса сжался в комочек и нырк под лавку.

Потом слышу, Молодой весело закричал:

— Внимание, внимание, внимание! Всем смотреть на меня! Сейчас вам будет агромадный сюрприз!

Все сначала загалдели, кто с интересом, а кто с тревогой, а потом вдруг наступила полная тишина, так тихо стало, как в том кино, когда на тебя быстро летят тучи и ты ничего не можешь с этим поделать.

Тишина была ненадолго, секунды на две, от силы на три. Потом начался грохот.

Я сперва даже и не понял, что за грохот, — тоже жуть страшный, он двигался ко мне, как волна, все громче и громче, от того конца вагона, где вошли «чемоданы». Даже и не грохот, дробные стуки и шлепки, не знаю, как еще объяснить, один за другим, трррр, и совсем не громкие, но от страха у меня будто громы в ушах бухали.

Что-то слева рядом вдруг пискнуло, что-то мягкое дотронулось до ноги, но я не обратил внимания, потому что как раз в этот момент наконец разобрался, отчего грохот.

Это падали люди — те, что в проходах стояли, и некоторые, которые с лавок сползали, не удержавшись. Начали падать от двери, а потом падали все ближе и ближе и наконец западали около моей лавки.

Вот старуха старая, она все время громко орала, пока жива была, ей никто места не уступил, она сложилась, как та наша стремяночка, коленки к потолку, мелькнули на секунду ее лицо темное и затылок с редкими волосиками. Вот лысый геморрой, который все сроками взрывов интересовался, а потом ляпнул против властей, — он бухнул лицом вниз, показал мне лысину, и выходит, что не взрывов ему надо было бояться. Вот дамочка, почти совсем молодая, штаны в клеточку, она рядом стояла, упала передо мной, будто хрюкнула, и загородила мне свет. Тут же ее всей своей тушей придавил толстенный мужичища, тот, что рядом с мамой потел. Он как-то не очень ловко, боком, соскользнул с лавки на дамочку, ее тело опять хрюкнуло, и стал удивленно меня разглядывать, я даже подумал сначала, что он не мертвый. Но он, конечно, был мертвей некуда.

Потом грохот кончился, и Молодой сказал деловитым тоном:

— Так, работаем!

Ничего не произошло, и тогда он добавил:

— Арбайтен, арбайтен, мать вашу!

Застучало, зашуршало, затрещало, зазвякало, «чемоданы» кряхтели, матюкались вполголоса и чего-то там такое работали, грозный голос Молодого их подгонял, я никак не мог понять, что они там работают, а высунуться боялся. Работали они, я так думаю, изо всех сил, но работа шла медленно, и Молодой злился. Но медленно или не медленно, а работа их постепенно все-таки приближалась ко мне, в точности как тот грохот, только что не с такой скоростью.

— Время, время, скоты!

Опять что-то пискнуло и мягко дотронулось до ноги. Я чуть не вскрикнул. Осторожно протянул руку и натолкнулся на круглое, твердое и волосатое, вроде бы голова. Оно замерло и задышало. Девчонка, коза! Так и есть! Я вспомнил, что видел какую-то малявку, когда маму усаживал, а потом она или куда-то делась, или я ее после просто не замечал, словом, стояла какая-то козявка рядом с той бабищей толстенной, а потом уже не стояла. Лет двенадцать самое большее. Совсем малявка сопливая, куклы-бантики.

Я все еще трогал ее за голову, когда она вдруг перестала дышать. Я понял, что она сейчас заорет со всей своей малолетней дури, стукнул ее по затылку и зашептал страшно:

— Молча-ать!

Она заткнулась, так и не заорала, только еще крепче прижалась к моей ноге. Вот ведь!

А «чемоданы» со своей работой подбирались к нам все ближе и ближе. Я уже догадался, чем они занимались, — они раздевали трупы, обшаривали карманы и складывали добычу в какие-нибудь громадные грязные сумки, вроде той, что у бабки Изабеллы была, когда она в город ездила. Те самые Мишняки, вот кто они были, они сначала убивали, а потом грабили. Только я не мог понять, как они убивали. Они ведь ничего не делали. Просто сначала молчание, а потом все попадали, вот это меня очень интересовало. А еще больше мне интересно было понять, почему я-то вместе с ними не умер, если все остальные умерли, мне это надо было понять, чтобы и дальше не умирать. И еще — я очень надеялся, да нет, я просто уверен был, что с мамой все хорошо. То есть все плохо, конечно, но я не то что уверен был, а просто даже и знал, что мама умерла не до смерти. И что когда все кончится, я ее обязательно разбужу. Может, и пожалею после о том, что разбудил, но обязательно это сделаю. Сам прекрасно понимал, что сплошная глупость, но уверен был тогда в этом гранитно-титаново!

Козявка эта изо всех сил прижималась к моей ноге, и я чувствовал, как она дрожит. Иногда она вдруг начинала попискивать, и тогда я бил ее по шее, чтоб замолчала.

Когда «чемоданы» уже почти подобрались к нам, я взял козявку за руку и тихонько потащил вперед, туда, где уже лежали раздетые догола трупы. Я до этого вообще никогда трупов не видел — жуть неприятное зрелище, какие-то они не такие. Тут самое главное, я понял, было угадать так, чтоб незаметно проползти границу между голыми и еще одетыми. Мишняки, когда раздевали труп, они скидывали его потом на пол, чтоб не мешал раздевать других, и вот в этот момент, когда голый труп на пол скидывают, я должен был мимо него проползти вперед, чтоб он меня заслонил, иначе точно бы засекли.

Козявка мешала будто нарочно — и ныла, правда тихонько, и пищать пыталась, и замирала, когда надо было ползти, и, наоборот, вдруг такая прыть в ней появлялась, что вперед меня уползала, а один раз даже головой стукнулась об лавку, да так громко, я уж подумал, что всё, пропали. Кое-как все-таки пронесло, и мы пролезли мимо Мишняков как раз тогда, когда они скидывали труп на пол. Трупов голых было жуть много, все уже холодные, когда только успели, и ничего из-за них не было видно. Но это и хорошо, потому что и бандиты засечь нас с козявкой тоже не могли.

Потом Молодой сказал:

— Смотри-ка ты, знакомая барышня, я ее сегодня уже видал. Ишь какая! О, гляди! И не подумал бы никогда, что такое прячется под ее одежонкой паршивенькой. Не, ты погляди, ну хоть прямо сейчас в журнал. Только с ней малец еще был, где он?

Ему сказали, что мальцов в вагоне всего ничего, может быть, вон тот?

— Нет, — сказал Молодой. — Это не он. Тот был белобрысый такой, тощий гаденыш, а этот жирненький, да и по возрасту не подходит. Тот хмыренок щуплый был, совсем доходяга. Где-то он здесь, не могла же она без него уехать. Надо искать.

— А чего это не могла? — сказал кто-то из «чемоданов». — Очень даже могла. Иной бабе ребенка бросить — что клопа раздавить. Чего это она не могла?

— Да не верится как-то, — раздумчиво ответил Молодой тому «чемодану». — Не по-людски это, сына маленького бросать. Хотя…

Нас спасло то, что искать меня и переворачивать для этого кучу трупов никому не хотелось, да их и время поджимало, спешили они куда-то. Договорились на том, что я наверняка помер с остальными вместе, а потом меня в спешке случайно либо под лавку затолкали, либо под другими трупами прикопали и не заметили, я ж маленький по размеру, а одежонка моя наверняка слова доброго не стоит, да и ценного товара при мне никак не могло быть, так что нечего и искать. Молодой сначала ни в какую, а потом согласился, потому что времени у них оставалось совсем немного, он так сказал. Он сказал:

— Ладно, действительно некогда прохлаждаться, время идет, а нам еще один вагон обрабатывать. Давайте, давайте, работайте, еще совсем чуток поднажать. У-у-у, прелестница!

Это он, наверно, про мою маму говорил, что она прелестница, она и правда очень красивая, когда не плачет и не злится ни на кого. Хотя слово глупое какое-то, «прелестница». Хорошо хоть лестницей не назвал.

Прошло еще сто лет, и они наконец убрались. Я немножко выждал и вылез из-под лавки, раздвигая голые трупы. Про козявку совсем забыл, словно ее и не было.

Мама лежала на спине, она лежала очень красивая, даже еще красивей, чем в жизни, я сразу понял, что ни за что не смогу ее разбудить, что все это глупости были насчет ее разбудить. А если б даже и мог разбудить, то что? Она ведь злиться начнет и плакать, и красота вся пропадет. Ой, как же я хотел тогда, чтоб она снова злилась и плакала. Я даже и сейчас тоже хочу. Только вспоминаю все реже и реже, потому что незачем вспоминать.

Выползла козявка, вся дрожит, разглядывает вокруг и не говорит ничего. Потом увидела бабищу толстую, которая рядом с мамой сидела и злющими глазами на нас смотрела, а теперь тоже рядом с мамой лежала, попой кверху, целая гора дряблая, очень было противно смотреть. Козявка ее как увидела, запищала, мордочку искривила, что-то хочет сказать, а не может, заклинило у нее с речью. И с дыханием у нее что-то случилось, с выдохами вроде и ничего, а вдыхала трудно, прямо каким-то почти что басом. Только все глядит и пищит и вдыхает. Ей та бабища родственница какая-нибудь была, я сразу догадался, что родственница.

Я козявку за руку взял, еще раз по шее стукнул, чтоб не пищала, и через трупы стал пробираться к той двери, через которую «чемоданы» в вагон вошли, — она так раскрытая и стояла. Когда добрались, выглянул наружу, смотрю, а там никакого другого вагона нет, а наш-то был не последний, я точно помнил.

Я осторожненько спрыгнул вниз, козявку руками принял, а в ней никакого весу. На спине у нее, только тут заметил, рюкзачок был маленький, детский, розовый, с картинками малолетними. Я тут же про него и забыл, козявку между рельсов поставил, приказал никуда не деваться и не пищать, а сам по-шпионски выглянул из-за вагона посмотреть, что там делается.

Там ничего не делалось. Там среди тундры стояли два вагона — наш и еще один, в котором, я знал, такие же, как мы, ехали, у которых проблемы с эвакуацией. А больше ничего. Ни лайнера, ни бустера, одна тундра вокруг, да рельсы ржавые под ногами, совсем не такие блестящие, как те, по которым лайнеры ездят. Да еще облака сверху, грозные и быстрые, как в кино.

Почему так вышло, что мы сюда попали и не заметили, как лайнер свой потеряли, я, хоть убейте, не понимаю. Ведь должны были быть стуки, скрипы, толчки, а ничего этого никто не заметил. Я вообще многого не понимаю, что происходит. Не понимаю, как это можно убить человека, не тронув его ничем, ничего не сделав ему, чтобы просто только одно молчание на две секунды, и конец, и даже никакой крови. Как можно отрезать голову человеку, тоже без крови, и не ножом, а просто докоснувшись до шеи приборчиком, похожим на телефон, вот не понимаю, и все. Не понимаю, что мама в дяде Вите нашла и чего она так за него держалась, не понимаю, какая радость дяде Вите была от того, что он так ее под себя подмял. Не понимаю, почему компьютер работает, почему собаки не такие, как мы, и что это за такое — глобальное потепление, которое надо взрывами отгонять. Не понимаю, куда люди деваются после смерти, ведь не может же быть так, чтобы они просто исчезали со всеми мыслями внутри головы. Я долго перечислять могу, чего я не понимаю.

Мне говорят, это оттого, что я маленький и дурак. Но, во-первых, я совсем не маленький, если жениться собрался, пусть даже и не получилось пока жениться, потому что уволокли невесту, разлучили, но все-таки. Во-вторых, я не дурак, я книжки читаю, и сетевые, и даже бумажные попадались, да мне и дядя Витя, хоть у нас с ним были отношения просто жуть никуда, тоже иногда говорил, что я хоть и сволочь, а все-таки не дурак (я-то себя сволочью не считаю), и что даже хорошо, что я не понимаю многого, и что те, кто все и обо всем понимают, что вот они-то самые дураки и есть.

Словом, я, как дядя Витя иногда любил говорить, пребывал в полном недоразумении. Единственное, что я понимал четко, так это то, что нам с козявкой надо срочно ладить лыжи отсюда куда подальше, пока «чемоданы» свою работу во втором вагоне не закончили, даже думать было страшно о той работе, и нас не отловили на ржавых рельсах.

Я козявку в охапку — и к лесу что было мочи. Мочи, правда, было не очень много, потому что я хоть и не маленький, но еще окончательно не развился и мускулов как следует не набрал, да и день был очень тяжелый, утомил меня этот день. Утомил и физически, и психически — я имею в виду убийство мамы и дяди Вити.

Сначала бежали, потом шагом пошли. Козявка больше не пищала, она рядом шла, не отставала, хотя я видел, что ей трудно за мной угнаться, дышала тяжело, но вдыхала уже не басом, немножко успокоилась после того вагона с голыми трупами.

Потом, когда уже далеко отошли, вдруг голос у козявки прорезался. Говорит:

— А меня Ликой зовут. А тебя?

— Лешка, — сказал я. — Молчи теперь, береги дыхание, нам еще далеко.

— Ага, — сказала козявка и замолчала. Правда, ненадолго. — Это меня мама так назвала, Ликой. Вообще-то я Анжелика. А кто Анжеликой назвал, я не знаю. Наверное, Бог. Мне такое имя не нравится, Анжелика. Длинное.

— Молчи, сказал! Задохнешься.

— Ага.

Минут через пять снова:

— А эти дяди в поезде, которые хулиганничали и Baccy убили. У них трудное детство было, да?

— Да, — твердо ответил я. — У них было очень трудное детство. И у тебя будет, если ты сейчас же не замолчишь.

— Ага. А Васса… я сейчас быстренько скажу, чтоб ты понял, а потом опять замолчу, честное слово! Васса — это тетя, у которой я живу, потому что папа с мамой в командировку уехали. Мы в городе живем, а она в деревне. Она мне даже не тетя, а так, родственница. Я ее не люблю, потому что злая, но все равно жалко.

Я даже остановился. Чтоб не как-нибудь, походя, по шее ей врезать, а по-настоящему, от души, чтоб надолго в памяти запомнила. Лицо у нее было маленькое, растерянное и очень серьезное, и она немножко себе внутрь смотрела — не как те, которые на вокзале, а так, немножко, но мне все равно очень не понравилось.

Козявка тоже посмотрела на меня и тоже остановилась.

— Все-все, я молчу. Все сказала, что хотела, а теперь буду молчать.

Я сказал:

— Привал.

И мы одновременно рухнули в мокрый мох, потому что очень устали. Козявка сказала:

— Мне что-то холодно. Все-все, я молчу.

— Когда холодно, это значит, что требуется сугрев, — повторил я одно из идиотских дяди-Витиных изречений, придвинул ее к себе и обнял. Она тоже прижалась. Сразу стало теплее. Правда, не так, чтоб намного, ночи в мае жаркими не бывают, но все-таки. — Во как, — сказал я.

— Ага, — сказала козявка, — Здорово.

И хотя мы с ней жуть продрогли, хотя голод и жажда вдруг стали мучить, раньше как-то не до них было, заснули сразу. Проснулись, когда светать начало, в это время всего холодней, прям колотун.

Я стал ладить костерок, потому что вечная зажигалка всегда с собой, это закон. Потом сходил насобирал морошки, принес:

— Угощайся.

— Спасибо, — говорит, — я не буду. Я лучше конфетки.

— Конфетки, конечно, лучше, — говорю, — да где ж их взять?

Тут она меня огорошила:

— А у меня их целый мешок, в дорогу насобирала. И вода есть, хочешь? Только она не сладкая, сладкой не было.

— Чи-вооо?!

Я покачал головой — ну и дура! Целый мешок конфет у нее, да еще и вода «несладкая», а она молчала. Взял ее рюкзачок, расстегнул посмотреть — и правда! Гора конфет разных и баклажка пластиковая с водой. Хотя она маленькая была, баклажка эта, грамм на сто пятьдесят. Но это неважно, с водой в лесу проблем нет, да и с едой тоже, если умеючи, а для меня он сызмальства дом родной, не пропаду. Тем более конфеты, они хоть и не еда, но аппетит здорово отбивают.

Пожевал конфет с морошкой, пару глотков воды сделал, встали, пошли.

Козявка помолчала-помолчала, потом говорит:

— А я вопрос задам, можно?

— Можно, сейчас не задохнешься, ведь мы сейчас не быстро идем, так что задавай свой вопрос, — отвечаю.

— А куда мы идем?

Это был самый главный вопрос, и отвечать мне на него совсем не хотелось. Но я ответил:

— Мы в деревню ко мне идем, называется Пестимьяново. Там и еды полно, и огороды, и скотины всякой хватает. Собаки, правда, злые, но они меня знают. Проживем не бойсь, очень хорошо проживем.

— Как же это? — спрашивает козявка. — Ты ехал-ехал от своей деревни, на поездах всяких или, там, на машинах…

— На автобусе. Тьфу ты, черт, в автобусе ехал, а не на автобусе.

— Вот я и говорю — все равно долго ехал, а теперь пешком дойти собираешься. Как это? Ведь машины же быстрее, а ты медленней.

— А они нас везли на перрон как раз с той стороны куда потом мы на том вагоне служебном ехали, я сразу заметил. Мы как раз в сторону Пестимьянова ехали,же к югу живем от станции. Так что дойти можно, но идти, конечно, придется долго.

Я говорил ей чистую правду, только не всю. Это очень удобно — говорить правду, но не всю. Вроде бы и не соврал, но и серьезного ничего не выдал. Я не сказал ей, что вообще не знаю, сколько километров — пятьдесят? сто двести? — до моей деревни и в какую сторону к ней над идти. Я не сказал ей, что заблудился и нахожусь в полно; недоразумении, что у нас никаких шансов выбраться, разве что чудом наткнемся на какую-нибудь дорогу, что деревни в этих местах — редкость, уединенно живем. Я не сказал ей, что мы даже как следует заболеть от холода и голода не успеем до этих взрывов, ну а уж после взрывов тут вообще ничего не останется. Я в детстве с папой, когда он еще от нас не сбежал, однажды на разработки по ехал, так что видал я собственными глазами, что взрывы делают. И это были обычные взрывы, а атомные, я думаю еще посильнее будут.

— А взрывы? — спрашивает козявка. — Они нас убьют?

— Еще чего! — говорю. — Там у нас геморрой один жил богатенький. Когда о взрывах заговорили, так он в пять секунд смылся. У него дом остался — громадный каменный, а в доме подвал с припасами, тоже каменный или даже железный, его никаким взрывом не возьмешь годами жить можно.

Я опять не соврал и не сказал правды — сам-то я не видел того подвала, только слышал, как болтали о нем в деревне. А могли и соврать, чего только о том геморрое в нашей деревне не сочиняли. Но это было неважно, я понимал, что все равно не дойдем мы с козявкой до Пестимьянова.

— Нам бы только на «железку» выйти! — вдруг ни с того ни с сего сказал я правду, хотя и не собирался. Найти «железку» — в этом была единственная и почти невозможная надежда на спасение. По «железке» при очень большой удаче можно выйти на Литвиновку, там была станция, на которой поезда почти никогда и не останавливались, а дорогу от Литвиновки я хорошо знал, сколько раз и с Тимуркой, и с папой, и с Валей, а один раз даже с дядей Витей ходили.

— А «железка» — это рельсы? — вдруг спросила козявка.

— Ага, рельсы.

— А ржавые рельсы — это тоже «железка»?

— Тоже. Тебе зачем?

— А совсем-совсем ржавые?

Я вздохнул.

— Тоже. Чего спрашиваешь?

— А я недавно такие видела. Ты мимо прошел и в сторону завернул. Я сначала хотела сказать, а потом подумала, что раз они такие ржавые, значит, никому не нужны, и нам тоже.

Представляете, что за дура? Я чуть на попу не сел.

— Где, — кричу, — ты их видела?! Когда?!

— Да вот только что, недавно совсем. Они вон в той стороне были, откуда мы идем. Пойдем покажу!

Вот дура! Ну и дура!

Рельсы оказались и вправду недалеко, только мы их искали долго, может, час, а может, даже и два. Кружили-кружили, пока нашли, а когда нашли, жуть устали, что я, что козявка. Я сел на рельсы и заплакал.

— Отвернись, — говорю.

— Да ладно, я ж понимаю, — сказала козявка и отвернулась.

Старая «железка», пусть она хоть какая ржавая, обязательно приведет к нормальной «железке», по которой лайнеры ходят, это такой закон. Только тут надо правильное направление выбрать, а то придешь к тупику. Посомневавшись, я направление выбрал, все-таки не первый день на свете живу, и мы пошли.

Идти пришлось долго, и козявка в кровь сбила ноги, а я простудился. Козявке хоть бы что насчет простуды, а я расчихался, рассморкался, расслезился, кадыхать начал, словно городской заморыш какой-то, а не северный человек, даже стыдно.

А козявка про ноги ничего мне не говорила, держалась, хромала, старалась не отставать. А потом она об корягу споткнулась, да так неудачно, лодыжку то ли растянула, то ли вообще вывихнула.

Села на землю и говорит:

— Ой, ты меня извини, но я, кажется, идти не могу.

Я посмотрел ее ноги, она еще коленку ссадила здорово, говорю же — дура городская, даже ходить толком не умеет, а чего делать, не знаю, я хоть и взрослый почти, но во всяких там вывихах и растяжениях не очень разбираюсь. Видел, как мама их лечила, но, дурак, не запомнил. Знать бы!

Делать нечего, взял ее на закорки, поплелись дальше. Теперь она совсем не такой легкой казалась, как когда я ее из вагона на руки принимал. Медленней стали идти, все время привалы. Если б не простуда, я бы побыстрей шел и привалов поменьше делал, но голова очень болела.

А козявка прижалась к моей спине, за шею обхватила своими ручками-спичками и говорит:

— Вот, мы опять с тобой обнимаемся. Как ночью. И теплей, как ночью, правда?

Я только покряхтываю.

Вообще ее, когда я ее на спине нес, будто прорвало — все болтала и болтала, как болтанка какая-то. А что такое глобальное потепление? А почему оно взрывов боится? А почему, если потепление, то у нас так холодно? Я ничего не отвечал, только кряхтел выразительно.

Когда она поняла, что спрашивать без толку, потому что я не отвечу, то про себя стала рассказывать, про маму, про папу, про подружек, про какой-то пароход на речке, с одного на другое перескакивает, глупая мне попалась коза, у меня от нее еще больше голова разболелась.

В тот день до нормальной «железки» мы так и не добрались, я уж и беспокоиться начал. Вечером нашли ручеек какой-то, напились вдосталь, а то козявкиной баклажки хватило ненадолго, я опять развел костерок, потом пошел нарвал трав, которым меня мама учила, чаек заварил из них. Слава тебе Господи, всемилостивейший Господь наш, баклажка оказалась старая, из огнеупорного пластика, сейчас такие делать нельзя, сейчас все о спасении природы заботятся, нет чтоб о людях, так что я в той баклажке чаек заваривал. Вкус у чая жуть дрянной оказался, но знакомый, не забыл я, стало быть, мамочкины уроки, я и сам попил, и козявку попить заставил, не хватало еще, чтобы и она простудилась, вдобавок к своей ноге.

А самое главное — я ногу козявке вправил. Сам! Смотрел я ее ногу и так, и так, а нога распухла, уже и в сандаль не влазит. Я подумал-подумал, пощупал осторожненько и решил, что это не растяжение, а вывих, и, значит, надо вправлять, то есть дергать. Почему я так решил, сам не знаю, решил, и все, боялся только, что там перелом, а тогда, если дерну, вообще девчонку могу без ноги оставить. То есть убить.

Но ничего, все обошлось. У меня сначала не получалось, она от боли пищала в тысячу раз хуже, чем в том вагоне, так я разозлился, дернул изо всей дури, что-то там щелкнуло — и порядок! Ф-ффуух, я чуть опять не заплакал от облегчения.

А козявка сразу обмякла.

Или ночь была теплее, чем первая, или приспособились мы к холоду, я не знаю, но как-то легче было, чем в первый раз. Может, из-за костерка? В первый-то раз я только утром его развел.

Словом, сидим на бревне, отдыхаем, на огонь смотрим, готовимся опять обниматься для утепления, а козявка вдруг говорит:

— Так можно, я тебе вопрос задам, который утром не задала?

— Ты мне тысячу вопросов назадавала, и все глупые, — отвечаю.

— Не, я тебя спросила, куда мы идем, когда ты сказал, что мы идем, а спросить я хотела совсем другое.

— Ну, задавай. — Я тогда немного размяк и подумал себе, пусть спрашивает, почему бы и нет.

— Вот смотри, — сказала она, — глобальное потепление, да? И край наш выбрали, чтоб против него взрывы устраивать, потепление отгонять. Так?

— Ну, так.

— А перед взрывами всех людей отсюда вывозят.

— Эвакуация называется.

— Да, эвакуация. И значит, никого здесь не останется из людей, правильно? И, я по компьютеру слышала, после взрывов тоже никого не пустят, очень долго пускать не будут, может, сто лет, а может, и двести. Так?

— Ну, так.

— И тогда получается, что мы с тобой здесь будем совсем-совсем одни. Только ты и я, и больше никого вообще на свете не будет. Правильно?

— Нет, ну как же не будет? В других местах будет сколько угодно.

— Не, я говорю про эти места. Как будто эти места и будут для нас вместо целого света. Ведь ни лайнеры, ни пароходы, ни самолеты здесь ходить больше не будут, нам никуда отсюда будет не выбраться, эти места будут для нас словно как целый свет, так?

— Ну… вроде так.

— А значит, если повезет, мы останемся здесь…

— Да, это если нам очень крупно повезет.

— …останемся здесь одни, как Адам и Ева из той книжки.

Я не понял.

— Кто-кто?

— Ну, бабушка мне еще читала. Там их кто-то выгнал, они остались одни и стали рожать ребеночков и народили целое человечество. А раз мы остались одни, то нам тоже надо народить человечество.

Не нравился мне такой разговор. Единственное, чего мне хотелось в тот момент, — это побыстрей обняться для тепла и заснуть.

— Тебе что, — сказал я козявке, — одного человечества мало? Ты еще одно такое же родить хочешь?

Она ответила сразу, не думая:

— Конечно! Только это будет человечество не еще одно такое же, а просто одно. Здесь же человечества нет, правда?

Я тоже ответил сразу, причем на полном серьезе:

— Не, я так не играю. Мне не надо ни одного человечества.

Козявка немного подумала и рассудительно сказала:

— Ну и ладно. Не надо так не надо. Но хоть одного ребеночка нам все равно придется родить. А то лучше еще и двух. Или трех.

Этот дурацко-кретинский треп про Еву, которая родила человечество, и про всех этих ребеночков меня начал злить. Малолетки все-таки утомляют.

— Хорошо, — сказал я. — Трех так трех. А сейчас давай спать. Я устал.

— Спи, пожалуйста, — сказала козявка. — Но сначала ты мне воткнешь.

Я даже спать расхотел от неожиданности.

— Я не понял, что я сделаю?

— Воткнешь. Чего тут непонятного?

— Что значит «воткну»? Что, куда?

— Ну, вставишь. Остальных слов я не знаю, остальные плохие.

Я понял, но не поверил, что понял.

— Вставлю? Тебе?!

— А кому же еще? Без этого ребеночки не родятся.

— Ни фига себе, какая продвинутая молодежь пошла! — сказал я. — Тебе ж сколько годков, деточка?

Тут она меня снова жуть огорошила.

— Четырнадцать, — говорит.

— Врешь!

Я на нее посмотрел при костре — какие там четырнадцать! И двенадцать много сказать! Но смотрит серьезно, даже от обиды надулась.

— Я, — говорит, — неправды не говорю никогда. Иногда, правда, не всю правду говорю, но иначе молодой женщине и прожить нельзя. А маленькая, потому что расту плохо. Мне в апреле исполнилось. У меня месячные уже два года как начались. Так воткнешь?

— Нет.

— Ну и ладно, — сказала козявка. — Нет так нет. Значит, завтра.

Вы не подумайте, что я ангел какой-то небесный с крылышками. Я как раз в том возрасте, когда очень хочется с девочками, просто даже иногда снится. Просто даже иногда… а, ладно. Я и Вале хотел «воткнуть», мы с ней и договорились уже. Но у меня вчера маму убили и дяде Вите голову отвалили, и Валя, хоть и потерял я ее, но она ж невеста моя, а я буду там кому-то «втыкать». Тем более козявке. Нехорошо. Она малютка еще, пусть хоть что говорит про возраст, а сюсюкает так, будто ей не четырнадцать, не двенадцать, а все восемь, не больше, там и втыкать-то еще некуда. И потом, я ведь в ее слова насчет того, что мы одни в мире остались и что теперь нам вдвоем жить до самой смерти, серьезно поверил, поэтому как же я такой малявке «втыкать» буду, еще испорчу ей что-нибудь, и тогда детей вовсе у нас не будет — нет, так нельзя. Да и стеснялся я, если честно.

— Все равно ребеночков надо делать. Хочешь не хочешь, — сказала козявка.

Она придвинулась ко мне, обняла и тут же заснула. И я сразу после нее.


Назавтра мы пошли по ржавой «железке» дальше. Нога у козявки все равно болела, хоть я и вправил ей вывих-то. Я ей тогда палку толстую отломал, но она и с палкой сильно хромала — ойкала, морщилась, еле шла, так что я ее все равно почти все время на закорках тащил. Устал — жуть, еще больше, чем в прошлый день. Чай травяной если и помог, то не очень сильно — сморкался, кашлял, да и голова болела. Да еще дождь пошел.

К полудню рельсы вдруг кончились, я немножко даже растерялся, но потом увидел впереди просвет между деревьями, прямо там, куда рельсы вели, пошел на просвет, а тут лес и кончился. Смотрю, а поперек еще рельсы положены — настоящие, блестят как новенькие, и, как положено, на высокой насыпи, по обе стороны от них лес стоит, а вдоль никаких деревьев.

Мы просто жуть обрадовались, хохотать стали и обниматься, я ведь на самом деле не верил, что к «железке» выйду.

— У меня уже и нога не болит! — кричит под дождем козявка.

— А у меня голова!

Сели, смотрим, радостные.

— А теперь куда? — спрашивает.

Я так солидно ей отвечаю:

— Это еще надо решить, в какую сторону Литвиновка. Вроде бы в эту. — И я махнул налево рукой.

Как раз наоборот была Литвиновка, направо, в другую сторону, это я чуть потом понял, как отдышался, потому что, хоть солнца не было, я все равно умел находить, где запад, а где восток, меня дядя Витя как-то научил. Сначала-то отец учил, да я не запомнил.

Пошли. У нее нога болит, у меня голова.

Только пошли вдоль рельсов, как вдруг слышим — впереди шум какой-то. И приближается, как тот грохот. Мы в кусты попрятались, смотрим.

Это была дрезина, маленький такой бустерочек, который гоняют по рельсам рабочие «железки», я один раз видел ее в Литвиновке. Но та была старая, некрасивая, с бензиновым мотором и вообще еле-еле бегала, а эта — просто куколка, похожа на прошлогодний спортивный «Крайслер S14–80» открытого типа, чистенькая, сверкает, а в ней два каких-то геморроя сидят, издали я не рассмотрел. А когда подъедут поближе, рассматривать побоялся. То есть не за себя побоялся, за козявку, конечно, я же за нее вроде как отвечал, поэтому уползли поглубже в лес, там, где кусты гуще. Стали ждать, когда проедет.

А она не проехала. Мотор электрический, почти не слышно, так, шипит, они взяли и остановились прямо напротив нас.

Потом слышим — шаги. И кто-то говорит:

— Ну и где он, этот твой аппарат? Не видно что-то.

А голос-то знакомым мне показался. И от голоса того мне почему-то жуть страшно стало. И козявке тоже. Я это понял, потому что она по-другому задышала, быстро как-то. Я ее голову рукой прижал к траве, молчи, дура! Она еле слышно пискнула.

А другой отвечает:

— А ты хотел, чтобы видно? Посмотри, это место само по себе заметное. Здесь лес редкий, да и помоложе, там дальше старая колея есть заброшенная, около той колеи и аппаратик прикопан. Хороший аппаратик, сработан по технологии «хрен увидишь». Вот его и не видно.

Вот где мне страшно-то стало! Прямо ноги отнялись, до того страх забрал. Это были те комиссары, что дядю Витю убили. Оба, я голоса их узнал. Старший говорит:

— Сейчас пойдем туда. Ты мне только еще раз обскажи все, что сделал, не намусорил ли чего? Сам понимаешь, как важно здесь не намусорить.

Тот, Молодой, начинает ему рассказывать о том, что «обработал» оба вагона, даже и одежду забрал.

— Только я не понимаю, — говорит, — зачем нам эти шмотки? На рынке ими торговать, что ли? Товар бы взяли, и ладно.

— Вот поэтому я и главный, — говорит старший, — что я понимаю, а ты нет. Почерк у них такой, нужно, чтоб только на них и думали. Парней-то аккуратно убрал?

— Спрашиваешь, — Молодой ему отвечает. — Целое представление нарисовал, будто они товар не поделили, да и перебили друг друга. Одного так положил, другого так, оружие в руках, у кого пушки, у кого световухи, рядом шмоток навалил, да и из товара набросано — все как надо. Такую картинку обставил, аж смешно стало. Я потом дрезинку вызвал, товар на ней отвез куда договаривались, выждал сколько надо, потом сразу к тебе. Все.

— Эх, световух, может, и не надо было. Как бы по световухам на нас не вышли. Смешлив ты, да не сметлив.

— Сам же велел.

— Сам велел, сам и засомневался.

— А чего там сомневаться? Никто ничего и не увидит, разве с самолетов сфотографируют. Завтра взрывы, а под взрывами какое расследование?

— Это так, это так, — сказал старший. — Но все равно мусор. Нехорошо. Больше нигде не намусорил?

— Да вроде нигде. Мишняки, сам знаешь, ничего никому не скажут, если только что на Страшном суде показания давать станут, а больше… А, да, вспомнил! Мы же там и дамочку ту убрали, которая на перроне.

— Ну, помнишь, на перроне, позавчера, мы еще мужика ее положили. В натуральном виде такая красотка оказалась, я-тте дам! Даже и не подумаешь.

— Дамочка, — говорит старший. — Это хорошо. Паренька ее тоже положили?

— Да наверняка!

— Что?! Ты что, не знаешь, положили или не положили?

— Да что ты волнуешься? Если он в том вагоне был, то положили без вопросов, просто где-нибудь под трупами затерялся. А если не был, то и тоже вопросов нет.

— То есть ты его не нашел, — говорит старший. — Что ж не искал?

— Так времени не было, сам знаешь.

— Знаю, — сказал старший. — Так, короче. Сейчас давай отольем, что-то я… потом аппаратик пойдем вытаскивать.

— Аппаратик-аппаратик, — задурачился, запел Молодой. — А вот я сейчас свой аппаратик вытащу!

И подходит прямо к тем кустам, где мы с козявкой попрятались. Козявка задохнулась, дышать перестала, чувствую, сейчас заорет. Я ей изо всех сил рот зажал, чтоб не заорала, она подергалась-подергалась и вдруг обмякла. И не дышит вроде, только Молодой рядом журчит.

Все, думаю, удавил я козявку, и так мне что-то нехорошо стало, что я и про комиссаров этих забыл, или кто они там.

А они стоят, журчат. Потом старший говорит:

— Да, нехорошо вышло. Намусорил ты. Особенно со световухами. Теоретически они вполне могут на тебя выйти.

Молодой до того обиделся, что даже журчать перестал.

— Световухи — твоя проблема! Это ты приказал со световухами, я, что ли?

— Моя проблема, мне ее и решать. Так, короче!

— Эй, ты что? — испугался вдруг Молодой. — Ты чего это? Не… не надо! Да я тебе сей…

Бряк! И еще чуть погодя — бряк! И уже голова к нам сквозь кусты катится. И снова без крови.

А старший тогда говорит неизвестно кому:

— Прав ты оказался, брат. Действительно, так короче.

Козявка вдруг ожила, да как заорет!

Старший кусты раздвинул, смотрит на нас своим лицом волка, удивляется, козявка тут же заткнулась. Оба от страха двинуться не можем и на него, как кролики на удава, пялимся.

— Вот так-так! — говорит он и улыбается, скотина, при этом. — Вот так удал молодец! И от бабушки ушел, и от дедушки ушел. И девицу-красавицу с собой прихватил. Девица-то откуда? Неужели в лесу нашел?

И аппаратик для отрезания рукой подкидывает, дядя Витя точно так же с зажигалкой любил играть.

Я козявке глаза ладонью заслонил, а сам смотрю на него, ничего не говорю, молчу. Козявка дрожмя дрожит, но держится и мою руку не убирает. Чувствую, веки сплющила.

А в самый такой момент, когда почувствовал, что сейчас меня не станет, в носу засвербило и я чихнул. Стыдно стало, досадно, такой героический момент чихом испортил, но все равно, сопли текут, а смотрю прямо ему в глаза.

Он еще раз улыбнулся — и оскал-то у него волчий, ей-богу! — потом помрачнел и говорит:

— Нужны вы мне больно убивать вас, это уж как-нибудь без меня.

Не так он говорил, но смысл был такой.

И в лес ушел вразвалочку, к ржавым рельсам, аппаратик свой вытаскивать. Даже не обернулся.


Нашел он его быстро, потому что очень скоро со стороны ржавых рельсов зажужжало что-то и поднялось в воздух. А потом и звук пропал.

— Во как, — говорю. — А чего это он нас не убил?

— Пожалел, наверное, — сказала козявка.

— Непохоже, чтоб пожалел. А чего это ты обмякла, когда я рот тебе зажимал? — спрашиваю.

— А чтоб тебя испугать. Чтоб ты подумал, будто я умерла, и меня пожалел. Теперь-то ты уж точно ребеночков со мной станешь делать.

Дура — она дура и есть.

Решил я тогда вмазать ей как следует по ее тощей дурацкой шее, но не вмазал. Потому что как раз в этот момент на меня нашло вроде как просветление. Даже не знаю отчего — то ли от силы чувств после всего, что мы с козявкой пережили, то ли от чего-то еще, но в этот момент я почему-то враз вспомнил то место, где мы тогда с козявкой сидели. Мы с Тимуркой как раз на этом месте вот так же сидели и как пройти домой думали, а чтоб крюка через Литвиновку не давать, угол срезать решили и пошли к деревне наискосок, я и сейчас прекрасно помнил дорогу.

Поэтому и не вмазал.

Я в ту сторону рукой козявке показываю, куда мы с Тимуркой шли, и говорю:

— Я вспомнил. Вон туда нам надо идти.

Козявка упрямится.

— Да ты что, — говорит. — У нас же теперь эта штука есть, на которой они по рельсам ехали, мы же вмиг на ней до твоей Литвиновки доберемся. Так же быстрее!

Я отвечаю:

— А так — короче!

На самом деле я не знал, короче или не короче, вроде одинаково пешком, что отсюда, что от Литвиновки, но от Литвиновки дорогой идти, а здесь дороги никакой нету, еще когда на дорогу выйдем. Так что получилось, права козявка, а не я и надо пробираться к Литвиновке на дрезине. Но я опять повторяю:

— Так короче.

И дурацким смехом смеюсь.

— Так короче, так короче, так короче!

Заклинило меня на этих словах, я уж и сам не хочу их повторять, да и вообще решил на дрезине, но смеюсь и все повторяю:

— Так короче. Так короче. Так короче!

Уже и смысл их потерялся, уже кажутся те слова мне какой-то фамилией иностранной, то ли Таккороче, то ли Такко Роче, а я все говорю их и говорю, а как скажу, мелькает на секундочку какая-нибудь картинка — или дяди-Витина голова в лужу катится, или моя мама прекрасноголая на полу вагона лежит. И никак не остановлюсь.

Я рукой козявке показываю, мол, пойдем к дрезине, а сам все смеюсь и повторяю со смехом:

— Таккороче-таккороче-таккороче!

Словно заклинание какое-то дьявольское.

Козявка смотрит испуганно, но держится за меня и ведет меня к дрезине, хромает. А я уже и себя не помню.

Немного я очухался, когда мы на дрезине уже к Литвиновке подъезжали, задом наперед. Козявка молодцом, сама разобралась с управлением, без меня. Правда, там и разбираться-то нечего, простой пульт. Вкл-выкл, взад-вперед, быстрее-медленнее и тормоз — вот и все кнопки. Там еще другие были, но мы на них не обращали внимания.

— Нормально? — говорит козявка.

— Нормально.

Но в голове еще долго стучало, спасибо, что без картинок:

— Таккороче-таккороче-таккороче…


Когда к Пестимьянову шли, голова уже не болела, но насморк остался, и озноб, и кашель, и в груди хрипело, а главное, слабость, и так хотелось в постельку и чего-нибудь горячего выпить, да хоть бы и на дороге прилечь, на дороге такая мягкая пыль была, но ничего не поделаешь, мы же помнили, что взрывы — завтра.

Да и по-любому нельзя было не идти, потому что у козявки еще хуже нога разболелась и сильно распухла, так что той ногой она босиком шла. Я не знал, что у нее с ногой, подозревал, что там трещина, кроме вывиха, или вывих не до конца вправил, ну, маленький я еще и в медицине не разбираюсь. Так что слабость не слабость, а все равно время от времени ее на закорках нес, хоть она и говорила: «Не надо, ты сам больной». Упрямая такая! Но нога у нее, кажется, очень сильно болела.

Пестимьяново я узнал по церкви, та около кладбища стоит, от домов через поле. Попа-то у нас не было, пустая церковь стояла, мы туда с Тимуркой рыжим играть ходили в монаха и разбойника, это он такую игру придумал.

Я козявку за землю спустил, смотрю.

— Вон оно, — говорю — наше Пестимьяново. Дошли мы.


Тут мы сели на дорогу и в голос заревели, как маленькие.

Когда мы наконец дошли до деревни, оказалось, что ее кто-то сильно пограбил. Хотя у нас и грабить-то нечего, если только у того богатого геморроя. Двери выломаны, замки сорваны, иногда окна разбиты — кто-то на славу здесь погулял. И всех собак постреляли, так и лежали, кто на улице, а кто во дворах. Лошадей и коров не было, увели. Куры, правда, остались.

Я — домой, а дома полный разгром, и компьютер наш большой утащили. Маленький-то еще на перроне бандиты отняли. Я к тайничку своему под порогом, второй ножик оттуда взял, а медаль оставил (у меня там медаль лежала, нашел), потом в доме порылся, миску нашел, пару ложек, котелок солдатский от папы, картошку с полу собрал, луковку. Трав маминых с подоконника взял и разорванную упаковку бинта. Все. Если 6 я себя хорошо чувствовал, то и по другим бы домам прошелся, потому что теперь в деревне все наше стало — мое и козявкино, только сил не было, завязал все в узел из старой маминой юбки и пошел к дому богатого геморроя, где меня козявка ждала.

Сидит на пороге и кричит мне издали:

— Есть подвал! Хороший!

Подошел ближе, она уже тише:

— Только еды там никакой нет. И свет не включается почему-то.

Я говорю:

— Разберемся. Деревня большая, что-нибудь да найдем. Взрывы же только завтра.

И плюхнулся рядом с ней на ступеньку. И чувствую, сил совсем нету.

А козявка все понимает, надо же. Взяла меня за руку, подняла, повела внутрь, хоть и сама хромает.

— Вот, — говорит, — подвал.

Я зажигалкой посветил, смотрю — а подвал-то винный, только вино из него забрали. Полки для бутылок рядами, да и на полу кой-где бутылки валяются, разбитые и пустые, а еще там был громадный диван, а перед диваном стол, зеленым сукном обитый. Да еще стулья поломанные вокруг стола. И правда, на припасы даже никакого намека. В холодильниках, наверное, наверху он припасы свои держал. Но те, я по дороге в подвал заметил, стояли оба раскрытые и пустые.

Я — на диван и словно бы отключился. То есть не заснул, все вижу, но ничего не понимаю, лежу. Слышу вдруг через какое-то время:

— Вот, попей.

Стоит передо мной козявка, в руках у нее чашка, а в чашке чай. Как она ухитрилась тот чай сварганить — загадка.

Я чаю отхлебнул, говорю:

— Это… А как тебя зовут? Я забыл.

— Лика.

— А меня Леша.

— Я знаю.

— Знаешь, Лика, — говорю, — если ты еще не раздумала, то я тебе сегодня воткну.

— Конечно, — говорит. — А как же иначе.

— Только не сейчас. Сейчас я чего-то… не очень. Ладно?

— Да ладно, — говорит. — Так уж и быть. До вечера ребеночки подождут. Алешенька.

А меня еще никто не называл так.

После чая мне как будто бы легче стало, я ей ногу туго перевязал (и как раньше не догадался? Ведь знал, что перевязка нужна!) и наружу выбрался, на порог. Небо к вечеру почти совсем прояснилось, и так это было приятно, что даже объяснить не могу.

Лика с палочкой прихромала тоже, сидим, на закат любуемся, грызем сырую картошку с солью. Я весь в соплях, глаза красные, но такое облегчение на меня нашло, что я даже про маму вспоминать перестал.

Говорю Лике:

— В деревне-то, хоть ее и пограбили, всего навалом, надо будет насобирать, пока взрывы не начались. И воды в ведра набрать вон из того колодца. Потому что непонятно, сколько нам в том подвале сидеть.

— А я уже еды набрала, пока ты спал, — говорит Лика. — Тут и правда много еды осталось. И вода есть, правда пока немного, она тяжелая. И по огородам сейчас пройдемся, а как же!

Вдруг смотрю — точки высоко в небе. Много. Мигают и по небу передвигаются. В нашу сторону. И что-то наверху загудело.

— Смотри, — говорю, — самолеты. А ты говорила, что не будут летать.

— Правда, — говорит, — самолеты. Да так много! А чего это они здесь?

— Не знаю.

— Ой, Алешенька, а вдруг это с бомбами самолеты? Чтоб нас бомбить, а?

— Не, они завтра будут бомбить, ты ж сама слышала.

— А вдруг они перепутали и сегодня начнут? Давай мы пока на всякий случай в подвальчик, подождем там, пока они улетят, а?

И мы спустились в подвал.

Закрыли крепко-накрепко люк, а он железный, тяжелый, мы с ним так намучились, пока закрывали. И ощупью на диван забрались. И обнялись там для тепла, потому что холодно было в подвале.

— Смотри, — говорю, — какая тяжеленная крышка. Она любой взрыв выдержит, хоть атомный-переатомный. Здесь и фундамент каменный, и стены из кирпича, никакой пожар их не возьмет. Здесь любой взрыв переждать можно.

— Ага, — говорит Лика. — Ты втыкать мне сейчас будешь или подождем?

— Подождем, — говорю. — Я еще очень слабый.

— А ты умеешь?

— Я-то? Да я… нет, не умею. Слышал только, рассказывали. А ты?

— Я тоже не умею. Но мы же справимся?

— Ну конечно.

Лика помолчала и говорит:

— Потому что нам ребеночков просто обязательно надо. Когда все закончится и мы вернемся домой, мы им ребеночков наших покажем и скажем: «Вот!»

Я сразу ей:

— Ты, конечно, как хочешь, но я к ним никогда не вернусь. Ни за что на свете.

— Ну да, ну да, — говорит Лика. — Конечно. Это я так. Мы еще крепче обнялись и стали ждать, когда кончатся самолеты. А они все не кончаются и не кончаются, их так много, все летят и летят, все гудят и гудят, даже в подвале слышно.

Алексей Лукьянов Глубокое бурение

1

Небесное тело потому и назвали Кремлёвским метеоритом, что рухнуло оно прямёхонько на Кремль. Шлёп! — и Кремль стал симпатичным кратером диаметром около километра и глубиной метров двести, который немедленно заполнился грунтовыми водами.

И как тут реагировать? Ведь глупо — упал камень, срыл к едрене фене крепость, которую без малого сто лет боялся весь мир. И главное — виноватых нет. Сумятица и разброд умов и лёгкая дрожь в коленках: ну как и на нас кирпич нечаянно упадёт?

В народе, между тем, всеобщее ликование образовалось. Это и понятно: кто у нас Москву любит? А правительство кто уважает? Короче, похороны были — три гармони порвали на радостях. Единственное, что омрачало всеобщее ликование, — президент в это время за границей был. Вернулся на следующий день, по телевизору выступил. Буду краток, сказал, нам всем сильно досталось, но мы не свернём. И, кстати, насчёт пресловутого третьего срока: не дождётесь.

Поди, догадайся, кому он «не дождётесь» сказал. Но прозвучало многообещающе.

Потом самое весёлое началось. Приходит американский консул в наш МИД и — ноту протеста: по какому это полному праву нас оставили без связи с Вашингтоном? Наши говорят: это, видимо, неполадки вообще, потому что мы тоже не можем связаться с нашим посольством в Соединённых Штатах. И, кстати, с Южной Америкой тоже никакой связи.

Начали разбираться. Но как-то всё вообще не заладилось, потому что спутники вдруг попадали все на Землю-матушку, тоже кое-где шуму понаделав, и МКС треклятая тоже на связь не выходила.

И тут приходит весть с Сахалина. Типа, в море выросла до неба хрустальная стена, и ни конца ей не видно, ни края. Потом Камчатка рапортует: кердык, большей половины полуострова нет, скрыта хрустальной стеной, связь с материком отсутствует, Чукотка не отвечает… Магадан тревогу объявил: большая часть Колымского нагорья пропала. Опять же и с Запада тревожная информация поступать стала: дескать, куда-то делось больше половины Исландии, и непонятная стеклоподобная хрень образовалась вдоль Тихого океана…

Знающие люди прикинули так и эдак, и оказалось, что остались мы в восточном полушарии одни-одинёшеньки, потому как западное полушарие исчезло. То есть не то, чтобы совсем исчезло, но будто сплющилась Земля, как блин, и наше полушарие здесь оказалось, а ихнее — там, на реверсе. И заодно оттяпало у нас Чукотку и почти всю Камчатку.

Президент сказал, что мы этого так не оставим, будем бороться за выдачу наших исконных территорий, за воссоединение семей и вообще — за географию. Остальной мир не то чтобы поддержал, но и возражать не стал — вся взрывоопасная мусульманская братия тут осталась, с нами, а Европе не очень-то хотелось, чтобы моджахеды себе других врагов искали.

Вообще, всплыло столько геополитических проблем, что все мигом забыли и про астероид, и про другое полушарие. Как говорится — не до жиру. А тут ещё Антарктида таять стала… И Китай что-то заговорил о проблеме перенаселения… И тайга, оказывается, сильно поредела и перестаёт быть «лёгкими» планеты… И проблема пресной воды остро встала… Верные симптомы того, что по-латыни называется konecus svetus…

Словом, началось.

2

Из толчка Опарыш вышел со всеми признаками напряжённой мыслительной деятельности: испарина, блуждающий взгляд и расстёгнутая ширинка. Митя спросил:

— Чего, Андрюха, ветер встречный был?

Время было десять часов, вся бригада собралась на кухне попить чайку и поотгадывать кроссворд.

Чай в ремонтно-механических мастерских пили много и часто, весело переругиваясь и перемывая кости всем — от присутствующих работяг до президента страны. Нынче повезло — Митя привёз с исторической родины газету двадцатилетней давности, а в газете оказался неразгаданный кроссворд. Коллектив очень любил вставлять в клеточки разные буквы, и радовались, как дети, если ответы сходились. Когда буквы не совпадали, Лёха, в прошлом филолог-недоучка, выискивал ошибки. Ошибки были такими идиотскими, что Игорю, сварщику, вписывать ответы больше не разрешали. Лёха прочитал:

— Римский военный и политический деятель, участвовавший в подавлении восстания Спартака.

— Андрюха знает, — Митя опять обратился к Андрею: — Андрюха, кто Спартака одолел?

Опарыш затравленно посмотрел на Волокотина.

— Куль его знает. Может, «Торпедо»?

Если шутка про ветер в толчке просто всех рассмешила, то сейчас бригада со стульев упала.

— Ты с дуба рухнул, малахольный? — послышался чей-то голос. — Это Марк Лициний Красе! В качестве претора в семьдесят первом году до нашей эры он подавил восстание Спартака. За несметные сокровища имел прозвище Богатый…

Все посмотрели на Андрюху. Андрюха смотрел на ширинку. Ширинка продолжала вещать, будто с листа читала.

В кухню вошёл Гардин, недовольным взглядом окинул присутствующих, налил воды и стал медленно пить. Никто не шелохнулся, а непонятный голос всё болтал про Красса, Каталину и Помпея, про стяжательство Марка Лициния и первый триумвират.

— Радио, что ли, слушаете? — спросил мастер. Никто не ответил.

— Развели тут ликбез, — проворчал Гардин и вышел. Мастера Гардина за глаза звали жуйлом мохнорылым. Ну, жуйло и жуйло, как ещё называть? Порой, конечно, вариации случались, Игорь в основном придумывал: то куйланом, то пархатиком назовёт. А все и рады, потому что одинаково обзывать даже самого неприятного человека надоедает.

Неприятным он был по нескольким причинам. Во-первых, заставлял работать. То есть не то чтобы заставлял — на то разнарядка есть, когда сварщику говорят, что варить, кузнецу — что ковать, токарю — что точить, а слесарю — по какому адресу идти. Просто труд в мастерских был поставлен как-то нерационально и от балды: где прорыв — туда и работать надо. А вследствие этого дёргали рабочих с места на место, а это не способствует уважительному отношению. И, главное, даст Гардин работу, а сам стоит над тобой, контролирует. Будто без него не ясно, как шов варить, как фланец точить, как буксу заменить. Гардина понять можно было — недогляд способствовал расхищению мелкой фурнитуры, которая за забором уходила по сходной цене. Это была ревность — сам Гардин на стороне шабашить не мог, ибо квалификация у него была мелкая: слесарем он был третьего разряда, а сварщиком — вообще второго.

Оклад у мохнорылого был вдвое больше бугра (который пахал по шестому плюс надбавки), но шабашки, то есть нелегальный производственный бизнес, тоже уважал. И делал. Придёт, скажем, к токарю, и говорит:

— Надо выточить то-то и то-то, просверлить здесь… Вот, короче, чертёж, сам разберёшься.

Попробуй не выточи. Запалит потом на мелочи, премии лишит, а на голом тарифе месяц и одному не прожить, чего уж про семью говорить? Короче, не любили Гардина.

Вернёмся на кухню.

Мужики очухались. Сварщик потребовал ответа:

— Это кто здесь такой умный, клёпаная тётя?!

— Куль знает… — Опарыш не знал, куда деваться.

— Сам ты куль! — обиделся кто-то в штанах. — Ширинку застегни, сквозит!

— Мобильник купил? — спросил Вовка. Опарыш испуганно замотал головой.

— Эм-пэ-три плеер?

— Да это он! — Андрюха кивнул вниз.

— Кто?

— Ну… этот… Бен…

И Андрюха рассказал, что пошёл отлить и как-то чересчур энергично встряхнул своего дружка. Тот возьми и скажи:

— Ссы, не ссы, а последняя капля всё равно в трусы.

— Чего? — не понял Андрюха.

— Не тряси, говорят, голова кружится. Вот и познакомились…

— Ты что, свой куль Беном называешь? — удивлению Игоря, казалось, нет предела. — Типа, разговариваешь с ним?

— От куля слышу, — ответил Бен. — Сам, поди, тоже разговариваешь со своим.

— А ты вообще замолчи! — обиделся Игорь. — Не хватало мне ещё с кулями разговаривать.

Сварщик задумался.

— Тем более — с чужими… — добавил он. Однако спора не получилось — прибежал бугор.

— Вы тут чего, блидло, расселись? Гардин, сука, меня за вас клепать будет?

Бугру исполнилось шестьдесят, и любого другого пенсионера давно бы уже попросили освободить место, но уж больно специалистом был хорошим Сан Палыч. Он работал с восемнадцати лет, прекрасно знал ремонтно-механическое производство, имел широкое представление практически обо всех технологических процессах, и, если разобраться, Гардин в мастерских был человеком лишним — бугор его заменял. Другое дело, что мохнорылый работал на предприятии с семьдесят мохнатого года, кто ж его погонит?

Палыч был абсолютно уверен, что в случае его смерти или увольнения жизнь в РММ остановится. Так и говорил: «Что без меня делать будете? Кто работать станет?» Впахивать, как папе Карло, и впрямь никому особенно не хотелось, и все работы производились бригадой как-то с ленцой, будто во сне. Но ведь производились же! А бугор летал, как электровеник, взваливал на себя какие-то тяжести, ругал остальных, что не делают, как он, и всё пытался выяснить, как бы эти работнички выполняли план при Советском Союзе? Однажды Лёха рискнул заметить, что внеплановое хозяйство подрывает экономику. У бугра чуть приступ не случился. Он заорал, что на кулю видал всю эту экономику с Чубайсом и президентом, и посмотрел бы, как они поднимали бы на горбу чугунные ванны на пятый этаж. Стоит заметить, что Палыч очень гордился падением с сороковой отметки, когда сломал себе руку и нос. Перелом носа практически всегда сопровождается повреждением основания черепа, а сие влечёт за собой если не обязательные психические отклонения, то по крайней мере резкую смену настроения. Зная об этом, Лёха решил не усугублять: кто его знает, бугра? Возьмёт да и ломом огреет в самый неподходящий момент…

Словом, спорить с бугром никто не хотел и не любил — крику много, а удовольствия ноль. Все встали и отправились по рабочим местам: Игорь с Волокотиным тянули отопление в депо, Лёха ковал какую-то поибень китайскую, Оскар точил сгоны перед отпуском, а Вовка с Опарышем и бугром варили регистры: все переезды «Промжелдортранса» за лето собирались перевести на электроотопление. Через минуту всё уже вертелось, сверкало, стучало и скрежетало, и все забыли, что куль у Андрюхи носит английское имя. Почти все. Андрюха то и дело вздрагивал, слушая бормотание Бена, что надо спецовку не на голую задницу напяливать, а хотя бы трусы поддевать…

3

У Лёхи было странное хобби — он сочинял истории. Коллеги смотрели на это снисходительно — ну, мается человек дурью, вместо чтобы водку пить. Однако когда кузнецу вручили литературную премию, Игорь сказал:

— Ты, Лёха, не волнуйся, мы с Опарышем тебя теперь крышевать начнём. Сюжеты подбрасывать станем, только пиши. А гонорары вместе пропивать будем.

Кузнец только отшучивался и грозил, мол, если не перестанешь подкалывать, напишу книгу про бригаду и положительного героя оставлю только одного — себя. Нет: ещё Лена будет положительная, и Оскар. А остальные все быдлищами предстанут, а сварщик с мохнорылым — ещё и пархатиками!

Игорь заржал:

— Ах ты, ишак хорезмский! Хрень всякую про нас пишет, а бабки себе гребёт.

На это Лёха назвал Игоря куйланом нестандартным, и все были довольны: коллеги — что Лёха вовсе не такой культурный, какими должны быть писатели, а кузнец — что коллектив считает его не писателем, а своим парнем.

Однажды ему позвонили. Голосом лауреата более крутой литературной премии кузнеца пригласили в составе делегации молодых и перспективных авторов навестить Сами-Знаете-Кого.

— У меня ребёнок маленький, — пытался отбрыкаться Лёха.

— У меня тоже, — ответствовал более крутой лауреат. — Был когда-то маленький. Это временно. А Сами-Знаете-Кто — навсегда.

— Не понял? — растерялся кузнец.

— Память, говорю, навсегда останется. Алексей, не валяйте дурака — билеты на самолёт оплачены в обе стороны, номер забронирован. Привет супруге.

Пришла по факсу бумага на имя генерала, мол, так и так, уважаемый генеральный директор «Промжелдортранса», на вашем предприятии работает простым кузнецом светоч отечественной и мировой словесности, которого кровь из носу хочет видеть Президент Всея Великия и Федеративный Руси Владимир свет Владимирович, Красно Солнышко и податель благ. Нижайше бьём челом: отпустите холопа своего Олешку пред светлы очи Гаранта Конституции, не то… и далее неразборчиво. Вызвал генерал кузнеца и говорит:

— Ты почто боярыню обидел? То есть как смеешь отказываться от чести быть расстрелянным за баней в самом Ново-Огарёве?! Воротись, поклонися рыбке… то есть лауреату более крутой премии… А Владимиру Владимировичу скажешь: Ваше Президентское Величество, холоп я нерадивый с Урала, работаю на «Промжелдортрансе». «Промжелдортранс»: по шпалам в горний мир!

Мужики оборжались:

— Тепловоз, тепловоз новый проси! Генерал тебя лично на нём катать будет до дому!

— И путя проложит!

— А мохнорылый будет у тебя на посылках!

Лёха обиделся:

— Вам бы лишь бы помудить.

— Не ссы в карман, с получки тазик купим! Ты там Вовке-Большому привет передавай от РММ, скажи: цалуем в уста сахарные! — сказал Опарыш. Нахватается вечно где-то.

Андрюху тут же заклеймили как гомосека и погнали прочь. А кузнецу велели погладить собачку и сильно президента не бить, а так только — для проформы. Чтобы знал, кто его гребёт и кормит.

Ночью, видимо, от переживаний, Лёхе приснился президент:

— Давайте, молодой человек, не будем сопли жевать. Говорите — чего вам нужно?

Лёха сказал:

— Дайте миллион! — потом подумал и добавил: — Десять.

— Чего? — Владимир Владимирович искренне удивился. Лёха понял, что продешевил.

— Ещё хочу издательский дом «Амфора», — поторопился добавить он. Видя, что президент записывает, сказал уже медленнее: — И «Эксмо», и «ACT» — для друзей. И два локомотива. И новые коньки.

— Недурно. А как насчёт: «Никогда и ничего не просите»?

— Но вы же иначе не догадаетесь, — развёл кузнец руками. И проснулся.

Наяву же всё вышло совсем не так. Сначала молодые литераторы — и Лёха особенно — жаловались на нерадивых читателей, мол, не читают, подлецы. Уставший от внешней политики Владимир Владимирович обещал наказать виновных. Воодушевлённые, молодые писатели тут же предложили свои услуги в рамках госзаказа: о контрразведчиках писать, о светлом будущем, о трудной работе правительства и законодательного собрания… Они забыли, что тут же в углу сиротливо жались журналисты, которые лизоблюдства терпеть не могут. Увидев себя вечером в новостях, Лёха понял, что влип. Теперь никто ему уже не поверит: ни братья-писатели, ни сволочи-читатели. Продался режиму за бочку варенья и корзину печенья! И все это видели!

Утешало одно: памятуя о странном ночном видении, кузнец успел отловить президента во время прощального рукопожатия.

— Владимир Владимирович, у меня к вам просьба.

— Слушаю вас.

— Мне бы… кхм… Короче, мне нужно десять миллионов. Если президент и удивился, то виду не подал.

— В каких купюрах? — поинтересовался он. По спине кузнеца потекла холодная капля.

— В тысячных, — выдавил Лёха.

— В какой гостинице живёте? Когда возвращаетесь домой? Поездом, самолётом?..

Кузнец отвечал чётко, почти односложно. Он не особо верил в успех авантюры, но шаг уже сделан, нужно было идти до конца.

— С вами свяжутся, — закончил Владимир Владимирович. — Прощайте.

— Ага, — Лёха почесал затылок, а потом вспомнил и крикнул: — Привет вам от РММ.

Утром в номер постучали. На пороге стояли два агента Смита.

— Ой, — ноги кузнеца подогнулись.

— Это вам, — в руки Лёхе перекочевали два красивых больших кейса. — Вот конверт. Внутри код от замка. Счастливого пути, — и агенты испарились, оставив кузнеца недоумевать с конвертом в зубах.

Денег оказалось даже больше, чем рассчитывал Лёха. Но при этом они ничего не стоили.

4

— И какого-такого ты долларами взял? — отчитывал Игорь Лёху. На работу кузнец явился с этими двумя кейсами, каждый в пуд весом, и обо всём поведал радостно гогочущей бригаде. — Не мог еврами?

— Так откуда ж я знал, что он в баксах даст?

— Яснее надо формулировать, быдла.

— Да, наклепали тебя, — вставил Митя.

— А ты вообще молчи, клёпаный папуас. Иди вон, сынка своего, Опарыша воспитывай. Но президент наш и впрямь жлоб.

Сколько там, говоришь? — сварщик, несмотря на такой облом, был в прекрасном расположении духа. Наверное, по той причине, что наклепали не его.

— Десять миллионов американских долларов, тысячными купюрами.

— Клепать мой нюх, не мог он вас до метеорита этого кипучего пригласить?

Да, было обидно. Что называется: видит око, да зуб неймёт. Стоило Америке исчезнуть с лица земли, и тут же выяснилось, что цена ей — доллар, простая бумажка. И хоть настриги ты этих долларов вагон, стоить они не будут ничего.

— Хоть подкоп рой, — глубокомысленно изрёк Оскар.

Игорёк с Лёхой посмотрели на токаря. Взгляд этот не предвещал ничего хорошего. Когда до Оскара дошло, о чём подумали эти двое, он озабоченно спросил:

— Вы что, мужики, йобу дались?

5

Ставок сварщика в мастерских числилось две, и одну из них уже десять лет занимал Игорь. Трудно найти на карте место, где бы не побывал Игорёк: и в Томске, и в Кзыл-Орде, и в Пржевальске, и в Кожевниково, и в Колпашево, и в Евпатории, и в Питере, и даже один раз в Чебаркуле. И везде с ним что-то случалось, одних армейских приключений хватило бы на тысячу и одну ночь. Однако, при всём своём хвастовстве и браваде, Игорь был действительно классный специалист и шабашил круглый год.

Место же второго сварщика было проклято. Как-то за год сменилось три человека, пока не пришёл Вовка, но и он испортился буквально за тот же год.

Первый, по фамилии Пахмелкин, был высокомерным. Ходил в отутюженной робе, часто умывался, а уж прямые свои обязанности выполнял с таким видом, будто его смертельно оскорбили. Гордяк его гребёт, говорил Игорь. Кроме того, Пахмелкину не хватило дедовщины в армии, и он захотел ввести её в цехе, а первой жертвой ошибочно выбрал кузнеца. Кузнец с виду был увалень, слова худого не услышишь, свирепостью характера тоже не отличался, вот и решил Пахмелкин взять его в оборот. А Лёха взял да и послал его. Сварщик попробовал силовое давление, но, опять же, не учёл разницу в весовой категории, был аккуратно, но сильно бит, обиделся и через месяц подал на расчёт.

Пока искали замену, в сварщики пошёл слесарь Мишка. Варил он, вроде, сносно, работы не боялся (даже пословица после него осталась: «Куль не лезет — не зазор»), но несколько раз спалился по пьяной лавочке, и ему тоже пришлось уволиться.

Пахмелкин привёл Жеку. Этот деятель оказался наркоманом, но узнали об этом поздно. Жека занял денег у всех, загнал налево метров сорок сварочного кабеля, на пару с Опарышем как будто потерял складную дюралевую лестницу, практически новую, и склепался в неизвестном направлении. А потом Гардин пригласил Вовку — тот приходился каким-то троюродным родственником его зятю.

Вовка дело знал отлично, варил все стыки, в любых положениях и в любую погоду. А что нудноват был — так не замуж брали, на работу. У него была иная проблема — ему ничего не шло впрок.

Деньги спускал мигом, причём на всякую ерунду, и большую часть времени жил чуть ли не впроголодь. Получит зарплату, начнёт всех пивом угощать, дисков напокупает, монитор у компьютера поменяет, мобильник крутой купит. А где предыдущий? Проклепал где-то…

Однажды зашёл в душ и стал мужиков снимать на встроенную цифровую камеру, да ещё и с выходом в Интернет. От Волокотина, что ли, заразился? Ведь в другом месте убили бы за такие выходки. Попробовали объяснить, что в мужском коллективе так шутить не годится. Полез в бутылку — почему? Попробуй, объясни человеку элементарные вещи. Нигде ведь не записано, что снимать голых мужиков на цифровое видео — аморально. А намедни вообще общагу на уши поставил: караоке в три часа ночи запел — куда это годится? Не впрок ему этические ценности, накопленные человечеством за всю его шарообразную историю. И как следствие — никаких сдерживающих факторов.

Короче, Вовка идею подкопа не мог осознать и потому воспринял в штыки:

— Я ничего копать не буду.

— Значит, не в доле, — сказал Игорь.

— А ты в доле? — удивился Вовка.

— Я всегда в доле, — уточнил старший сварщик.

— А почему?

— Потому что понты не колочу и впрягаюсь!

А идея была простая — прокопать Землю насквозь, вылезти в Америке, затариться на все десять мультов, вернуться, всё продать и навариться раз в тридцать.

— Каждому почти по тридцатке мультов нашими! — подзадоривал Игорь.

— Но бабки-то Лёхины… — возражал Вовка.

— Ты чего дурочку включаешь? — Игорь уже еле сдерживался.

— Вова, заткнись, пожалуйста, — сказала Лена. Она получала меньше всех и была остро заинтересована в успехе предприятия.

Деньги, конечно, принадлежали Лёхе, но с другой стороны — на кой они ему, если их потратить нельзя? Редким артефактом доллары станут не меньше чем за тысячу лет, когда Соединённые Штаты станут мифической страной, в которой жили гигантские обезьяны, киборги и люди, летающие верхом на ветре, так что продавать доллары сейчас по курсу двадцать четыре к одному смысла не имеет — не купит никто. А подкоп — хоть какой-то шанс выйти на пенсию не по инвалидности, а по богатству.

6

На военном совете присутствовали Оскар, Игорь с Вовкой, Лена, Лёха и Опарыш с Волокотиным. Бугра отправили на подённые работы к главному бухгалтеру, так что о грядущем калыме он пока не подозревал.

Что касается подёнщины, то мастерские с подачи Гардина давно батрачили на управление. Кран потечёт или решётка на окно требуется, полностью поменять санфаянс, сварить гараж — этим занимались славные труженики тыла. Причём батракам, как правило, если и перепадало что-то, то не более сотняги на рыло. Видимо, предполагалось, что это производственная необходимость или жест доброй воли слесарей, сварщиков и прочих специалистов. Специалисты матюкались и шли на подёнщину, потому что в «Промжелдортрансе» всё-таки было чуть получше, чем на остальных предприятиях, и терять это место как-то не хотелось.

Когда-то начальники вполне мило уживались с подчинёнными, потому что сами бок о бок с ними работали, с низов начинали. И Гардин, и главный инженер, и даже генерал. Как им откажешь? Делаешь, надеешься, что отплатят добром (или деньгами, на худой конец). Но они, едва приподнявшись, зазнались, начали качать права, и выяснилось, что вся любовь и взаимное доверие — мираж.

Но обидно было даже не то, что начальство забыло, с кем начинало трудовой путь. Бог с ними, не очень-то и хотелось. Больше всего напрягало, что они хозяевами себя считали. Звери алчные, пиявицы ненасытные… Ладно, если они казённый материал на себя расходовали, топливом подотчётным личный транспорт заправляли, но ведь они и рабочих использовали, будто те их собственность. А мохнорылый ещё и глумится: не хотите, мол, как хотите, за воротами желающих полно.

Разумеется, чтобы как-то компенсировать моральные страдания, рабочие потихоньку тащили с предприятия всё, что можно тащить с пользой и, по возможности, без палева. Ведь всякому требуется либо печку на участок сварить, либо оградку на кладбище. Можно было, конечно, и официально: написать заяву на имя генерала, мол, отец родной, позволь сани изготовить из списанного материала. Генерал подпишет, мастер подсчитает, сколько обрезков труб и прочего материала ты набрал на эти сани, сколько времени на изготовление потратил, электричества сколько сгорело, а также электродов, потом экономист обсчитает, и получится, что проще было купить эти сани в магазине — геморрою меньше. Или тырить, что экономически выгоднее (если не поймают). А если попадёшься — тут уж десять лет расстрела через повешение. В смысле, лишат премии, и получишь ты голый тариф, то есть в три раза меньше, чем со всеми надбавками. Выбирай, как говорится, но осторожно, но выбирай. Риск — благородное дело.

Давно бы уже все свалили отсюда: и Игорь, и Лена, и даже кузнец, которому, в принципе, всё было нормально — его, как писателя, холили и лелеяли. Но некуда было. Где ещё такие дешёвые путёвки в санаторий? Где оплачивают билеты на поезд? Где на протезирование зубов полторы тысячи выдают? Где, в конце концов, так легко можно тырить краны, электроды, стекло и металл? И вот теперь, с десятью миллионами, можно было послать всех на куль и уехать жить на Французскую Ривьеру…

— Не люблю я французов, — сказал Игорь. — Самая поганая нация.

— Почему? — удивились все.

— Да вообще ублюдки они и пархатики, и не поеду я во Францию.

— Он Кзыл-Орду купит, — предположил кузнец.

— Не, лучше Колпашево, — захихикал Волокотин.

— Вот позорище-то, — Лена с неодобрением посмотрела на сварщика. — Ты хоть одного француза видел?

Игорь, разумеется, не видел ни одного, но у него был аргумент убойной силы:

— Они Пушкина убили!

Всем разу вспомнилось лермонтовское «На смерть поэта», особенно строки про Дантеса: «…и слышно было до рассвета, как ликовал француз».

— Ладно, с недвижимостью потом определимся, — отрезал Оскар. — Вы решайте, где копать будем.

Сначала все предложили: в кузнице, но Лёха вполне аргументированно доказал, что сие глупо и недальновидно. Во-первых, кузня не запирается, а во-вторых, молот вибрирует, и туннель обрушится к едрене фене. Зато сварочный пост идеально подходит — под разметочным столом плиты керамические выломать аккуратно, и под ними копать. Вовка сначала выёживался, мол, не дам, но Игорь так на него посмотрел… Чтобы не откладывать дела в долгий ящик, тут же эти плиты выломали.

— Теперь надо установить очерёдность, — предложил Лёха.

— Какая очерёдность? — Игорёк навис над Волокотиным. — Сынок, вам с Андрюхой калым: прокопаете сто метров — и можете домой идти.

— А на хрена мне это надо? — обиделся Митя. — Вы придумали — вы и копайте.

— А чего это ты такой дерзкий стал, дяденьку не уважаешь?

— Не буду я копать, Игорёчек, чего ты пристал.

Стали выяснять, кто всё же подписывается на авантюру. Оказалось, народу немного: Игорь, Лёха, Оскар и Лена. Опарыш тоже был не прочь, но его злокозненный уд заявил:

— Ничего у вас не выйдет.

— Как это?

— Даже если вам повезёт и вас не засыплет землёй — а вас засыплет, потому что вы не знаете, как грунт укрепить, — так вот, даже если вам повезёт, и вы будете в день выкапывать по пять метров, в чём лично я тоже сомневаюсь, потому что грунт неоднороден, и вы запросто можете угодить в карстовую воронку, или в шахту калийную провалиться, или даже в подземное озеро, за год вы прокопаете тоннель глубиной не более полутора километров…

Все замолчали.

— Сейчас как дам под яйца, — сказал Игорь.

— А чего я сказал-то? — испугался уд. — Хотите — копайте, я ж не против.

7

С тех пор, как Бен обрёл голос, Андрей как-то заробел, начал избегать компании, даже в домино резаться перестал. Бен категорически воспротивился подобному образу жизни. Он так и заявил:

— Житие такое свинское есть!

Не то чтобы куль стал исполняющим обязанности ума, чести и совести, но окаянный отросток слова в простоте не давал сказать: всё ему здравствуйте-простите да пожалуйста-мерси, а уж о рукоблудии и вовсе речи быть не могло — запалит, гад! Андрюшка даже прыщами пошёл от острой сексуальной недостаточности.

Ещё уд придумал какую-то сублимацию, благодаря которой, оказывается, все мысли о гребле можно трансформировать (как у Бена только язык поворачивался такие слова выговаривать?!) в полезную энергию.

— Как это? — спросил Андрей.

Оказалось, что сублимация — это как пар. Можно его просто выпустить, а можно с пользой, то есть всякий раз, когда Андрюхе хотелось кому-нибудь присунуть, Бен велел ему заняться делом: например, крестом вышивать или лобзиком выпиливать.

— А может, лучше с пользой? — взмолился Опарыш, когда в очередной раз был приведён буквально за куль в музей для духовного роста.

— Андрюшенька, это и есть польза. Ты же столько энергии вхолостую тратил!

— Так это что — мне теперь только самостоятельно?

— Я говорю — сублимация, а не другое слово.

— А если я жениться захочу?

— Су! Бли! Ма! Ци! Я! Рано тебе ещё жениться.

Всё, в общем, оказалось не так страшно, и даже полезно: Бен вымуштровал Опарыша настолько, что тот вполне сносно мог шить, варить, вязать, крутить гайки и ревизировать кран-буксы. Оказывается, руки сами знают, что делать… эй-эй, СУБЛИМАЦИЯ, вам говорят!

Впрочем, дальше мелкой моторики дело не шло. На выставках Андрей надолго застывал перед обнажённой натурой, в библиотеках брал почему-то «Playboy» и прочую специализированную литературу по данной тематике, самый серьёзный фильм, который он посмотрел, был «Калигула» итальянского режиссёра Тинто Брасса. А уж во сне… Что Опарыш видел во сне, говорить мы не будем, но по утрам Бен выглядел не самым лучшим образом и обиженно молчал до самого завтрака.

Разумеется, лучше лопатой работать, чем сублимацией заниматься. И обо всяком меньше думаешь, и Бен молчит в тряпочку.

Коллеги на Андрюху не особенно обращали внимание. Чёрствость их душевная проистекала вовсе не из-за презрения к говорящему уду, нет! Андрей бы здорово удивился, если бы узнал, что бригада втихомолку гордится Беном. Просто работы по рытью тоннеля шли немного не так, как планировали «бурильщики». Прямо скажем — куль Андрюхин как в воду смотрел: земля постоянно осыпалась, так что Игорю с Лёхой пришлось выдумывать специальный бандаж для укрепления стенок. На это уходила масса времени и материала, а так как металл тибрили казённый, требовалась осторожность и чувство меры, чтобы не спалиться раньше времени. Да ещё и копать приходилось.

То есть, конечно, копал Андрюха, но лучше бы «бурильщики» сами это делали. Опарыш без устали колупал землю, однако неловко и очень медленно. Ведро грунта в десять минут — это очень плохо даже для слесаря. Игорь изматерился на Андрюху аж до хрипоты: и кампучийцем клёпанным его называл, и сидором лохмоногим, и даже волокотинское ругательство вспомнил — туибень, с ударением на «у».

Дошло до того, что сварщик с психу едва не уволил Опарыша без выходного пособия, но смертоубийство удалось предотвратить силами кузнеца и прачки.

— Кто копать будет, клепать ту Люсю? — спросили они у Игоря.

— Да лучше вообще не копать, чем вот так вот!

— Так ты и не копаешь, — сказала Лена. — Америка глубоко.

— Да мне вообще насрать на вашу Америку!

— Жопа устанет, на Америку-то срать, — улыбнулся кузнец.

— Ну и любитесь, как хотите! — Игорь плюнул и ушёл пить чай.

Конечно, бурение продвигалось медленно, и напряжённость в коллективе от этого возрастала, тем более что Волокотин и Бен каждый день так или иначе упоминали о бесплотных надеждах попасть в Америку сквозь землю.

— Если рассуждать логически, — глубокомысленно заметил окаянный отросток, — если вы начали копать, то подобная мысль наверняка пришла в голову и там, наверху…

Все посмотрели на Андрюху.

— Я не его имел в виду, — сказал Бен и продолжил: — С наибольшей долей вероятности можно утверждать, что руководство нашей страны поручило уже шахтёрам и нефтяникам задание пробиться на ту сторону земного шара… то есть диска.

Самое обидное — он, скорей всего, был прав. Но заговорщики уповали на то, что нигде о попытках воссоединиться с западным полушарием не говорилось. В основном все пытались просверлить небесную твердь, по счастью — безуспешно.

В общем, казалось, вся идея пошла прахом. И в этот тяжёлый час всю бригаду, кроме Оскара и Лёхи, отправили в командировку.

8

Самое противное — это когда нет работы. Вроде как зазря хлеб ешь. Умом, конечно, понимаешь: копейки платят, за эти деньги только и можно, что ни куля не делать, но уж больно советское прошлое в нас глубоко засело. Нам солнца не надо — нам партия светит, нам хлеба не надо — работать давай!

Лёха, конечно, не был трудолюбивым. Если можно клепать вола, почему бы и нет? Но сидеть целыми днями без дела и перебирать домино надоедает быстрей, чем самая муторная и однообразная работа.

Можно, конечно, и с Леной на кухне посидеть, в шашки поиграть, с Оскаром покурить… но у Оскара и Лены работа есть постоянно, а у кузнеца — нет. И в последнее время какая-то дурацкая: кашпо всякие делать в управление. Вот когда Лёха в депо работал, занятие всегда находилось: и башмаки править привозили, и втулки закаливать, и трос рубить… промышленная ковка нравилась ему гораздо больше художественной. Чувствовалось, что ты нужен кому-то, что без тебя дело может остановиться, жизнь вообще острее казалась. А все эти загибулины и выгибоны для декорирования интерьера — это с жиру беситься.

Наконец, когда Лёху совсем задрало перебирать домино и гонять чаи, он решил сам лезть в туннель. Но не тут-то было. Заглянув в колодец, кузнец присвистнул и позвал Оскара. Вместе они опустили в недра лампу-переноску, насколько хватило кабеля, но дна не обнаружили. Конечно, переноска была короткая, шесть метров, и света от неё было шиш да маленько, но мужики заподозрили неладное и позвонили на рудник, Игорю.

Тот послал всех на куль.

— Мы тут клад нашли, не отвлекайте! — сказал он.

— Какой клад, у нас туннель провалился! — заорал Лёха.

— Куль с ним. Не до вас сейчас! — Игорёк отключился.

— Клад? — Оскар закурил. — Цветмет, что ли?

Недалеко от эстакады, по которой бригада тянула трубопровод, рудниковские бульдозеры производили планировку местности. Захламленный пустырь возле солеотвалов разровняли, и по этой площадке Игорек попёрся в раздевалку, за сигаретами. Правда, до сигарет он так и не дошёл — споткнулся и упал, едва не пропахав носом землю. Поминая клепаную тётю и всех ишаков Хорезма, Игорь обернулся, дабы разглядеть, обо что чуть не упал, и увидел изогнутую буквой зю железяку. Игорёк бы и плюнул на этот хлам, если бы не подозрительный зеленоватый налёт на металле. Он пригляделся, колупнул землю сапогом, и обнаружил ещё три жилы толстенного медного кабеля в свинцовой оплётке.

— Э, братва! — махнул он коллегам. — Ну-ка, быстрей сюда!

Не надо быть кладоискателем, чтобы внезапно обогатиться, достаточно знать, как блестит медь. Цветмета с годами становилось всё меньше, а цены на него — всё выше. Мужики в своё время расхреначили кучу электродвижков и генераторов, люминтий шёл вообще мешками, вместе с десятками кило нержавейки. Правда, месторождения цветмета с каждым годом становились всё беднее, а вскоре и вовсе иссякли. Криминальной добычей никто из мужиков заниматься не хотел, так и закончился этот бизнес. Разумеется, все деньги шли «в общак», и в пятницу на столе появлялись выпивка и закусон. Волокотин, правда, являл обществу позорный индивидуализм: со всеми вместе пить не хотел, и за его высокомерие долю в денежном эквиваленте ему не выдавали. В конце концов Митя перестал участвовать в сдаче металлолома и вел добычу в одиночку.

— Ты куркуль! Жлобяра клёпаный! — корил Игорь Митю. — А чего это я должен с вами бухать? Вы бы хоть торт купили, а то лишь водку…

— Лёха тоже не бухает, и чего? Сидит же с нами.

— А что мне твой Лёха? — обижался Волокотин. — Мне по куль, что он не бухает. Что моё — то моё.

— Тебе что, посидеть с нами впадлу? — не унимался Игорь. Однако Митя обижался и уходил от дальнейших споров. Сейчас уходить резона не было. Обкопав совковой лопатой небольшой кусок кабеля, все поняли — это большие бабки. Сечение примерно девяносто миллиметров в квадрате, что при несложных подсчётах давало с метра не меньше семидесяти килограмм (вообще-то у Вовки при подсчётах выходило больше восьмидесяти кило, но ему не поверили). Цены на медь нынче были по сорок пять рублей за кило…

— Это ж три тыщи с лишним! — прикинул Вовка.

— А воровать нехорошо, — донеслось у Андрюхи из штанов.

— А по яйцам? — хором ответила бригада.

— Интересно, сколько тут метров? — задумался Игорёк.

Только Митя ничего не сказал. Он думал, как бы оторвать кусок, пока никто не видит.

Кое-как определив направление, по которому кабель уходил в грунт, мужики офлажковали десять метров вокруг и занялись раскопками. Рудниковские несколько раз подходили, интересовались, чего это здесь железнодорожники копают? Игорёк наплёл, будто они канализацию ищут, и ещё сорок бочек солёных арестантов, и, в общем, кое-как отбрехивался. Когда на объект отправлялся Гардин, Оскар с Лёхой предупреждали мужиков по мобиле. Кабель тут же накрывали куском рубероида и принимались варить трубопровод. Мастер какое-то время тёрся у эстакады, замерзал и уезжал обратно в цех, и мужики вновь принимались за раскопки.

Увы, карьерному промыслу не суждено было завершиться счастливо. Едва из земли показался третий метр кабеля, трубопровод был доварен, и мужикам предстояло вернуться в РММ. Бригада приняла решение — использовать самые радикальные методы для извлечения. Буквально в пяти метрах от раскопок пролегала железная дорога, по которой сновали туда-сюда локомотивы «Промжелдортранса». На кабеле был затянут строп, и тепловоз пять минут тщетно пытался вырвать из земли медь. Конечно, для локомотива не было места, чтобы разогнаться, а с места такой кабель выдернуть сложновато. Машинист связался с другим локомотивом, который шастал в этом маневровом районе, и кабель попытались выдернуть сплотком. В результате толстенный строп лопнул, а с кабеля только оплётка осыпалась. Делать нечего — пришлось резать медь кислородом, а остатки засыпать землёй. Не отдавать же такое богатство рудниковским.

В результате общак бригады пополнился на девять с половиной тысяч, а Волокотин получил в утешение маленький тортик, который, впрочем, мужики тут же помогли сожрать.

9

Осмотрев пустой колодец коллегиально, но так ничего и не разглядев, решено было спустить кого-нибудь вниз. Но тут оказалось, что все, участвующие в проекте «Глубокое бурение», — мужчины корпулентные, и только Игорь подходит на роль отважного шахтёра. Андрюха же глубины не боялся, а высоты — очень. Хрен знает, сколько там падать?

— Эй, осторожнее меня спускайте! — шёпотом крикнул сварщик, болтаясь в самодельной люльке над пропастью. Во лбу у него горел диодный фонарик.

— Только скажи что-нибудь про хорезмских ишаков, и я верёвку отпущу, — пообещал кузнец.

— И я, — согласился Оскар.

— Ах вы суки вербованные! — только и успел возмутиться Игорёк — в следующий миг он скрылся в туннеле.

Верёвку для спуска нашли самую длинную — тридцать метров. Андрей прокопал не глубже десяти метров, но для страховки увеличили глубину в два раза.

— Ну, чё там? — шепнула Лена в колодец.

— Не ори, — донеслось снизу. — Пусто тут, никого нету.

— А что есть?

— Дура! Ничего нету. Дыра в полу.

Мужики стравили ещё метров пять. Верёвка дёрнулась — всё, есть дно.

Ещё около часа мужики нервно пили чай, а Лена, волнуясь, ждала у туннеля. Едва верёвка дёрнулась один раз — тяните! — Лена заорала на весь цех:

— Тяните его!

Оскар с Лёхой опрокинули стаканы, прибежали на помощь и извлекли дайвера. Пушечным ядром Игорёк вылетел наружу и едва не стукнулся о сварочный стол. На лице Игоря был роман «Граф Монте-Кристо», издание пятое, дополненное, со скидкой на инфляцию.

— Нам невлюбенно повезло! — сказал он.

— Опять клад? — спросил Лёха.

— Снова кабель? — уточнил Оскар.

Но оказался штрек, а в нём — ничейный горный комбайн.

10

— Не понял, — сказал кузнец. — Эта махина что, на дизеле работает?

— Похоже на то, — согласился Игорь. — Только самодельный движок-то.

Видимо, какой-то умелец угнал комбайн ещё в советские времена, но чего-то не рассчитал, и штрек сзади начал обваливаться. Тела возле комбайна не нашли, так что, возможно, угонщик заметил проседание породы, успел выскочить из машины и добежать до той стороны завала… или не успел.

В подземелье дул лёгкий ветерок.

— Смотрите, — Игорь посветил в темноту.

За штреком была пещера. Огромная, сухая, и по ней гулял ветер. В эту темень уходил привязанный к комбайну капроновый шнур.

Похоже, неизвестный герой двинул дальше, а не погиб под завалом.

Сквозняк навевал мысль, что пещера имеет выход. Решили сначала проверить, куда ведёт путеводная нить, а потом продолжать копать комбайном.

Экспедицию предприняли в ближайшие выходные. Оскар попросил разрешения сходить в баню, Игорь с Лёхой присоединились, и в субботу опять полезли под землю. Заблудиться не боялись — шли вдоль шнура, путь был извилист и тернист, но, в общем, ничего страшного. Через час неспешной ходьбы кузнец с токарем остановились отлить, а Игорь ушёл чуть вперёд. Все трое уже несколько минут испытывали странную тошноту и головокружение, и кузнец предположил, что это выброс метана, но вернуться назад пока не предлагал — дышалось по-прежнему легко.

— Что-то у меня жопа кружится, — сказал Игорь и вдруг взлетел к потолку.

Пещера огласилась всеми известными русскими выражениями, которые когда-либо употреблял сварщик в экстремальные моменты своей жизни.

— Игорь, ты чего? — удивлённо воскликнул Оскар. Сварщик сидел на потолке вниз головой и продолжал материться, потом поглядел на коллег и замолчал.

Шнур тянулся от пола к потолку и далее убегал в темноту.

— Я думал, сейчас проверю, как он к потолку крепится, — сказал наконец Игорёк. — А сам как взлечу…

— Мы дошли, — воскликнул Лёха. — Мужики, мы дошли до центра Земли. Здесь вектор силы тяжести меняется. Америка рядом!

Стояла середина марта. Со дня падения Кремлёвского метеорита прошло ровно два месяца.

11

— Сколько их, Альварес?

— Двое, белые, при деньгах.

— В чём проблема?

— Синьор лейтенант, они в сомбреро и пончо!

— Вы уверены, что вам нужна помощь полиции, а не психиатрической клиники?

— У них оружие, синьор!

— Оружие?

— У того парня, что ниже, штаны оттопыриваются.

— Что оттопыривается?

— Штаны.

— Ждите.

Спустя секунду диспетчер связался с патрулём сержанта Диего Сапаты:

— Компьютерный клуб Риккардо Альвареса, вооружённое ограбление.

— Чего там грабить, они бедны, как церковные мыши.

— Сержант, не пререкайтесь. Принять меры к задержанию.

— Слушаюсь.

Сержант Диего Сапата был редким в этих краях честным полицейским. В скором времени он планировал закончить обучение в колледже и стать детективом, чтобы по-настоящему взяться за преступный мир родного города, а пока… пока осваивал профессию с самых низов, чтобы знать всё.

Грабить на его участке нечего: район настолько бедный, что у преступных группировок здесь никаких интересов не возникало. Если какой-нибудь заблудившийся наркокартель, возвращаясь с дружеской перестрелки, оказывался здесь, то расчувствовавшиеся бандиты сами приплачивали местному населению, лишь бы оно не выглядело таким жалким.

Клуб Риккардо Альвареса представлял собой жалкую комнатёнку с десятью маломощными машинками, на которых сутки напролёт рубились подростки из банды Хуана Мигеля. Банда тоже была жалкой — они специально бегали к единственному здесь регулируемому перекрёстку, чтобы перебежать улицу на красный сигнал светофора и показать средний палец камере слежения. Это у них называлось «нарушать закон». Разумеется, каждый из них мечтал приподняться до какой-нибудь центровой группировки и навеки порвать с трущобами, но шансов вырваться у них никаких. У большинства коллег сержанта Сапаты тоже не было шанса, поэтому они промышляли мелким вымогательством и подставами. Впрочем, никто на этом ещё не обогатился, если не считать богатством дурную славу.

Диего с напарником встали в тени пальм метрах в пятидесяти от входа в клуб.

— Не похоже на вооружённое нападение, — заметил Фред.

— Согласен, — кивнул Сапата.

Из распахнутых настежь дверей не доносилось никаких подозрительных звуков, видны были блестящие от пота спины подростков, сидящих перед мониторами. Никто не размахивал пистолетом, не выкрикивал угроз, и вообще могло показаться, что все умерли, если бы в дверном проёме не возникали время от времени голые по пояс мальчишки, торопливо дымящие дешевыми сигаретами.

Патрульные решили уже заходить, как мимо курящих тинэйджеров протиснулись двое и впрямь подозрительных типов. Бегающий взгляд, попытка казаться меньше, чем они есть, с головой выдавала в них неудачников. Но не бандитов. Оба низкорослые, полные; тот, что постарше, изо всех сил корчил надменную физиономию, но чувствовалось, что ему не по себе. Другой походил на плюшевого медвежонка — с большим пузом и виноватой физиономией. В любой другой ситуации эти двое не обратили бы на себя особого внимания, если бы не странное одеяние. То есть сомбреро и пончо, конечно, не были такой уж редкостью — всего в паре километров отсюда, на границе с Америкой, тихуанцы в подобном облачении впаривали туристам дешёвые сувениры. Но незнакомцы носили ненастоящие пончо и сомбреро. Похожие, но ненастоящие.

— Не понял, — Фред искренне удивился. — У них что — шляпы из картона склеены?

— Да, любопытно, — сержант достал из кармана мятные леденцы, один положил на язык, другой предложил напарнику. Но не успел Фред взять конфетку, как события ускорились.

Подростки стали задирать незнакомцев. Те улыбались, будто не понимали всех оскорблений, на которые так щедры пятнадцатилетние мальчишки. Но вдруг кто-то сказал:

— Идите на куль, засранцы.

И полицию, и шпану адрес назначения слегка озадачил. Это явно было оскорбление, причём обидное, но звучало как-то нездешне, будто ругательство перевели с другого языка. Пока все переваривали сказанное, незнакомцы шаг за шагом, спиной вперёд, удалялись от дверей. И тут на порог выскочил Риккардо Альварес. Безумным взглядом владелец клуба охватил улицу, заметил патрульных и закричал, указывая пальцем на странную парочку:

— Офицеры! Они только что пытались взломать разменный аппарат.

Диего с Фредом неторопливо, чтобы не вызывать паники, направились к месту преступления. Незнакомцы тоже не торопились, но чуть быстрее.

— Стоять, полиция! — крикнул Фред. Естественно, что банда Хуана Мигеля тут же застыла на месте, а типы в картонных сомбреро перешли на рысь.

Сержант Сапата превосходно бегал спринтерские дистанции, но вот стрелять на бегу не мог. Зато у Фреда со стрельбой проблем не было, единственная сложность — толпа недорослей, стоящая на линии огня. Поэтому Диего заорал:

— Лежать! Всем лежать!

Он на максимальной скорости преодолел полсотни метров до клуба Альвареса, миновал, чудом ни на кого не наступив, попадавшую, как кегли, банду Хуана Мигеля, ни на миг не выпуская из поля зрения беглецов. Только бы Фред всё понял, только бы начал стрелять! Вот толстые гринго ускорились, с них слетели бутафорские шляпы, вот они припустили во все лопатки… Есть! В паре метров от углового здания молодой громко заорал. Диего точно не разобрал, но ему показалось, что это был английский. «Blood!» Дальше толстяк ковылял уже не так резво и всё время кричал: «Blood! blood!». В голове сержанта кто-то ехидный комментировал происходящее: погоня! какой детективный сюжет обходится без неё? Один бежит, другой — догоняет… Вот незнакомцы завернули за угол. Десять секунд — и за угол завернул Диего.

Улица перед ним была абсолютно пустой.

12

Сначала Лёха предложил купить мексиканские причиндалы через Интернет, но когда упомянул, сколько это будет стоить, Ленка возмутилась:

— Глупости какие. Я сама эти шляпы склею, не хуже мексиканских будут.

И действительно, склеила.

Первая экспедиция на ту сторону прошла успешно. Мужики действительно вылезли в Америке. Это была Мексика, штат Нижняя Калифорния, город Тихуана.

Казалось бы — лучше не придумаешь. До границы со Штатами — рукой подать. Но только сейчас мужики осознали, насколько беспомощны они в этом неизвестном мире. Ни языка, ни местных денег, ни одежды…

— С чего вы взяли, что в Мексике все поголовно ходят в пончо и сомбреро? — спросил Бен, когда на кухне в очередной раз обсуждался план вторжения в приграничный город и его дальнейшая оккупация.

— Во всех фильмах показывают, как там ходят мексиканцы, — сказал Игорь.

— И ещё с гитарами, — добавила Ленка.

— Вы идиоты все, — заявил злокозненный уд.

— Сам шибко умный, — прачка была настроена поспорить, а с женщинами, как известно, спорить бесполезно. Странно, почему такой начитанный куль, как Бен, этого не знал. Андрюха в разговор не вмешивался, в данном вопросе он был гораздо опытнее.

— Да уж не глупее некоторых! — Бен в последнее время легко выходил из себя.

— Конечно, — согласилась Лена. — Ты ещё говорил, что ничего у нас не получится.

Крыть было нечем — действительно, говорил. Но, как ни странно, именно Бена отправили в разведку. Вместе с Андрюхой, разумеется. И, что совсем удивительно, в экспедицию напросился Волокотин:

— Когда я ещё Мексику увижу?

Игорь был против того, что в тыл врага отправляются самые отпетые ренегаты. Лена его поддерживала. Однако в пользу куля было знание языков — на английском и испанском Бен шпарил без запинки, а Митя, по утверждению Оскара, был такой хитрожопой сволочью, что даже Штирлиц отдыхает…

И Оскар оказался прав.

Основным заданием интервентов было найти пункт обмена валюты и разменять тысячу долларов на местные деньги. В детских одеялах на плечах и в картонных сомбреро Митя с Опарышем вышли на окраину Тихуаны.

— Вот интересно, — заметил Андрей, — у нас только утро, а здесь уже вечер.

— Ты уроки географии пропускал, что ли? — угрюмо заметил Бен.

У какого-то местного пацана узнали, что ближайший автомат по размену купюр — в забегаловке некоего Риккардо. Во время разговора юный мексиканец недоумённо смотрел на ширинку Андрея. Опарыш с отсутствующим видом разглядывал гигантские кактусы, растущие в живописном беспорядке вдоль дороги, а Бен всё уточнял, как пройти до очага финансовой культуры. Наконец Мите надоело ждать, и он оборвал Бена единственной иностранной фразой, которую знал:

— Цигель-цигель айлюлю!

Бен обиделся. Едва абориген скрылся с глаз, он заявил:

— Если ты такой полиглот, почему сам не разговариваешь?

— Я не переводчик, я мозг операции, — ответил Волокотин.

— А я кто? — спросил Андрюха. — Желудок?

У Опарыша и впрямь было здоровенное пузо, и Волокотин всё время норовил по этому пузу ударить кулаком. Не в полную, конечно, силу, а так, шутя. Митя вообще любил кого-нибудь ущипнуть, приобнять, ткнуть пальцем под рёбра, а то и хлопнуть тыльной стороной ладони в пах. Подобные замашки сурово порицались, но, в общем, до сих пор Волокотин по рыльцу не получал. Андрюху он зашугал совершенно, но Опарыш, помимо лени и общей недалёкости, обладал недюжинным чувством юмора и всегда первый смеялся над собой. За это ему многое прощалось.

— А ты — кулевладелец, — наделил Митя полномочиями Андрюху.

— Вы оба! — закричал Бен. — Я вас сейчас в полицию сдам за неуважение.

Слесари заржали, но далее подзуживать Бена остереглись. В результате куль довёл обоих до заведения, которое называлось «Клуб Риккардо Альвареса», на поверку оказавшееся банальным компьютерным залом, в котором подавались ещё и кофе в пончиками.

— Синьор, мне сказали, что у вас имеется аппарат для размена купюр, — обратился уд к запуганному мужику у кассы.

Мужик в ужасе посмотрел на Митю с Опарышем, потом уставился на ширинку Андрея.

— Там, — перевёл Бен вполголоса.

— Вообще-то он пальцем показал, можно было и не переводить, — сказал Андрюха.

Автомат стоял у задней стенки, уныло мигая индикатором.

— Ну, и куда тут совать? — Митя близоруко оглядел технику.

— Куда всегда — в щель, — глупо ухмыльнулся Опарыш.

— Ну хватит уже похабени вашей, — шёпотом заругался Бен. — Всё лишь об одном мысли…

Митя вытащил из кармана тысячедолларовую банкноту и начал, пыхтя, засовывать её в автомат. И ничего у него не получалось: Митя изрядно вспотел, сражаясь с иностранным агрегатом, матерился под нос, тайком подпинывал корпус, но купюра никак не лезла. Бог знает, как долго Волокотин бы возился, но тут Андрюха, как более зоркий, приметил ещё одну щёлочку.

— Не можешь срать — не мучай жопу, — сказал он, вырвал из рук старшего товарища деньги и с победным видом вставил в купюроприёмник. Автомат сглотнул.

— Во! — обрадовался Митя. — Не зря я тебя пять лет обучал!

Купюра вылезла обратно.

— Ах ты су-ука! — хором прошептали лазутчики и вновь засунули купюру. Потом ещё раз. И ещё десять раз.

— Может, он тысячные не принимает? — спросил Бен.

— Нет, написано: тысяча, пятьсот, сто и пятьдесят…

— Хм… — озадачился Бен.

— Песос, — закончил читать Андрюха.

— Чего?!

— Песос…

Впервые Митя с Опарышем слышали, как матерится окаянный отросток. Он загибал через три звезды колена, с большим чувством и мастерством. Правда, очень тихо.

— Тут местную валюту разменивают, клёп вашу мать! Митя присвистнул и забрал доллары у Андрюхи. Андрюха в задумчивости пробормотал: «За это стоить вклепать…» Более задерживаться в клубе не имело смысла, разведчики прошли к выходу, хором сказали «ауфидерзейн» и с нескрываемым облегчением вышли под стремительно темнеющее мексиканское небо.

На улице начала выёживаться местная шпана. Ребятки были молоденькие, школьники наверняка, но все на голову выше слесарей, поэтому ни Митя, ни Андрюха не стали огрызаться на иностранные матюки, которых всё равно не понимали. Они тихонько пятились в ту сторону, откуда появились, и почти вышли из окружени