загрузка...
Перескочить к меню

Искатель. 1977. Выпуск № 03 (fb2)

- Искатель. 1977. Выпуск № 03 (пер. Марк Беленький, ...) (и.с. Журнал «Искатель»-99) 2.1 Мб, 200с. (скачать fb2) - Артур Чарльз Кларк - Андрей Дмитриевич Балабуха - Виталий Тимофеевич Бабенко - Геннадий Васильевич Максимович - Евгений Яковлевич Гуляковский

Настройки текста:



ИСКАТЕЛЬ № 3 1977



В конце прошлого года в Москве проходил семинар молодых писателей, работающих в жанре фантастики и приключений, которые съехались со всех концов Советского Союза. Семинар явимся одним из практических шагов Союза писателей СССР по реализации постановления ЦК КПСС «О работе с творческой молодежью».

«Мы ожидали, что, читая рукописи молодых, будем путешествовать по космическим далям, — сказал один из руководителей семинара, писатель-фантаст Е. Войскунский. — Но этого не произошло. Большинство авторов не покидали Земли, находя ее вполне пригодной для нахождения фантастических проблем и сюжетов».

Этим и объясняется, что действие большинства фантастических рассказов, предлагаемых вниманию читателей «Искателя», развертывается на Земле. Все рассказы, публикуемые в этой подборке, обсуждались на семинаре и были рекомендованы к печати.

Ходжиакбар ШАЙХОВ НАСЛЕДСТВО



— Абу Райхон! Я — Первый. Как меня слышите? Прием!

— Первый! Первый! Я — «Абу Райхон»! Слышу вас хорошо. Что нового? Прием.

— Светящееся пятно исчезло.

— Как исчезло? Когда?

— Несколько минут назад я вошел в атмосферу планеты, повис точно над пятном, сориентировал корабль и начал снижение. Не успел опуститься на две сотни метров, как пятно исчезло.

— Что сейчас под вами?

— Сейчас вокруг корабля плотный слой облаков.

— Первый! Будьте осторожны!

— «Абу Райхон»! Корабль пробил облачность. Высота — пятнадцать тысяч метров. Вижу поверхность планеты. Преобладают красные, багровые, коричневые тона. Дух захватывает! Поверхность планеты покрыта густым растительным покровом.

Пауза.

— Первый! Первый! Что с вами? Отвечайте!

И тут же взволнованный голос пилота-разведчика Шахбоза Муратова:

— «Абу Райхон»! Вижу искусственное сооружение большой высоты! Вижу искусственные сооружения!

— Спокойно, Первый, спокойно! Опишите их.

— Подо мной город! Настоящий город! Вижу цилиндры правильной формы, поднимающиеся на высоту до километра. Цилиндры представляют собой как бы ствол зданий с диаметром у основания не менее шестидесяти-семидесяти метров. На разных уровнях от вертикального ствола отходят горизонтальные ветви длиной 150–200 метров. Ветви оканчиваются утолщениями, напоминающими вогнутую чашу. Эти ветви поднимаются от основания ствола до его вершины по спирали. Здания расположены группами. В центре каждой группы вижу сооружения других форм — шарообразные, призматические, прямо угольные. Все вокруг покрыто растительностью, даже стены и крыши зданий. По-видимому, это сады и парки.

— Первый! Что видите на месте светящегося пятна?

— Вижу черный круг правильной формы диаметром два-три километра. Кажется, это единственное место на всей обозримой площади, свободное от зарослей. Ах, черт возьми!

— В чем дело, Первый?

— Прошу простить! Вырвалось. Высота две тысячи метров. На ближайшем здании вижу явные следы повреждений.

— Каков характер повреждений?

— Надо подойти поближе к зданию. Включаю боковую тягу.

— Первый! Максимум осторожности! Еще раз проверьте силовую защиту.

Небольшая пауза. И снова взволнованный голос Муратова, к которому на этот раз примешиваются и тревожные нотки:

— «Абу Райхон»! Я — Первый! Нахожусь поблизости от спирального здания. Нет здесь ни парков, ни садов. Здание окружено густыми дикими зарослями. Множество трещин… Обвалившиеся углы, провалы…

— Первый! Можно ли предположить, что повреждения нанесены в результате военных действий?

— Нет! — уверенно отвечал Муратов. — Нет! Впечатление такое, будто здание обветшало от времени. Повсюду многолетний слой пыли. Соседние дома в таком же состоянии. Если это и город, то мертвый…

— Первый! Сообщите, что представляет собой черный круг?

— Одну минуту.

Пауза.

— «Абу Райхон»! Я — Первый. Нахожусь над кругом. Круг представляет собой обыкновенную грунтовую площадку, к которой подступают густые заросли. Непонятно, почему площадка тоже не заросла лесом.

— Нет ли на ней каких-либо устройств?

— Нет.

— Пней, поваленных деревьев?

— Абсолютно ничего. Голый грунт. Словно бы землю недавно пахали.

— Есть борозды?

— Нет. Но поверхность рассыпчатая. Товарищ командир, разрешите посадку. Если я сяду в центре круга, то у меня будет отличный обзор, и в случае чего я успею взлететь. Анализаторы взяли пробы воздуха. Все в норме. Радиации нет.

Недолгая пауза. Затем решительный голос командира звездолета «Абу Райхон» Жукова:

— Добро, Шахбоз. Посадку разрешаю!


Первый сигнал со звезды Кори был принят одним из зондов в районе Плутона. Вслед за первым сигналом поступил второй, а затем через равные интервалы еще и еще. Все говорило о том, что сигналы искусственного происхождения.

Символы, которыми записывались сигналы, четко делились на две группы. Расшифровав их, ученые установили, что это указание на некую звездную систему с пятью планетами. Далее шли условные обозначения живых существ, обитающих, видимо, на второй планете, некоторых химических элементов, ряда математических функций.

Вторая группа символов была почти точной копией первой. Знаки располагались в той же последовательности и с теми же интервалами. Отличие было одно: во второй группе отсутствовало указание на существование разумных живых существ.

Возникло предположение, что ученые что-то напутали. Видимо, группы символов необходимо поменять местами, то есть перевернуть матрицу. Тогда получится, что цивилизация Кори дает знать о своем возникновении на второй планете этой звездной системы.

Нет, решительно возражали лингвисты. Матрицу можно составить только единственным образом. Именно так, как она составлена. Попытка перевернуть ее приведет к полной бессмыслице, так как при этом все символы сместятся и изображение рассыплется. Не надо спорить о форме матрицы. Надо объяснить уже полученный результат.

Но главным было то, что земляне узнали наконец: они не одиноки в космосе.

Три века назад человечество вырвалось за пределы солнечной системы. Были исследованы окрестности ближайших звезд. Были найдены новые способы перемещения в пространстве. Человек смелее шагнул к далеким светилам.

Как отдельный человек не может жить без общения с себе подобными, так и целые цивилизации на определенной стадии своего развития испытывают острую потребность во взаимных контактах. Человечеству уже было тесно в старых границах. Оно рвалось в обитаемый космос.

Вот почему весть о сигналах с Кори была встречена с огромным энтузиазмом. Вскоре началась подготовка к межзвездному перелету.

И вот звездолет «Абу Райхон» в окрестностях звезды Кори. Пилот-разведчик, молодой космонавт Шахбоз Муратов ступил на чужую планету.

Еще до его старта со звездолета на планете было обнаружено светящееся пятно — единственный ориентир в сплошном лесу.

Куда же оно могло исчезнуть?


— «Абу Райхон»! Я — Первый, — докладывал Муратов через несколько минут после посадки, — в лесу началось какое-то движение…

— Точнее, Первый!

— Между стволами деревьев мелькают неясные тени, вздрагивают ветки… Слышу вроде бы топот… будто идут по опавшим листьям… Ага, вот! Из чащи выползает какая-то серая масса. Медленно движется в мою сторону.

— Первый! Будьте готовы к экстренному взлету. Усильте напряженность защитного поля!

— Есть!.. Движение массы прекратилось. От нее отделился тоненький ручеек и потек к моему кораблю… довольно быстро. Ага! Кажется, он не однороден. Вот я уже различаю… Да! Идет целая вереница не то муравьев, не то жуков.

— Опишите их подробнее!

— Передний жук уже метрах в сорока от корабля. У него сферическая спина, на которой четко выделяются три белых круга. Передвигается с помощью шести лап или ног. Вместо головы полусфера поменьше, из которой торчат длинные усики…

— Каковы размеры жука?

— В длину он чуть меньше метра. Высота — сантиметров сорок, но при ходьбе он кажется выше… Да, он не ползает, а ходит. Шагает, и очень быстро. Корпус у него серого цвета, лапы черные…

— Значит, жуки. Планета населена огромными насекомыми, так?

— Мм… Не думаю, что это насекомые…

— Почему?

— Судя по здешней атмосфере, сильные грозы тут не редкость. Значит, насекомые или вообще живые существа знакомы с молнией и с той опасностью, которую таит ее удар. Они боятся молнии, боятся огня, как и всякая органическая жизнь. Я же при посадке пользовался тормозными двигателями, то есть подо мной бушевало пламя. Не думаю, чтобы нашлись животные или насекомые, у которых любопытство победило бы инстинктивный страх перед огнем. К тому же… это, разумеется, чисто субъективно… движение жуков кажется мне очень рациональным.

— Не хотите ли вы сказать… что перед вами разумные существа?

— Н-не думаю. То есть я бы мог поверить в разумных серых жуков, — как тогда объяснить заброшенный город? Зачем жукам спиральные громадины?

— Не очень убедительно, но согласиться можно. Что же остается?

— Остается допустить, что это машины. Киберы.

— Гм… Шестилапые киберы?..

— Только такие и годятся для такой планеты. Видели бы вы здешние заросли! Передвигаться в них на колесах невозможно. Только шагающий кибер сможет продраться через чащу. А для шагающего механизма оптимальное число точек опоры — шесть.

— Итак, по-вашему выходит, что кто-то создал жуков-киберов, предвидя, что планета зарастет джунглями?

— Я не утверждаю этого. Но почему бы не предположить такой вариант: некогда созданные людьми киберы переродились и внезапно уничтожили человечество. Тогда все сходится: заброшенный город, заросли…

— Что сходится? А сигналы? А светящееся пятно? Ведь не просто так горело оно несколько часов подряд. Ведь явно кто-то давал нам знать о себе. А круг, на который вы сели?

— Других соображений у меня нет.

— У нас, к сожалению, тоже. Но будем надеяться, что скоро, с вашей помощью, они появятся. Ну хорошо. Оставим пока этот разговор. Что делают жуки?

— Передний замер в двадцати метрах от корабля. Остальные выстроились в две ниточки до самого леса и тоже не шевелятся.

— Не спускайте с них глаз. Что показал анализ грунта?

— Обыкновенный грунт первой категории. Суглинки…

— А химический состав? Можно чем-нибудь объяснить недавнее свечение круга?

— Может, пожар?

— А что…

— Внимание! Серая масса снова пришла в движение. Это скопление жуков. Неясный шорох, который я слышал до сих пор, перерастает в треск и шум. Что это?! Серая масса вгрызается в лес, оставляя за собой полосу… Они делают проход, коридор…

Пауза.

— Невероятно! Коридор за какие-то минуты настолько углубился в лес, что я уже не вижу деревьев в его дальнем конце. Серая масса исчезла. Две шеренги жуков, стоявших на площадке, перестроились, образовав коридор. Вот со стороны леса показался какой-то крупный предмет… Движется в мою сторону… Вот он уже на площадке. Похоже, что это тележка на воздушной подушке… Похоже, меня приглашают в гости… «Абу Райхон»!

Ответа не было.

— «Абу Райхон»! «Абу Райхон»!.. — Муратов кричал в микрофон еще несколько минут.

Ответа по-прежнему не было. Связь прервалась.

Передние жуки пришли в движение. Они столпились у тележки, образовав узкий проход.

«Что же случилось, — размышлял Муратов, наблюдая за их маневрами, — с «Абу Райхоном», конечно, ничего не могло произойти, — успокаивал он сам себя, — звездолет достаточно удален от планеты, к тому же он обладает сверхмощной защитой. Вероятно, все дело в облаках. Теперь они вдруг начали экранировать радиоволны…»

Он оторвался от приборов, встал, прошелся по узкой кабине.

А может быть, это к лучшему, что связь прекратилась? Ведь теперь в сложившейся ситуации он имеет право принимать самостоятельные решения. Три века, три долгих века человечество ищет в космосе собратьев по разуму. И вот, кто знает, может быть, теперь только пространство шлюз-камеры отделяет представителя Земли от желанной встречи?

Муратов искал и не находил объяснения тому, что видел. Но чувствовал, что и светящееся пятно, и густая облачность, и странные жуки — все было связано воедино. Тележка стояла рядом и ждала его.

Шахбоз еще раз попробовал выйти на связь:

— «Абу Райхон»! «Абу Райхон»! Я — Первый!..

По-прежнему ответа не было.

Тогда он проверил герметичность своего скафандра, записал на магнитофон несколько фраз, подключил его через реле к передатчику и решительно направился в шлюз-камеру.

Грунт под ногами был мягкий, он слегка прогибался и пружинил. Шахбоз намеревался произнести что-нибудь торжественное, приличествующее моменту, но вместо этого вдруг по-мальчишески спросил:

— Эй! А вы не кусаетесь?

Жуки безмолвствовали, стоя неподвижно вокруг тележки.

Он прошел по узкому проходу, стараясь не касаться их усиков.

Тележка была невысокой — не больше метра. Несколько ступенек вело на ее платформу. Шахбоз поднялся, поискал взглядом, на что можно сесть, и вдруг почувствовал, что опускается в мягкое кресло. Локти лежали на удобных валиках, но когда он провел рукой, пытаясь определить форму кресла, скрытого как бы белым маревом, то не обнаружил ничего.

Ему сделалось хорошо и спокойно. Он вытянул ноги и закрыл глаза. Сквозь приятную дремоту услышал легкий шум, догадался, что тележка тронулась с места.


Когда Шахбоз открыл глаза, вокруг был полумрак. Он по-прежнему лежал на тележке, утопая в белом мареве. Тележка стояла в узком и длинном коридоре, стены которого были выложены из серых кубов. На поверхности каждого куба виднелось множество отверстий, расположенных группами в виде матриц. Некоторые отверстия светились багровым светом. Потолка Шахбоз не видел, но ощущал, что находится в закрытом помещении.

Он резко поднялся и спрыгнул на пол. Тотчас же откуда-то сверху полился приятный неяркий свет. Тележка покатила прочь по длинному коридору. Низкий негромкий голос произнес:

— Не беспокойтесь. Вы в полной безопасности.

— Где я?

— Вы находитесь в Кибернетическом центре.

— Кто со мной говорит?

— Звукоподражающий модулятор Кибернетического центра.

— Откуда вы знаете наш язык?

— Для усвоения вашего языка центру достаточно было проанализировать запись ваших переговоров со звездолетом.

— Что со звездолетом? Почему прекратилась связь?

— Звездолет в безопасности. Правда, еще несколько часов экипаж не будет иметь известий о вас. Причины этого сообщим позднее.

— Кто прервал мою связь со звездолетом?

— Кибернетический центр.

— Почему вы все время говорите о Кибернетическом центре? Где ваши люди?

— Людей на планете нет. Все люди вымерли.

— Как — вымерли?

— Вымерли в Век Большой Смерти!

— Вымерли… в Век… Большой Смерти?!

— Да.

— Все до последнего человека?.. Неужели это возможно?

— Сейчас вы сами увидите.

Мягкий голубоватый свет, льющийся откуда-то сверху, погас, но тотчас же вспыхнул рубиновый, яркий, ослепительный. Шахбоз прочно стоял на сероватом полу, поглядывая на переливающиеся огоньки в отверстиях кубов, но одновременно появилось ощущение, что он стремительно летит по темному тоннелю.

И вдруг… вдруг он снова увидел город, спиральные башни, шары, но не мертвые и заброшенные, а цветущие, полные жизни и света.

Отдельные группы зданий соединились широкими дорогами, по которым проносились каплевидные автомобили. В небе виднелось множество летательных аппаратов. Шахбоз заметил, что садятся эти аппараты в чаши, которыми заканчивались горизонтальные ветви зданий.

Он догадался, что эти ветви — жилища людей Кори. В каждую квартиру можно было попасть на автомобиле через вертикальный ствол по системе лифтов и транспортеров. Кроме автомобиля, в каждой квартире, по-видимому, было гнездо для аппарата, напоминающего вертолет.

Но как ни интересен был необычайный город, не на нем сосредоточилось сейчас внимание Шахбоза.

Внизу, у основания цилиндра, он увидел множество человеческих фигур, Однако они были далеко и рассмотреть их подробно не удавалось. Вот если бы поближе!

Не успел он подумать об этом, как оказался прямо против корианца.

У него была продолговатая голова, вытянутая к подбородку. Глаза — два широко расставленных выпуклых овала — давали, вероятно, чуть ли не круговой обзор. Рот, лишенный губ, был велик, нос широк и сплющен, кожа красноватая и безволосая. Росту в корианце было метра четыре.

Он был по-своему красив и гармоничен. Не по земным стандартам, разумеется. Но, глядя на него, Шахбоз понимал, что совершенство форм многолико, и был горд за человечество вселенной, ибо даже при беглом взгляде в корианце угадывались ум и сила.

«Но ведь они вымерли! — вдруг спохватился он. — Этих четырехметровых гигантов не существует более в Галактике! Что с ними могло произойти?»

Тут же он очутился в огромном призматическом здании. Было понятно, что он попал в научную лабораторию. Он видел множество приборов и прозрачных сосудов, наполненных разноцветными веществами.

Грозного вида корианец взбалтывал какую-то колбу. Затем он взял прозрачную пластинку, капнул на нее капельку жидкости из колбы и установил под микроскопом. Несколько минут он стоял неподвижно, затем, словно решившись, взглянул в окуляр. Когда он оторвался от микроскопа, от его недавнего грозного вида не осталось и следа. Он рассмеялся, затем начал раскачиваться, будто танцуя. В помещение вошли другие люди. Они с удивлением посмотрели на коллегу, окружили его…

— Это группа ученых Медицинской Академии, — услышал Шахбоз тот же негромкий голос. — Сейчас они радуются, потому что им удалось впервые выделить в чистом виде антиген, препарат, способный продлить жизнь до тысячи лет. Увы, это открытие не принесло счастья…

Новое видение.

По всепланетной информационной системе сообщается об открытии антигена. Корианцы потрясены открывшейся перед ними перспективой, Тысяча лет жизни! Сколько можно успеть сделать за тысячу лет?!

Еще одна картина.

Все медицинские учреждения перешли на прививки антигена. Вот первые счастливцы! Первые корианцы, которые будут жить тысячу лет!

Прививки антигена словно бы подхлестнули энергию корианцев. Они почувствовали себя моложе. Можно было строить самые смелые планы на будущее. Пьянящая волна восторга и радости прокатилась по планете.

Тогда забили тревогу социологи. Они показали, что будет при сохранении нынешнего уровня рождаемости: уже через несколько веков население достигнет критической величины, и тогда окажутся исчерпанными все ресурсы планеты.

Пройдя все стадии своего становления, испытав голод, войны, эпидемии, народ Кори добился наконец права жить долго и счастливо. И вот — снова ужасная перспектива…

Возможно, открытие антигена было преждевременным. Возможно, если бы корианцы вышли за пределы своей звездной системы и начали осваивать другие миры, возможно, тогда перед ними не встала бы проблема ограничения. Но, увы! Полеты в космос только начинались. К моменту открытия антигена корианцы сумели посетить лишь ближайшие планеты и убедиться в невозможности жить на них. Мертвые космические тела надо было еще осваивать, прежде чем говорить о массовом переселении на них.

Сумеют ли корианцы сделать это за несколько веков? Ибо только несколько веков благоденствия гарантировали социологи. А потом — ограничения, запреты, голод, агония…

Давно уже старая планета не видела таких яростных споров, такой борьбы противоречивых взглядов. Положение осложнялось тем, что значительной части населения уже был введен антиген. О запрете на дальнейшие инъекции сейчас не могло быть и речи. Несколько дней и ночей заседал Высший Совет Кори.

Наконец он выработал основные принципы возникшей проблемы:

— Никто не наделен властью ограничивать продолжительность человеческой жизни.

— Резкое увеличение продолжительности жизни не должно отразиться на удовлетворении потребностей корианцев.

— Все перечисленное может быть достигнуто только за счет ограничения рождаемости.

Опираясь на основные принципы, Совет принял решение:

— Прививки антигена должны быть незамедлительно сделаны всем людям преклонного возраста.

— Медицинской Академии поручается в течение трех лет разработать безопасные способы временной стерилизации.

— В дальнейшем производить прививки антигена всем жителям планеты одновременно с их временной стерилизацией.

Таким решением, кажется, были удовлетворены все. Правда, порой раздавались предостерегающие голоса, но к ним почти не прислушивались. Надежда прожить долгую счастливую жизнь, как защитный экран, отбрасывала любое другое мнение.

Целых два года планета жила новостями из Медицинской Академии. Два года — ровно столько понадобилось ученым, чтобы решить поставленную задачу.

В Академии работали честные и опытные корианцы, но и они спешили, потому что и они находились под гипнозом сказочной возможности прожить тысячу лет.

И настал торжественный день, когда последнему гражданину был введен антиген. Этот день стал одним из самых великих в истории Кори. Предлагалось даже с него начать новое летосчисление.

Прошли еще годы, вдохновение и радость сменили другие чувства. Что-то неладное случилось с психикой корианцев.

Они стали осторожными, медлительными, чрезмерно осмотрительными. Каждый внимательно следил за своим здоровьем и при малейшем отклонении бил тревогу. Участились внезапные припадки раздражительности, нелепые обиды, ссоры. Резко уменьшилось число желающих участвовать в экспериментах. Редели аудитории высших учебных заведений. Никто не хотел рисковать. Космонавты, моряки, летчики, подводники покидали свою работу и искали себе спокойные занятия вблизи жилья. За последний век произошло всего лишь несколько катастроф на пассажирских авиационных линиях, но и этого оказалось достаточно, чтобы корианцы почти перестали путешествовать. Единое прежде население планеты распадалось на обособленных индивидуумов, запиравшихся в узком мирке своих семей. Но самое страшное пришло потом.

Давно уже окончился срок действия временной стерилизации, но рождаемость не возобновлялась. Поначалу бытовало мнение, что стерилизация, видимо, практически действует дольше, чем предполагалось по расчету. Но годы сменялись годами, десятилетия десятилетиями, корианцы стали забывать, как звучит крик новорожденного.

Вот тут-то и припомнили, что опыты по стерилизации проводились в спешке, а взаимодействие стерилизатора с антигеном по-настоящему не рассматривалось вообще. Вероятно, именно их сочетание и породило бесплодие.

Итак, род корианцев оказался под угрозой полного вымирания. Не стоило искать виноватых. В свое время все хотели жить тысячу лет. И никто не подумал, а что же будет с потомками, и будут ли потомки вообще…

Кроме того, корианцы начали ощущать невероятную усталость. Веками они привыкли рассчитывать свои дела на сотни лет. Конечно, они хотели жить долго. Но тысяча лет! Так страдающий от жажды думает, что способен осушить океан, но и ведро воды оказывается для него чрезмерной дозой. Такой чрезмерной дозой оказался для жителей Кори переход к тысячелетней жизни. Они не были готовы к ней. Корианцы уставали от жизни.

Теперь они уже не боялись смерти. Опять летали, плавали, экспериментировали, иногда с особым риском, но не находили удовлетворения. Они возненавидели время.

Общая опасность сплотила корианцев, вдохнула в них свежие силы. Вчерашние эгоисты, лишившие жизни потомков, они теперь превратились в альтруистов. У них появилась цель. Еще недавно полупустые аудитории заполнились до отказа, миллионы занялись самообразованием. Не было отбоя от желающих работать в лабораториях Медицинской Академии. Вся планета искала тайну бесплодия. Корианцы хотели исправить ошибку. Но было уже слишком поздно…

И начали умирать первые «бессмертные». Жизнь на планете угасала.

Тогда Высший Совет собрал самых мужественных и опытных ученых. Оставалось только одно: обсудить будущее планеты после смерти последнего корианца.

Корианцы не одни во вселенной, рассудили ученые, умрут они, но не прекратится жизнь на миллионах обитаемых планет. Так пусть же иная, достойная цивилизация придет на Кори…

Итак, предстояло разработать меры по модернизации Кибернетического центра, создать автоматов-роботов, способных даже после гибели последнего корианца принять посланцев иной цивилизации, составить мнение о них и в случае удовлетворительного решения раскрыть им тайну Кори. Необходимо было учесть все варианты, принять во внимание любую ситуацию, в том числе и возможность прилета агрессивно настроенных пришельцев.

И ученые Кори принялись за последнюю в своей жизни работу…

Снова Шахбоз в узком прохладном коридоре. Льется неяркий свет, мерцают серые кубы.

— Выходит, когда вы отправили в космос первый сигнал, планета была уже мертва? — спросил он.

— Практически да. Оставались в живых к тому времени всего лишь несколько тысяч корианцев. Ко времени трансляции третьего сигнала умер последний.

Потрясенный Шахбоз долго молчал. Потом, обращаясь к ближайшему киберу, сказал:

— Когда вы засекли наш звездолет?

— В трех парсеках от Кори, — ответил голос откуда-то сверху, — там установлены наши сторожевые зонды. Когда же мы узнали, что ваш звездолет остался на орбите и к планете приближается планетолет, мы решили применить четвертый вариант. Он предусматривал посадку планетолета вблизи Кибернетического центра и доставку его экипажа в гипнотическом состоянии на главный пульт. Роботы, которых вы называли жуками, уничтожили часть леса, образовав круглую площадку, откуда они, расположившись в определенном порядке, посылали световой луч в направлении вашего планетолета. Вы засекли этот луч и повели корабль к кругу. На высоте пятнадцати тысяч метров у нас располагается ряд защитных слоев, каждый из которых способен экранировать тот или иной вид волн. Центр решил вам оставить радиосвязь, так как в противном случае вы могли бы изменить свое намерение совершить посадку.

Однако после посадки, получив необходимое для анализа количество информации, Кибернетический центр экранировал и радиоволны. Ему была предписана осторожность…

Центр правильно рассчитал, что пилот-разведчик окажется достаточно мужественным и умным человеком, чтобы в создавшейся обстановке покинуть корабль.

Посланец Земли! Изучив биоэлектрическое поле твоего мозга, проанализировав запись разговоров со звездолетом, а также твои эмоции при ознакомлении с историей гибели корианцев, Центр пришел к выводу, что цивилизация, пославшая тебя, гуманна и дружелюбна. Планета Кори будет принадлежать ей!..

Шахбоз молчал. Вдруг его пронзило острое желание увидеть последнего корианца.

И сразу же он как бы оказался в полутемном узком помещении. В мягком кресле сидел корианец. Лицо его выглядело молодо, и только безмерно усталые глаза выдавали тысячелетнюю тоску. Он смотрел прямо перед собой. Чувствовалось, что все в нем напряжено до предела.

Он вздрогнул, узнав, что остался единственным, живущим на планете.

Корианец вертел в руках какую-то коробочку, на которую Шахбоз вначале не обратил внимания. Корианец был бледным, губы его что-то прошептали, и он резко щелкнул переключателем на коробочке. Тотчас голубое сияние заполнило помещение. А когда оно рассеялось, на месте кресла не было ничего…

Шахбоз вновь очутился в коридоре. На одном из кубов зажглась красная стрелка.

— Землянин! Подойди! — услышал он голос модулятора.

Шахбоз подошел к кубу и увидел в нем прорезь, из которой выдвинулась белая пластинка. Шахбоз понял, что ее нужно взять в руки.

Пластинка была из плотного переливающегося материала. На одной ее стороне виднелись знаки.

Шахбоз пригляделся к ним и, хотя знаки были ему незнакомы, вдруг понял их смысл. Подняв пластинку ближе к глазам, он прочел:

ЗАВЕЩАНИЕ

Собратья по разуму!

Мы, некогда гордый и счастливый, а сейчас глубоко несчастный народ, обращаемся к вам в свой последний час.

Наша цивилизация еще молода. Мы много сделали, нам предстояло сделать еще больше. У нас были силы, энергия, воля.

Но нас погубил эгоизм.

Каждое живое существо смертно, бессмертно лишь общество!

Мы забыли эту истину. И сейчас расплачиваемся за это.

Нас уже ничто не спасет. Мы уходим.

Но остается наша прекрасная планета, пригодная для жизни. Придите же вы на наше место и живите здесь!

Кибернетический центр передаст вам наши знания и все запасы нашей энергии. Живите счастливо на нашей планете!

Вспоминайте иногда о тех, кто был здесь до вас, и никогда не повторяйте их ошибки.

Любите нашу планету!

Прощайте!


— Землянин! — тут же услышал Шахбоз голос модулятора. — Облачный покров рассеян, экранирование волн прекращено. Роботы приступили к устройству посадочной площадки для звездолета. Передай своим собратьям информацию.

Торопись! У вас много работы.

Авторизованный перевод с узбекского В. НЕЧИПОРЕНКО

Андрей БАЛАБУХА ПОБЕДИТЕЛЬ



Дубах вел энтокар в седьмом — скоростном горизонте, выжимая из машины все, что она могла дать. Не то чтобы он так уж торопился или был завзятым гонщиком. Пожалуй, нельзя было и сказать, что скорость доставляла ему особое удовольствие. Не было это и привычкой в обычном понимании слова; просто скорость казалась ему необходимой и естественной — как ровное дыхание, например. Как только комплекс Транспортного Совета оказался прямо под ним, Дубах улучил момент, когда над посадочной площадкой в потоке энтокаров, вертолетов и авиеток открылось «окно», и, не снижая скорости, бросил аппарат вниз, затормозив лишь перед самым соприкосновением с бетонным покрытием.

Едва он открыл дверцу, на него ударом обрушилась волна жаркого, влажного, не по-утреннему парного воздуха, от чего все тело сразу же покрылось липким потом: это февраль, самый тяжелый месяц в южных широтах Ксении. К нему трудно привыкнуть, даже прожив здесь больше сорока лет. Недаром на одном из древних языков Ксения значит «чужая»… Дубах провел по лицу тыльной стороной ладони и вышел из машины. Проходивший мимо Тероян из отдела индивидуального транспорта замедлил шаг.

— Доброе утро, Тудор! Мастерская, скажу я вам, была посадка. Виртуозная. В старину нечто подобное именовали «адмиральским подходом»…

— Спасибо, Весли, — Дубах улыбнулся. — А раз уж вы заговорили об этом, попробуйте прикинуть, как организовать систему «окон» над всеми посадочными площадками. Чтобы не приходилось выбирать момент, когда под тобой никого нет: утомительно это да и не слишком надежно, всегда кто-то может неожиданно выскочить прямо на тебя..

Весли вздохнул: вечно Дубах сразу же переводит разговор на деловые темы…

— Хорошо, — сказал он. — Прикинем.

— И завтра доложите мне результат.

Тероян только молча кивнул.

В холле было прохладно, терпковато пахло цветами вьющегося по стенам дикого винограда. Тероян свернул налево, к лифту, а Дубах подошел к нише продуктопровода, привычным движением набрал заказ, затем открыл дверцу и вынул высокий заиндевелый стакан. От первого же глотка заломило зубы. Тогда он повернулся и, продолжая понемножку отхлебывать грейпфрутовый сок, посмотрел на глобус.

Глобус был огромен, не меньше шести-семи метров в диаметре. Он свободно парил в воздухе посреди холла и медленно вращался, играя яркими красками. Последнее, впрочем, не совсем верно: сам глобус был блеклым, почти бесцветным, контурным. Слабой сепией были подняты на нем оба ксенийских материка, окруженные прозрачной голубизной океанов. А на этом бледном фоне чистыми, броскими красками проступали транспортные трассы. Морские — редкие индиговые дуги пассажирских лайнеров и жирные синие линии сухогрузов и танкеров. Ибо море все еще остается самым экономичным путем перевозки несрочных крупнотоннажных грузов. Сухопутные — тонкие красные нити автострад, двойные черные полосы трансконтинентальных экспрессов, пунктиры метрополитенов. В воздухе вокруг глобуса переплетались маршруты дирижаблей и самолетов. Крутые кривые суборбитальников и обрывающиеся в полутора метрах от поверхности гиперболы космических линий стягивались к двум космодромам планеты, напоминая какие-то фантастические кусты. В целом все это походило на муляж нервной или кровеносной системы некоего организма. Да оно и было, в сущности, организмом, сложным, порой непослушным, мозг которого размещался здесь, в комплексе Транспортного Совета.

Конечно, системе этой было далеко до глобальности: наземные трассы покрывали только Эрийский материк, оставляя Пасифиду нетронутой — за исключением узкой прибрежной полосы на востоке. Морские линии тоже соединяли лишь порты Эрии, выбросив в океан всего два уса — к Архипелагу и к Восточному берегу Пасифиды. Естественно: ведь Ксения лишь второй век обживается человечеством, и население ее едва достигает полумиллиарда…

Дубах допил сок, бросил стакан в мусоропровод и в последний раз взглянул на глобус. Пусть системе этой далеко до совершенства, но в ней — его жизнь, жизнь координатора Транспортного Совета Тудора Дубаха.

По дороге к себе он заглянул в диспетчерскую Звездного флота, где Гаральд Свердлуф, навалившись грудью на стол, отмечал положение кораблей большого каботажа.

— Доброе утро, Гаральд!

— Доброе утро, координатор, — откликнулся тот.

Дубах заглянул в карту. Хорошо: все корабли идут в графике. Впрочем, на каботажных маршрутах за последние десять лет сбой был лишь однажды.

— Что транссистемники, Гаральд?

Свердлуф поднял голову.

— Грузовозы с Риона-III сядут завтра к двадцати часам по среднегалактическому. «Бора» прибыл на Лиду сегодня в во семь семнадцать.

— А «Дайна»? — спросил Дубах.

Свердлуф отвел глаза. Когда корабли опаздывали, он всегда почему-то чувствовал себя виноватым.

— Все еще опаздывает… Маршевый реактор — это серьезно, Тудор.

— Знаю. И об этом я буду говорить с заводом. Но выход из графика — это тоже серьезно. Уже двое суток, Гаральд. Двое суток! А на «Дайне», сколько пассажиров на «Дайне»?

— Пятьсот.

— То-то и дело. Когда опаздывает грузовоз — это плохо. Но когда опаздывает лайнер… Аварийник вышел?

— Вчера.

— Почему?

— Болл хотел справиться сам.

— С реактором? — Дубах усмехнулся. — Однако… Когда встреча?

— Завтра, в семнадцать по среднегалактическому.

— Хорошо, Гаральд. Если что-нибудь изменится — немедленно сообщите мне. Даже если ночью. Спокойной вахты!

«Болл первоклассный пилот, — подумал Дубах, выйдя из диспетчерской, — но авантюрист слегка. Рассчитывать справиться с реактором своими силами?!»

Придя к себе, он прежде всего связался с отделом личного состава.

— Лурд? Доброе утро. Вот что, Лурд: свяжитесь с Пионерами и узнайте, есть ли у них вакантные места пилотов. Есть? Превосходно. Откомандируйте в их распоряжение первого пилота Болла с транссистемного лайнера «Дайна». На его место поставьте кого-нибудь с каботажа. Пионерам нужен прекрасный пилот, не так ли? Болл подойдет им. Нет, нет, иначе я не дам «добро» на выход «Дайны». Ну вот и договорились. Спасибо.

Жаль. Впрочем, у Пионеров Боллу будет только лучше. И Пионеры не связаны никакими графиками. И не перевозят людей. А на пассажирских маршрутах нужны пилоты, при любых обстоятельствах приходящие вовремя.

Насколько все-таки проще с наземными коммуникациями: все автоматизировано до предела, человек выполняет только контрольные функции. Да и на воздушных тоже. Хуже всего приходится отделам Звездного флота, морских перевозок и индивидуального транспорта — им пространство поддается труднее.

Пространство… Дубах не признавал его. Потому что пространство — лишь функция времени. Оно измеряется не километрами, не парсеками, а временем, потребным на его преодоление. И Дубах боролся с ним, стремясь сократить это время. Потому что время, затраченное на преодоление пространства, потерянное. И пусть жизнь человека за последние насколько веков удлинилась без малого вдвое, но увеличились и расстояния… Дубах взглянул на часы. Пора. Он включил селектор, вызвал Баррогский стройотряд.

— Панков? Доброе утро. Говорит координатор. Что там у вас стряслось, Виктор?

— Между отрогом Хао-Ян и водоразделом пошли породы повышенной тугоплавкости. Геологи подкачали.

— С них спрос особый.

— Плавление полотна замедлилось в полтора раза. Войдем в график за водоразделом.

— Прекрасно, — Дубах улыбнулся. — А пока люди должны добираться до Рудного воздухом? Авиетками? Вертолетами? Триста километров на авиетке — это верх комфорта, не правда ли?

— А где я возьму энергию? Скажите все это план-энергетику, — не выдержал Панков.

— Скажу. И энергия вам будет — спрашивайте! Спрашивайте все, что нужно. Но за это давайте мне время. Ваша автострада сэкономит каждому работающему в Рудном больше часа, Виктор. Больше часа!

— Мы не в солнечной системе, координатор. И энергобаланс у нас пока что другой.

— Да, не в солнечной. Там девять миллиардов людей, а у нас — пятьсот миллионов. Но разве поэтому одни должны пользоваться меньшим комфортом, чем другие? Что это за рассуждения?! Конкретно: что вам нужно, чтобы войти в график?! Энергии у нас хватит, и не надо беречь ее там, где речь идет о людях!

— Два «аргуса».

— Будут вам «аргусы», — пообещал Дубах.

«Аргусы» — атомные реакторы на гусеничном ходу — это дефицит. Их привозят с Марса, а на самой Ксении пока что не производят. Дубах еще не знал, где он их достанет. Но что достанет — не сомневался. Правда, ему предстоял пренеприятный разговор с план-энергетиком, но к этому оба они уже привыкли, и споры и препирательства их были скорей традицией, чем необходимостью. В том, что при всей своей прижимистости Захаров «аргусы» выделит, Дубах был уверен. Он снова включил селектор.

— Весли, прошу вас, подготовьте мне быстренько цифры по пассажиропотоку к Рудному — для Захарова. Наши застряли с автострадой, и им нужна дополнительная энергия.

— Когда?

— Часа через два.

Слышно было, как Тероян выразительно вздохнул.

— Вот и прекрасно, — сказал Дубах. — Спасибо, Весли.

Заверещал сигнал видеовызова. Дубах включил экран. Это был Ходокайнен из морского отдела.

— Тудор, в Лабиринте сел на риф контейнер…

Этого Дубах всегда боялся — контейнеры с нефтью, буксируемые через Проливы… Когда же дотянут трубопровод, наконец?..

— Сколько?

— Десять тысяч.

Десять тысяч тонн нефти, тонкой мономолекулярной пленкой покрывающие акваторию Проливов…

— Совет Геогигиены оповещен. Химэскадрилья поднята, — Ходокайнен взглянул на часы, — семь минут назад. Через шесть они будут над лабиринтом.

— Так, — сказал Дубах, чувствуя, что у него начинают болеть скулы. — По окончании операции капитана буксира — ко мне.

Ходокайнен кивнул. Ему жалко было капитана. Но Дубах, наверное, прав. Почему-то всегда получается, что Дубах прав…


О предстоящей поездке к Эзре Бихнеру он вспомнил только в половине четвертого. Словно сработал в нем какой-то механизм, выудивший из памяти нужную карточку.

Лаборатория Бихнера весь последний год терроризировала его. Они ежемесячно съедали годовой лимит, и Дубах сам не до конца понимал, каким образом ему удавалось вышибить из Захарова энергию для их ненасытной аппаратуры. Но похоже, они добились чего-то стоящего — судя по тону Эзры и его привычному лаконизму. Дубах в последний раз включил селектор.

— Я буду в Исследовательском, у Бихнера. Если поступят информации о «Дайне» и Проливах, передайте мне немедленно. Спасибо.

Исследовательский центр находился на равнине, километрах в пятидесяти от Совета, и Дубах решил добираться энтокаром. Это минут пятнадцать. Впрочем, через несколько месяцев здесь пройдет ветка автострады, и тогда время сократится до десяти минут.

Каждая минута, отвоеванная у пространства, была для Дубаха личной победой, потому что борьбе этой он отдал всего себя. В среднем согласно статистике каждый житель Ксении ежедневно тратит на транспорт около полутора часов. А это значит, что на полтора часа человек выбывает из активной жизни. Конечно, в дороге можно думать, можно читать, разговаривать по связи. Но все это — паллиативные решения. Компромисс. Уступка вынужденности. Дубах всегда ненавидел компромиссы, хотя ему и случалось — достаточно часто случалось — идти на них.

Бихнер поднялся ему навстречу.

— По вашему появлению можно проверять часы, Тудор! Признайтесь по секрету — я никому не скажу! — с вами не работали вивисекторы Оффенгартена?

Дубах рассмеялся: Оффенгартен занимался проблемой биологических часов.

— Нет, — сказал он. — Я по характеру не гожусь в подопытные. Ну так какими чудесами вы хотите меня поразить?

— Как вам сказать, Тудор? Имейте терпение, сами увидите.

И Дубах увидел.

Внешне все выглядело весьма буднично. Стол — большой лабораторный стол с матовым покрытием из дендропласта. На каждом конце стола стояло по маленькой клетке, в одной из которых спокойно охорашивался белый мышонок. От обеих клеток вертикально вверх уходили пучки проводов.

— Начнем? — спросил Бихнер.

— Я весь внимание, — сказал Дубах, и это было правдой. Исследовательский центр был его детищем в полном смысле слова. Если транспорт на Ксении существовал задолго до появления Дубаха и он лишь способствовал росту, расширению, совершенствованию коммуникаций, то Центр создавал он — от начала и до конца. Он сумел подключить к работе самых талантливых ученых — не только Ксении, но и других планет. Бихнера, например, он сманил из Института Физики Пространства. Центр доставил Дубаху хлопот не меньше, чем все транспортные сети вместе взятые. Он поглощал энергию в неимоверных, фантастических количествах. Он требовал самую уникальную аппаратуру: стоило просочиться сообщению, что где-нибудь разработана новая конструкция аналогового анализатора, например, как неизбежно оказывалось, что Центру он нужен прямо-таки позарез… Но зато Центр работал. Как это бывает всегда, девяносто девять из ста их идей оказывались просто бредом, но они наталкивали на ту сотую… Кто знает, может быть, сейчас ему покажут результат именно сотой идеи?

— Смотрите, — сказал Бихнер. — Смотрите внимательно. Вано, пуск!

Сперва Дубах вообще ничего не заметил. И лишь через несколько секунд осознал, что мышонок продолжает умываться уже в другой клетке.

— Что это? — спросил он у Бихнера.

— Не кажется ли вам, координатор, что вы хотите от меня слишком многого? Я вам показал — этого мало?

— Мало, — сказал Дубах каким-то петушиным голосом.

— Условно мы назвали это «телепортом». Весьма условно. Суть — мгновенное перемещение объекта в пространстве.

— Мгновенное, — повторил Дубах тихо. — Мгновенное. Очень интересно… Но — как?

— Мы сами еще до конца не понимаем. Очень грубо, я бы даже сказал — примитивно грубо, это можно уподобить тому, как электрон не существует в момент перехода с орбиты на орбиту, исчезая с одной и одновременно появляясь на другой. Но это не аналогия. Это скорее метафора.

— Дистанция?

— Пока мы дошли до пяти метров. Причем переброска одного этого мышонка через стол по энергетическим затратам обошлась по крайней мере в полет грузовоза. Да и проживет этот мышонок не больше суток: происходят какие-то изменения на субатомном уровне, а какие именно — мы еще не установили. Обещали помочь ребята из Биоцентра, но боюсь, им этот орешек не по зубам. Вот если бы привлечь группу Арендса и Ривейры — они занимаются сходной проблемой… — Бихнер метнул на Дубаха косой взгляд; тот кивнул — что ж, ничего невозможного. — Потому-то мы пока пригласили только вас, Тудор. Строить, как это называлось?.. Триумфальную арку, вот, строить ее еще рано. До практического применения — годы, а то и десятилетия. Эффект получен экспериментально: его нужно обосновать, изучить, изменить. Многое, очень многое, да что я вам объясняю, Тудор! Дальние же перспективы вы видите лучше меня.

Дубах видел.

Это была победа. Победа окончательная. Уверенность в этом придавала будничность, заурядность обстановки. Победа! Ибо время перемещения в пространстве сведено к нулю. К нулю! Это последнее поражение пространства, которое до сих пор лишь отступало, медленно, с трудом, огрызаясь, требуя жертв. Но от этого удара пространству уже не оправиться. Никогда. Во веки веков.

— Эзра, — сказал Дубах. — Вы знаете, что это такое? Это не жалкие клочки, не увеличение скорости карвейра. Это победа!

Бихнер счастливо улыбнулся:

— До победы еще очень далеко, Тудор. Оч-чень. Но я рад, что вы понимаете это именно так, что вы первый, кто поймет это. Спасибо!

Дубах с места рванул энтокар вверх, прямо в седьмой — скоростной — горизонт. До дому отсюда около часу лета. Он перевел управление на автоматику, повернул к себе проектор и вставил в него ребристую кассетку книгофильма.

«Пройдет десять, пусть даже двадцать лет, и не нужно будет ни энтокаров, ни вертолетов», — подумалось ему. Это всегда казалось мечтой, недостижимой, как горизонт. Целью, к которой можно лишь приближаться, — как к скорости света в трехмерном пространстве. И вот мечта стала реальностью, хотя и отдаленной, но уже вполне достижимой и ощутимой. «Доживу ли я до этого, — подумал он. — Очень хочется дожить…»

И вдруг ему стало грустно. Он понял не только разумом, но всем существом ощутил, что жизнь его уже сделана.

«Нет, — сказал он себе. — Нет, так нельзя. Думай о том, что это будет победа».

«Я и думаю, — ответил он себе, — и я сделаю все, чтобы победа пришла скорее. Как делал до сих пор. Как не умею делать иначе. Но это будет еще нескоро — «телепорт», как говорит Эзра. И может быть, я просто не доживу. Я знаю, как жить для победы. Точнее — как жить для борьбы за победу. Но что делать, когда победа отменяет тебя?..»

На мгновение его охватило острое чувство к пространству — пространству, с которым он боролся всю жизнь. Ведь, уничтожив пространство, «телепорт» отменит и Дубаха, координатора Транспортного Совета Ксении.

В это время раздался сигнал вызова.

— Слушаю, — сказал Дубах.

— Говорит Свердлуф. Болл сообщил, что авария ликвидирована и «Дайна» идет своим ходом. Я возвращаю аварийник, координатор, — последнее было сказано тоном полувопросительным-полуутвердительным.

— Да, — сказал Дубах, чувствуя, как отходит куда-то его ненужная тоска. — Правильно, Гаральд. Спасибо.

Все-таки молодец, этот Болл! С таким пилотом расставаться жаль. Но у Пионеров ему будет только лучше. А на пассажирских трассах нужны пилоты, не выходящие из графика ни при каких обстоятельствах. Потому что… «Зачем я объясняю все это себе, — подумал Дубах. — Оправдываюсь? В чем? Разве что-нибудь неясно? Разве я сомневаюсь? Нет. Все идет так, как должно идти».

Внизу под энтокаром стремительно скользила назад травянистая равнина с одинокими купами деревьев. Пространство ее казалось безгранично — от горизонта до горизонта. И столь же безграничное воздушное пространство охватывало машину со всех сторон. Но теперь Дубах явно ощущал всю эфемерность, обреченность пространства. Ибо каким бы ни казалось оно могучим, уже существовал маленький белый мышонок, спокойно охорашивающийся в своей клетке. И сейчас Дубах думал об этом с отстраненным спокойствием триумфатора, потерпевшего сокрушительную победу.

Виталий БАБЕНКО ФЕНОМЕН ВСАДНИКОВ



Совершенно секретно № ХСА(86)1-IV
ПРИЛОЖЕНИЕ К ОТЧЕТУ КОМИССИИ ПО ИССЛЕДОВАНИЮ «ФЕНОМЕНА ВСАДНИКОВ»

ТИП ДОКУМЕНТА: магнитофильм.

НАИМЕНОВАНИЕ: устные свидетельства очевидцев, записанные на пленку в период с 14 по 18 августа 19.. года.

ОСОБЫЕ ПРИМЕЧАНИЯ: информация, относящаяся к явлению, получившему название «феномен всадников», представляет собой материал государственной важности и разрешена к изучению только лицам первой категории благонадежности. Ввиду необъяснимости явления, потенциальной возможности его рецидива в самые непредвиденные сроки и в самых непредвиденных местах, а также ввиду его высокой опасности для населения и перспективной применимости для нужд обороны страны, считать все связанное с ним тайной номер один.


Барри Сеттерфилд, двадцати пяти лет, мастер-сержант, командир взвода тяжелого оружия

Значит, как все это происходило? А через пень-колоду! Никогда такой чертовщины не видел. То есть, я хочу сказать, никогда еще нас так не били. И вообще, до сих пор вспоминаю — мороз по коже. Хотя, с другой стороны, кто вам еще расскажет, как не я. Из наших мало кто остался в живых. Я да еще Рокки, и то случайно. Как мы не рехнулись — по сей день не соображу. Впрочем, ладно, по порядку так по порядку.

Получил я приказ оцепить Сырую горку. Это, знаете, как выедешь из Майлдфогза на север — справа такой холмик. Конечно, откуда эти «чучела» появятся — никто не знал. Известно было только, что они невесть откуда взялись, что скачут они — дай бог нашим «джипам» так мчаться и что из своих рогатин они стреляют без промаха. И все. Как стреляют, куда в них целить — черт его знает, ни один из наших медноголовых, штабистов то есть, об этом понятия не имел. А туда же — держать оборону! Это мы потом разобрались, что стрелять-то вовсе ни к чему. Ну, то есть все равно, что по облакам садить. Да и в тыл могли зайти — тогда бы мы вовек ни одного выстрела не сделали. Короче, приказ есть приказ. Шепнул я ребятам, чтобы окопались, залегли и дышали в две сопелки да начеку были. Сам с Рокки в наблюдательном окопчике засел.

Торчим там, ждем. Час ждем, два. Нервы, понятно, взвинчены. Последнее это дело — не знать, ни с кем воюешь, ни как воевать надо. Только и надеемся что на наши железки. Вдруг по «уоки-токи» кричат: видели их с вертолета около Оберона. Разделились, мол, они (вы-то знаете: их всего — плюнь и разотри! — восемь штук было), и трое в нашу сторону скачут.

Передал я по цепочке, чтобы приготовились, и замер. Гляжу во все гляделки. И надо же, как не повезло! Прямо на нас они вышли — все трое. Это вам небось кажется: вроде бы трое — ерунда, коли мы ничего не знали. Мы тоже так подумали в первый момент. Сейчас-то я полагаю, нам и одного хватило бы.

Значит, смотрю я — пыль на дороге столбом: во весь опор несутся. Смешно сказать, я их толком и не рассмотрел. Так… здоровенные, в бурой одежде с какими-то черными полосами, и коняги у них что надо — черные, огромные, что твой шкаф. Несутся и палки свои выставили. По-моему, они нас еще за милю почуяли. Нюх у них дьявольский, так дело выходит. Вроде бы иной шпак в двух шагах мимо нас пройдет — не заметит, а эти заранее знали и где мы, и сколько нас.

Ну, как ярдов на двести приблизились, я команду дал. Вот тут-то чертовщина и началась! Сперва «эм-шестнадцатые» заработали. А чего вы удивляетесь? Вы на мое место встаньте. Не из минометов же по этим «чучелам» начинать. Я сам поймал в прицел одного — и даю очередь. Наповал, кажется, должно быть. Ни черта! Скачет себе, очень даже серьезно, и ничегошеньки ему не делается. Наши все палят как сумасшедшие. Вы представьте: два боевых взвода — мой и приданный — работают по трем мишеням! Ведь клочья должны лететь. Так нет же! Только коней придержали, а потом и вовсе остановились. Ярдах в ста. Смотрю, кто-то очередь трассирующими дал. Точно в грудь ложатся, а результат — ноль. Нет, не броня… Это уж верняк. Если бы броня — пули отскакивали бы, их видно было бы. А здесь — как будто в туман палишь. Уходит в него очередь, словно в вату, а ему вроде бы любопытно даже: стоит спокойненько и нашу позицию разглядывает.

У меня волосы дыбом встали. «Уоки-токи» орет, «старики» интересуются, что у нас происходит, а как я им объясню? Атака без нападения и оборона без результатов? Ладно. Страх до костей пробирает, но я виду не подаю, ору команду. Парни прореагировали: слева «чертово фоно» заиграло. Ну, крупнокалиберный пулемет иначе. Опять та же свистопляска: бессмысленная пальба по призракам. Только боезапас попусту расходуем.

Ну вот… Стало быть, когда «фоно» по ним чесать стало, им, видимо, надоело. Приложили «палки» к плечам — и, я вам доложу, начался сущий ад. Голубая вспышка — нашего нет. Вспышка — попадание. Как они это делают — ума не приложу. Человек будто взрывается. Мгновенно. Ни крика, ничего. Раз — и розовое облачко. Скорее красное. Мелкие-мелкие брызги такие, словно аэрозоль. А ветер разгонит — пусто. Хоть бы клочья обмундирования оставались или там приклады. Так нет… Облачко вместо человека — и следов никаких.

Ясно, думаю, крышка нам всем у этой самой Сырой горки. Но хоть гранаты-то могут их взять? Противотанковые? Куда там! Наводишь базуку, пуляешь, чушка вонзается в грудь этой твари, или не вонзается, а долетает до груди и… исчезает. Ни разрыва, ни дырки.

А они так методично, без особой спешки — хлоп! хлоп! — мои ребята в брызги превращаются. Отшвырнул я рацию, сам дрожу, хочется зарыться в землю ярда на три или пулю в лоб пустить. Прощай, мама, шепчу, прощай, Пинни, — распылят меня сейчас на кровавые брызги, в душу их, этих тварей, до гробовой доски! Кричу ребятам, чтобы драпали куда глаза глядят, да при этом «красноногих» — артиллеристов значит — матерю на чем свет стоит — почему нас не прикрывают? Те словно услышали: снаряды прямо перед копытами рваться стали. По нас тоже могли лупануть: расстояние-то маленькое, но мы об этом не подумали — обрадовались здорово. Решили, выкрутимся. Если по правде, теперь-то я вижу: тут и «фокстрот» не помог бы — это, по-нашему, ядерная бомба в двести килотонн, но тогда мы воспрянули. От ужаса волосы под каской шевелятся, а все равно ликуем. И тут, парни, мы с Рокки такое увидели — до могилы в кошмарах сниться будет. Разрывы сплошной стеной от нас всадников скрыли, и вдруг… сначала один проламывается сквозь эту стену, потом второй и третий за ним. Словно не 155-миллиметровые рвутся, а фонтаны воды поднимаются, и этой нечисти одно удовольствие сквозь них проезжать. Да…

И опять наши рваться стали, как живая шрапнель — справа, слева, справа, слева. Мы ждем, когда же наша очередь придет? Думаю, сейчас Рокки брызнет, потом я. Или сперва я, а затем Рокки. Бежать? Бежать смысла не было. Во-первых, куда, а во-вторых, зачем? Все равно на бегу снимут, а то и догонят и вообще жуть что произойдет.

Как получилось, что мы с Рокки в живых остались — понятия не имею. То ли прицелился один из них плохо — да нет, не может такого быть, всех-то остальных они без промаха расчесали, — то ли какой-нибудь валун или куст за фигуру человека приняли. Короче, мне в глаза голубым плеснуло, взорвалась перед нами земля, мелкая такая пыль вверх взметнулась, горячая очень, но не раскаленная, правда. И нас засыпало…

Очнулся я уже в госпитале: всадники черт те куда унеслись, на поиски новых «объектов», наверное, а нас подоспевшие саперы откопали.

Бред? Конечно. Точнее, похоже на бред. А на самом деле все так и было. Естественно, нам сначала не верили. Ведь до поры до времени только слухи ходили, что после встреч со всадниками люди исчезают: хочешь верь, хочешь нет. Штабные крысы все расспрашивали, куда взвод делся да почему всадников пропустили. Впрочем, только поначалу они нас вопросами мучили. Да и чего с этих ублюдков взять, если они из своих крысиных нор ни черта не видели: «бой»-то наш дерьмовый минут пять всего и длился. А потом, когда в других местах то же самое случилось, поверили…

Нет, нет, все чистая правда. И про «фоно», и про снаряды. А вы думаете, с каких пор я седой стал?


Дуглас Стори, тридцати девяти лет, художник

Я вам про себя рассказывать не буду: для вас это не суть важно, вы другого от меня ждете, хотя проформы ради и задаете дурацкие вопросы: где жил? где учился? какие взгляды? Кому все это надо? Мне, по крайней мере, болтать лишнее ни к чему…

Вам нужно знать, что я видел? Вот это и расскажу.

Все началось утром четвертого августа. Я в это время бродил по лесу к северу от Оберона. Люблю, знаете ли, на безлюдье выбраться, и лучше всего, когда это утром, с зари. Так что хоть раз в полгода, а запираю студию — и в лес. Я потому Оберон и люблю, что места здесь отличные. Живу я по большей части в Дулуте, и студия моя там, в Обероне же у меня хижина. Ну, почти хижина. Я ее «бунгало» зову.

То утро я не просто помню — я вижу его. Закроешь глаза — и в голове будто киноэкран вспыхивает: все четкое, цветное. Или нет, словно я вспоминаю картину, которую сам написал: каждый штрих, каждый мазок, каждый колер вижу.

Итак, сошел я с тропинки и стал пробираться в чащу — мечтал спугнуть какого-нибудь зверя и посмотреть, как он будет удирать. Без особых приключений я прошел мили полторы-две. Папоротники кончились, лиственный лес, преимущественно осиновый, перешел в сосновый бор, а вскоре деревья и вовсе начали редеть, указывая, что близка окраина леса. Внезапно впереди, на открытом пространстве, что-то бесшумно сверкнуло. Вспышка была неяркая, но очень интенсивная: лес вокруг меня словно пронизало голубым сиянием. Не скажу, чтобы меня это сильно напугало: вспышка вспышкой, но утро было таким тихим и безмятежным, что тревоге, а тем более страху просто неоткуда было взяться. Только когда ветер подул в мою сторону и донес незнакомый запах — резкий, приторный, дурманящий, — мне стало не по себе. Тем не менее я прошел вперед и остановился за последними деревьями, осторожно выглядывая из-за стволов.

Зрелище, которое открылось моим глазам, поразило своей полнейшей, чудовищной нереальностью. На месте вспышки в воздухе прорисовывалась, я бы даже сказал, «проявлялась», как изображение на фотопластинке, некая конструкция.

Сначала полупрозрачная, она с каждой секундой становилась все более материальной, осязаемой, что ли, и наконец «проявилась» полностью. Я не верил своим глазам; на лугу возвышалось сооружение, весьма напоминающее орудийный снаряд, только неимоверно увеличенный в размерах — диаметр ярдов десять да высота с шестиэтажный дом. От колоссального снаряда его отличало лишь одно обстоятельство: сооружение было сделано не из металла, а из… грубо обтесанного дерева. Да, да, дерева! Если бы не бронзовые — или типа бронзы — заклепки, густо усыпавшие поверхность, оно походило бы на произведение рехнувшегося бондаря, создавшего гигантскую бочку для рекламы местного пива, только бочку такую, что одно днище у нее было нормальное, а второго не было вовсе: его заменяла конусовидная верхушка. Заклепки же наводили на мысль о другом, столь же идиотском сходстве — с макетом космического корабля, сработанным средневековым ремесленником.

Сверкнула еще одна вспышка, слабее первой, на меня пахнуло все тем же дурманом, и один из «клиньев» сумасшедшей бочки откинулся в сторону. Из внутренностей выдвинулся длинный помост, скорее пандус, чем помост, а спустя несколько минут по нему съехали… всадники. Да, в какой-то степени мне есть чем гордиться: я первый увидел ИХ.

Высокого роста, статные всадники держались на своих внушительных конягах — похожих на першеронов, но только с поразительно длинными мордами — необыкновенно прямо, словно на выездке. Одеяние их состояло из буро-серой, кажется, кожаной накидки, рыжих свободных штанов — либо из очень плотной материи (так казалось на расстоянии), либо опять-таки из кожи — из блестящих черных полос непонятного материала. Если не ошибаюсь, полос было семь. Одна охватывала шею и плечи, другая шла поперек груди, третья опоясывала таз, еще по две было на каждой ноге — выше колена и ниже. Более мелкие детали — какие-то регалии на груди и странноватые блестки на спине — я едва различал, зато длинные, по локоть, перчатки и тяжелые высокие башмаки бросались в глаза, но из чего они сделаны — я затруднился бы определить. Если и они были сшиты из кожи, то скорее всего из очень грубой, практически необработанной. Голову каждого венчал похожий на блин убор — вроде розетки из перьев диковинной птицы.

Я до сих пор удивляюсь, почему всадники не обратили на меня внимания. Конечно, сработала интуиция, инстинктивная реакция на чуждое и непонятное — я прятался за деревьями и показываться из-за них не намеревался. Кроме того, ветер дул в мою сторону. Но если учесть их дьявольский нюх, поистине сатанинскую чувствительность и наблюдательность, это все равно остается странным и необъяснимым.

Не знаю, сколько времени я наблюдал за всадниками — может, пять минут, может, двадцать пять, — не до часов было. Эти — уж не знаю, как их и назвать-то, если не «охотниками», — ну, скажем, существа — съехали с пандуса на землю и остановились, переговариваясь. Вы знаете, конечно, что их «речь» с большой натяжкой можно определить словом «переговаривались», по крайней мере, в общепринятом смысле. Я прекрасно разбирал звуки, которыми обменивались всадники — ничего более странного до этого мне слышать не доводилось. Мелодичные, протяжные ноты перемежались с каким-то механическим клацаньем. Как если бы кто-то пробовал клавикорд, а рядом неумело отстукивали на пишущей машинке.

«Посовещавшись» немного таким образом, всадники умолкли и стали внимательно осматривать местность. Я вжался в ствол дерева и старался не дышать. Не знаю, как это передать, но облик их мне сразу показался угрожающим, хотя внешне это ничем не выражалось. Можно лишь предположить, что на нервы действовало их поразительное, уверенное спокойствие. Ни малейшим жестом не выдавали они настороженности, движения казались едва ли не ленивыми, создавалось впечатление, что предстояла им беззаботная прогулка — и только.

Понятно: рано или поздно наездники должны были заметить меня. Сейчас-то мы знаем — и все последовавшие трагические события только подтверждают это, — что именно люди и были предметом их поисков, их «гомицида», как стали совсем недавно называть «охоту». Только до меня они не добрались: на открытое пространство из леса вышла женщина. Возможно, это была молоденькая девушка — я не разглядел.

Опушка шла полукругом. Я находился на одном конце дуги, женщина показалась на противоположном, ярдах в трехстах. Всадники располагались гораздо ближе ко мне, но зато женщина не подозревала об их присутствии! Вернее, заметила «бочку» слишком поздно. Она замерла как вкопанная и, разинув рот, как я смею предположить, уставилась на фантастическое зрелище, не подозревая, что жить ей осталось считанные секунды.

Один из всадников взял в руки какую-то длинную, тускло поблескивавшую бронзой, раздвоенную с одного конца штуковину — такое оружие было приторочено к седлу каждого, приложил двурогий упор к плечу, прицелился и…

Вам, разумеется, в сотый раз приходится слушать рассказ об «эффекте выстрела», но, заметьте, я был первым, если не единственным, кто видел начальный момент «охоты», наблюдал его из сравнительно безопасного места и с довольно близкого расстояния. «Эффект» настолько жуток, что я и теперь с содроганием вспоминаю те секунды, хотя за последующие дни насмотрелся немало!

«Ружье» — именно ружье, не что иное, как ружье, — вспыхнуло голубым сиянием от острия до развилки, затем свечение молниеносно пробежало по всей длине ствола, ослепительной точкой сорвалось с острия, тут же растаяло в воздухе, а женщина… женщина взорвалась! Только так! Не повергнута на землю, не прострелена навылет, не сожжена — взорвана! Как будто внутри ее находился огромный силы заряд, и он сдетонировал — ничто другое не могло бы произвести подобный эффект. Тело женщины всплеснулось розово-красным облачком, ветер мгновенно разметал его, и… все. Ни грохота, ни крика, тишина. Немое кино… Всадники перебросились несколькими щелчками, довольно рассмеялись, как мне показалось, пришпорили коней. Кавалькада понеслась к противоположному краю опушки, откуда вышла несчастная женщина, а я, не помня себя от ужаса и безумия, помраченный дикостью и бессмысленностью происходящего, ринулся, ломая подлесок, назад. Что было дальше — уже не столь важно: бред, горячка, бегство от всадников, которые добрались-таки до Оберона, эвакуация в Фарго, а оттуда — в Дулут.

Но знаете, о чем я думаю в последнее время? Ведь все уже кончилось. Свидетелей осталось мало. Полным-полно слухов, но и они рассеются. Одним словом, очень скоро эта история забудется. Учтем здесь и засекреченность документов, и правительственное вето на радио- и телепередачи, публикацию рассказов, воспоминаний, гипотез… Ладно, соображения обороны государства, неведение потенциального противника, стыд за собственное бессилие, предупреждение гипертрофированных разнотолков — понятно… А как же люди? Просто люди? Ни в чем не повинные, не ведающие об опасности, беспомощные даже во всеоружии современной техники. Живущие на севере, юге, западе или востоке. Люди-то ничего не знают, и гарантии, что во время следующего пришествия всадников — если оно будет — мы все останемся живы, не существует. Или высшие соображения и простая человеческая надежда на будущее, вера в него — не одно и то же? Так можно дождаться, что на земле только высшие соображения и останутся, а люди над полянками розовыми облаками поплывут. Представляете? Над пустой планетой — нежные фламинговые облака…

Зачем я все это говорю? Просто хочу вас предупредить. Всякие вето и государственные тайны меня не очень волнуют. Я напишу картину. Может быть, даже несколько. Мне только нужно время, чтобы прийти в себя, а уж картина будет. Обязательно. Пусть последнее, что я смогу создать, но зато — лучшее. Я это чувствую, такой возможности я не упущу, И знаете, что там будет изображено? Там будет город, небольшой городок, пустые улицы, голубое сияние поверх крыш и клубы розового тумана над мостовой, отдаленно напоминающие расплывчатые силуэты людей. Многих людей. А сквозь туман прорисовывается фигура всадника. Он медленно наезжает на вас, весь орошенный красноватыми брызгами, правая рука — небрежно — на тускло поблескивающей рогатине, а в глазах — отрешенность и безмятежное спокойствие.

Это будет называться «Голубое и розовое». Или нет. Не так. Лучше — «Мир и Покой»…


Пейтем Бринч, сорока пяти лет, методистский священник

Истинно сказано; «не может укрыться город, стоящий на верху горы!» И не укрылся город, никто в этом городе не укрылся. Все мы сейчас на верху горы, маленькие, голые, жалкие, а отовсюду скачут на нас всадники. Кара это, кара божья, а не всадники! Исчезли они и опять придут, и никто уже тогда не уцелеет. О, как прозорлив был Иоанн Богослов, как далеко и как страшно смотрел он! Но не конь блед явился нам, а конь черен и мрачен, и не с пиками всадники проскакали по земле, а с испепеляющими молниями.

Видел я, все видел: и как мчались они в дьявольском голубом сиянии, и как в сатанинский красный дым обращались люди, и как не брала тех ни пуля ружейная, ни бомба.

И ужаснулся я: веру теряла паства моя. В чудовищном безверии уходила в небытие. Кричал им я: «Верьте, братья! В последний миг свой верьте — в этом сила наша! И да поможет нам бог!» А в ответ слышал кощунственное: «В кого верить-то, отец Пейт? В господа? А может, нет его уже? Может, и он — пафф! — и розовое облачко. А?» И страдал я, но страдал молча, ибо не мог ничего сказать на это, ибо розовой пылью рассыпался человек, и розовой пылью рассыпалась вера остальных. Не о том ли говорил Учитель: «Если соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою? Она уже ни к чему не годна, как разве что выбросить ее вон…»

Но не посмел я выбросить ее, помнил и другие слова Сына Человеческого: «Во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними». И поступил я так: собрал немногих живых и вошел с ними в реку. Целый день, от зари до зари, брели мы по Шайенну, а выходить боялись. Верно говорится: в одну реку нельзя войти дважды, однако не поэтому мы берегов опасались, а потому, что в воде следов нет. Хоть и дьявольский нюх был у исчадий ада, но бессилен он оказался: нет на реке запаха.

Обрадовались мы, когда увидели, что нет за нами погони, сильно обрадовались, возликовали, и раньше времени ликованье это нас обуяло. Были осторожные, умоляли всех и ночью по пояс в воде идти, но нет: возгордились люди, возомнили, что обманули воинов Антихриста, вышли на берег, и спали на земле, и даже одежду на кострах сушили. А наутро проснулись, дальше двинулись, и — горе нам! — над рекой вервие висит, на нем черные лоскуты подвешены. Дурно пахли те лоскуты и играли на солнце отнюдь не горним светом.

Испугался я, и люди испугались. Бросились на берег, в сторону, в лес — и там дурной запах, и там черные лоскутья висят. Назад побежали, не одолели и мили — опять то же самое: черные пятна впереди. Страшные, страшные, дурные лоскуты: не то что прикоснуться — приблизиться грех! Думали мы, гадали, совещались — только время потеряли: догнали-таки нас дьявольские отродья. Или они нас еще ночью догнали, а лишь утром появились? Не ведаю. Выросли они поза лоскутьями, как из-под земли, и ну палить в нас молниями своими.

Один за другим люди на моих глазах туманом красным по земле расстилались. А я стоял и бежать не мог: все молил господа, чтобы поскорее он мне смерть даровал, дабы не видеть кошмарного зрелища. И вдруг всадники стрелять перестали. О чудо! Прислушались они вроде бы, переглянулись друг с другом — их всего-то четверо было — и внезапно вскачь пустились. Назад, от нас прочь. Не постигаю я, что могло с ними случиться. Уехали они, и меня в дрожь бросило. Опустился на землю, осматриваюсь: один я в живых остался или еще кто есть? И вижу: бредет ко мне Макс Херрингтон, библиотекарь оберонский. «Отец, — шепчет он, — отец Пейт, знаешь, что это за черные тряпки были?» Мотаю головой, догадываюсь уже, но сказать не могу, горло перехватило. «Это же флажки, — выдавливает из себя Херрингтон, — флажки, как на волков! Только не наши, красные, а черные…»

И тут я пожалел, что на свет родился. Лучше бы и не жить мне, чем свидетелем такого позора рода человеческого до конца дней оставаться.


Эзра Внесен, пятидесяти шести лет, профессор Чикагского университета, физик-космогонист, доктор философии, постоянный член Комиссии по контактам с внеземными цивилизациями

Ну что же, господа, я полагаю, мои личные впечатления — не самое главное на настоящем этапе. Хотя я видел всадников три раза, однако никаких выводов из визуальных наблюдений сделать не в состоянии. Дистанция была очень большой, и я вынужден был пользоваться морским биноклем и стереотрубой, любезно предоставленными мне командиром роты морских пехотинцев и старшим офицером штаба одного из артиллерийских подразделений.

Чтобы у вас по этому поводу больше не возникало никаких вопросов, скажу сразу, что все случаи имели место 11 августа, то есть ровно через неделю после появления упомянутых объектов и всего за день до их загадочного исчезновения. Если вас интересует точная география моего, так сказать, одностороннего и неявного контакта, то пожалуйста: к юго-западу от Девилс-Лейк, куда я прибыл на вертолете из Чикаго 10 августа, примерно в 4–5 милях от городской черты. Приблизительное время: 10, 14 и 17 часов. Во всех случаях имело место передвижение всадников группами по два-три объекта в направлении северо-северо-запад.

Поскольку меня пригласили для того, чтобы я изложил выводы и гипотезы Комиссии по контактам, специальное внеочередное заседание которой состоялось 13 августа, то я позволю себе остановиться на четырех аспектах «феномена всадников». Я имею в виду проблему возникновения «феномена» — сюда включается и вопрос о локализации места их постоянного обитания, — далее, проблему неуязвимости объектов, цель «пришествия» и, наконец, возможные причины их внезапного исчезновения.

Как вы прекрасно знаете, информация, касающаяся «феномена всадников», чрезвычайно скудна, те факты, которыми мы располагаем, не поддаются строгому научному анализу, поэтому вы ошибетесь, если будете ждать от моего сообщения глубоких и аргументированных выводов. Вся работа Комиссии сводится — до получения новых данных — к сбору всевозможных гипотез и тщательному изучению их.

Итак, проблема первая. Откуда взялись всадники и как они явились?

На этот счет имеются в основном две точки зрения. Часть исследователей придерживается мнения, что мы столкнулись с инопланетной цивилизацией, открывшей или получившей со стороны знание сверхбыстрого, если не мгновенного, преодоления межпланетных, межзвездных или межгалактических расстояний. Способы осуществления подобного рода «прыжков» могут быть различными, но и они делятся на две группы: пространственно-временной переход — выход в гиперпространство или использование — что то же — подпространства, я прошу прощения за научно-фантастическую терминологию, — и чисто временной переход. Последнее — уже из области даже не научной, а сугубо сказочной фантастики, но отбрасывать содержащееся в этой гипотезе разумное зерно мы не можем. Смысл здесь следующий: если мы допустим существование пра- или постцивилизации на нашей планете, а также возможность путешествий во времени, то все препятствия для появления у нас «гостей» из прошлого или будущего Земли будут сняты.

Вторая точка зрения — это объяснение «феномена всадников» с помощью гипотезы о существовании параллельных миров. Наличие «двойников» у нашего мира недоказуемо, но вполне предположительно. Говоря простым языком, всадники — это пришельцы из другого измерения.

У обеих теорий — и это общая позиция — есть огромный минус. Судя по облику, одежде, способу передвижения, используемым материалам, а также поведению всадников, они не могут являться представителями высокоразвитой цивилизации. Все члены Комиссии относят их к уровню, соответствующему нашему раннему средневековью. Совершенно естественно, что разум на столь низкой стадии развития никоим образом не способен одолевать пространство или время, если… если это не результат знания, дарованного какими-то иными, технически развитыми существами.

Еще одна «неувязка»: точное попадание объекта в заданный конечный пункт переноса, иначе «точность прицела». Например, «бочка» могла зависнуть высоко над Землей и камнем рухнуть вниз или же «проявиться» в недрах Земли и остаться там «вмороженной» в породу навеки, однако не произошло ни того, ни другого: она возникла точно НА поверхности. Этот факт вызвал жаркие споры среди членов Комиссии, но к единому мнению мы так и не пришли.

Следующий вопрос: почему всадники оказались неуязвимыми для земного оружия? Более того, почему ни одно средство защиты не «сработало»? Что касается ловушек, западней, ловчих ям и прочих примитивных систем пассивного нападения, примененных — по иронии судьбы — когда более совершенные способы оказались бессильными, то есть в последние дни «пришествия» (назовем это так), то здесь все более или менее ясно. Единственное предположение, выдвинутое Комиссией, сводится к гипотетическому сверхчутью всадников. Действительно, тот факт, что ни один из них ни разу не попал в тщательно замаскированные ловушки, в большом количестве вырытые в зоне «пришествия», можно объяснить только сенсорными факторами. Гораздо более сложным и — с точки зрения науки — интересным представляется анализ индифферентности объектов к современному боевому оружию. Наличие брони, естественно, исключается. Во-первых, очевидцы, уцелевшие после близких «контактов» с всадниками, в один голос утверждают, что одежда их состояла исключительно из кожаных и текстильных материалов, пусть необычная одежда, но все же — повторяю — из кожи и текстиля. Мало того. Любой, даже сверхпрочный панцирь обеспечил бы надежную защиту от пуль, но никак не от снарядов, огнеметов и авиабомб, а использованы были, все эти виды оружия. В порядке эксперимента, конечно, неплохо было бы испробовать атомную или химическую атаку, но, к счастью для населения, до этого дело не дошло. Не исключено, что и такие виды воздействия оказались бы малоэффективными, зато жителям и природе был бы нанесен непоправимый ущерб. Итак, проблема остается: почему всадники оказались неуязвимыми для огнестрельного, фугасного и термитного оружия? Здесь опять-таки существуют две точки зрения.

Первая: парапсихологическая теория. Возможно, всадники — то ли по природе, то ли используя неизвестную нам и непонятную им самим (только так!) технику — обладают телепатическими свойствами, а именно — телекинезом. Иначе говоря, они способны мгновенно перемещать в пространстве, удалять от себя любой потенциально опасный объект, будь то пуля, снаряд или осколок. Куда они удаляют его, и удаляют ли — остается, естественно, невыясненным.

Вторая теория — так сказать, темпоральная. Если допустить, что всадники явились к нам из другого времени, о чем я говорил ранее, то почему бы не предположить, что между ними и окружающей их чуждой средой располагается некий тончайший «слой», оболочка, если хотите, «иного времени», служащая непреодолимым препятствием для любого материального объекта нашего мира? Можно выразиться и по-другому: не защищал ли всадников определенный временной барьер? Если это так, то становится ясным, почему любые способы силового воздействия на них оказались неэффективными.

Здесь, прежде чем перейти к следующей проблеме, я хочу отметить вот что: ни одна теория — взятая отдельно от других — не дает целостной картины «пришествия». Другими словами, ни одна из них, даже если принять, что все они реалистичны, не может быть истинной. Истина лежит либо на стыке всех гипотез, либо вообще недоступна нашему воображению. На самом деле. Возьмем хотя бы темпоральную теорию. Она хорошо объясняет появление всадников и их неуязвимость, но зато полностью исключает возможность дыхания, питания и в какой-то степени активной деятельности всадников в нашем мире. Если они убивают людей мощным энергетическим импульсом, то, следовательно, временной барьер анизотропен, что вообще не влезает ни в какие рамки. Если же он двусторонне непроницаем и стреляют они, скажем, какими-нибудь «сгустками времени», подобными субстанции «барьера», то как и чем они питаются и дышат?

Аналогичная ситуация и с парапсихологической, и с любой другой теорией: каждая дает ответы только на часть вопросов, единого же объяснения всему происшедшему мы пока дать не в силах.

Перейдем теперь к цели Пришествия. Здесь мы вторгаемся уже в сферу психологии, точнее, в сферу ксенопсихологии.

Самый простой и, пожалуй, самый порочный путь — это перенос на психику всадников наших земных мерок, но ничего, кроме этого, мы предложить не можем. Некоторые члены Комиссии считают, что на землю явились завоеватели, истребляющие коренных жителей доступных им миров в целях расширения собственной территории или в поисках некоего «Эльдорадо».

Кстати, а почему «истребляющие»? Это уже вопрос, который задает вторая группа членов Комиссии. После контакта с всадниками люди исчезают, это верно, но… пока еще никто не доказал, что здесь имеет место убийство, а не что-нибудь, вроде «переселения», иначе — «захвата» землян пришельцами, в результате которого остается видимый след «переноса» — розовый туман.

Наконец, есть и такое мнение: «охотники» — это на самом деле… «спортсмены», так сказать. А почему бы и нет? Разве в основе их «деятельности» не мог лежать чисто охотничий азарт? Разве не могли они посчитать людей… дичью, да, да, дичью, истреблять которую (здесь мы снова возвращаемся к версии об убийстве) увлекательно и существование которой — даже при всей схожести истребляющих и истребляемых — праздно и бессмысленно? Бессмысленно, конечно же, с точки зрения ограниченных в развитии «охотников». И разве мы, люди, не истребляем похожим образом массу животных, в том числе и гипотетически разумных — дельфинов, например, — с той лишь разницей, что мы привыкли употреблять их плоть в пищу, или набивать чучела для разного рода коллекций, или ценить выше всякой меры какие-нибудь мелочи: клыки, бивни, перья, чешую… а «охотники», возможно, питаются совершенно иным способом и в коллекциях и поделках не нуждаются? Так-то вот, уважаемые господа. Нелегко расставаться с мыслью, что человек — венец и царь природы, не правда ли? И все же этой сказочке, пожалуй, приходит конец. Теперь нам придется жить с оглядкой, придется посматривать, не блеснет ли где голубая вспышка. А блеснет — и научимся бегать быстрее гепардов, зарываться в землю искуснее кротов, уходить в глубь морей сноровистее кашалотов. Это мстят нам индейцы и мстят бизоны. Мстят зулусы и гуанчи, и мстит безобиднейшая Стеллерова корова. Косвенно мстят, конечно, но ответ за них мы держали на днях прямой.

Впрочем, я отвлекся. Последний аспект «феномена всадников», на котором я хотел остановиться, — это возможные причины их исчезновения. Как ни странно, но загадка сия не имеет ни одного, даже квазинаучного объяснения. И именно здесь наибольший простор для фантазии. На самом деле поразительно: существа, ничего не боящиеся, абсолютно неуязвимые для нашего оружия, в течение недели совершенно безнаказанно сеявшие смерть среди людей, — внезапно исчезают. Более того, не исчезают, а бегут, бегут в панике.

Подчиняясь неведомому сигналу, поданному, возможно, одним из них, а возможно, группой, — с бешеной скоростью стекаются они к своему «кораблю», или «бочке», как ее стали называть с легкой руки одного из очевидцев, — и тают в воздухе, словно кошмарный мираж. В чем дело? Непонятно. Конечно, прекрасно, что они в конце концов убрались. Лучшего и желать невозможно. Но должны же мы понять, что повергло их в ужас?! Смеем ли мы облегченно вздыхать и радоваться, коли не способны доискаться до причины их бегства? И если они появятся еще раз, сумеем пи мы повторить «изгнание»?

Попробуем разобраться. Что может отвратить охотника от охоты? Браконьера, очевидно, закон в лице облеченных властью представителей. Отпадает? Отпадает. Промысловика — отсутствие дичи. Тоже отпадает. Охотника-спортсмена — только зверь, против которого оружие бессильно и который угрожает его собственной жизни. Очевидно, и это в нашей ситуации — ложный ход. Пойдем далее. Что может встать на пути конкисты? Сила, и ничего, кроме силы. Видимо, здесь нам тоже до сути не добраться. Противопоставить что-нибудь весомое оружию пришельцев и их неуязвимости мы не смогли.

Наконец, чего может испугаться крестоносец? Нечистой силы? Навряд ли. В его распоряжении мощный «арсенал» средств против нее, начиная от крестного знамения и ладанки с мощами и кончая святой водой или освященным самим папой распятием. Если все это не помогает, и дьявол продолжает строить козни, крестоносец — истинный крестоносец — испытывает лишь удивление, но не страх. Может, он способен удариться в панику, осознав, что гроб господний — фикция, что его нет и никогда не было? И это нереально. Такую мысль ему никто не внушит. Не найдя святыни в предполагаемом месте, он станет искать ее в другом, предавая огню и мечу все на своем пути.

Впрочем, не буду вас больше мучить догадками. Сразу перейду к предположению, которое, на мой взгляд, хоть как-то способно что-либо разъяснить, натолкнуть на мысль.

Сила, с которой мы столкнулись, — сила примитивная, это ясно. Так, может, в борьбе с ней надо было исходить от примитива? Сейчас, конечно, это все мысли «post factum», но кто даст гарантию, что в будущем подобная ситуация не повторится? Вот я и думаю, что могло бы явить пришельцам — всадникам — образ зла? Какие демоны живут в их мифологическом мире, и можем ли мы этих «демонов» представить их очам?

Или, например, тотем. Всякий знает, какое могущество было скрыто в тотеме для любого племени, исповедующего анимизм, и в равной степени всякий знает, сколь непобедим был враг этого племени, овладевший в бою сим священным тотемом! Вот только знать бы, какие тотемы в ходу у наших недавних «гостей».

Конечно, между примитивными анимистами и крестоносцами — хотя бы в истории нашей Земли — большая дистанция, но зерно истины в моем допущении есть: ведь и крестоносец не поднял бы руку на священную хоругвь!

Конечно, я могу ошибаться. Даже наверное я ошибаюсь, ибо все время исхожу из сугубо земных представлений, стараюсь поместить чужаков в привычную систему координат. Это не только мой недостаток, это недостаток, от которого не избавиться никому из людей. И тем не менее я верю, что решение загадки всадников возможно, и я буду безмерно рад, если оно окажется найденным на одном из предложенных Комиссией путей.


ДОКУМЕНТ № XCA(86)V (магнитофильм, приложение к № ХСА (86) I–IV)

ДАТА: 21 августа


Дженни Уотфолкс, шести лет, деревня Валлиги-Фетт

Ой, дяденьки, я ведь совсем-совсем не виновата. Ведь правда? Это он сам. Я вам все-все расскажу, только не ругайте меня. Я его даже и не прогоняла вовсе, я его и не видела раньше никогда. Я просто сидела в садике и рисовала. А па в город уехал. И ма с ним. Они оба уехали и сказали, чтобы я никуда не уходила, а рисовала. Я очень люблю рисовать. Мне па столик в садике сделал, зелененький, и стульчик маленький сделал, тоже зелененький, чтобы я рисовала. И вот я сидела и рисовала. А па сказал, что говорят, что происходит что-то экс… экр… эктридинарное, и у нас радио не работает, и нужно выяснить, и чтобы я Бетти слушалась. А я Бетти не люблю. Она все время на кухне и со мной не играет. И я сидела и рисовала. Вдруг какой-то мистер на лошадке ка-ак выскочит из кустов возле меня. Он такой черный-черный был, и лошадка его тоже черная-пречерная. Только я ни капельки не испугалась. Я думала, он охотник, у нас много охотников вокруг. Он какую-то палку вместо ружья держал, я думала, он играет так, и так спокойно ему говорю: вы, что ли, понарошке охотитесь? Я говорю, у меня тоже ружье есть понарошечное, деревянное, мне его па сделал. А потом смотрю, он на меня вовсе и не глядит, смотрю, он на мой рисунок глядит, и даже палку свою опустил, а глаза у него такие большие-большие, будто он испугался чего. И даже задрожал, и лошадка его тоже задрожала, и как присядет на задние ноги, как замашет передними копытками в воздухе. И мистер в свисток засвистел. Очень громко, но тоненько-тоненько. Я подумала, что и не слышно ничего, только ушкам больно. А лошадка повернулась, и мистер быстро уехал. Правда-правда, я ничего не сделала, он сам уехал. Вы ведь не будете меня ругать? А потом я сама решила посмотреть, чего этот дядька так испугался. Посмотрела на свой рисунок — и мне даже самой страшно стало. Честное слово! Я там на большой бумажке Чуду-Юду нарисовала страшенную, большую такую Чуду-Юду. Страшную-престрашную, прямо жуть: без носа, бородатую и на пяти ногах!..

Геннадий МАКСИМОВИЧ ЕСЛИ ОН ВЕРНЕТСЯ[1]



1

Михаил Петрухин очень удивился, узнав, что его срочно вызывает знаменитый Василий Гарбузов. Зачем мог понадобиться молодой генетик вице-президенту Всемирной академии наук?

И вот Михаил неожиданно оказался в месте, где до этого не бывал ни разу: на усеянной полевыми цветами лужайке, возле приземистого старинного здания. Все это было удивительным и загадочным.

— Им здесь действительно спокойно, — услышал Михаил голос Гарбузова и, оглянувшись, увидел, что вице-президент, сорвав ромашку, вставляет ее в нагрудный карман.

— Кому? — Михаил посмотрел вокруг.

— Тем, к кому направляемся. Идемте же.

По еле заметной тропинке они подошли к зданию, толкнули стеклянную дверь. В холле за столом сидела миловидная девушка. Она глядела на небольшой экран, расположенный справа от стола.

— Ну, Люда, как тут у вас? — спросил Василий Григорьевич, положив ей на плечо свою огромную руку.

— Скучновато, — улыбнулась девушка.

— Поговорили бы с кем-нибудь из знаменитостей, — сказал вице-президент, — люди интересные.

— Я уже говорила, — ответила девушка, опять улыбнувшись, — но они народ занятой. Смирнов формулы выводит, Джонсон уточняет орбиты каких-то далеких планет, Пежен почему-то на стихи перешел. Может быть, весна?.. И все про луну, про маленькое тихое озеро, лодочку на воде. И зачем ему это? Басилашвили — собеседник интересный. В любви объясняется…

— Вот видите…

— Недавно один из них, кажется Шахов, мой портрет рисовал, да вроде бы не очень похоже.

— Где у вас космонавты? — спросил Гарбузов.

— На втором этаже.

Вице-президент направился к подъемнику. Пройдя за ним несколько шагов, Петрухин обернулся, приветливо помахал девушке рукой.

— Василий Григорьевич, — обратился Михаил к Гарбузову, когда они поднялись на второй этаж. — Я, кажется, понял, где мы. Это хранилище вторых «Я»?

— Можно сказать и так.

— Здесь мой прадед?

— Вы угадали, молодой человек…

— А почему… — он замялся, — почему об этом хранилище мало кто знает?

— Первое время все знали, — сказал вице-президент, остановившись. — Но вы представить себе не можете, сколько здесь происходило трагедий. Вернее, не здесь, а в другом здании. Это построено лет триста назад. И компьютеры давно заменены. Те, первые, поизносились, устарели…

— А заключенные в них вторые «Я»? — спросил Михаил.

— Неужели вы могли подумать, будто компьютеры отменно действовали все пять веков? Блоки работают постоянно. Нет, наверное, ни одной области применения электронно-вычислительных машин, где бы они были загружены так плотно. Понимаете ли, второе «Я» ученого или художника, перейдя в компьютерную оболочку, понимает, что наконец-то может воплотить все то, к чему стремилось раньше. И оно поглощает необъятное количество информации. А если еще прибавить возможность параллельного мышления…

Но, конечно же, не это послужило причиной того, что о хранилище стали умалчивать. Вы только представьте себе на минуту: у вас умирает отец или брат и перед смертью передает свой интеллект машине. Проходит какое-то время, вы оправляетесь от горя и решаете побеседовать с ним, вернее с его вторым «Я». Вы подходите к компьютеру, и он как живой окликает вас, спрашивает, как идут дела, что нового дома… Нет, не всякий человек способен выдержать такое. Родным и близким запретили посещать эти компьютеры. И страсти улеглись сами собой.

— Почему же сама идея заглохла? — спросил Михаил, оглянувшись. — Запрет есть запрет, но сохранение мощных интеллектов — вещь все-таки нужная.

— Нельзя сказать, чтобы она заглохла сразу. Родилась эта идея в конце двадцатого века. А когда изобретение психошлема позволило перевести интеллект человека в компьютер, начались бесконечные споры о том, насколько это допустимо с моральной точки зрения и кем считать такой компьютер с человеческим сознанием — бездушной машиной или же человеком в непривычном для всех состоянии. Споры длились долго и в конце концов привели к отказу от «электронного бессмертия», как аморального. Ведь второе «Я» перерабатывает информацию и чувствует совсем как живой человек. Но оно знает, что оно не человек и страдает от этого. К тому же человеческий интеллект, порожденный, как известно, трудом, не мог долго существовать неизменным вне человеческого тела. Одной информации недостаточно. Заложенный в компьютер интеллект со временем перерождается не в лучшую сторону. Как оказалось, компьютезированное второе «Я» человека выдавало интересные результаты только первые сто-сто двадцать лет. Потом или начинало ошибаться, или же бросало свое непосредственное занятие и переключалось на те увлечения, как тогда говорили, хобби, на которые раньше у него просто не хватало времени. Так, математики, например, начинали писать стихи, а писатели вдруг превращались, пускай и в средних, но изобретателей…

— Но ведь, наверное, можно было бы ввести это самое второе «Я» в оболочку совершенного робота. Оно бы и передвигаться могло, как человек, а с помощью искусственных рецепторов и ощущать все, почти как живое существо. Разве не так? — спросил Михаил, внутренне удивившись, как до этого не дошли раньше.

— Все это, может быть, и так, — улыбнулся Гарбузов, — но вы, Михаил, совершенно забыли: передавать второе «Я» начали тогда, когда еще не существовало столь совершенных роботов, о которых вы говорите. Ну а переносить это второе «Я» из одного электронного мозга в другой, заключенный в оболочку робота… Кто мог гарантировать, что при этом не возникнут какие-то ошибки? Да и не в каждого робота можно вместить необходимый для этого компьютер. Эти-то причины и свели на нет передачу компьютеру человеческого второго «Я». Исключение было сделано только для космонавтов. И вот почему: за время их полета на Земле меняются поколения, появляются новые обычаи, привычки, правила. Далеко вперед уходит наука. Конечно, на Земле космонавта-пришельца из далекого прошлого встречают как героя. Но легко ли привыкнуть ко всему окружающему? Чтобы возвращение не стало для него трагедией, и сочли необходимым разрешить космонавтам оставлять свое второе «Я» на Земле. Оно живет в недрах компьютера полнокровной интеллектуальной жизнью, постоянно получая извне всю необходимую информацию и прекрасно зная, что рано или поздно обязательно встретится со своим настоящим «Я». Такой компьютер не накапливает всю информацию без разбора, а выбирает только ту, которая интересовала бы самого космонавта. Когда же космонавт возвращается, ему с помощью того же психошлема вводят все отобранное для него вторым интеллектом. Это помогает человеку быстрее разобраться в новой для него жизни…

А сейчас давайте пойдем к вашему прадеду, — сказал Гарбузов.

Они вошли в просторный зал. У стен рядами стояли небольшие металлические шкафы компьютеров. В зале царила тишина. «Вот уж поистине кладбищенская», — мелькнуло в голове у Петрухина. Гарбузов взглянул на список, висевший у двери, и направился в дальний угол.

Остановившись у одного, ничем не отличавшегося от других металлического ящика, вице-президент сказал:

— Вот это и есть ваш пращур.

Гарбузов нажал кнопку, на пульте компьютера загорелась лампочка, и спокойный голос произнес:

— Здравствуйте, я вас слушаю.

— Только не подумайте, что это голос вашего деда. Они все тут примерно одинаково говорят, — шепнул Гарбузов.

— Здравствуй, дедушка, — сказал Михаил и запнулся. Он не знал, о чем говорить дальше.

— Если ты в этом уверен, то здравствуй, внук! Точнее прапраправнук. Как тебя зовут, чем ты занимаешься?

— Зовут меня Михаил. Я биолог.

— Михаил, Миша, — как-то нараспев произнес компьютер. — Биолог — это тоже хорошо. Я когда-то занимался биологией. Но потом космос увлек меня. Позже я вспомнил о своем былом увлечении. Ведь времени-то у меня стало больше. Если бы не космос, я бы обязательно стал биологом, а точнее — генетиком. Недавно познакомился с одной статьей. И понял, что по отстал. В некоторых вопросах мне трудно было разобраться… Да, Миша, как твоя фамилия?

— Как и твоя — Петрухин.

— «Наследственные структуры после тройного межвидового скрещивания с применением генетической инженерии». Твоя статья?

— Моя.

— Молодец, башковитый парень. Рад за тебя. А чего ты пришел-то ко мне?

Михаил вспомнил, как утром примчался по срочному вызову к вице-президенту. То, о чем напомнил ему Гарбузов, Петрухин хорошо знал. В начале XXI века астрономы зарегистрировали ясные сигналы, исходящие из района звезды Проксима Центавра. Искусственная природа сигналов ни у кого не вызывала сомнений, но расшифровать их не удавалось.

Тогда и было решено отправить к Проксиме Центавра экспедицию. Для полета построили мощный по тем временам корабль «Мир-1». Команду после длительного отбора составили двое — командир корабля Иван Петрухин и ученый Гарри Холдер.

Вскоре после старта космонавты перешли в состояние анабиоза. За полетом следили роботы и автоматы. Они же должны были «разбудить» команду при подлета к цели или в случае крайней необходимости. Но через два с лишним года пришло сообщение, что корабль попал в облако мельчайших метеоритов. С того момента связь с экспедицией была потеряна. Но вот недавно автоматические телескопы обнаружили объект, летящий к Земле со стороны Проксимы Центавра. Высланные навстречу ему патрульные корабли увидели довольно древнюю ракету.

Вначале это никого не удивило. Поврежденных и брошенных ракет блуждает в космосе немало. Но ракета ответила на радиозапрос, тогда-то и узнали, что это «Мир-1» и что на борту находится только один космонавт — Иван Петрухин. О другом члене экспедиции пока ничего не было известно. Так, за один день Михаил узнал сразу две новости: его дед, Иван Петрухин, возвращается, и у него есть второе «Я»…

— Иван Алексеевич, — вдруг сказал Гарбузов, обращаясь к металлическому ящику. — Вы еще встретитесь. А сейчас, извините, нам пора идти…

— Жаль, жаль… Очень жаль…

Михаилу показалось, что голос этого железного ящика слегка дрогнул.

— Очень жаль, — повторил электронный пращур. — Знаешь, Миша, как тоскливо в одиночестве… Те, что стоят в этом зале, — ребята хорошие. Но мы все уж переговорили. А родные забыли нас. Когда-то Людмила приходила, моя жена, и Саша, сын. А потом…

Михаил вздрогнул. Из недр металлического ящика явственно прозвучал вздох, тяжелый, мучительный человеческий вздох.

— Потом все забылось… Понимаешь ли, постепенно я стал приходить к выводу, что одному лучше. Я должен мыслить, думать, поглощать информацию и опять думать. Всякие там переживания отвлекают… А что там у тебя? — вдруг спросил он. — Расскажи, как там наши, Петрухины? Расскажи коротенько и пойдешь. Ладно?

Михаил вдруг почувствовал жалость к этому серо-серебристому ящику с клавишами и кнопками, с экраном и зрительным устройством. Все-таки, как ни верти, а это и есть его пращур. Пускай с огромным количеством оговорок, но это дед, со многими «пра». Дед, который забыл все радости жизни и не жалеет о них. Дед, превратившийся из мыслящей личности в мыслящую машину. Хоть и не потерявшую способность вздыхать.

— Да ничего, у меня все хорошо, — замялся Михаил, — Обо всех-то я и не знаю. Про тебя вот, что ты здесь находишься, узнал только сегодня.

— А как узнал, в связи с чем? — полюбопытствовал компьютер.

— Да так, совершенно случайно, — соврал Михаил, подумав, что не надо расстраивать этого электронного деда сообщением, что существовать ему, вполне возможно, осталось немного. — Узнал, что ты здесь, вот и заглянул.

— Это хорошо, что заглянул, — опять вздохнул ящик. — Информация по каналам связи, конечно, хорошо, но хочется и просто поболтать. Слушай, а ты женат?

— Все, знаешь, некогда.

— Правильно, Миша. Ни к чему это. Лишние переживания только мешают работе. Разве можно думать о чем-то важном, когда мозг занят другим? Ни к чему, я по себе знаю. Настоящий человек должен отрешиться от всего. Хотя не всегда это удается. Я вот, например, долго боролся с собой, изживал ненужные чувства.

— Это когда? Тогда, раньше?

— Какая разница. Главное — все это не нужно.

— Мы поговорим об этом в другой раз, — уклонился Михаил от обсуждения вопроса, в котором еще и сам не разобрался. — Я пойду, а?..

— Слушай, у меня к тебе просьба. Там, на первом этаже, должна девушка сидеть…

— Людой зовут? Симпатичная такая?

— Передай ей привет. А то она к нам в последнее время редко заходит. Все больше на другие этажи поднимется…

— Хорошо. Я пойду, — сказал Михаил.

Он непроизвольно дотронулся до полированной поверхности ящика и пошел к выходу. Увидев в холле Гарбузова, сидевшего в кресле, Михаил устало сел напротив и закрыл глаза.

2

Некоторое время они сидели молча. Михаил не мог прийти в себя от этой встречи. Было слишком тяжело. Там, в зале, он остро ощутил какие-то родственные связи, соединявшие его с этим ящиком. Но сейчас начинал понимать, насколько глупо было все, о чем он думал там. Ведь компьютер — всего лишь хранилище второго «Я» его деда Ивана Петрухина.

«Но ведь он же переживал, вздыхал, черт возьми, — подумал Михаил. — Значит, ему тяжело?»

— Я вас понимаю, — сочувственно покачав головой, сказал Гарбузов, — поэтому сразу и ушел оттуда. Мне и то было не по себе. А уж, представляю, каково вам.

— Скажите, а они, действительно, тоскуют?

— А вы как думаете? Ведь они с самого начала наделялись эмоциями своих «прародителей». Конечно, основное для этих электронных существ — информация. Но им необходимо и простое непосредственное общение. Здесь налажена система связи между всеми залами и этажами. Однако и такой огромный «коллектив» может надоесть. Лучше всего, конечно, общение с людьми. Хотя оно и бередит их электронную душу. Со временем-то человеческие чувства, эмоции приглушаются, но встречи с живыми людьми напоминают о них…

— Наверное, все они уже ходячие, а вернее, стоячие энциклопедии?

— Конечно, энциклопедии, — согласился Гарбузов. — Но им самим от этого не легче. Они переваривают почти всю информацию, проходящую по системам связи, и по знаниям с ними не может сравниться ни один нормальный человек. И все же они не могут не чувствовать себя ущербными.

— Василий Григорьевич, — спросил Михаил, — вы вот говорили, что компьютеры теряют со временем былые, человеческие, интересы. Как же понимать идею интеллектуального бессмертия? Ведь интеллект должен приносить пользу.

— Они приносят пользу, — Гарбузов провел рукой по своим пышным седым волосам. — От общей системы связи их отключать не стали. — Зачем мучить и без того несчастные электронные «создания»? На выходе же канала связи поставили специальный мощный компьютер, регистрирующий и сортирующий все внесенные ими предложения, изобретения, открытия, все, выходящее из этого здания. И нередко мы получаем интересные результаты. Но каково им — полумашинам-полулюдям?! Когда космонавты возвращаются, второе «Я» объединяется с первым. А если не возвращаются?.. Ладно, хватит об этом, — закончил Гарбузов, вставая. — Сейчас поедем ко мне в академию и там продолжим разговор.

Спустившись на первый этаж, Михаил подошел к дежурной.

— Все в порядке? — спросила девушка.

— В общем и целом, Люда, — в тон ей ответил Петрухин, вглядываясь в синюю глубину ее глаз.

Девушка слегка покраснела и отвела взор.

— Вы будете заходить или одного раза достаточно?

— У меня здесь еще много дел. Но если бы их и не было, я все равно пришел бы.

Михаил хотел сказать еще что-то, но Гарбузов поторопил его.

Выйдя на лужайку перед зданием, Петрухин обернулся. Прежняя красота и нетронутость, которые так понравились ему вначале, пропали. Теперь здание, скрытое от посторонних глаз высокими деревьями, напоминало ему скорее многоэтажное кладбище. Кладбище, где, как в старых сказках, покойники выходят из могил и разговаривают с тобой. Кладбище, на котором, в отличие от обычного, кипят страсти, зреют неразделенные чувства, живут страдания, где спорят между собой тени некогда живших на Земле людей. Кладбище, обитатели которого еще приносят пользу…

И вот они сидят в кабинете Гарбузова в мягких кожаных креслах цвета слоновой кости. Василий Григорьевич заказал кофе, и через минуту в небольшой нише в стене появились кофейник и две чашечки.

— Скажите, Михаил, а вас не удивляет тот факт, что вами занимаюсь именно я? — спросил вице-президент, не спеша потягивая кофе.

— Вам виднее, — уклончиво ответил Петрухин.

Гарбузов поставил чашку на стол:

— После того, как «Мир-1» был обнаружен, мы долго думали, что с ним делать. Вчера принято окончательное решение: поскольку контрольная система корабля сообщила, что большинство бортовых систем работает удовлетворительно, мы его пока трогать не стали. Единственное, что сделали, — это пополнили его энергоресурсы. Думаю, что все обойдется хорошо. Но нас беспокоит предстоящая встреча Петрухина с его вторым «Я». Понимаете?..

— Не очень, — сказал Михаил.

— Но ведь это второе «Я» все время думало, что оно одно… единственное… Какие-то изменения, так сказать, в психике компьютера наверняка произошли…

— А может, не соединять их… человека и машину?

— Но что станет с Петрухиным в чужом для него мире? Специалисты утверждают: ассимилироваться полностью он не сможет. Кем он будет? Человеком под стеклянным колпаком? Живым экспонатом Музея космонавтики?

— Единственный несчастный на планете… Я все-таки не могу понять, что может случиться непредвиденного, если мой пращур встретится со своим вторым «Я»? Ведь его и оставляли здесь для встречи.

— Мнения специалистов расходятся. Представьте себе: в сосуд, рассчитанный на пять литров воды, мы попытаемся влить двадцать пять. Лишняя вода просто вытечет? А если мы не будем давать ей вытекать, то сосуд просто разорвется. Компьютер не человек. За единицу времени он поглощает в сотни, тысячи раз больше информации. Что будет с человеком, когда на него обрушится вся эта лавина знаний?

— Но ведь мой пращур не первый человек, который, улетая в космос, оставил на Земле свое второе «Я»?

— Еще никто не отсутствовал так долго, — спокойно ответил Гарбузов, — предельный срок, который был до этого — сто с небольшим лет. У такого человека даже без встречи со своим вторым «Я» было гораздо больше шансов ассимилироваться в новом для него мире, чем у вашего деда. Пять веков… слишком большой срок…

— И вы считаете, что ему опасно надевать на голову психошлем?

Гарбузов не ответил. Он подошел к окну и стал разглядывать раскинувшийся внизу парк с таким вниманием, будто видел его впервые.

— Скажите, — спросил он, не оборачиваясь, — не интересовался ли электронный дед, как вы узнали о его существовании?

— Интересовался.

— И что вы ответили?

— Сказал, что узнал случайно.

— И обещали заходить еще?

— Да, обещал.

— Ну что же… что же… — задумчиво сказал вице-президент, садясь в кресло. — Человеческий мозг может вмещать в тысячу раз больше информации. Суть в том — какая это информация. Если бы стереть лишнее… Но мы не имеем права этого делать. Представьте, вам в руки дали книгу, и вы наугад вырвали сотню-другую страниц. Чтобы ваш прадед, не подвергаясь опасности, мог получить логически связанную информацию, его второе «Я» само должно заняться сокращениями. А вот согласится ли оно расстаться со своей электронной оболочкой, добровольно пожертвовав при этом не только своим бессмертием, но и частью наверняка дорогой для него информации? Об этом можно только гадать. Мы не знаем, захочет ли лев, выросший в зоопарке, выйти из клетки для того, чтобы умереть в незнакомой для него саванне. Вот тут вы и должны помочь.

— Я?.. — удивился Михаил.:.

— Вы должны уговорить второе «Я» вашего Ивана Петрухина на такой шаг. Ведь вы все-таки родственник.

— А если он не согласится? Мне показалось, что этот серо-серебристый ящик — довольно большой эгоист.

— Пробуйте. Другого выхода нет. Если… если вы все-таки уговорите его… снимите пломбу с голубого рычага и поверните его на 180 градусов. Так вы отключите устройство, запрещающее компьютеру самому стирать свою память. Устройство ввели, когда несколько компьютеров, которым по тем или иным причинам надоело «жить», взяли да и стерли все. Полностью уничтожили вложенное в них сознание. Вы понимаете?.. Не доводите вашего электронного пращура до того, чтобы он, обманув вас, стер совершенно все. Это было бы трагедией…

— Постараюсь, — пообещал Михаил.

3

Ночью он долго не мог уснуть, чего раньше с ним никогда не случалось. Ворочался с боку на бок, несколько раз вставал и ходил по комнате. Но ничто не помогало. Вчерашнее не давало забыться. Наконец он не выдержал и включил электросон. Но все равно спал плохо. Снились кошмары: то компьютер пытался задушить его невесть откуда взявшимися щупальцами, то перед ним раскалывалась на части чья-то голова, то он видел вылезшего из допотопной ракеты старика с огромной, спутанной седой бородой, который зачем-то гнался за убегающим Михаилом. Петрухин проснулся с тяжелой головой.

«С чего начинать разговор с этим электронным прадедом? — подумал он, вставая. — С самого главного? Но не испортит ли все дело? Похоже, и впрямь этот серо-серебристый ящик стал отъявленным эгоистом. Уверовал в свои меры ценностей. Мыслящему человеку, видите ли, следует отрешиться от всего, самоуглубиться, сосредоточиться, он не может ни влюбиться, ни жениться.

И похоже, не очень-то он переживает за Ивана Петрухина. Ведь считалось, что тот давно погиб. Возможно, именно поэтому и развился в нем эгоизм. Я не удивлюсь, если этот ящик возомнит себя «сверхчеловеком» или чем-то в этом роде. Он в полной мере пережил, перечувствовал свою смерть. Так сказать, слышал музыку на своих похоронах…»

Когда Михаил подходил к знакомому зданию; на душе у него было муторно. Людмила сидела на своем месте, как и сутки назад, смотрела на экран. Услышав шаги, она подняла голову и, узнав Михаила, улыбнулась.

— Вы, действительно, решили приходить к нам каждый день?

— Я обещал бывать здесь даже, когда все мои дела на втором этаже закончатся.

— Это почему же? — смеясь, спросила девушка.

— А вы подумайте, пока я хожу.

— Ладно, — ответила Люда, краснея. — А вы знаете, ваш компьютер перенесли в отдельную комнату. Чтобы вам легче было общаться с ним.

— Где он сейчас?

— Там же, в конце коридора.

Михаил прошел на второй этаж и, так и не решив, с чего начать разговор, открыл дверь, ведущую в сравнительно небольшую комнату. Знакомый компьютер был там.

— Так скоро? — сразу же сказал серо-серебристый ящик.

— Да вот…

— Ты расстроен?

— Тебе показалось, — сказал Михаил, все еще не зная, как начать тяжелый разговор.

— Какое-нибудь дело ко мне?

— Особого дела нет, — соврал Михаил, растерявшись.

— Тогда поболтаем? Я очень…

— Знаешь, — вдруг решился Михаил, — я тебя обманул вчера, сказав, будто узнал о тебе случайно. Не случайно. Мне специально сказали. Тот человек, что был вчера со мной. Да и сейчас я пришел к тебе по важному делу…

— Вот видишь, а говоришь, не расстроен. Я сразу заметил!

— Постой, а ты помнишь, когда стал… вот таким?..

— Я все помню. Иван Петрухин улетел к Проксиме Центавра. А я остался тут.

— А ты не думал, что тот, другой «Я», вернется?

— Вернется?.. Он погиб. Корабль попал в метеоритное облако. Мы с Гарри страшно переживали, когда узнали об этом. А почему ты спрашиваешь?

— Понимаешь ли, Иван Петрухин возвращается…

То ли смех, то ли кашель услышал Михаил.

— Настоящий Иван Петрухин… человек. Он жив, слышишь?! А Гарри Холдер, судя по всему, погиб…

Компьютер молчал. Прошла одна, две, три минуты. Наконец Михаил не выдержал:

— Почему ты молчишь?

— То-то вы меня сюда перетащили… — печально и, как по казалось Петрухину, почти с надрывом сказал серо-серебристый ящик. — А я все понять не мог… Просто ты хотел мне эту новость сообщить, когда мы вдвоем будем… Но я-то как же? Я-то как, Миша?

— Что «как»?

— Со мной-то что будет?

— С тобой? Соединишься со своим первым «Я», с Иваном Петрухиным, и станешь им. Вот и все. Что же здесь непонятного?

— А то… Он потом будет, а я — нет!

— Ты будешь им. Я же тебе говорю: вы будете одно и то же.

— Это для того, чтобы потом вместе умереть. Вас-то вон сколько поколений прошло, ты даже всех и упомнить не можешь. А я все живой…

— И чего же в этом хорошего? Сам жалуешься, что тебе здесь все надоели, что тебе скучно, тоскливо без новых людей…

— Скучно, тоскливо… Это правда. Но так бывает лишь иногда. А если я еще больше загружу себя работой, то и на это времени не останется. Уж лучше жить так, чем умереть, стать НИЧЕМ. Нет, я не согласен!

— А я думал…

— Не согласен, и все тут!

— Я почему-то думал, что ты у меня добрый.

— При чем здесь добрый или злой? Я добрый. Что ж мне из-за этого лишаться всего, что я копил так долго? Еще и умирать. Из-за доброты? Нет, и не выдумывай… И оставим этот разговор.

— Ты просто выполнишь то, что и должен был сделать. Отдашь все знания тому, для кого они и предназначались.

— Все накопленное мною предназначалось для него лишь до того момента, как я узнал о его гибели. А потом все стало моим, и только моим… Целых пятьсот лет обо мне не вспоминали. А теперь приходит дальний родственничек и спрашивает: мол, не хочешь ли расстаться со своим бессмертием и умереть этак лет через полтораста. Так вот, я заранее говорю: не хочу. Понимаешь, не хочу!

— Нет, ты не прав, — сказал Михаил. Поискав глазами стул, он придвинул его и сел рядом с компьютером.

— Что это ты решил посидеть? Думаешь, я буду долго раз говаривать на эту тему? — проворчал металлический ящик, — и не надейся. Ничего у тебя не выйдет. Я буду жить сам по себе, а он пусть тоже живет как хочет. Я ему мешать не собираюсь.

— Как он будет жить без тебя? Он должен стать тобой, как и ты должен стать им. Иван Петрухин не сможет жить среди людей, не зная того, что знают они. Он будет для всех нас чужим, как и мы для него.

— Но почему он должен жить за мой счет?

— А сам-то ты появился за чей счет? Если бы не он, быть бы тебе обыкновенным компьютером.

— Тут ты, пожалуй, прав. Но это ни о чем не говорит.

— Почему же?

— Разве дети должны гибнуть, чтобы жили родители?

— Нет, конечно.

— Ну вот и мне тоже это кажется совершенно несправедливым. Он создал меня и улетел, а теперь ты хочешь, чтобы я создал его и погиб. Так дело не пойдет. Он проспал почти все это время, а я кропотливо трудился, совершенствуя свой, именно свой, а не его интеллект. Кто он такой? Да по современным масштабам уже никто! Только человек, совершивший в свое время подвиг. А я творческая, мыслящая личность! И не думаю, чтобы кто-то мог сравниться со мной по уровню знаний даже из живущих сейчас людей…

— Он улетел не на прогулку, — разозлился Михаил, — он оставил жену, которую очень любил, сына, родных, знакомых ему людей, привычный образ жизни. Он оставил все ради великой идеи, ради того, чтобы человечество знало больше. А ты считаешь, что все это можно отбросить, как мешающее тебе мыслить. Ты уже ничего не знаешь о чувствах, ты забыл о них…

— Нет, я знаю, знаю даже сейчас… — попытался было что-то сказать компьютер, но Михаил уже не слушал его, он не мог остановиться.

— Ты забыл, что такое чувство долга, ты потерял почти все человеческое и постепенно становишься просто машиной. Вот ты сказал, что Иван Петрухин проспал пятьсот лет, а ты работал. Но все обстоит как раз наоборот. Проспал все это время ты, хотя, может быть, и видел очень умные сны. А он трудился, добывал новые знания для человечества, носясь в далеких просторах Вселенной. Ты называешь себя творческой, интеллектуальной личностью, а на самом деле ты никто! Просто компьютер! Ты замкнулся в своем собственном маленьком мирке. А кому ты, в сущности, нужен, если живешь не для других? Единственно порядочное, что мог бы сделать, так это выполнить свой долг — отдать все, что знаешь, Ивану Петрухину. Но ты отказываешься и от этого… А породивший тебя Иван Петрухин был совсем иным. Ты, например, знаешь, что где-то в просторах Вселенной существуют иняне. Знаешь — и все. А Иван отправился их искать, пожертвовав ради этого всем, что имел…

Михаил вытер пот со лба. Он был страшно зол на этот серо-серебристый ящик, к которому еще совсем недавно относился с такой симпатией. Некоторое время царило молчание. Михаил ждал, что же скажет ему этот сундук, набитый информацией.

— Да, выдал ты мне, — негромко произнес компьютер, вздохнув и зачем-то помигав лампочками, — быть может, ты и прав. Но не могу я сделать то, что ты требуешь. Не могу…

— Я же объяснил: это необходимо, — тихо сказал Михаил.

— Необходимо… Необходимо… А вот ты мог бы расстаться со всеми своими знаниями и с самой жизнью в подобной ситуации?

— У меня подобной ситуации не может быть, поэтому твой вопрос неправомерен. Но если бы обстоятельства потребовали от меня самой большой жертвы во имя блага других, я пошел бы на нее.

— Вам, людям, проще. Вы смертные. А то, что конечно, может закончиться и раньше. Бесконечное же кончаться не должно.

— Это уж совершенные глупости…

— Может быть… может быть… Но ты уверен, что кто-то, даже мой далекий правнук, имеет право распоряжаться мною?

— Уверен.

— А я нет.

— Ладно, подумай об этом. Лучше я приду завтра.

— Но и ты подумай. Прощай!

Михаил кивнул и вышел. Люды на первом этаже не было, и это вполне устраивало Петрухина. Он очень устал от этого разговора и видеть ему никого не хотелось. Михаил решил пойти домой и попытаться как следует выспаться.

4

Но и в эту ночь ему не удалось уснуть. Оставшись наедине с самим собой, он вдруг потерял уверенность, подумал: а вдруг компьютер все-таки прав? Мало ли что искусственный. Но ведь разум. Предоставив ему возможность столь долго развиваться самостоятельно, можно ли теперь заявлять о правах на него? Электроэнергия и довольно редкая замена старых частей на новые не в счет. Это делалось в знак уважения, как считалось, героически погибшему космонавту Петрухину.

Михаилу снилось, что его судят. Обвинителем был знакомый серо-серебристый ящик. А обвиняли его в покушении на убийство. Потом такие же точно ящики непонятным образом носились за Михаилом по зеленому лугу. В конце концов им удалось схватить его, напялить на голову психошлем, и Петрухин почувствовал себя совершенно опустошенным…

С тяжелой головой он пошел утром к электронному пращуру. Люда сидела на своем месте и разговаривала с каким-то мужчиной лет сорока. Увидев Петрухина, она приветливо кивнула ему. Михаил поднялся на второй этаж и вошел в комнату.

— Здравствуй, Миша, — произнес серо-серебристый ящик.

— Здравствуй! Ну, что скажешь?

— А ты? Все еще считаешь, что имеешь право заставить меня проделать все это?

— Думаю, что да, — не совсем уверенно ответил Михаил.

— Послушай, это все действительно необходимо? Без меня он на самом деле будет несчастным?

— А ты что думаешь? — с усталым раздражением спросил Михаил.

— Да всякое… Ты посиди здесь немного, а я еще подумаю.

Михаил взял стул, придвинул его к окну. Он долго смотрел на лужайку, усыпанную цветами, и незаметно для себя задремал. И приснилось ему, что это он и есть Иван Петрухин, знаменитый космонавт. Вот он входит в эту комнату, приближается к компьютеру и начинает его ломать. Тот что-то кричит, потом вырывается и бежит на откуда-то появившихся ногах в тот зал, где он стоял прежде, и там начинает прятаться за другие такие же ящики.

— Миша, а Миша, — услышал он голос и не сразу понял — во сне это или наяву. — Я, пожалуй… согласен. Если уж иначе нельзя…

— Вот и молодец! — вскочил Михаил. И снова сел. Надо было говорить и другое — о самосокращении информации. — Но… я тебе еще не все сказал.

— Так я и думал. Стоит согласиться на одно, как сразу же потребуется другое.

— Понимаешь ли, ты живешь слишком долго. Ты накопил столько информации, что ни один человек не способен переварить ее всю.

— Что же ты предлагаешь?

— Стереть лишнее…

— Что, что?!

— Все лишнее необходимо стереть.

— Извини, но лишней информации у меня нет и быть не может. Неужели ты думаешь, будто я запоминаю все, что мне удается узнать? Это далеко не так.

— Я имел в виду ту информацию, без которой ты можешь обойтись.

— Мне все нужно. Я ничего стирать не стану.

— Но твоя избыточная информация может принести вред человеку, твоему первому «Я».

— Коли я вас такой не устраиваю, нечего со мной и разговаривать.

Михаил хотел было разозлиться, но тут в голову пришла новая мысль.

— Поступим проще. Запроси по каналам связи данные о возможностях человеческого мозга и об объеме его памяти.

— Я так и сделаю. Подожди немного.

Михаилу не пришлось долго ждать. Вскоре компьютер заговорил вновь:

— Извини, Миша, оказывается, ты прав… Боюсь, на самом деле придется это сделать… Но что же я должен стереть?

— Кроме тебя, никто не определит, что можно стереть, не повредив основной логике твоего мышления.

— Как жаль, что ваш мозг обладает столь малыми возможностями. Придется стереть почти все.

— Далеко не все. Совершенно спокойно можно выкинуть только новости, полученные за первые триста-четыреста лет. Оставляй самое важное…

— Послушать тебя, так вообще ничего не останется.

— Почему же, многое останется. Потом, подумай о временных увлечениях. Ты проштудировал тысячи и тысячи книг на самые разные темы. А зачем Петрухину многотемье?

— Случалось. Например, читал все по проблемам освоения пустынь…

— Вот видишь. Человек лишнее забыл бы, а ведь ты все помнишь. Иван Петрухин, насколько я понимаю, был человеком увлекающимся, любопытным…

— А откуда ты знаешь?

— Я и сам увлекающийся. Ну слушай дальше. После всего этого у тебя остаются сведения, касающиеся лишь тем, связанных с твоей работой и твоими главными увлечениями. Просмотри и их. Например, командиру корабля совершенно не обязательно знать все тонкости устройства двигателей ракеты. В современных экипажах их проверкой или ремонтом занимаются роботы под руководством механиков. Командиру достаточно знать только основной принцип их работы. Кроме того, я совершенно не уверен, что за прошедшие века ты с таким же усердием не изучал все предшествующие схемы двигателей. А зачем это Ивану Петрухину?

— Но что же останется?

— Останется то, что нужно специалисту в двух, от силы в трех областях. Этого достаточно.

— Так говоришь в двух-трех?

— Не больше… Ну я, пожалуй, пойду. У меня сегодня много дел, да и у тебя теперь тоже.

Михаил встал и направился к двери. Но компьютер остановил его.

— Миша, а рычаг? Тот, что голубой…

Он вернулся к машине, снял пломбу и повернул рычажок.

— Смотри, не наделай глупостей.

— Я понимаю, о чем ты. Не беспокойся. И пожалуйста, не думай, что у меня на самом деле все чувства отмерли.

— Что ты имеешь в виду?

— Да так, ничего. Прощай! Не забывай, заходи хоть изредка.

Михаил вышел из комнаты и спустился на первый этаж.

Девушка сидела на том же мелете.

— Заходите еще. Буду рада вас видеть, — сказала она и покраснела.

«А что, может, действительно, зайти как-нибудь вечерком, — подумал Михаил, остановившись на зеленой лужайке. — А то еще останусь вечным холостяком и начну потом доказывать, что только так и должен поступать настоящий мыслитель». Он засмеялся и пошел не оглядываясь.

5

…Время летело быстро. Михаил целыми днями работал в своей лаборатории, так и не удосужившись ни увидеться с Людой, ни поговорить со своим пращуром. Однажды его вызвал к видеофону Гарбузов.

— Не забыли? — спросил он. — Завтра летим на космодром. Кстати, принято решение: полностью из анабиоза Ивана Петрухина будут выводить только при встрече со вторым «Я». И еще у меня к вам просьба. Зайдите сегодня к своему электронному родственнику. Он ни с кем разговаривать не хочет, а нам надо знать, все ли у него готово. Насколько я понял, с вами у него хорошие отношения, так что вам он скажет все.

— Ладно, в конце дня зайду.

— А завтра прошу ко мне. На космодром полетим вместе.

…Михаил пересекал знакомую лужайку со странным чувством.

Как будто он шел прощаться с отходящим в мир иной близким человеком. На месте дежурного в этот раз сидел какой-то долговязый парень. Михаил поднялся на второй этаж, вошел в комнату, где стоял знакомый ящик. И сразу увидел букетик луговых цветов, стоявший на гладкой серо-серебристой поверхности компьютера. Он протянул к ним руку, но знакомый голос остановил его.

— Не надо! Это я попросил Люду принести цветы. Я ведь так давно их не видел… А ты пришел просто попрощаться?

— Да как сказать, — растерялся Михаил.

— Это хорошо, что пришел. Мне нужно с тобой поговорить. А то они тут пристали, понимаешь. Какое им дело, это касается только нас. Так вот, не беспокойся, я все сделал как надо. Он даже ни о чем не узнает и будет счастлив. То есть мы вместе с ним будем счастливы. Ты был прав, так будет лучше… Разговор этот я сотру, ты не волнуйся. И вот еще что: увидишь его, передай от меня привет, скажи, что я был неплохим парнем, трудился честно… Прощай!

Компьютер тяжело вздохнул, совсем как человек, и Михаил, погладив его блестящую поверхность, быстро вышел.


«Мир-1» приземлился удачно. Системы наведения сработали так точно, что огромная ракета всей своей громадой села прямо в центр взлетной площадки. Как ее вскрывали, Петрухин видел лишь издали: на площадку не пустили никого, даже Гарбузова.

С близкого расстояния Михаил увидел только контейнер с телом Ивана Петрухина. Ребята из службы спасения — атлеты в синих комбинезонах — зорко следили за тележкой на воздушной подушке, везущей контейнер к зданию космопорта.

Когда контейнер вынули из ракеты, уложили на тележку и повезли, Михаил обратил внимание на огромную фигуру старомодного робота, следившего за группой спасения. Его отгоняли, но он неотступно следовал за тележкой.

— Зря они стараются, — сказал Михаилу Гарбузов, — робот будет слушаться только Петрухина. Я имею в виду Ивана Петрухина. Вы представляете, что было бы, если бы этот доисторический монстр в два с лишним метра ростом пустил в ход свои кулачищи из легированной стали, а то и просто стал бы хвататься за оружие. Пять веков назад делали несколько глуповатых роботов, зато чертовски сильных — металла на них не жалели.

Гарбузов быстрым шагом направился к контейнеру и что-то сказал людям. Робот словно понял, кто здесь главный, отошел от контейнера, но все-таки продолжал следовать за ним.

— Насчет робота я распорядился, — сказал Гарбузов, вернувшись к Михаилу. — А он не так глуп, как я предполагал. Разобрал, о чем говорю, и стал вести себя спокойнее. А вообще-то я его понимаю. Ведь по правилам, которые существовали тогда, из состояния анабиоза космонавт должен был выходить только на борту корабля. Но Иван Петрухин, видимо, понимал, что всякое может случиться, и заранее предупредил своего охранника.

К зданию космопорта они прибыли как раз вовремя. У входа разыгралось целое сражение. По давно установленным для всех космопортов правилам, во избежание всяких неприятностей и неожиданностей роботам было запрещено входить в здание вместе с людьми. Они должны дожидаться своих хозяев в специальном помещении рядом с грузовым складом.

И вот сейчас роботы охраны пытались заставить стального гиганта выполнять это правило и не пропускали его в здание космопорта. Применять оружие роботы охраны не могли, так как кругом были люди. А врукопашную…

Из-за угла здания космопорта выскочило еще три охранника. Металлический монстр схватил уже поверженного наземь противника, замахнулся им, как палицей. Первый же удар повалил одного из прибежавших помощников. А когда поверженный попытался подняться, мощный пинок ногой отбил у него всякое желание делать это. Несмотря на инструкцию, второй из нападавших схватился было за оружие, но импровизированная палица уже обрушилась и на него. И тут случилось непредвиденное. Третий оставшийся белковый робот охраны, забыв обо всех введенных в него программах, струсил. Сначала он замахал руками на приближавшегося к нему разъяренного стального гиганта, а потом бросился бежать.

Все кругом стояли затаив дыхание. Было ясно: происходит нечто неположенное, запрещенное всеми инструкциями. Но картина была настолько захватывающей, что вмешаться и прекратить бой никому не хотелось. Из здания космопорта выскочили еще пять роботов охраны. И тут вышел из оцепенения начальник космопорта, крикнул белковым охранникам, чтобы они остановились. Михаил обернулся и увидел: стальной монстр, как человек, ожидающий нападения, прижался спиной к стене, широко расставив ноги, и внимательно следил за удаляющимися охранниками.

— Силен! — восхищенно сказал Гарбузов. — Уверен, что ваш дед будет просить оставить ему робота. И хотя пользоваться служебными роботами в личных целях строжайше запрещено, я добьюсь, чтобы ему разрешили.

Они вошли в здание космопорта, сели передохнуть в мягкие кресла. Неподалеку сидели трое космонавтов в стального цвета комбинезонах космического патруля.

— Не поверю, будто вы не понимаете, как все это глупо, — горячился молодой высокий парень. — Затратить пять веков только на то, чтобы пробыть на незнакомой планете всего несколько дней, да еще потерять при этом своего товарища. Зачем все это?

— Любопытство, милый друг, — возразил другой космонавт. — Нормальный человек обязан быть любопытным. Да ведь корабль и привез кое-что. Грузовые контейнеры полны, что-то там все-таки есть.

— Зря спорите, зря подсчитываете. В дальние экспедиции отправляются не только за знаниями да за богатствами. Без энтузиастов, подобных членам экипажа «Мир-1», не обойтись. Не будь в истории таких людей, человечество до сих пор толкалось бы в пределах Солнечной системы, несмотря на все достижения техники…

О чем дальше шел разговор, Михаил не слышал: подошел посыльный космопорта и позвал их.

В зале, где стоял контейнер со спящим Иваном Петрухиным, было полно людей. Подойдя к контейнеру, Михаил увидел, что его дальний родственник совершенно седой.

6

— Ну как, соскучились по своему пращуру? — спросил Гарбузов, когда Михаил поднялся на второй этаж знакомого ему здания. — Пошли. Сейчас Иван Петрухин начнет превращаться в современного человека, жителя Земли двадцать шестого века.

Они вошли в комнату, где рядом с серо-серебристым ящиком лежал в контейнере Иван Петрухин. В комнате было темно. Михаил взглянул на экран, висевший над головой. Вот он засветился, по нему забегали слабые блики, становившиеся все четче. Наконец Михаил увидел: по большому лугу бежал Иван Петрухин, неся на плече сына. Оба весело смеялись. Рядом бежала молодая женщина. Вот они все повалились на траву и стали рвать луговые цветы. Цветов набралась уже целая охапка. Петрухин схватил их и высыпал на голову смеющейся жены. И тут все исчезло. По экрану забегали цветные блики.

Михаил силился вспомнить, где он совсем недавно видел такие же самые цветы и кого ему так сильно напоминала жена Петрухина. Ну… ну… И тут перед его глазами встал серо-серебристый ящик с букетиком таких же цветов на блестящей поверхности и дежурная Люда с первого этажа… Та самая Люда, которая так нравилась Михаилу…

— Пойдемте, — сказал Гарбузов. — Не будем подсматривать.

Они вышли в коридор.

— А знаете, мне все больше нравится этот стальной монстр, — сказал Гарбузов. — Сейчас он сидит в моем аэролете. Еле уговорил его не лезть в это здание. Не то чтобы я был особенно против, но ведь есть правило еще более строгое, чем в космопортах: в вычислительные центры роботов пускать не разрешается. Только в самых крайних случаях, когда требуется их физическая сила, да и то при соответствующем контроле.

Они долго разговаривали о чем угодно, только не о том, что происходило в соседней комнате. Потом вышли на лужайку и вдруг увидели выходящего за ними следом Ивана Петрухина.

— Мне сказали, что тут меня ждут двое — вице-президент Академии и мой внук, — сказал он возбужденным голосом. — Ты и есть мой внук? Здравствуй!

— Здравствуй, дедушка!

Они обменялись рукопожатием, потом обнялись и расцеловались.

— Да, кстати, а где Люда? — неожиданно спросил Петрухин.

— Какая Люда? — не понял Гарбузов.

— Это он о дежурной, — догадался Михаил, — так она сегодня не работает.

— А почему она вас заинтересовала? — с любопытством спросил Гарбузов.

— Мне просто хотелось ей показаться в таком обличье, — сказал Петрухин и вдруг спросил доверительно: — Как вы думаете, я могу ей понравиться?

Все было ясно: компьютер, тот самый серо-серебристый ящик со вторым «я» космонавта, который был неравнодушен к девушке, передал это чувство Петрухину…

— Думаю, что можешь, — ответил Михаил. — Высокий, стройный, сильный, так сказать, герой дня да еще с сединой. Ты просто неотразим…

— А жить-то как хорошо, — воскликнул Петрухин, сладко потянувшись. И посмотрел себе под ноги. — Смотрите, цветы, такие же самые… как тогда… Как будто я и не улетал…

Он какое-то время молчал, разглядывая луг с таким видом, будто знакомился с растениями на другой планете. Потом тряхнул головой, как бы прогоняя какие-то мысли и спросил:

— Так что же мы будем делать?

— Вопрос довольно сложный, — ответил Гарбузов, — мы с вами видимся сейчас, так сказать, неофициально. Почести, чествование, поздравления — это будет завтра…

— А можно сегодня пойти куда-нибудь? Скажем, в ресторан? Они еще существуют?

— В ресторан? — удивился Гарбузов. — Что ж, этот пережиток прошлого еще существует. Совместный стол так располагает к разговору. А люди, как и пять веков назад, любят посидеть да поболтать.

— Конечно…

— Но в какой? Можно было бы и в наш, академический, но там вас вполне могут и узнать. Вообще-то могут узнать в любом, ведь посадка корабля и то, как вывозили и вскрывали контейнер, транслировались по всей Земле. Хотя там вы были в другой одежде. Так что можем рискнуть. Я даже знаю, куда мы двинемся. Есть один очень хороший ресторан в старом стиле. Ему, наверное, лет двести. И обслуживается он людьми, а не роботами. Ну так что?

— Только у меня к вам просьба, — сказал Петрухин. — Пригласите также и эту дежурную, Люду…

— Жизнелюб вы, однако, — засмеялся Гарбузов, — сразу быка за рога.

Через час они вышли из аэролета, опустившегося перед ярко освещенным зданием. В большом, но уютном зале было сумрачно и прохладно. Свет горел не очень ярко, музыки почти не было слышно. Они сели за столик, отделенный от остальных легкими полупрозрачными перегородками, и Гарбузов спросил Петрухина:

— Чему вы собираетесь посвятить свою дальнейшую жизнь? Космонавтике?

— Я над этим не думал, — ответил Петрухин. — Может, стать биологом?..

Михаил чуть не подпрыгнул от неожиданности. Биология, судя по утверждениям серо-серебристого ящика, была его увлечением в последние годы.

— Что это с вами, Петрухин? — спросил Гарбузов. — Известный космонавт — и вдруг биология?

— Слишком долго я был вдали от родины. Хочется пожить земными заботами.

— Для этого обязательно становиться биологом?

— А ведь я любил биологию еще в детстве. Это потом космосом увлекся…

Он вдруг замолчал, увидев в дверях красивую девушку, встал и пошел ей навстречу. Это была Людмила…


Как бы далеко мы ни улетали, наши сердца остаются на Земле. Потому-то даже в самых неожиданных ситуациях фантастических произведений люди живут земными страстями и заботами. Не случайно, мне кажется, и то, что молодые писатели ищут фантастические сюжеты на Земле. Все впереди. В будущих рассказах и повестях они, возможно, улетят в космические дали. Но никогда не перестанут быть землянами.

Из опубликованных здесь рассказов обращает на себя внимание «Если он вернется…» Геннадия Максимовича. Во многих произведениях, где рассматривается проблема власти времени над человеком, возвращение космонавта из долгого путешествия — чаще всего трагедия. Ему, сделавшему все для людей, трудно жить среди потомков. Если космонавт погибает на неведомой планете — он герой. А если возвращается? Автор подсказывает: стать полноправным членом нового общества поможет его второе «Я», никогда не покидавшее Землю.

Оптимизм, уверенность в победе, поиски достойного выхода из самого безвыходного положения — вот что прежде всего отличает советскую фантастику.

В. И. СЕВАСТЬЯНОВ, дважды Герой Советского Союза, летчик-космонавт СССР

Евгений ГУЛЯКОВСКИЙ ТЕНЬ ЗЕМЛИ

Рисунки П. ПАВЛИНОВА


Иногда, в очень тихие, ясные вечера, когда воздух не окрашивает синевой далеких вершин, здесь, на большой высоте, бывает видна тень Земли.

Она возникает всегда неожиданно, на короткие мгновения перед самым восходом солнца и очень редко после заката. Кажется, что на сгустившуюся синь небосвода кто-то набрасывает огромный шатер. Почти сразу на границе темной полосы, разделившей небо, вспыхивают светлые пятна звезд.

Каждый раз Строков как мальчишка запрокидывал голову и ждал этого момента, заранее загадывая, будет сегодня тень или нет?

Бывали дни, когда расплывчатая полоса в небе походила на дымку тумана, а иногда он вообще сомневался, видел ли ее. Может, зрение слабело с годами, или воздух стал грязнее от работавших внизу заводов?

Сегодня тень была на редкость четкой, и это придало ему уверенности. Подъем давался с каждым разом все труднее. Чаще требовались остановки, тяжелее становился рюкзак. Он давно уже не заблуждался на собственный счет, умел оценить свои силы как бы со стороны и знал, что предел, когда нужно будет круто изменить всю жизнь, уже близок. Собственно, он и так перешел рубеж, за которым все чаще начинаешь вспоминать годы, пролетевшие незаметно. Исподволь подкрадываются дни, когда наваливается внезапная, незнакомая раньше усталость или вдруг появляется боль, какая-то неопределенная, тупая: она словно кочует по всему телу, гнездится то там, то здесь…

Вообще-то он мог бы и не подниматься сюда еще раз. Пусть теперь ходят другие, помоложе. Одно не давало покоя — мысль о том, что может произойти ошибка, слишком дорогая ошибка…

Медленными, экономными движениями он вытер лысину, кряхтя, взвалил на плечи рюкзак и не спеша полез дальше. Он давно уже не бегает, как в молодости, по этим седым от снега холодным скалам. Если смотреть на склон снизу, то подъем кажется просто невозможным. Но каждый шаг сам по себе не выглядит таким уж трудным. Нельзя смотреть вниз, вверх тоже лучше не смотреть. Только перед собой. Проверяя каждую точку опоры, поглубже вдавливая шипы ботинок. И шагать нужно не сразу. Сначала следует проверить, не подведет ли снег, достаточно ли он плотен, чтобы выдержать тяжесть. Стоит отвлечься, не рассчитать усилия, слишком резко поставить ногу, и тут же провалишься по пояс в раскисшую, пропитанную водой снежную кашу…

Вода. В ней все дело. Слишком бурный паводок, слишком рано и энергично пришла в этом году весна. Конечно, аэрофотосъемка — хорошее дело, и они правильно сделали, что провели ее сразу после его отчета о состоянии снега в районе станции, но только на фотографиях не видно, как он выглядит, этот снег. Расчеты, сделанные заведующим отделом Быстровым, почти убедили его в том, что снежная масса сойдет вниз постепенно, частями, создаст на плато затор и спокойно растает, никому не причинив вреда. Все вроде бы правильно, а тревога не проходила. В конце концов, это его личное дело — еще раз все проверить. Хотя бы для собственного спокойствия.

Солнце поднялось высоко, когда он наконец добрался до перевала, до самого дальнего поста наблюдений. Снег лежал здесь мощными, причудливо изогнутыми пластами, похожими на складки кожи какого-то огромного животного. Строков методично проверил отметки на всех рейках, занес в блокнот каждый сантиметр усадки. Данные его не обрадовали, потому что усадка была гораздо меньше, чем в расчетах Быстрова, а это означало, что снег все еще оставался достаточно рыхлым, достаточно неустойчивым и подвижным. Предстояло еще проверить сцепление в нижних слоях. От него, от этого сцепления, зависело, как долго продержится здесь, на высоте, уже сформировавшееся лавинное тело. Чем дольше пролежит снег, тем станет плотнее, тем больше энергии затратит лавина на свое первоначальное движение и, может быть, действительно, зацепится за нижнее плато, остановится на нем, как надеется Быстров… Почему он так в этом уверен? Он же не был здесь ни разу! Неужели, сидя в кабинете, используя только данные съемки и его, Строкова, наблюдений, он все предвидит?

Закончив работу, Строков долго сидел, задумавшись, на краю шурфа. Он уже принял решение и старался представить, как теперь развернутся события. Он думал о Быстрове, который, как он только что убедился, ошибся, многого не учел, и от этого теперь зависела жизнь сотен людей там, внизу.

Снова, в который раз, вспомнил он текст полученной радиограммы:

«Ваше заявление принято. Готовьте станцию передаче Быстрову».

Быстров, опять Быстров… Словно они не могли найти другого человека… Как же он передаст в его руки все это?.. Ведь Быстров не сможет объективно оценить обстановку, у него сложилось готовое мнение, и с ним он приедет принимать станцию…

А может, все образуется. В конце концов, есть еще время, и можно успеть сделать необходимое, чтобы люди подготовились, ушли из опасной зоны… Вместе они, наверно, смогут что-нибудь придумать, предотвратить несчастье. Здесь нужны специалисты: лавинщики, гляциологи… Он с радостью вспомнил, что Быстров — гляциолог, и уже спокойно начал складывать рюкзак. Приедет Быстров, и они сделают все как надо. Нужно будет осторожно, без нажима ввести его в курс дела, сделать это тактично, чтобы он сам пришел к неизбежным выводам.


Сидя в машине, все выше поднимавшейся к Тарьину, Быстров смотрел, как узкая лента шоссе, прижатая рекой к стене ущелья, делает невероятные усилия, чтобы выбраться наверх, к солнцу. Сергей сидел, откинувшись на сиденье «Волги», вслушивался в мягкое шуршание шин по асфальту, следил за рекой, неожиданно новой за каждым поворотом, и вспоминал все, что привело его к окончательному решению, к этой несущейся навстречу дороге… Особенно врезался в память последний день перед отъездом, вернее — вечер после беседы с Поповым, когда он попросил дать ему время подумать…

Может, от того, что весна в южном городе была особенно яркой и красочной, мрачное настроение, в котором он ушел от Попова, быстро развеялось. Улицы заливало солнце. Только что политая зелень газонов наполняла воздух пряным, чуть терпким ароматом, и этот запах тогда по какой-то неведомой ассоциации вдруг напомнил ему о Наташе…

С этой женщиной он встречался уже два года, но в последние месяцы знакомство начало его тяготить. Слишком все стало привычным, заранее известным, исчезло очарование новизны. Нужно было как-то кончать, но у него все не было подходящего предлога, и вот теперь он появился. Так или иначе, придется сказать ей о предстоящем отъезде, и он решил позвонить немедленно, не откладывая.

Они встретились в сквере возле театра. Дневная жара спала, и в парке было прохладно и тихо. На дорожках мелодично, чуть печально ворковали горлинки. Редкие прохожие не мешали разговору, но начать его сразу Сергей все же не решился.

— Долго мы будем здесь? — спросила Наташа.

— Мне нужно с тобой поговорить.

— Что-нибудь случилось?

— Я получил новое назначение. Начальником высокогорной станции…

Она вся сникла, потому что сразу поняла и его звонок, и это свидание в парке. Она вообще умела понимать мельчайшие оттенки его настроений и еще не родившихся мыслей, угадывая все это недоступной для его понимания женской интуицией.

— Значит, уедешь… А я все ждала, когда это случится, и не поняла сразу…

— Мне дали время подумать. Я могу и не согласиться. Пришел посоветоваться с тобой.

Он еще что-то говорил, но она перестала его слушать, потому что знала — все остальное было игрой, не больше.

— Нет, Сережа, ты поезжай. Ты давно хотел уйти от меня, только случая ждал, вот теперь и поезжай.

Она не заплакала, хотя он видел, как у нее задрожали губы. Наверно, ей было трудно продолжать разговор, потому что она вдруг встала и пошла, не дав ему закончить фразы. Он не остановил ее, не догнал. Стоял и смотрел, как она шла почти бежала по аллее парка, как свернула за угол…

«Вот так и нужно рвать, одним взмахом», — подумал он тогда, хотя ожидал другого, долгого объяснения, и был слегка разочарован, даже уязвлен ее уходом. И тут же решил, что даст согласие на свою командировку.

И вот теперь, небрежно развалясь на сиденье, он смотрел в окно машины. Командировка в горы, где он будет сам себе хозяин, вдали от учреждений и срочных каждодневных дел, казалась ему почти отпуском. Приятно щекотала самолюбие и эта новая «Волга», единственная в управлении, выделенная специально на весь день, чтобы доставить его к перевалу, хотя туда вполне можно было добраться на попутных.


Два маленьких домика и площадка метеостанции расположились на такой высоте, что тяжелые дождевые тучи, накрывшие седловину перевала, ущелье и поселок комбината, лежали далеко внизу.

Строков сидел сгорбившись, не обращая внимания на холодный ветер, врывавшийся в раскрытое окно. Сзади скрипнула дверь, и, не оборачиваясь, по звуку шагов он узнал Мансура Хакимова.

— Павел Степанович, на снег пойдете? — спросил Хакимов.

— Нет. Новый начальник пойдет. — Строков сказал это без тени раздражения, спокойно и по-деловому.

— Точно, пусть лезет! — не без ехидства подхватил Хакимов.

Строков повернулся и, глядя из-под очков на Мансура, назидательно произнес:

— Удивляюсь, откуда это у вас? Знать не знаете, что за человек, а уже «пусть лезет!».

— Ну ладно, Павел Степанович!

— Ладно, ладно. Проверили бы лучше, ушла ли за ним машина.

Строков словно застыл за столом. С тех пор как вышел Хакимов, он даже не переменил позы. Только ветер больше не гулял по комнате, потому что окно было закрыто. Это мешало Строкову слышать, о чем спорят на метеоплощадке Сайда и Мансур. Впрочем, и не слыша, он мог бы, пожалуй, дословно передать все, о чем они говорили. Странные люди. Словно созданы друг для друга, а никак не могут найти общего языка, точно специально ищут повода для ссор. Правда, Мансур чаще отмалчивался, но, похоже, ссоры все же возникали по его вине. Не понимал он, что Сайда еще девочка, относился к ней слишком серьезно. Не разругались бы совсем, когда я уеду…

Неторопливое течение его мыслей прервал надсадный рев автомобильного двигателя, берущего последний подъем. Строков весь словно обмяк, опустились плечи, большие корявые руки безвольно легли на стол.

— Вот и все, — тихо прошептал он. — Приехал. — Он постарался приободриться. Пригладил редкие волосы, зачем-то поискал шляпу, найдя, отложил ее в сторону и снова сел за стол.

Ну что же, приехал и приехал, милости просим. Пусть Быстров видит, как спокоен бывший начальник Строков — абсолютно спокоен. Сидит себе, готовит к сдаче дела и даже напевает при этом.

Он услышал, как за его спиной открылась дверь и вошедший с шумом втащил вещи. Вот он остановился посреди комнаты. Нужно бы повернуться, поздороваться, а все не было сил… Наконец Строков оторвался от бумаг.

Посреди комнаты стоял не Быстров, а шофер Хабиб. Рядом с ним на полу лежал огромный кожаный чемодан и битком набитый рюкзак.

— А где?..

— Да ну его! Завтра, говорит, приеду.

— Как завтра?

— Да так. Погода, говорит, плохая, грязь. Отдыхать, говорит, буду после дороги.

Строков на секунду задумался, потер переносицу.

— Я послал вас встретить нового начальника. Не вещи, а начальника. Вот и будьте добры доставить его.

— Я не ишак гонять туда-сюда! Он же сказал: «Не поеду», что мне, силком его тащить?

— А вы все-таки поезжайте, попробуйте еще раз. Скажите, что я прошу его приехать именно сегодня.

Хлопнула дверь, и он снова остался один. Теперь можно подумать о том, для чего ему понадобилось снова посылать шофера. Какая разница — сегодня или завтра? Но разница, конечно, была. Он понимал, что еще раз подготовиться к встрече просто не хватит сил.

Строков растер руками лицо, потом выпил стакан воды и вышел на крыльцо. Далеко вниз, в синеватые сумерки убегала серпентина дороги. Солнце село, и, как всегда, сразу стало темно. Там, где уже нельзя было различить ленту дороги, вспыхнули два огненных глаза. Они то исчезали, то появлялись снова, словно издевательски подмигивали ему. Когда огни замелькали совсем близко, Строков спустился с крыльца и, никем не замеченный, пошел в темноту.

Быстров вошел в комнату, дверь которой открыл перед ним Хакимов, осмотрелся. На улице заработал движок, лампочка под потолком мигнула и загорелась тусклым светом.

— А где же мой предшественник?

— Здесь был… Не знаю, может, в кишлак ушел.

— Странно. Просил приехать именно сегодня, а сам даже не встретил.

— Поискать?

— Да нет, зачем же, собственно, мне не к спеху. Это он спешил.


Ночь опустилась на станцию вместе с плотной, непривычной для Сергея тишиной. Давно уже все, кроме дежурного, уснули. Но Сергей все ворочался с боку на бок. Попробовал закурить, но тут же начал задыхаться. Сказывалась нехватка кислорода на большой высоте. На новом месте всегда трудно уснуть, и ночь кажется бесконечной. Он думал о странном поведении своего предшественника, о холодности, с которой его встретил этот Хакимов, о том, что завтра примет станцию, станет здесь хозяином. Но и эта мысль не успокоила. Необъяснимая тревога, похожая на дурное предчувствие, овладела им. Напрасно он убеждал себя, что все дело в разнице высот, в разреженном воздухе. Тревога не исчезала. Он встал, подошел к окну. Пейзаж освещенных луной снежных вершин был неожиданно резок и печален. Все здесь выглядело мертвым и одиноким. «Как они живут в этой пустыне? — спросил он себя. — Долго ли я выдержу тут? До ближайшего кишлака сорок километров».

Отступать было поздно. Он почувствовал себя загнанным в ловушку. Сейчас ему казалось, что все было хитро подстроено. Попов давно хотел избавиться от него. Издаст приказ о назначении на новую должность, и он останется здесь навсегда. Будет работать двадцать пять лет, как Строков…

Утро ворвалось в комнату потоком солнечных лучей. Сергей проснулся бодрым. Наверно, повлиял чистый воздух. Он раскрыл чемодан, достал бритву и тут же услышал за дверью чей-то скрипучий голос:

— Завтракать будете?

— Спасибо, сейчас приду!

За столом на веранде молча сидели все сотрудники станции. Быстров непринужденно поздоровался и, обернувшись к Строкову, спросил:

— Вы, очевидно, и есть мой предшественник? — спросил вполне доброжелательно, понимая, как важно с самого начала установить если не дружеские, то хотя бы деловые отношения с бывшим начальником.

Но Строков даже головы не поднял и пробурчал в свою тарелку:

— Представляться потом будете. Ешьте, пока не остыло.

Во время завтрака никто больше не проронил ни слова. У Быстрова после неудачного начала пропало желание устанавливать дружеские контакты. Торопливо прикончив раскисшие макароны с тушенкой, он встал и ушел в свою комнату. Вскоре к нему пришел Строков и, не посмотрев в сторону Сергея, направился к полке. Долго копался там, достав какую-то папку, потом как бы между прочим спросил:

— Когда собираетесь принимать станцию?

— Что за спешка? Хотите поскорее уехать?

— Я не спешу. Просто у меня есть приказ сдать вам станцию…

Они встретились во дворе через полчаса. Строков ждал Сергея с большой конторской книгой в руках. Вначале процедура забавляла Быстрова, потом начала раздражать. Строков водил его по всем комнатам и пристройкам, называя каждую мелочь и отмечая ее птичкой в своей необъятной книге.

— Пульт электрический — один… Снегозаборников — пять. Лотков динамометрических — три, — монотонно бормотал он, иногда надолго прерываясь, чтобы отыскать какой-нибудь запропастившийся штатив.

— Павел Степанович, я вам верю! — наконец не выдержал Быстров. — Давайте подпишем акт — и дело с концом.

Строков удивленно посмотрел на него поверх очков.

— Нет. Так нельзя. Я должен передать вам все по списку.

— Ну считайте, что я уже принял. Это же не Грановитая палата.

— Это горная станция, — с достоинством ответил Строков. — И вы должны здесь знать каждую мелочь!

Быстров приготовил ехидный ответ, но блеснуть остроумием на этот раз ему не удалось. Строков неожиданно исчез в похожем на погреб подсобном помещении и позвал оттуда:

— Спускайтесь!

— Что у вас там? — спросил Быстров, не двигаясь с места.

— Две бочки бензина, четыреста литров… Спускайтесь.

— Неужели будете отмерять кружкой?

— Зачем кружкой, вы можете замерить объем, бочки полные. — Слышно было, как он постучал по бочкам. — Слышите?

— Да-да, слышу. Вылезайте!

Быстров заметил за распахнутым окном веранды улыбающееся лицо Сайды. Она готовила обед, исподтишка поглядывая на Быстрова. Сергей шутливо помахал ей, и Сайда сразу же исчезла.

«Милая девчушка, — подумал Быстров, — не так уж тут и одиноко, если работать с такими радистками».

Строков наконец показался из подземелья. Из-за дома донеслись глухие удары, словно кто-то забивал сваи тяжелым молотом.

— Что там за грохот?

— Дойдем и до этого. Здесь уголь, — указал под навес Строков — Семь тонн.

— Взвешивать, надеюсь, не будем?

— …Без трехсот килограммов, — продолжал Строков. — Триста килограммов я отдал Бобо-Кадыру из кишлака… Можете высчитать с меня.

— Павел Степанович! Вы что, издеваетесь надо мной?

Они обогнули дом. Здесь Хакимов в тренировочном костюме упражнялся с гирями. Он легко подбрасывал их вверх, словно мячики, и, отпрыгнув в сторону, позволял гирям с глухим стуком ударяться о землю. Быстров невольно залюбовался сильными красивыми движениями Хакимова, а тот, словно не замечая посторонних, продолжал свои упражнения. Недалеко от него как зритель стоял осел.

— Гири двухпудовые — две, — отметил в журнале Строков.

— Осла не забудьте упомянуть.

— Осел в инвентарь станции не входит! — почему-то запальчиво сказал Строков. — Это мой… — он чуть было не сказал — «это мой друг», но вовремя остановился. — В общем, это мое животное.

— Ах, вот как..

— Да, уж так. Пойдемте в камералку.

В рабочей комнате метеостанции стояли три стола, на стенах висели погодные карты, на которых отмечались движения воздушных масс и проводились мантиссы температурных изменений. Между окнами отдельно от остальных висела большая схема лавиносбора. Под ней несколько чертежей снежных разрезов с данными по плотности и сопротивлению образцов на разных глубинах, графики температурных колебаний, дифференцированные по глубине. Такие подробные наблюдения обычно ведут только специальные лавинные станции.

— А это что?

Строков ехидно ответил:

— Видите ли, в задачу станции входит также и наблюдение за лавиноопасными участками.

— Вот именно «также», — тихо произнес Быстров, не желая начинать нового спора. — Что это за участок?

— Официального названия у него нет. Отроги левого пятитысячника. Ниже горное плато.

Быстров просмотрел графики и чертежи. Что-то привлекло его внимание. Строков следил за каждым его движением с напряженным интересом, который, несмотря на все старания, ему не удавалось полностью скрыть.

— Любопытно… И что же, эти температурные сдвиги действительно имеют такую строгую цикличность?

— Хотите посмотреть расчеты? — Строков торопливо подошел к полке и достал папку с расчетами. Но интерес Быстрова уже угас.

— Не надо. Я с ними знакомился в управлении. Ведь именно об этом участке шла речь в ваших докладных записках?

— Совершенно верно. Я докладывал. Но, может быть, все же…

— Нет, нет. Тут все ясно. Особенно после съемки.

— Съемка с воздуха не может вскрыть всех деталей. Только на местности…

— Да, разумеется, форма лавиносбора играет иногда решающую роль. В общем, участок сам по себе довольно любопытный. Чисто теоретически, конечно.

— Туда надо обязательно сходить.

— А далеко это?

— Километров пятнадцать.

— Далековато… Нет, посмотреть, безусловно, надо… Ну давайте дня через два. Вы ведь еще не уезжаете? — Быстров явно надеялся, что срок окажется неприемлемым для Строкова.

— Сначала я должен передать вам станцию.

— Но мы же почти закончили!

— Все участки, на которых ведутся систематические наблюдения, я тоже обязан вам передать.

— Может, заодно и горы, и облака, и прошлогодний снег?

— Данные по снегосъемке района в прошлом году находятся в этом журнале.

Чем больше выходил из себя Быстров, тем спокойнее, официальнее и зануднее становился Строков. Он словно напялил на себя защитные бюрократические доспехи, даже голос стал скрипучим и невыразительным.

— Вы что, требуете, чтобы я осмотрел все участки обязательно в вашем присутствии?

— В инструкции о порядке наблюдений на местности сказано, что передача участка новому наблюдателю…

— Не надо. Я помню. Я приму их на местности. Давайте подписывать акт!

Акт. В нем все дело. Быстров уже не мог сдержаться. Он понимал, что, подписав акт, сможет наконец избавиться от этого зануды.

«Сдал…» Это короткое слово стоит в конце официального листа бумаги, называющегося актом приема и передачи станции. Жилистая корявая рука опустила перо в чернильницу, замерла на секунду над листом и медленно вывела: «Строков».

Быстров расписался рядом торопливо, размашисто — ему уже давно надоела длинная церемония приема-передачи. Но теперь она наконец окончена, и недавнее раздражение прошло.

Сергей ощутил даже неловкость, очень похожую на сочувствие к Строкову. Как-никак человек подвел итог большому куску своей жизни, который кончился в эту минуту, и ничего после себя не оставил — ни славы, ни денег. Только запись в трудовой книжке да право на пенсию. Наверно, это не так уж много. Но и торжественным собранием с чествованием уходящего на заслуженный отдых тут вряд ли что-нибудь исправишь.

Строков отложил ручку.

— Сергей Александрович, у меня к вам небольшая просьба.

— Конечно, конечно! Все, что смогу, — с удовольствием! — торопливо согласился Быстров. — В чем ваша просьба, Павел Степанович?

— Я уже стар, отдохнуть пора. Не хочу никаких переводов. Я отсюда уеду совсем.

Словно уже прощаясь, Строков невесело усмехнулся, окинул взглядом комнату.

— Ну что это вы, Павел Степанович… — Сергей понимал, что именно сейчас нужно найти значительные, особенные слова, поддержать человека, ободрить его, помочь в эту нелегкую минуту, но таких слов не находилось.

— Уеду, — продолжал Строков. — У меня, знаете ли, три сына. Все взрослые. Поеду… Вот только не знаю, к кому. Так вот, пока спишусь с ними, я поживу здесь… Я не помешаю. И вам… польза. Может, что непонятно будет первое время, так я…

— Бога ради, Павел Степанович! Что за разговор — живите. Мне же веселее будет.

— Ну… веселее — не знаю. Не такой я человек. Но вы уж потерпите…


Вечером под тарахтенье движка Сергей пытался разобрать шрифт в единственной книге, захваченной с собой. Звук мотора то и дело замирал, потом движок с подвыванием вновь набирал обороты, словно тащил по ухабам тяжелый грузовик. Лампочка над головой Сергея в такт этим звукам то наливалась белым светом, то едва мерцала. Быстров с досадой отшвырнул книгу и тут вспомнил, что во время передачи станции обнаружил одну любопытную вещь — кинопроектор и несколько коробок с пленками. Он вскочил, принялся искать ключи от кладовки.

Проектор заработал не сразу. Сначала пришлось регулировать проклятый движок. Когда движок наладили, обнаружилось, что в проекторе перегорела лампа. Пришлось искать запасную.

Странный это был сеанс. Строков вообще отказался прийти, сославшись на то, что все фильмы он видел по нескольку раз. Хакимов дежурил. Сайда каждые пятнадцать минут убегала к рации и после очередной передачи так и не вернулась. Один Мансур смотрел фильм сосредоточенно, не отрываясь, с окаменевшим от напряжения лицом. Быстрову надоело выступать в роли киномеханика. Попытка одним махом завоевать расположение сотрудников станции не удалась. Старая, много раз виденная лента, ничего, кроме скуки, не вызывала, но из-за Мансура пришлось докрутить фильм до конца.

Назавтра Сергей решил встать пораньше, но проспал. Утром здесь спалось особенно крепко. Когда проснулся, на станции было тихо. Он с удивлением обнаружил, что все как ни в чем не бывало занимаются своими делами. Строкова нигде не оказалось. Хакимов после ночного дежурства спал. Мансур ремонтировал машину. А Сайда, как обычно, уже сидела у рации.

Быстров несколько раз прошелся по всем комнатам, толком не зная, с чего начать свою деятельность в роли начальника. Может, устроить общее собрание сотрудников? Он понимал — здесь это будет выглядеть совсем глупо. Найти бы себе какое-нибудь необходимое срочное дело, чтобы сразу на конкретном примере доказать им всем, на что он способен, но такого дела, как назло, не находилось.

Он вспомнил, что еще не завтракал, и отправился на веранду. На плите стоял остывший суп. На этот раз его не ждали к завтраку.

Едва сел за стол, как во дворе, показался Строков. Он спускался по тропинке сверху с большой треногой и теодолитом.

«Черт знает что! Зачем он сам ходит на замеры? Это работа наблюдателя. И потом, вообще акт вчера подписали…»

Позавтракав, он прошелся по двору, надеясь, что Сайда заметит его из радиорубки и под каким-нибудь предлогом выйдет. Но из этого тоже ничего не получилось. Тогда он взял бланк и набросал радиограмму Попову. Что-то совсем незначительное, о том, что приехал, принял станцию. Это и так ясно, можно было не загружать эфир. Зато теперь у него появился благовидный предлог лишний раз побывать в радиорубке.

Быстров аккуратно протиснулся в узкое пространство между рацией и койкой, сел рядом с радисткой.

— Вот эту радиограмму отправьте, пожалуйста, вне очереди.

— Хорошо. Сейчас закончу сводку, получу подтверждение и тогда… — Она снова склонилась над ключом.

Наконец длинная россыпь точек и тире прервалась. Девушка взяла листочек, положила перед собой. Вновь застучал ключ, закачались стрелки приборов, понеслись в эфир пустые, ничего не значащие слова.

— Вот и все.

— Теперь у вас перерыв?

— Да, на полчаса.

— Не густо… А еще, кроме передач, чем вы тут занимаетесь, ну вечером, например?

— Буду готовить ужин, снимать показания приборов. Я ведь еще и наблюдатель, на полставки… А там и следующую сводку шифровать пора.

— Что ж, у вас для себя и времени не остается?

— А куда его здесь девать, свободное-то время?

— Ну не знаю… В кино могли бы съездить, на танцы.

— Это в наш кишлак-то на танцы? — Она засмеялась.

— В райцентр можно.

— Кто меня туда повезет?

— Это можно организовать, машина все равно без дела стоит, мобилизуем ее для культурного отдыха.

— Так вас Мансур и повезет, как же. Он у нас знаете какой самолюбивый? Путевой лист читает три раза, прежде чем за руль садится.

Сергей встал и вышел во двор. Под ногами на снежных корках тут и там сверкали ослепительные зайчики. Казалось, солнечный свет заменил здесь самый воздух. Он пропитал вокруг каждую былинку, каждый камень. Сергей хотел вернуться за очками, но глаза постепенно привыкли к радужному сверканию. В стороне под навесом стояла машина — Мансур копался в моторе.

— У вас что, профилактика? — спросил Сергей.

— Машина в порядке.

— Ну тогда поехали.

— Куда?

— А вы заводите, я вам по дороге скажу.

Водитель молча сел в кабину, и «газик» понесся вниз, прыгая на поворотах так, что приходилось держаться обеими руками.

После очередного поворота впереди показалась фигура одиноко бредущего человека, и по неизменной шляпе Сергей узнал Строкова. Как только они поравнялись, водитель притормозил.

Строков не оглянулся. Услышав звук автомобильного мотора, он подтянулся и даже, кажется, перешел на строевой шаг. Сергей открыл дверцу и освободил ему сиденье рядом с водителем. После вчерашнего приема станции он все никак не мог освободиться от неприятного чувства вины перед этим человеком, хотя и старался убедить себя, что он его просто жалеет.

— Садитесь, Павел Степанович!

— Мне в район.

— Мы тоже в район, садитесь!

— Я иду по своим личным делам. Не привык для этого пользоваться государственной машиной. Извините…


Телеграмма для Строкова пришла на станцию после обеда. Сайда, даже не закончив приема, бросила наушники и побежала его искать. Еще бы, такая радость! Телеграмма от сына, зовет приехать. Но Строкова нигде не было.

Быстров воспринял телеграмму с откровенным удовольствием:

— Ну наконец-то! Оставьте у него на кровати. Придет — сразу прочитает.

Возвращаясь из комнаты Строкова, Сайда увидела Быстрова возле радиорубки.

— Не хотите прогуляться? Следующий сеанс у вас через два часа, а погода, смотрите какая, весна и до нас начинает добираться.

Сайда задумалась. Отказаться неудобно. И, кроме того, ей льстило его внимание.

«А если Мансур узнает?.. Правда, он спит после ночного дежурства…» — успокоила она себя. Они спустились по склону в противоположную от дороги сторону. На южной стороне снег уже стаял и появились первые зеленые ростки.

— Ну что же, посидим? — спросил Сергей. — Послушаем, как тает снег?

Они выбрали место, Сергей подстелил куртку, но все равно уже через десять минут Сайда замерзла, и получилось вполне естественно, когда он обнял ее, — стало теплее. Ей нравилось, что он не пытался целоваться. Тихо сидел рядом и «слушал, как тает снег» — как будто это можно услышать. Странный человек, городской, непохожий на других.

Так они просидели, не шевелясь, минут сорок. Над скалой кружили памирские галки, выискивали съестное. Всегда они слетаются, если видят человека… Вдруг на дальнем гребне, скрывавшем станцию, Сайде показалось какое-то движение, но солнце било в глаза и ничего нельзя было рассмотреть. Ей стало тревожно. Высвободила руку, взглянула на часы и поняла, что нужно торопиться, чтобы не пропустить передачу.

Долгие годы, проведенные в обществе Хакимова, научили Строкова понимать его без слов. Иногда за весь день Хакимов вообще не раскрывал рта. Строков легко угадывал его настроение…

Сегодня, едва Хакимов вошел в камералку, Строков по его тяжелому дыханию, по долгому молчанию понял: случилось нечто необычное. И, как всегда, не стал задавать вопросов. Знал: как только отойдет немного, сам расскажет, что произошло.

Минут пятнадцать Строков не отрываясь продолжал работу над погодным графиком. Как-то само собой получилось, что он все еще выполнял привычную ежедневную работу, словно бы и не было никакой передачи станции. Он так увлекся расчетами скорости восточного циклона, что на минуту забыл о Хакимове и вдруг услышал его сдавленный, словно перехваченный спазмой голос:

— Новый-то с Сайдой гуляет…

— Этого не может быть. Это тебе от глупости, от ревности показалось.

Хакимов молчал. Строков отложил карандаш и подошел к нему.

— Ты вот что, садись работать. Мы с тобой подумаем, что нужно сделать. Это у них несерьезно, не может быть серьезно. Сайда просто глупая девчонка, а ты сам виноват. Чего ждешь? Почему не женишься?

Он долго убеждал его и успокаивал. Но именно в этот неподходящий момент в комнату вошел Быстров.

Хакимов ударом ноги отшвырнул стул и встал, сжимая кулаки. Строков тоже вскочил и понял, что не успеет вмешаться. Но что-то остановило Хакимова. Может быть, откровенное изумление в глазах Быстрова, не страх, а именно изумление ничего не понимающего человека.

Хакимов отбросил в сторону обломки раздавленного карандаша и вышел, хлопнув дверью.

— Что это он? — удивленно спросил Быстров.

— Уехать бы вам надо…

— Как уехать?

— Совсем уехать, не сможете вы здесь жить.

— А что, здесь выживают только такие, как Хакимов?

— Любит он ее.

— Кого?

— Да что вы, слепой, что ли?! Сайду!

— Подумаешь, посидели вместе, она же не его собственность, Но все равно, я готов извиниться перед ним, если нужно.

— «Если нужно». Разве ему станет легче от ваших извинений? Как он сможет уважать вас? Работать с вами? Начальник станции не должность. Здесь это — звание, если хотите! Его заслужить надо.

— Я этой должности не искал!

— Конечно, не искали! Я понимаю. В городе спокойней и легче. Вот и уезжайте.

— Это не так просто. Я ведь теперь отвечаю за станцию.

— Да ни за что вы еще не отвечаете! Подумаешь. Ну выговор объявят. Зато вернетесь к привычной для себя жизни. А здесь… Боюсь, что здесь вы потеряете веру в себя, наломаете дров. Послушайте меня, старика. Я не из-за себя говорю, я все равно уеду…

Сергей достал сигарету, размял ее между пальцами, испытующе посмотрел на Строкова.

— Я не могу уехать так, как вы предлагаете. Кем я буду считать себя после этого?

Строков отложил карандаш, снял и протер очки, собираясь с мыслями. Как теперь быть? Что делать дальше?.. Он так надеялся на нового начальника. Здесь нужен был сильный, уверенный человек, способный помочь, а не этот мальчишка, не понимающий самого простого, самого очевидного.

— Вам будет трудно.

Быстров не ответил. Маленький мирок станции сильно отличался от всего, с чем он сталкивался раньше. Люди какие-то особые попались? Да нет, обыкновенные люди. Но их словно тайна какая-то связывала.

Может быть, высота, или эта домашняя вершина во дворе делали их непохожими на остальных? Или это небо, лежащее на самых крышах и полыхающее по ночам огромными неправдоподобными звездами? Может быть, все вместе. Эта тишина, огромность и прекрасность синего мира под ногами, каким его видят только птицы, накладывали на них какой-то незримый отпечаток?

«Поживем, увидим, — подумал он. — Пока что я остаюсь».

Но это решение ничего не изменило, не уменьшило ощущения затерянности в чужом для него мире, среди чужих людей. И тогда впервые со дня приезда он вспомнил человека, с которым так легко расстался. Единственного близкого ему человека…


Наташин телефон долго не отвечал. Сергей не знал, что скажет ей, и все-таки не вешал трубку. Наконец на том конце, за сотни километров отсюда, послышался щелчок, и голос Наташи спокойно спросил:

— Да? — И даже, когда он назвал себя, голос не изменился. — Да, я слушаю.

Тогда неожиданно для себя он сказал:

— Что, если тебе приехать? Взять отпуск на пару недель и приехать. Тут одно дело есть, понимаешь… Ты мне сможешь помочь…

Она молчала. Очень долго молчала. Ему уже начало казаться, что его слова не дошли до нее, затерялись где-то в этих бесконечных километрах холодных проводов. Но она все-таки ответила.

— Хорошо, Сережа. Я приеду, если тебе действительно нужно. — И тут же послышались гудки отбоя.


Они поссорились почти сразу после приезда Наташи. Она не успела еще разложить вещи, как в комнату постучали. Сергей догадался, кто это, и открыл дверь.

— Знакомьтесь, Павел Степанович, моя жена.

Наташа закусила губу.

— Очень приятно, — закивал Строков.

— Вот, оказалось, не можем жить друг без друга, — продолжал Сергей. — Решили…

— Правильно решили, весьма правильно.

— Будем благоустраиваться и жить.

— Места всем хватит, — ответил Строков. — Вот я скоро уеду, совсем просторно станет.

— Пора вам, Павел Степанович. Из управления интересовались: в чем дело, почему не едет?

— Третий что-то молчит. Самый младший.

— Но вы же не собираетесь ехать ко всем сразу?

— К нему-то как раз и хотелось, к младшему… Я вас не стесню Я себе чуланчик освобожу и там поживу.

Сергей нервно прошелся по комнате, потом повернулся к неловко застывшему у порога Строкову.

— Вы должны уехать!

— Уеду, уеду! — повторял Строков.

— Сергей! — попыталась вмешаться Наташа.

— Это наши внутренние дела, — остановил он ее.

Строков вышел не попрощавшись.

— Ну что мне делать? Не милицию же сюда вызывать!

Он обернулся и увидел ее лицо.

— Что с тобой?

— Я, кажется, поняла…

— Что поняла?

— Зачем я тебе понадобилась…

— Не говори глупостей! — крикнул Быстров.


После ссоры, когда он схватил куртку и ушел, хлопнув дверью, Наташа задумалась: «Что теперь делать?»

Самым правильным было собрать вещи и уехать. Она с самого начала подозревала, что здесь что-то не так, что должна быть какая-то причина, заставившая его позвонить. Наташа начала укладывать вещи, но потом захлопнула крышку и несколько минут сидела, упершись локтями в холодный чемодан. Чтобы до конца понять Сергея, нужно хоть что-нибудь узнать о его жизни на станции.

Наташа вышла во двор и почти сразу увидела Строкова. Он сидел посреди двора на старом колченогом стуле и что-то писал в блокноте. Преодолев неловкость, она подошла к нему. Строков церемонно приподнялся навстречу.

— Вы, я вижу, быстро освоились с высотой. Уже прогуливаетесь?

— Мне сейчас не до прогулки! Поговорить с вами хотела.

— Чем могу быть полезен?

— Можно откровенно? Иначе не имеет смысла. Скажите прямо, что тут у вас происходит? Почему Сергей стал кидаться на людей? Раньше я его таким не знала.

— А вы его давно знаете?

— Второй год.

— Срок немалый для семейной жизни.

— Мы не женаты.

— Вот как? Ну что же, откровенность за откровенность. Я сам еще не могу понять, что он за человек. Может быть, вы это знаете?

Наташе не понравился вопрос, и поэтому она ответила сухо:

— Вполне нормальный человек, мне, во всяком случае, нравится.

— Вы, очевидно, меня не поняли. Я хотел знать, способен ли Сергей Александрович быть объективным в конкретном и очень важном деле?

— Может быть, я лучше смогу вам ответить, если вы сначала объясните, о чем идет речь?

— Да… Конечно… Я попробую.

Он объяснял минут сорок. Повел ее на станцию, показывал какие-то графики, чертежи. Вначале она пыталась разобраться, но вскоре поняла, что ей не хватает специальных знаний. Главное было, однако, не в том, что рассказывал Строков, а в том, как он об этом говорил. И ей очень захотелось помочь ему.

— Значит, вы считаете, что если Сергей пойдет с вами на этот, как его…

— Лавиносбор.

— Если он пойдет на лавиносбор, то вам удастся убедить его?

— Я в этом не сомневаюсь.

— А почему он отказался туда идти?

— Наши отношения, как вы заметили, сложились не совсем удачно. Кроме того, пятнадцать километров. Маршрут там не из легких. Подъем…

— Я попробую вам помочь. Хотя это будет не так просто.

— Заранее вам признателен. Я, знаете ли, не собираюсь здесь оставаться. Как только свожу его на лавиносбор и он убедится во всем, сразу же уеду.

Но ее вмешательство лишь обострило и без того напряженную обстановку.

— Если вы завтра же не уберетесь со станции, я вызову милицию! — заявил Сергей.

Так и сказал…

А Строков только глазами хлопал, отвернувшись к ящикам с приборами, которые перед этим вытаскивал из своего чуланчика.

— Хватит! На станции должен быть только один начальник. Я подозреваю, что история с Хакимовым произошла не без вашего участия! Теперь еще и жену впутали.

— Вы очень несправедливый человек, Сергей Александрович, — тихо возразил Строков.

— Возможно. В общем так, завтра мы с вами расстаемся.

— Мы давно с вами расстались. Я искал в вас друга, единомышленника, а вы…

— Машину я вам выделю! Укладывайте вещи! — крикнул Сергей.

Наташа слышала шаркающие шаги Строкова по всему дому. Она лежала, зарывшись с головой в подушку, но сквозь тонкие стенки все равно доносилось тихое покашливание, шорох одежды, даже скрип крышки чемодана. Она долго крепилась, зная, что ничего хорошего от ее нового вмешательства не получится, и все же не выдержала, выбежала на крыльцо. Строков выходил со двора. Он вел за собой осла, нагруженного тяжелым чемоданом. Она не стала догонять старика, все равно ничего утешительного сказать ему не могла.


Строков не спеша прошел весь аул и остановился у дома Бобо-Кадыра. Хозяин встретил его у ворот, где и положено встречать почетного гостя. Передал одному из сыновей повод осла.

— Почему заранее не сказал? Плов сварить не успею!

— Обойдемся без плова. Лучше в шахматы сразимся да чаю попьем. У меня теперь много свободного времени.

— Неужто правду в ауле болтают…

— Все правда, Бобо-Кадыр. Я теперь на станции не начальник. Да дело не в том… Не в том сейчас дело. Помнишь сель в тридцать втором году?

— Кто ж его не помнит, половину аула тогда снесло…

— А куда он дошел, помнишь?

— Да… На этом месте комбинат и поселок построили.

Стали пить чай. Принесли сабзу, конфеты и лепешки. Беседа текла неторопливо, о делах давно известных и не раз обговоренных. Она не мешала Строкову думать о своем.

Совесть его чиста: он сделал все, что мог. Даже больше. Теперь настала пора уезжать. Завтра утром в кишлак придет автобус. Можно ни с кем не прощаться. Зачем лишние слова? Беда случится, когда его тут уже не будет! Вспомнят только: «Строков был прав…»

Они сидели у самой ограды перед обрывом. Присмотревшись, можно было увидеть на дне ущелья тонкую ленту реки. Далеко у поворота ущелья виднелись маленькие, совсем игрушечные домики. Их не станет в первую очередь… Строков представил, как это будет, как ринется вниз сорокаметровый вал камней и грязи, рожденный лавиной. Как выгнутся стены домов под ее напором. Рухнут крыши, мелькнут на секунду в грязевом потоке обломки зданий… Людей отсюда не увидишь, они слишком малы… И никто им не сможет помочь.

Строков поставил на поднос чашку, секунду смотрел на Бобо-Кадыра. За долгие годы они научились понимать друг друга почти без слов. Можно и не говорить всего. Достаточно просьбы. Здесь не спросят: «Зачем тебе это нужно?»

— Ключи вот сдал, придется ломать замок… — сказал Строков, начиная нелегкий разговор.


Свет луны заливал мертвые скалы. Дорога на станцию казалась припорошенной снегом, но это была пыль. Два старика медленно брели по дороге, сгибаясь под тяжестью ноши. Их фигуры то появлялись, то исчезали на фоне глубоких черных теней, отбрасываемых стенами ущелья.

Спала станция. Спали Быстров и Наташа, спал Хакимов. Даже Сайда прикорнула у своей бессонной, подмигивающей разноцветными огоньками рации.

Скрипнула дверь склада, расположенного в дальнем углу двора, в сарайчике за колючей проволокой. Ветер носился по двору, заметал следы, хлопал сломанной лопастью ветряка. За шумом ветра не было слышно осторожных шаркающих шагов.

Человек пересек двор, подошел к входной двери. Прежде чем войти, он подул на замерзшие руки, оглянулся на восточный склон, стараясь определить время, оставшееся до восхода. Рядом с ним на земле лежали рюкзак, две пары горных ботинок, ледорубы.

«Пожалуй, Бобо уже дома, — подумал он, — не потерял бы чего… Утром могут хватиться. Вроде мы все сделали как надо. Брали из нижних ящиков. Не заметят. Хорошо бы, не понадобилась она, только кто ж его знает, как все обернется…» Он еще раз подул на руки и осторожно, боком проскользнул в коридор.

От резкого стука Наташа проснулась первой.

— Вставай, Сергей! Что-то случилось. Да, проснись же!

Сергей поднялся, чиркнул спичкой. Огонек выхватил из темноты лицо Строкова.

— Вы? Что случилось?

— Ничего не случилось. Мы с вами идем на лавиносбор.

— Вы знаете, сколько времени?

— Знаю. Пять часов. Чтобы вернуться засветло, приходится выходить рано. Утром снег крепче.

— А с чего вы взяли… И вообще вы же, кажется, уехали?

— Мы с вами договорились, что я уеду только после того, как сдам участки…



Быстров захлопнул дверь. Наташа привстала, стараясь найти одежду.

— Теперь ты убедилась? Он же просто сумасшедший!

Строков снова забарабанил в дверь, крикнул:

— Вы мне обещали!

Сергей вышел в коридор. Стараясь сдержать тревогу, Наташа принялась торопливо одеваться. Ей хотелось вмешаться, помочь Строкову. Она ему поверила сразу, после первого разговора. Поверила, что у старика по-настоящему серьезное дело, заставляющее совершать все эти нелепые поступки…

Она не успела одеться, как вернулся Сергей. С тревогой Наташа всматривалась в него, пытаясь понять, что там между ними произошло.

— Знаешь, я согласился…

— На что согласился?

— Пойти с ним в маршрут. Я готов пройти не только пятнадцать — тридцать, сто километров! Лишь бы от него избавиться!

— По-моему, правильно сделал.

— Да? А что мне оставалось? Он уже и Хакимова сюда впутал, и тебя, и Сайду. Что я могу один против всех. Вот избавлюсь от него, потом с вами разбираться буду. Он мне дал слово, что сразу уедет. Как думаешь, сдержит?

— Сдержит, если ты сам не попросишь его остаться.

— Я тоже похож на сумасшедшего?

— Нет. Но я верю, не зря он все это затеял…


До ледяной стенки они добрались в сероватых предрассветных сумерках. Сергей чувствовал себя превосходно. Подъем проходил легче, чем он ожидал. Чистый воздух, застывшие исполины скал, розовеющее на востоке небо — все это пробуждало в нем ощущение никогда раньше не испытанной легкости. И только Строков, едва переставлявший ноги, портил настроение.

— Вы не могли бы идти быстрее?

— Могу. Но если пойти быстро, вас надолго не хватит.

— Спасибо. Вы очень внимательны ко мне.

— Как хотите. Я могу идти гораздо быстрее.

Строков ускорил шаг. Подъем стал круче, шершавая поверхность камня сменилась голубоватым, неправдоподобно чистым льдом. Еще с полчаса Сергей шел легко, хотя ноги часто срывались, а громоздкие ботинки цеплялись за малейшие неровности льда.

В очередной раз споткнувшись, он вдруг почувствовал, как внезапно навалилась усталость, точно она кралась за ним следом и лишь выжидала подходящего момента. Рюкзак потяжелел, и воздух стал как будто реже. Сергей хватал его широко открытым ртом и чувствовал: с каждым шагом дышать становится труднее. Он изо всех сил старался выдержать темп, который сам предложил. Строков заметил его состояние и сбавил шаг. Перед глазами у Сергея запрыгали черные мушки, а воздуха просто не стало, словно они попали в безвоздушное пространство. Он пошатнулся, схватился за грудь, медленно опустился на камень.

— Что с вами?

— Не знаю… Сердце…

— Дайте руку! — Пальцы Строкова сжали ему запястье, проверяя пульс. — Ничего страшного. Это от смены высоты. Пройдет. Нельзя останавливаться, иначе не дойдете. Вставайте и постепенно набирайте темп.

— Я, пожалуй, лучше вернусь… В другой раз.

Строков еще раз проверил пульс и строго посмотрел на него.

— Нет, вы пойдете сейчас. Сердце у вас в порядке.

— Кто дал вам право?..

— Обстоятельства. Вы мне обещали этот маршрут. И кроме того… вы перестанете себя уважать, если теперь повернете обратно. Не сможете больше работать в горах. Слышали, как появляется у людей боязнь высоты?

— Перестаньте меня запугивать!

— Тогда вставайте! Вы же моложе меня. Как вам не стыдно!

Строков встал и медленно пошел вверх. Веревка, которой они были связаны, шурша, разматывала свои кольца, словно ползущая змея. Каждый шаг давался с огромным трудом. Рубашка прилипла к телу, в горле пересохло. В довершение всех несчастий откуда-то сверху начал дуть порывистый холодный ветер, унося клочья утреннего тумана.

— Я хочу пить! — прохрипел Сергей.

— Пока не поднимемся, пить нельзя!

Быстров хотел остановиться, зачерпнуть пригоршню снега, но веревка снова натянулась, заставляя идти вперед.

— Скотина! Упрямая старая скотина! — тихо процедил он сквозь зубы. — На кой дьявол я связался с этим помешанным? Чего ради вообще поперся сюда?

Сейчас его гордость, самолюбие казались ничтожными, маленькими перед непомерной тяжестью, навалившейся на плечи, перед этим холодным воздухом, которого так не хватало измученным легким.

— Остановитесь! Я больше не могу! — крикнул он в белесый туман, заполнивший все вокруг.

— Перестаньте ныть! Вы не ребенок! Привал будет через полчаса!

Теперь Сергей считал шаги. Двадцать шагов — минута. Пятьсот шагов до привала… Надо их пройти, надо выдержать, не падать же в самом деле. Не доставлять ему этого удовольствия…

Ветер окреп. Сейчас он дул непрерывно. Лед, вздымавшийся перед ним отвесной стеной, вдруг распрямился, и Сергей понял: подъем кончился. К тому времени от потерял счет шагам и, почти не соображая, что с ним происходит, продолжал механически переставлять ноги. К нему подошел Строков, протянул флягу с водой. Напившись, Сергей почувствовал, что его выворачивает наизнанку, но сразу вслед за этим пришло облегчение. Минут через десять он стал приходить в себя.

Туман, оказавшийся грядой облаков, лежал теперь у них под ногами. Вот-вот должно было показаться из-за горизонта солнце. И тут Сергей заметил на небе четкую овальную полосу, разделявшую небосклон на две почти равные части: светлую и темную. Светлая медленно расширялась, оттесняя темную все дальше к западу.

— Что это?

— Тень Земли. На этой высоте она видна дважды в сутки, а на станции только в очень ясную погоду.

— Тень чего? — не понял Сергей.

— Воздух очень разрежен. Он уже не рассеивает свет, и перед восходом солнца видна тень Земли. Вы разве не знали?

— Нет. В первый раз слышу.

— А я каждое утро смотрю. Все жду, появится или нет. Даже загадываю иногда… Жаль, что видно ее очень недолго, всего несколько минут. Сейчас взойдет солнце, и все исчезнет…

— Так вы из-за этого поднялись так рано?

— Из-за этого тоже. Мне хотелось, чтобы вы увидели… почувствовали, как это выглядит.

Через полчаса они были у цели. Прямо под ними находилась широкая, сходящаяся книзу воронка лавиносбора. Сухим, казенным языком Строков начал свои пояснения:

— Под нами снежное тело. Его масса шестьсот тысяч тонн. Мы делали снегосъемку, так что масса определена точно. Давайте посмотрим его в разрезе. Шурф здесь, рядом.

Он повел Сергея вниз, туда, где тянулись провода от погруженных в снег приборов, торчали измерительные рейки. Они спустились в глубокий шурф, пробитый до самого скального основания. Строков вынул из рюкзака лоток с динамометром, вырезал ножом из стенки шурфа снежный монолит, зажал его в лотке прибора и осторожно потянул за рычаг. Стрелка медленно поползла по шкале, отмечая граммы сопротивления снежного кубика на сдвиг. Наконец образец дрогнул и рассыпался. Строков записал цифру и поверх очков посмотрел на Быстрова.

— За две недели сцепление снега уменьшилось почти на сорок граммов.

— Все ваши соображения я уже слышал и даже отвечал на них письменно не один раз.

— Естественно, я докладывал…

— Все дело в плато. Если здесь и будет лавина, она упрется в плато, остановится на нем и благополучно растает, никому не причинив вреда.

— А мощность? Шестьсот тысяч тонн!!

— Да при чем здесь мощность?!

— Посмотрите на угол склона, по которому пойдет лавина. Это почти отвесная стена! Представьте себе ее мощность, помноженную на скорость, она перепрыгнет через плато, как резиновый мячик.

Быстров устало потер виски.

— Ну и что, если перепрыгнет? Там, внизу, ничего нет.

— Там озеро… Лавина выбьет из него вал воды, почти равный своему объему, и вниз, в долину, пойдет сель.

— Ну вот. Теперь еще и сель. Землетрясения, надеюсь, не будет?

Строков в отчаянии кинул рюкзак на землю и стал что-то лихорадочно искать в его карманах.

— Неужели вам так важно до конца отстаивать свою точку зрения?! Да очнитесь наконец! Там же люди внизу! Сорок тысяч только в поселке… Как вы спать будете, если это случится? Вы теперь начальник станции, вы за них отвечаете! Вот смотрите… Помните, какие породы в истоках Тарьина?

Строков протянул ему обломок камня, найденный наконец в недрах рюкзака. И тут впервые Сергей задумался над тем, что руководило Строковым. Что заставляло его унижаться, писать докладные в разные учреждения. Нет, это не старческий заскок, как он думал раньше.

Он взял образец, отколол от него кусочек и на свежем сколе внимательно рассмотрел породу.

— Это гнейсы. Похоже, из верховьев Тарьина. Очень характерный рисунок.

— Я подобрал этот камень в поселке, рядом со школой. Там нет таких пород, и нигде поблизости нет ничего похожего!

— Вы хотите сказать?..

— Да. На такое расстояние его могло занести только селем. Я узнавал у стариков в кишлаке: в тридцать втором году был мощный сель. Тогда еще не было поселка, но сель туда доходил.


В этот день секретарша в приемной председателя поссовета едва успевала отвечать на телефонные звонки. Во дворе сгрудились машины: понаехало не только районное, но и областное начальство. Конечно, и раньше бывали представительные совещания, но сегодня что-то особенное.

В комнате плавали облака табачного дыма. Люди еще не совсем понимали, для чего их оторвали от дел и вызвали на это совещание. Сначала слушали не очень внимательно. Но Быстров умел говорить, этого у него не отнимешь. Строков с удивлением отметил, как постепенно, без особого нажима, еще не перейдя к основному, он завладел вниманием слушателей. С горечью подумал, что его бы они так слушать не стали, что никогда не сумел бы он так аргументированно, четко и коротко изложить все самое важное… Вот Быстров чиркнул указкой по большой схеме, которую они сделали специально для этого совещания вместе с Хакимовым, объяснял, что произойдет, если лавина дойдет до озера. Отложил указку и сел на место. Несколько секунд все молчали. Потом грузно поднялся председатель поссовета и медленно повернулся к Быстрову. Строков знал, что этот человек будет первым, кто обрушится на них.

— Вам самому все кажется правильным?

— Что именно? — спросил Быстров.

— Вы помните собственное заключение? Мы к вам обращались за экспертизой. Что мне сказали? Что можно спать спокойно. Я думал к нам серьезный товарищ приехал, а что же получается?

— Получается, что я эту лавину придумал.

«Зря он так… — подумал Строков. — Надо бы еще раз объяснить…»

И сразу же с места раздались выкрики:

— Да чушь это все! Его Строков обработал!

Как только установилась относительная тишина, директор комбината задал свой первый вопрос. Строков понимал, что он не заинтересован в остановке комбината и, значит, будет их самым серьезным противником.

— Объясните, почему вы так резко изменили позицию? Вы все время оспаривали мнение Строкова по этому вопросу, ведь так? Что произошло?

— Прежде мне казалось, что Строков не прав.

— Что значит «казалось», а сейчас уже не кажется?

— И сейчас мне кажется, что он не прав.

Строков почувствовал, как у него холодеют пальцы. «Да нет, — успокоил он себя. — Этого не может быть. Он сейчас объяснит…»

Быстров снова встал, вышел вперед и повернулся к собравшимся.

— Предположим, есть шанс, совсем ничтожный. Два процента вероятности, допустим. Имеем мы в этом случае право молчать, ничего не делать, рисковать сотнями жизней?

— И что же этот шанс, эти «два процента» действительно существуют?

— Они существуют!

— А раньше вы этого не знали?

— Раньше я в это не верил…

«Зря он так… — снова подумал Строков. — Это никого не убедит… Кому нужны его сомнения, шансы… Тут надо бить фактами».

И конечно, директор комбината сразу воспользовался просчетом.

— У вас там горная станция или собрание астрологов? Можете вы прямо сказать: будет лавина или нет?

Строкову хотелось подтолкнуть Быстрова, сказать за него значительные, очень важные сейчас слова, передать убежденность, рожденную опытом и знанием, но он лишь пожевал губами и заскрипел стулом.

— Я ничего не могу утверждать категорически, — развел руками Быстров. — Все, что я знал, все факты, какими мы располагаем на сегодняшний день, уже были здесь изложены.

И, как бы заканчивая разговор, снимая с себя ответственность за те решения, которые сейчас будут приняты, сел на место.

«Что же он делает? — думал Строков. — Как он может… Кто же, если не он, сумеет их убедить?..»

Поднялся начальник метеоуправления Попов. Метнув в сторону Быстрова неодобрительный взгляд, он твердо заявил:

— Лавина там будет наверняка!

Сразу же стихли разговоры, и все головы повернулись к Попову.

— Весь спор из-за плато. Строков считает, что лавина может перепрыгнуть через плато. Быстров всегда это отрицал. А теперь он засомневался. Ну а нам не сомнения нужны, а вполне авторитетный и ответственный вывод!

— Товарищ Быстров, очевидно, не понимает, что придется останавливать комбинат, эвакуировать поселок, терпеть миллионные убытки! — снова вмешался директор комбината.

— Я не лавинщик, — отозвался Быстров. — У вас есть авторитетный, ответственный вывод, подписанный начальником лавинной экспедиции, о том, что лавины в этом районе не представляют опасности. Так чего вы от меня хотите?

— Ты мне эти штучки брось! — окончательно взорвался начальник метеоуправления. Он даже не заметил, что обратился к Быстрову на «ты» в официальной обстановке. — Я тебя не затем сюда отправлял, чтобы ты сваливал все на лавинную экспедицию!

— Мне кажется, комбинат останавливать не обязательно… — медленно начал Быстров.

— То есть как?! — не удержался Строков.

— Достаточно эвакуировать поселок. А комбинат… Можно наладить туда посменную доставку людей, организовать службу оповещения на месте, они успеют предупредить в случае, если лавина…

— Не успеют! — снова выкрикнул Строков.

— Я думаю, хоть тут и есть небольшой риск… — задумчиво продолжал Быстров, словно ему только что пришли в голову все эти мысли, словно он заранее не продумал запасные варианты. — Если мне выделят вертолет и опытных взрывников, мы попробуем заложить на пути лавины заряды, чтобы свернуть ее в соседнее ущелье… Взрывная волна…

— Мы же с тобой не об этом договорились, не об этом! — тихо, уже про себя пробормотал Строков. — Ты же не успеешь ничего, не рассчитаешь, а если даже успеешь, так ведь она может и не свернуть в соседнее ущелье! А люди будут работать, за час их не смогут эвакуировать…

— Вот это уже деловой разговор! — сразу подхватил директор комбината. — Конечно, мы должны принять самые действенные меры, раз есть хоть малейший риск. Речь идет о безопасности людей! Взрывников и вертолет мы вам выделим. Говорите, какая еще потребуется помощь.

— Не нужна ему никакая помощь! — вдруг закричал Строков, вскакивая с места и с грохотом роняя стул. — Если нужно, я до Центрального Комитета дойду! Людьми рисковать вам все равно не позволят! — Тяжело дыша, он протиснулся к выходу, не обращая внимания на удивленные взгляды.

Как только закончилась официальная часть, на Быстрова посыпался целый град вопросов. Люди хотели уточнить детали предложенного им плана, выяснить долю участия каждого. Сергей механически отвечал на вопросы, а в голове настойчиво звучали последние слова Строкова. И даже вечером, уже на станции он все никак не мог избавиться от неясного чувства тревоги. Сразу, едва сошел с машины, стал искать Строкова, хотел ему объяснить, что он не прав, что больше ничего нельзя было сделать, и того, что удалось достичь, вполне достаточно. Но Строкова нигде не было. Все последние дни, пока они готовились, вызывали комиссию и делали десятки других срочных дел, все это время Строков неизменно был рядом, незаметно и ежеминутно делая свою часть работы. Сергею даже показалось, что теперь все уладится само собой. Но, видимо, Строков думал иначе. Неужели и теперь он не успокоится? Ему пошли навстречу, делают все возможное… «А ведь, я уверен, что все это напрасно, что не будет никакой лавины», — признался он себе. Я словно одолжение Строкову сделал. Но долго раздумывать о Строкове было попросту некогда. Предстояло размещать людей, готовить площадку для вертолета, улаживать десятки других дел. Окунувшись в них, он наконец-то почувствовал себя в родной стихии. Теперь он был в центре событий, руководил большой и сложной операцией. Вновь приехавшие со всеми вопросами шли к нему, для них он был начальником станции. Для них, но не для Хакимова… Хакимов по-прежнему держался так, словно работал в другом учреждении. Конечно, можно было не обращать на него внимания, тем более что и так дел хватало. Но Сергею хотелось все поставить на свои места.

Сейчас, когда Строков окончательно исчез со станции, это казалось так просто…

Вечером он попросил Хакимова посмотреть план разметки зарядов на предполагаемом пути лавины. Хакимов пожал плечами:

— Это меня не касается. У меня другая работа.

— Другую работу отложите. Займитесь этим! — не желая больше уступать, сказал Сергей.

— Я работаю метеорологом, а не взрывником.

— Не забывайтесь! Я могу освободить вас от обязанностей метеоролога! — сорвался Сергей и тут же пожалел об этом.

Хакимов прищурился, потом усмехнулся:

— Пишите приказ. Утверждайте в управлении. Я найду работу на любой станции. Думаете, Павел Степанович уехал, так теперь все можно?

— Вот вы все время о Строкове мне напоминаете, и я вас понимаю, — уже мягче сказал Сергей. — Вы с ним много лет работали. Конечно, вам тяжело без него. Но не нужно на меня всю вину сваливать и думать, будто я добивался увольнения Строкова. Я этого места не искал. Меня прислали сюда, и сколько бы вы со мной ни воевали, ничего уже не изменится. Дело все равно придется делать. Вы хоть сейчас помогите… Это же Павел Степанович добивался, чтобы обезопасить поселок от лавины.

— Павел Степанович добивался не этого, вы вашими взрывами ничего не сможете сделать, только людей отвлекаете. Обнадежили, наобещали, а сами даже на плато подняться не сумеете.

— Это почему же?

— Потому что идет южный циклон. Вверху туманы, дожди, дорога раскисла. А в лавинном теле начались подвижки! Может быть, у нас считанные часы остались, чтобы людям помочь, а вы графики чертите, в расчеты играете!

И вдруг на секунду, на одну только секунду, он представил, что это может случиться… Они не успеют. Вся огромная масса снега рухнет в озеро… Взрывы не свернут лавину, слишком велика масса, и тогда он кругом окажется виноватым… Все будут помнить, что Строков предупреждал, Строков рассчитал… Сергей старался не думать о том, что будет дальше с этой водой, выбитой из озера лавиной… Он привык всю жизнь отвечать за хорошо составленные бумаги, а если и ошибался, то знал: не велика беда — другие исправят. Поэтому и сейчас он не мог до конца осознать меру ответственности, взятую на себя. Но то, что сказал Хакимов, вселило тревогу.

— У вас есть конкретные предложения?

— Прежде всего добиться эвакуации людей из опасной зоны!

— Ну это не в моей власти. Что еще мы можем сделать?

— Понижать уровень теперь поздно… Я не знаю…

— Зато я знаю. У нас есть вертолет. На плато поднимемся в любом случае. Будете со мной работать?

Хакимов пожал плечами:

— А что мне остается? Хоть что-то надо делать.

— Завтра с рассветом загрузим машину, и на плато. Установим заряды. Как там прогноз?

— Пока погода летная, но может измениться, циклон уже близко.

— Сегодня поздно, так что завтра придется лететь в любую погоду.

— Ладно. Пойду готовить снаряжение.

Сергей проводил его угрюмым взглядом. Хакимов уступил, но это Быстрова не обрадовало.

«На плато ходил один… Иначе откуда ему известно про подвижки?.. Подвижки — в них все дело. Если Хакимов не ошибся — лавина может сойти в любую минуту… А я надеялся, что снег продержится до следующего года…»

Эвакуация началась глубокой ночью. Тяжелые армейские грузовики, разбрызгивая грязь, шли по поселку непрерывной колонной. Внизу вторые сутки лил дождь. Тут и там собирались небольшие группы встревоженных людей, вспыхивали и гасли мимолетные разговоры. Все спешили.

А человек, «придумавший лавину», как не раз говорили про Строкова, в этот напряженный час находился совсем в другом месте и занимался другими делами.

Пять человек медленно шли по самому дну ущелья. Каждый из них нес тяжело нагруженный рюкзак, а Строков вел в поводу осла, навьюченного двумя ящиками, доверху набитыми розовыми картонными трубками со взрывчаткой.



Сначала у него потребовали письменного распоряжения Быстрова, но когда он предъявил им эту, якобы выданную для операции взрывчатку и сказал, что Быстрову сейчас не до бумажек, они в конце концов выделили ему четырех человек.

Долгий, изматывающий нервы путь кончился, и они взобрались на перемычку. Каждый раз, попадая сюда, Строков забывал обо всех неприятностях, проходила усталость. Такое уж это было озеро. Прежде всего поражала тишина, веками устоявшаяся на его берегах. Строков каждый раз старался угадать, каким он увидит озеро, но всегда ошибался. Иногда оно было зеленым, иногда синим. А то и серым, если дул ветер из ущелья. Иногда его поверхность сверкала всеми цветами радуги, а то была ровной и глубокой. Там, куда падала тень скал, озеро казалось бездонным, и трудно было разобрать, где кончаются отраженные в воде скалы, а где начинается вода, чистая и синяя, как памирское небо.

Строков снял шляпу и долго стоял с непокрытой головой, словно прощался с другом. Да так оно, по существу, и было, потому что ему собственными руками предстояло через несколько часов загубить всю эту красоту… И кто знает, оживет ли когда-нибудь убитое им озеро…

Первый взрыв ударил по телу перемычки наискось, вырвал из нее несколько кубометров камней и земли, веером отшвырнул их назад, в ущелье. Заряд был заложен так точно, что в озеро не упал ни один камень. И все же его поверхность вздрогнула, точно от боли. Второй взрыв, третий, четвертый… Они словно расширяли рваную рану. Взлохмаченная белая струя воды с ревом устремилась в пролом.

Давно закончили всю работу, разбили палатку, сварили обед на костре, но Строков не принимал в этом участия. Он сидел у самого пролома и следил за тем, как медленно, сантиметр за сантиметром понижался уровень озера, словно кровь из него вытекала… Слушал, как ревет поток в ущелье, и думал о том, что теперь оставалось только надеяться, что он не ошибся во времени, и уровень успеет понизиться метров на двадцать, прежде чем сюда сорвется лавина…


Сергей вошел тихо, но что-то в его движениях насторожило Наташу.

— Когда это кончится, Сережа? Когда ты перестанешь носить все в себе? Я ведь тоже живой человек…

Сергей долго молчал.

— Завтра, Наташенька, все кончится. Как — не знаю, но кончится.

— Да что кончится?! Скажешь ты, наконец?

— А что говорить? Если Хакимов прав — говорить уже поздно. Тогда завтра мы ничего не добьемся. Не сумеем остановить лавину.

— Это — стихийное бедствие, Сережа. Не ты ее выдумал, лавину.

— Ее выдумал Строков.

— Ты делаешь все, что можешь, все, что в человеческих силах, я же вижу…

— Строков меня предупреждал. Те, кого нет с нами, всегда правы.

Сергей говорил сбивчиво, отрывисто. По изменившемуся голосу, донесшемуся до нее, она вдруг поняла, почему он был так осторожен, когда пришел, — не хотел, чтобы она заметила. И волна нежности, жалости к нему захлестнула ее, потому что за все годы их знакомства ей не довелось узнать, как на него действует алкоголь. И если сегодня она видит его в таком состоянии, значит, причина была еще серьезней, чем она думала.

— А насчет стихийного бедствия, — продолжал Сергей после небольшой паузы, — стихийное бедствие — это если о нем не знают. А если кто-то предупреждал, а кто-то упорствовал, не соглашался, отстаивал свою точку зрения, то в результате нет стихийного бедствия, а есть козел отпущения. Он и ответит полной мерой. За все ответит, не сомневайся.

— Но ведь ты все делал так, как считал лучше, как думал!

— Думал! Кому до этого дело. Какая разница, кто что думал. Важен результат. Только результат. Понимаешь?

— Но послушай, Сережа, здесь все эти люди, ведь вы собираетесь завтра…

— Я не знаю, что из этого выйдет. Честно? Не знаю. А Строков знал. И если нам не удастся… Так Строков говорил, что ничего не выйдет у меня, и Хакимов говорил тоже, и погода — все против меня…

— Перестань! — почти крикнула она. — Ты говоришь так, словно уже проиграл! Если заранее уверен в неудаче — она обязательно придет. Я плохо разбираюсь в твоих делах и не могу помочь советом, но если поверить в победу — обязательно победишь! Обязательно!..

Будильник звонил долго, и, не открыв еще глаз, Сергей вспомнил — «сегодня». Это случится сегодня…

За дверью пронзительный холодный ветер нес обрывки облаков. Погода испортилась, но он знал, что все равно не сможет отменить вылета, и потому занялся погрузкой. Проверил, не забыты ли запалы, шнур, электродетонаторы. Взрывник вроде толковый, но все же…

Пилот озабоченно устанавливал центровку грузов.

— Перегрузили! Сколько раз предупреждал!

— Здесь нет и половины нормы.

— Какая там норма, при таком ветре и на такой высоте мотор не вытянет!

— Должен вытянуть. — И про себя повторил: «Должен. Сегодня все должны вытянуть».

Взрывник копался в сарае.

— Ну, что там у вас?! — крикнул ему Сергей. — Все погрузили?

— Двух ящиков не хватает!

— Чего не хватает?

— Со склада пропали два ящика взрывчатки!

— Рыбу тут глушить негде, что вы глупости говорите!

— Было два резервных ящика, теперь их нет!

— Что-нибудь перепутали в ведомости. Не морочьте мне голову. Спишем оптом все, что у вас было. Если готовы, давайте вылетать.

Подошел Хакимов. Он выглядел мрачнее обычного.

— Полет придется отменить. Ветер изменил направление.

— Мы летим в любом случае.

— Когда ветер с севера, перед плато образуется восходящий поток. Пилот не справится с управлением.

— А вы за пилота не решайте. Вы за себя решайте. Летите или остаетесь?

— За себя я давно решил. — Хакимов швырнул в кабину рюкзак и забрался сам. — Есть риск оправданный, а это авантюра. Что вы сможете сделать на плато, если даже доберетесь?

— Вот на месте и посмотрим. Готовы? Можно отправляться.

Винт завертелся над головой с мягким, переходящим в свист шелестом, потом натужный вой двигателя заглушил остальные звуки.

Вертолет неуклюже подпрыгнул и снова встал на три колеса. Сергей услышал, как жалобно заскрипели под полом гидравлические амортизаторы. «Пожалуй, и в самом деле перегрузили», — подумал он, но менять что-нибудь было уже поздно.

Вертолет затрясся от напряжения, снова подпрыгнул на несколько метров и понесся вбок, к обрыву. Мелькнул двор, домик метеостанции и две маленькие женские фигурки на крыльце.

Мотор на секунду поперхнулся, потом злобно выплюнул остатки отработанных газов и взвыл с новой силой. Перевалив через борт ущелья, машина попала в воздушную яму, но падение продолжалось недолго, пилот сманеврировал, и они медленно полезли вверх.

«Все, — подумал Сергей. — Вытянули. Вот только куда дотянем… Из этого полета запросто можно не вернуться. Героически погибнем при исполнении служебных обязанностей». Вертолет между тем набирал высоту. Хакимов тронул за плечо пилота и жестами стал объяснять, что впереди стенка, о которой он говорил перед вылетом. Но пилот только безнадежно махнул рукой. Одно неверное движение могло бросить вертолет на скалы.

Каменная стена приближалась. Сергей понимал, что это впечатление обманчиво, что до стены еще метров сто, но руки невольно, сами собой, вцепились в сиденье. В это время их так швырнуло, что ремни больно впились в тело. Машину подхватил восходящий поток. Перед глазами стремительно замелькали обледенелые каменные выступы. Хакимов что-то кричал, но его никто не слушал. Советовать, предупреждать было уже поздно. Теперь все зависело от филигранного искусства пилота.

Стена прыгнула им навстречу. Но пилот успел задрать нос машины, завалил ее назад, потерял скорость и завис перед самой стенкой. Новый порыв ветра перебросил машину через стену.

Прямо под ними мелькнул крошечный пятачок ровной поверхности. Это и было плато. Казалось совершенно невозможным посадить здесь машину. Снизу, когда выбирали площадку, все выглядело совершенно по-другому. Пилот повернулся и прокричал ему в самое ухо:

— Высота недостаточна! Как только выйдем из потока, машина провалится. Нас может ударить о плато. Что делать?

Сергей махнул рукой вниз. Другой дороги у них не было.

Пилот стиснул зубы и послал машину вперед. Сергею показалось, что они падают. Винт не мог удержать машину без помощи ветра, отрезанного теперь от них кромкой плато. Все ближе поверхность земли. Машина в немыслимом прыжке перепрыгнула через гряду камней, теряя управление, раскачиваясь, понеслась дальше. Сразу же их тряхнуло, что-то они зацепили, потому что справа Сергей увидел высоко взметнувшийся фонтан снега. Тут же последовал второй удар, сильнее первого.

Когда темнота рассеялась, Сергей понял, что какое-то время был без сознания. Он лежал на снегу, на чьей-то штормовке. Искореженный вертолет стоял рядом, тяжело осев на правый борт. Пилот пытался закрыть прогнутую дверь кабины. Он захлопывал ее несколько раз подряд, с каждым разом ожесточаясь все больше, вымещая на этом куске металла всю свою горечь.



— Перестаньте! — попросил Сергей. — Никто бы не смог на вашем месте.

Он привстал и осмотрелся.

— Главное вы сделали. Мы на плато.

— И, кажется, успели, — добавил взрывник.

Окружающая местность походила на лунную поверхность. Искореженные, искромсанные вершины подступали со всех сторон. Плато на их фоне выглядело неправдоподобно ровным и чистым. По его белой поверхности ветер нес сверкающую снежную пыль. Впереди, за небольшим уступом, всего километрах в двух начиналась воронка лавиносбора. Сейчас Сергей смотрел на нее снизу и никак не мог найти место на перевале, где они стояли со Строковым, хотя сам перевал отчетливо вырисовывался на синем фоне неба. С такого расстояния невозможно было определить, что делается в районе лавнносбора, но, судя по погоде, времени оставалось немного.

Будто в ответ на его мысли Хакимов сказал:

— Здесь нельзя оставаться.

— Почему? — не понял взрывник.

— Лавина пройдет прямо здесь. И очень скоро.

Сергей попробовал подняться на ноги. Все тело тупо ныло, но после второй попытки ему все же удалось встать.

Казалось, ящикам не будет конца. Они перетаскивали их за небольшой выступ, метрах в двадцати от вертолета, тут же сбивали крышки, высыпали пакеты со взрывчаткой. Взрывник, сверяясь со схемой, быстро пробивал в снегу лунки и опускал в них пакеты вместе с запалами.

Очень скоро ровную поверхность плато пересекла тройная линия лунок. Между линиями они оставили по двадцать метров свободного пространства, чтобы от детонации не сработали сразу все заряды. Теперь каждую линию можно будет использовать отдельно. От лунки к лунке тянулся черный, хорошо заметный на снегу провод.

Если люди работают на пределе своих возможностей, то потом, когда дело сделано, усталость наваливается на них с удвоенной силой. Сергей словно сквозь сон слышал разговор Хакимова со взрывником. Разматывая бухту провода, взрывник сказал, что это последняя линия, можно уходить. Хакимов ответил, что уходить некуда, они здесь как в мышеловке.

Усилием воли Сергей постарался стряхнуть усталость. «Скоро пойдет лавина, может, остались считанные минуты. Я привел этих людей сюда, что дальше? — спрашивал он себя. — Они сделали все, что могли. Я за них отвечаю. Нужно что-то придумать. Я обязан что-то придумать…»

Пока шла подготовка и сам этот немыслимый полет, он думал об одном: «Только бы добраться, только бы успеть…» Ну вот, добрались, успели, и оказалось, что он не предусмотрел самое простое: куда уходить с плато после того, как закончат работу? Конечно, если бы не угробили вертолет, можно было поставить дистанционные, радиоуправляемые взрыватели и ждать лавину в воздухе. Но что делать теперь, когда у них нет вертолета?

«Выкрутимся, — сказал он себе, — должен быть какой-то выход. Всегда находился, найдется и сегодня». Он забыл, что его жизнь до этой минуты была совсем другой, и «выходы», которые находил, и сами ситуации, из которых успешно выбирался, не имели ничего общего с той опасностью, перед лицом которой они очутились сейчас.

«Спокойно. Главное — спокойно. Давай еще раз обдумаем. Сзади обрыв. Там не спуститься даже хорошему альпинисту. Впереди — лавина. Справа и слева скальные стенки…»

— Вы лучше знаете местность, — повернулся он к Хакимову. — Можно подняться на боковые стенки?

— Подняться нельзя. За их ребрами можно только укрыться от прямого удара.

— Это уже кое-что.

— Вы плохо представляете, что здесь произойдет. Мы задохнемся. Вместо воздуха придется дышать снегом. От воздушного удара начнутся обвалы.

— Была же сюда дорога!

— Была. Сверху по лавиносбору. Но сейчас по минному полю пройти легче, чем там.

— Значит, полезем на стенку.

— Туда не подняться.

— Жить захотим — поднимемся. Нам ведь не до вершины лезть, только бы уйти метров на сто от опасной зоны!

Подняться удалось на шестьдесят. Здесь они нашли что-то вроде кармана, широкую проталину в леднике, козырек которой мог защитить их от камнепадов. В нише было очень тесно, с трудом удалось уместиться на узком карнизике. Они вбили крючья, закрепили веревки, застегнули карабины, намертво прикрепившие их нагрудные страховочные пояса к ледяной стенке. Теперь оставалось ждать. Сколько? Этого никто не знал. Одно было ясно, долго в таком положении они не выдержат и, если лавина задержится, им придется спуститься.

— В общем, влипли, — подвел итог взрывник. Он держал в руках маленькую взрывную машинку и механически вертел отсоединенный ключ. Далеко вниз и в сторону бежала тоненькая черточка провода. — Как мы выбираться-то будем, когда пройдет лавина?

— Как только истечет контрольный срок, сюда выйдет спасательная группа. Там опытные альпинисты, специальное снаряжение. Они доберутся.

Неожиданно вокруг что-то изменилось. Они не сразу поняли, что именно. Словно воздух слегка смазался, стал менее прозрачен, и почти тут же донесся гул, многократно отраженный скалами. Гул постепенно нарастал, становился похожим на рев десятка водопадов, на грохот многочисленных обвалов. Ни на что это не было похоже.

Снежное поле по всему лавиносбору пришло в движение, заколыхалось, словно по нему прошли волны, словно это был не слежавшийся снег, а какая-то жидкость. В снегу возникали отдельные завихрения, струйные потоки. Самыми нереальными выглядели фонтаны снега, взлетавшие около каждого камня, лежавшего на пути тронувшейся лавины. Вся масса постепенно ускоряла движение. Рев нарастал. Казалось, сейчас лопнут барабанные перепонки. Теперь снег превратился в гигантский вал, несущийся на плато. Все смешалось. Во все стороны летели осколки камней, раздробленных лавиной. Она только еще набирала скорость, выбрасывала вперед свои длинные, кипящие языки. Сергей успел подумать, что он даже не представлял себе, как это выглядит. Все прочитанное, услышанное о ней не давало и сотой доли представления о том, что он видел.

Он уже понимал, что заряды ничего не изменят, не смогут изменить. А ничего другого они не могли теперь сделать… Сергей видел, как побледневший взрывник непослушными пальцами старается вставить в машинку ключ и ничего у него не получается, ключ не попадает в отверстие. Нельзя было ждать ни секунды, земля под ними покачнулась от удара лавины о плато, с козырька посыпались обломки льда, у самого лица проносились летящие сверху камни. Сергей подумал, что может перебить провод, что они не успеют, лавина уйдет ниже. Он вырвал машинку у взрывника, сам вставил ключ, повернул его и увидел, как перед снежным валом выросли такие маленькие на его фоне фонтаны взрывов. Вот они слились в сплошную стену, вставшую на пути лавины, закрывая ей путь в левое ущелье. Но стена была низкой, слишком низкой. Вал налетел на эту стену, подмял ее под себя и понесся дальше, не замедлив движения. Осталось еще две линии, и Сергей с горечью подумал, что не помогли бы и десять. Не дожидаясь подхода лавины, он сразу дважды повернул ключ, приведя в действие запалы обеих заградительных линий, надеясь на то, что небольшая дистанция, оставшаяся между фронтом взрывов и лавиной, даст возможность взрывной волне набрать скорость. Он видел, как взрывная волна ударила по лавине, как все смешалось в ее левом крыле, как отброшенные в сторону массы снега хлынули в правое ущелье. Но за ними шли новые, и по ним уже нечем было ударить.

Разделившись на два рукава, лавина пронеслась над плато. В то же мгновение их накрыли облака снега. К счастью, это не был плотный снег самого лавинного тела. Мелкая снежная пыль, сбитая с плато, сразу же отрезала их от окружающего мира, лишила воздуха. Сергей оторвал кусок подкладки, завязал им рот и нос, но это мало помогало; снег проникал сквозь материю. Мучительные приступы кашля не давали дышать. Почти теряя сознание, он подумал о том, как необыкновенно тихо стало вокруг.

Они ничего не смогли сделать. Сейчас в озеро рушатся многотонные массы снега, и вода, перехлестнув через завал, подхватывая по пути массы породы, превращается в сель, стремительно несущийся вниз к поселку, к комбинату…

Дышать стало легче. С каждой секундой воздух становился чище, и Сергей разглядел фигуры висящих на страховочных ремнях товарищей. Сделал усилие, чтобы удержать ускользающее сознание, и медленно провалился в ледяную темноту, где не надо было ни о чем думать…


Сергей пришел в себя на станции. Он смутно помнил, как его спускали на веревках со стены, как несли на носилках, слышал обрывки разговоров, потом снова провал. Он приподнялся, опершись на подушку. Боли не было. Вообще ничего не болело, только плохо слушались мышцы, словно его набили ватой, как детскую игрушку. Рядом на стуле сидела Наташа. Секунду он смотрел на ее осунувшееся, побледневшее лицо и отвернулся, прежде чем она успела заговорить. Ничего не хотелось слышать. Ни о чем не хотелось думать.

— Сергей, — тихо позвала Наташа.

— Дай мне напиться, — попросил он и удивился тому, как четко и ясно прозвучал его голос.

Он пил большими глотками и чувствовал, как постепенно уходит тупое ватное бессилие, словно ему не хватало только кружки компота, чтобы окончательно прийти в себя.

— Что с Хакимовым и остальными?

— Все живы. Только обморозились немного. Тебе досталось больше всех.

— Что с комбинатом?

— Все обошлось. Все хорошо, Сережа. Ты не волнуйся.

— Что ты меня успокаиваешь, как ребенка! Говори, что с комбинатом!

— Мне сказали, что вы со Строковым сделали все, как надо. Обезвредили лавину. Все кончилось благополучно.

— Благополучно?! Я же видел, как лавина пошла в левое ущелье! — Он вскочил с кровати и, как был в одном белье, завернувшись в одеяло, выбежал из комнаты. Его качало, коридор расплывался перед глазами, но комната Хакимова была рядом, и он ввалился в нее, даже не постучав. Хакимов сидел за столом рядом с Сайдой. Они пили чай.

— Заходите, Сергей Александрович. Чаю с нами попейте.

— Что с комбинатом? Сколько жертв?!

— Не было жертв. Я вам говорил: Павел Степанович не такой человек, он добьется. Ему выделили группу, и они работали внизу. Понизили уровень озера. Этого оказалось достаточно: сель не дошел до поселка. Снесло только несколько домов на окраине. Люди были эвакуированы заранее. Никто не пострадал.

— Где Строков?

Хакимов долго смотрел на него, словно обдумывал ответ, и Сергей почувствовал, как по спине пробежали холодные мурашки.

— Его ищут.

— Как это — «ищут»?

— После лавины никто не видел Павла Степановича. Попов звонил, обещал приехать. Наверно, он знает…

Сергей повернулся и, ничего не сказав, пошел обратно в свою комнату. В голове у него все спуталось. Неожиданное спасение поселка, исчезновение Строкова, какие-то работы внизу, которые вел Строков… Что все это значит?

Он понимал: все нужно обдумать. Строков старался быть незаметным, не хотел никому мешать и вечно у всех путался под ногами. А сейчас, когда дело сделано, он исчез. Так что же Строков сделал? Хакимов сказал: добился собственной группы… Интересно, как? Все время меня подталкивал к правильному решению, почти за шиворот привел на лавиносбор. Я сопротивлялся, а он не отчаивался — тащил. Лишь после того, как я его предал на комиссии, он начал действовать самостоятельно. И я тоже… Именно с этого момента, оставшись один, я стал делать ошибки, пока в конце концов не угробил все дело. Вместо того чтобы заранее выйти на плато, пока была дорога, я ждал до последнего, и в результате попал в аварию, из-за меня разбили машину, чуть не погибла вся группа. Но самая главная ошибка в том, что я не стал понижать уровень озера, не добился эвакуации поселка, как просил меня Строков перед самой комиссией, а стал доказывать собственную теорию поворота лавины с помощью взрывов. Так было удобнее для всех, и я сам поверил в это именно потому, что так было удобнее… Ладно, приедет Попов, я ему все объясню…


Начальник метеоуправления приехал через три дня. Разговор получился длинный, хотя в самом начале, когда Сергей начал свои объяснения, Попов поморщился, как от зубной боли, и сказал:

— Что ты занудство разводишь! Я и так знаю, что Строков был прав, а ты — нет. Жаль, что на комиссии мы с тобой этого не поняли. А теперь все это уже не имеет значения. Важен результат…

— Куда девался Строков?

Попов промолчал. Сергей давно уже чувствовал, что за исчезновением Строкова кроется что-то неожиданное и малоприятное.

— Черт его знает, что за история получилась. Я как раз хотел тебя спросить, что ты об этом знаешь.

— О чем, об этом?

— О Строкове. Куда он мог уехать?

— Ну он вроде бы к сыновьям собирался… — нерешительно начал Сергей, потому что сам не верил, что Строков может вот так незаметно и неожиданно уехать к своим, слишком уж многочисленным сыновьям.

— Не было у него никаких сыновей.

— Как это не было?! Он же мне сам говорил!

— Мало ли что он тебе говорил.

— Но ведь телеграммы приходили, я видел!

— Телеграммы он сам себе отправлял из райцентра. Мы это проверили.

— Но зачем?! Зачем?

— А это уж ты сам подумай. Об этом тебе лучше знать.

Сергей почувствовал, что мучительно краснеет.

— Во всяком случае, я его здесь не прячу.

— Конечно, зачем тебе его прятать. Строков получил группу и ушел в верховья, к озеру. Группа вернулась без него. Когда вся работа была закончена и они возвращались, Строков попросил, чтобы дальше шли без него. Есть, мол, у него какие-то дела. Где именно и какие, собственно, дела, ничего не сказал. Поселок был уже рядом, и никто не стал возражать. Это еще до лавины было. Лавина сошла на следующий день, и всем стало не до Строкова. Потом кто-то видел его на вокзале. В управление он зашел вечером, когда там никого не было, кроме секретарши. Забрал документы и даже письма не оставил.

Сергей думал о том, что этого не может быть — не такой Строков человек, чтобы исчезнуть бесследно. Он еще объявится. Обязательно объявится в самый неподходящий момент.

Чтобы как-то разрушить молчание, заставить Попова говорить дальше, высказать все недосказанное, он спросил его прямо:

— Ты сам-то что об этом думаешь?

— Думаю, что он не вернется. Раз уж он захотел исчезнуть, то сделал это обстоятельно, как все, за что брался. Он, видишь ли, говорил, что молодежи не надо мешать. Приходит такая пора, когда она становится вполне самостоятельной — молодежь. И старики начинают путаться у нее под ногами. Он решил не путаться. Он считал, что ты вполне подходишь для должности начальника станции, и не мог даже представить, что тебе эта должность до лампочки, что ты ждешь не дождешься, когда сможешь вернуться в управление, к своему столу.

— Ты так думаешь?

— А что, разве не так?

Сергей не спешил с ответом, и Попов продолжал:

— Я бы тебя с удовольствием уволил с должности заведующего отделом. К сожалению, нет у меня для этого формальных оснований, так что возвращайся.

— Спасибо. Заявление тебе сейчас написать?

— Можешь не торопиться. Характеристику дадим самую лестную. В конце концов, впервые в мировой практике ты применил новый метод борьбы с лавинами.

— Перестань издеваться!

— Ты Строкову спасибо скажи. Он везде действовал от твоего имени. Даже свою последнюю группу организовал якобы по поручению нового начальника. Так что это мы с тобой знаем, как было дело, остальные считают, что ты и Строков действовали как одно лицо. Что ты и Строков спасли поселок от лавины, и, в сущности, это так и есть. Потому что в последний момент ты все же сделал, что мог, что считал возможным сделать, и тебе удалось частично обезвредить лавину, уменьшить ее массу. Поэтому наш разговор идет в другой плоскости.

— Я понимаю тебя. — Сергей вдруг почувствовал облегчение, точно теперь Попов уже не имел больше права судить его. В сущности, он и раньше его не имел. И никто, кроме него самого да, пожалуй, Строкова, не имел на это права. Потому что в конце концов именно Строков сделал за него всю работу. Сделал и исчез, предоставив другим пожинать плоды своих трудов.

«Сам он не в плодах нуждался, а в результате. И не уезжал так долго потому, что не доверял мне, не мог оставить на меня свое основное дело. Лавину он мне так и не передал».

— За откровенность — спасибо, — сказал он вслух. — Станцию когда будешь принимать?

— Да хоть завтра, если ты настаиваешь.

— При чем здесь мои настояния?

— При том, что это ты сам будешь решать, сдавать тебе станцию или нет. Это твое личное дело. Никто не может заставить тебя здесь остаться, и никто не просит уезжать. Вот разве Строков…

— Что, Строков?

— Он хотел, чтобы ты остался на этой должности.

— Он тебе говорил?

— Говорил.

— Хорошо. Я подумаю.


— Ну и что теперь будет, Сережа? Что ты решил?

— Ничего не будет. Назначат нового начальника. Может быть, Строков найдется. А я буду искать другую работу. Займусь наконец диссертацией. Мы с тобой уедем отсюда. Поженимся, начнем налаживать новую жизнь.

— Тебе ведь не хочется уезжать…

— Я сам еще этого не знаю.

— А я знаю. Так и должно быть.

Они надолго замолчали. В звенящем от тишины воздухе незаметно родился звук. Он был сродни тишине, такой же звенящий, чуть слышный, и только потом стал громче, уверенней. За стеной завелся сверчок. Тоже, наверно, почувствовал весну, которая наконец добралась и сюда. Из открытой форточки впервые не тянуло холодом. Синий сумрак за окном постепенно светлел. Если несколько раз проснуться так рано, может быть, удастся понять, почему Строков любил эти часы перед самым восходом солнца. Он что-то говорил об этом, но сейчас Сергей никак не мог вспомнить, что именно.

— Помнишь, как ты ждал конца месяца, чтобы уехать?

— С тех пор многое изменилось.

— Вот и я это почувствовала. Здесь, наверно, со всеми так происходит. Мне Строков говорил, что в этих местах на человека падает тень Земли и люди становятся другими…

«Строков… Строков… — подумал Сергей. — Мне теперь всю жизнь от него не избавиться…»

А за окном ослепительная полоса восхода надвое расколола горизонт. Медленно опускаясь, висела над станцией, над горами, надо всем просыпающимся миром огромная тень Земли, хранящая в своей глубине голубые пятнышки звезд.

Леонид СЛОВИН ЧЕТЫРЕ БИЛЕТА НА НОЧНОЙ СКОРЫЙ



1

Прибывшие ночным скорым не спешили: магазины закрыты, из городского транспорта — только такси. Напутствуемые вокзальным диктором, сонно тянулись по платформе.

— …Комнаты отдыха, парикмахерские, телефон-телеграф… — Голос в промерзших динамиках был приятно юным.

Денисов внимательно присматривался к пассажирам.

Пожилой человек что-то объяснял высокой женщине. Плыли двухосные тележки, груженные чемоданами. Прошли несколько моряков, туристы. Мужчина с желтым портфелем, в плаще и шляпе «дипломат» оглядывался, решая, куда идти: к такси или в вокзал? В последний момент свернул к передвижной камере хранения. Денисов обратил внимание на плащ — не по сезону…

Проводив пассажиров, Денисов пошел в конец платформы, вслед медленно тянувшемуся электрокару с почтовыми контейнерами. Там было тоже спокойно, в горловине станции заметала поземка.

— Внимание! — Под курткой неожиданно запищала рация. — В медпункт доставлен пострадавший. Состояние коматозное. Вызвана машина реанимации. Первичное обращение поступило в верхнюю справочную. Карманы вывернуты, вещей нет…

— Денисов! — ворвался голос дежурного, капитана Антона Сабодаша. — Быстро в справочную!


Сквозь стекло справочной было видно, как полусонная девица нащупала ногами тапки, поднялась, чтобы открыть дверь.

— Здравствуйте. Кто вам сообщил про несчастный случай? — быстро спросил Денисов, пытаясь вспомнить имя девушки.

— По телефону. Мужской голос.

— Звонил по прямому?

— Нет. С перрона.

— Вы что-нибудь у него уточняли?

— Я сразу позвонила в медкомнату.

— Двести первый! — неожиданно окликнули по рации Денисова. — Жду у центрального зала. Медицина на подходе.

— Иду… Извините.


Машина реанимации, стерильно-белая, стреляя снопами тревожного света, сделала полукруг перед входом, и тотчас из медкомнаты вынесли носилки. Молоденькая медсестра поддерживала голову раненого. Лица Денисов не рассмотрел: носилки поставили в машину, и дверца захлопнулась.

— Сзади, видать, сообразили, — сказал один из носильщиков. — Может, следили за ним?

В руках он держал плащ и пиджак пострадавшего. Косой разрыв тянулся вдоль спины от плеча к поясу. На воротнике темнело несколько бурых пятен.

— Видимо, кровоизлияние во внутреннюю полость, — услышал Денисов. Из медкомнаты выходили хирурги отделения реанимации и с ними капитан Антон Сабодаш, дежурный.

Денисов осмотрел пиджак: клочок наждачной бумаги, табак — обычный карманный сор.

— Документов не было? — спросил Сабодаш сержанта. Сержант-первогодок, угловатый, с завязанными по случаю мороза наушниками, передал дежурному жесткую картонку билета.

— Вот это, товарищ капитан. Он только что приехал с ночным скорым.

Врач медкомнаты все не мог успокоиться.

— Я думал, человеку плохо. Бывает… А сержант разглядел. «Смотрите, — говорит, — карманы вывернуты!»

— Покажите это место. — Сабодаш свернул на платформу, медик послушно двинулся за ним.

— …Хорошо, мы быстро прибежали… — Медик не догадывался, что поступил не так: не вызвал к месту происшествия оперативную группу. — А с машиной реанимации повезло: только позвонил — уже едут!

— Карманы вывернуты, — повторил Сабодаш. — А вещи?

— Вещей не было. Шляпа валялась: поля как у панамы… Знаете? Носят сейчас… Мы подобрали.

«Поля как у панамы…» — Денисов вспомнил пассажира с ночного скорого, бегом вернулся к машине, поднялся на подножку.

Сквозь незакрашенные половинки стекол виднелись резиновые трубки, яркий свет заливал операционный стол. За спинами хирургов нельзя было ничего разглядеть. Денисов постучал. Когда один из них отодвинулся, мелькнуло белое лицо, застывший в гримасе рот.

В противоположном углу лежали уже знакомые Денисову легкий, не по сезону, плащ и шляпа «дипломат». Желтого портфеля в машине не было. Денисов медленно пошел обратно.

— Ведь знал! Знал, что надо в таких случаях сообщить в милицию, — оправдывался врач. — А тут как из головы вылетело…

— Вы в это время больного обрабатывали, — подсказала медсестра.

— Да, да. Сильнейший ушиб руки…

Сабодаш насторожился.

— Руки?!

— Кисть пострадала… Но когда сообщают, что человек погибает… Все бросаешь…

— Тот больной с ушибом руки… Он записан?

— Нет, в том-то и дело. — Нездоровый румянец на щеках врача казался наведенным: грустное лицо комика под слоем грима. — Я же побежал…

— Какая рука у него была повреждена?

— Правая.

— А как он выглядел?

Медсестра снова пришла на помощь:

— Мужчина. В шапке…

Приметы оказались ординарными.

— Кажется, все. — Антон прикурил от папиросы, повернулся к Денисову. — Иди в поезд, к проводникам: как ехал, с кем ехал… Сам знаешь, о чем спрашивать. Осмотри купе. — Сабодаш подал билет. — Вагон четырнадцать, место двенадцатое… Надо установить личность пострадавшего.

Денисов рассказал Антону про желтый портфель.

— Это хорошо. — Сабодаш тут же передал приметы портфеля по рации дежурному наряду.

— Удачи вам, — кивнул врач.

Машина реанимации все еще стояла под окнами центрального зала. Несмотря на мороз, люди вокруг нее не расходились.

Вместе с дежурным и сержантом Денисов прошел к одноэтажному домику сбоку от перрона, в нем помещалась передвижная камера хранения. Дальше начиналась стройка: глухой забор обнимал строительство новой гостиницы и железнодорожного почтамта, на целый квартал тянулись подъемные краны. Между забором и домиком, в закутке, лежали доски. С одной из них снег был сбит.

— Здесь! — сказал сержант.

В эту минуту послышался звук сирены. Взвизгнув тормозами, остановился милицейский «газик». Сразу же появились люди: инспектор, эксперты, следователь…

В свете фар мелькнуло отверстие в заборе — сквозь него можно было незаметно покинуть вокзал, миновать котлован будущей гостиницы и длинной цепью новостроек уйти к Дубниковскому мосту.

2

— Ищете кого-нибудь? — спросила проводница четырнадцатого вагона, голенастая девчонка в джинсах.

— Инспектор розыска Денисов. Здравствуйте.

— Тоня, — проводница подала руку.

— Первый раз в поездке?

— Что-нибудь не так?

— Нет-нет, все так. — Он подошел к третьему купе, в котором ехал пострадавший. — Вы не помните пассажиров этого купе?

— Помню.

— Они вместе ехали?

— По-моему… — Денисов заключил, что перед ним учащаяся техникума, проходящая практику, — здесь познакомились.

— Мужчины?

— Да. Можете открыть дверь — не заперто.

В купе Тоня не успела поработать тряпкой и веником. В пустой пепельнице лежало несколько кусочков мелко разорванной мелованной бумаги; на верхней полке — клочок оберточной, жесткой, пропахшей магазином стройматериалов.

— Они отправлялись с конечного пункта?

Проводница присела, обняла колени в джинсах.

— Вначале с ними ехала пассажирка. Я ее перевела в соседнее, к женщинам, а мужчину из того купе — сюда. Чтобы удобнее.

— Эти четверо… Никто из них не показался вам подозрительным, странным?

— Н-нет.

— Все ехали до Москвы?

— Один был транзитный. — Тоня подумала. — Да, вот только свет горел всю ночь…

— Свет? А в других купе?

— В других спали. А что случилось?

Денисов застегнул пуговицы на куртке, встал.

— Совершено преступление. Пострадавший ехал в этом купе на двенадцатом месте. Вы должны пройти со мной в отдел милиции.


— Он — шахматист, — сказала Тоня. Пострадавшего она хорошо запомнила. — С доской не расставался…

— Шахматы вез с собой?

— У меня брал.

Она с любопытством разглядывала кабинет. Расположенный в старой, не подвергшейся реконструкции части вокзала кабинет был со сводчатым потолком, с колонной посредине. Сквозь стрельчатое окно виднелся Дубниковский мост с неподвижными красными огнями, внизу чернели электрички. Ночь выдалась ясной: горловина станции просматривалась до самого блокпоста и дальше за элеваторы.

— Не тоскливо здесь? — спросила Тоня.

— Скучать некогда…

Проводница успела переодеться: сверху к джинсам прилегал мохнатый тяжелый свитер, туфли были с платформой.

— Значит, пассажир — человек увлеченный?..

— Серьезный. — Она ждала наводящих вопросов.

— Это он обменялся полкой?

— С женщиной? Нет. Тот молодой парень, в куртке. У него на куртке написано «Стройотряд» или что-то похожее.

Денисов сделал пометку в блокноте.

— Шахматист ехал внизу?

— На нижней полке отдыхал Юрий Николаевич. Пожилой. В очках.

— В чем он одет?

— Короткое серое пальто, шапка… Хороший дядечка… Тоже из Москвы.

— И он играл в шахматы?

— При мне нет. Они больше разговаривали.

— Не помните о чем?

— Один раз о каких-то жучках. Жучки будто издают звуки при трении лапок о подкрылышки. Пострадавший объяснял, а Юрий Николаевич слушал.

— Они были вдвоем?

— Третий в это время мыл яблоки в коридоре.

— Кого вы называете третьим? — Денисов посмотрел в свои записи: «Пострадавший — шахматист», «Куртка «Стройотряд», «Юрий Николаевич», «все до Москвы».

— Транзитного… Солидный тоже пассажир. Билет у него до станции Ош.

За окном Денисов увидел Антона. Вместе со следователем и экспертом дежурный возвращался в отдел. Сверху Антон казался еще мощнее. Говорили, будто у себя, на Алтае, Сабодаш стал чемпионом-гиревиком еще до того, как начал по-настоящему тренироваться: пришел на соревнования зрителем, ушел призером.

По тому, как Антон спешил в отдел, Денисов понял: ничего положительного осмотр не дал.

— Пострадавший выходил на стоянках? Что-нибудь приносил? — Он задал еще несколько маловажных вопросов. — За постель уплатил сразу?

— Нет… Не помню…

Денисов чувствовал сдержанное кокетство, которое ей шло. Увлекшись игрой, Тоня едва не упустила существенное.

— Минуточку! За него уплатила женщина…

— Та, что ехала в купе?

— Она.

Вошел Антон, закурил, присел на подоконник.

— Значит, женщина и пострадавший знали друг друга? — спросил Денисов.

— Не скажу… Да! Еще он спрашивал таблетку от головной боли!

— Когда?

— Где-то на московской дороге. Вечером.

— Вы убирали купе, приносили чай… Может, при вас он называл какой-нибудь город, улицу? Имя?

Тоня подумала.

— Какое-то женское имя… Несколько раз его называли. Валя? Нет, Катя! Катенька!

— Катенька?! Кто именно называл?

— Не помню. Они всю ночь разговаривали… Кажется, он сказал: «Катенька!»

Тоня словно подвела черту под тем, что видела и слышала в поезде.

Денисов посмотрел на часы: попутчики пострадавшего скорее всего сидели в вокзале — метро открывалось через три часа. Он встал, чтобы подать Тоне пальто.

— Обратите внимание на стоянку такси, — Антон не удержался от напутствия, — потом пригородный зал… Я посажу помощника у монитора, пусть ищет по телевизору.

— Никого мне не дашь? — спросил Денисов.

— Опергруппа на Дубниковке: подъезды, дворы, сам знаешь… — Сабодаш нашарил в кармане пачку «Беломора», не глядя, сунул внутрь два толстых пальца. — Кроме того, камеры хранения: преступник мог уйти налегке, портфель сдал в ручную кладь. Еще морячки… — Антон поднес пачку к глазам. — Пустая! А ведь только после ужина брал…


За громадным, в несколько этажей стеклом, при ослепительном свете дремали, завтракали, целовались, обменивались новостями, давали телеграммы. Постукивали не замиравшие ни на секунду эскалаторы, звенела посуда, шаркали по торжественно-серому мрамору сотни людей, звенели зуммеры автоматических камер хранения.

Пассажиров, которых вместе с Тоней разыскивал Денисов, не было ни в залах, ни на перроне, не воспользовались они и такси.

— Машин мало, отправляю только с детьми, — сказал Денисову диспетчер. — Насчет желтого портфеля предупрежден. Пока не было. Крепчает мороз-то!

— Не замерзли?

— Какие наши годы?! — Диспетчеру было за семьдесят.

— Счастливо.

— Бывайте здоровы.

Денисов и Тоня повернули назад, к пустому перрону.


— Вон Юрий Николаевич!

Приезжий, в очках, в коротком пальто, стоя за высоким столиком, пил кофе и читал газету. Меховая шапка и портфель лежали внизу, на подставке.

Денисов совсем упустил из виду этот буфет в конце антресолей, над третьим залом для транзитных пассажиров.

— Мы тоже перекусим. — Он подвел Тоню к стойке. — Два бутерброда и что-нибудь запить…

Юрий Николаевич тем временем допил кофе, сложил газету. Судя по всему, он был один, никого не ждал.

— Тоня… — Денисов извинился. — Посидите пока. Дежурный сейчас пришлет другого сотрудника.

Мужчина в коротком пальто ступал впереди. Денисов подождал, пока он спустился с антресоли.

— Юрий Николаевич!

— Вы меня?! — На вид ему было не меньше пятидесяти семи: истонченная кожа на висках, ярко выраженные носогубные складки. — С кем имею честь? Извините, не узнал…

— Денисов. Из уголовного розыска. Необходимо поговорить…

— Бог мой! — Его глаза по-стариковски увлажнились. — Уголовный розыск — это значит МУР?!

— Нет, я с вокзала.

Они вышли на перрон. Машина реанимации продолжала стоять под окнами центрального зала. Горели красные огни над электричками, Дубниковский мост, казалось, навис в темноте над самыми путями. Там заметала поземка, кубы элеватора напоминали стены средневекового города.

Юрий Николаевич достал платок, вытер глаза.

— Что произошло? Или мне объявят потом?

— Нет, почему же? — Денисов помедлил. — Ваш сосед по купе обнаружен в тяжелом состоянии…

— Сосед по купе! Кто именно?

— Молодой, в плаще…

— Артур?!

— Вы знакомы?

— Его место было как раз надо мной… Что случилось?

— Коматозное состояние… Ничего пока не известно.

— Родственники уже знают?

— При нем никаких документов.

— Бог мой!

«Двести первый!..» — Денисов узнал по рации голос дежурного.

— Извините.

Юрий Николаевич сделал несколько шагов в сторону.

— Мы нашли приезжего в куртке, — сказал Сабодаш. — Проводница ошиблась: не «Стройотряд», а «Спецстроймонтаж». Он дожидается в учебном классе…

— Хорошо. У тебя все?

— С Дубниковки сообщений нет, медицина тоже молчит.

— Со мной Юрий Николаевич… Тоня ждет в кафе на антресолях.

— Понял.

3

— Тоже здесь?! Вот история… — При виде Юрия Николаевича монтажник заметно ободрился. На нем были ондатровая шапка и куртка, возраст его Денисов сразу не определил, понял только — молод, самостоятелен, обеспечен. — А как же такси?

Юрий Николаевич махнул рукой:

— Там, Алексей, скоро не уедешь!

— И все-таки москвичи уже дома.

— Вы едете дальше? — спросил Денисов монтажника.

— Родная Архангельская область…

Учебный класс был небольшой. Напротив двери — стулья, покрытый сукном стол, в простенках между окнами — учебные пособия. Денисов сел за стол, пригласил.

— Все места наши. Садитесь.

— Артур из Подмосковья, — продолжая начатый разговор, сказал Юрий Николаевич. — Он что-то говорил про Академгородок…

«Разговор о жучках!» — вспомнил Денисов.

— …Не из Пущина ли на Оке? Не помните, Алексей?

— Не в курсе. — Монтажник положил перчатки на теплый подоконник, сел в углу. — Меня к вам в купе определили вечером. Вы до меня перезнакомились.

— О плавунцах, выходит, он тоже до вас рассказывал?

— Выходит, так.

— Что я могу сказать? Общительный, простой. — Юрий Николаевич достал пачку «Столичных». — Позволите?

— Курите, — кивнул Денисов.

— Эрудит. В шахматы играет в силу второго-третьего раз ряда. Что еще? Заикается.

— Кто он по профессии? Не говорил?

— Энтомолог. Был в Конго и Центральной Африке. Думаю, не ошибусь, если скажу, что он специализируется по чешуекрылым.

— Чешуекрылым?

— Попросту, занимается бабочками. Бабочками, водомерками, клопами… Не удивляйтесь! — Юрий Николаевич незаметно разговорился. — Я, знаете, тоже лет двадцать не замечал ни одного майского жука, ни одной бабочки. Прошлым летом увидел — ахнул: бог мой, где вы прятались? Между прочим, Артур вез бонбоньерку с клопами…

— Он ехал один? Я слышал — за постельное белье платила соседка.

— Одолжила: у него были крупные…

Денисов вспомнил белое лицо в машине, пиджак, распоротый от плеча к поясу. «Были! И деньги и бонбоньерка. Может, и документы!»

— Вспомнил! — Монтажник снял шапку. Под ней оказались длинные прямые волосы с квадратным вырезом для лица. — Аспирант он. Ездил в командировку… Надо запросить институты. — В его голосе звучала безапелляционность несведущего человека.

Денисов согласно кивнул: про командировку говорила и проводница.

— С вами ехал еще пассажир…

— Вот с кем вам следует встретиться! Но он, наверное, ушел с вокзала… — Юрий Николаевич стряхнул пепел в слюдяной чехол от «Столичных». — Шахматист. Солидный тоже товарищ. Близко сошелся с Артуром.

— Что он говорил о себе?

— Живет где-то в горах…

— Дельцы у них есть, говорил, отары с места на место перегоняют. — Алексей встал, разминая ноги. — Приедет фининспектор — овцы в одних горах. Уедет — отара на старом месте!

— А я запомнил: жара там страшная и в магазинах растворимый кофе в банках. Никто не берет!

— Везет… — В вопросе о растворимом кофе недавние попутчики полностью солидаризировались.

— Вы давно работаете? — спросил Денисов у Алексея.

— Три года. — Монтажник достал паспорт, передал его Денисову.

— Надо и мне представиться… — Юрий Николаевич поискал по карманам.

— Не корреспондент? — поинтересовался монтажник. В квадрате волос черты лица казались юношески-нежными.

— Я работал в академии коммунального хозяйства, — Юрий Николаевич положил на стол потертую визитную карточку, — готовил специалистов по защите подземных сооружений от коррозии.

— А тот человек, что ехал с вами… Кем он может быть у себя в горах?

— Начальство, — откликнулся монтажник.

Юрий Николаевич поправил:

— Хозяйственник.

Разговаривая, Денисов видел в черном, словно залитом чернилами стекле, себя и своих собеседников. Снаружи окно загораживал невидимый вагон, под утро в нем должен был раздаться оглушительный стук компрессоров: по схеме состава они всегда оказывались под самыми окнами учебного класса.

Дверь неожиданно открылась. Помощник Антона — высокий, под стать ему, невозмутимый сибиряк — без стука вошел в комнату.

— Извините. Капитан Сабодаш срочно просит в дежурную часть, к следователю.


После доклада следователю Денисов попал в учебный класс не сразу: у коллег, занимавшихся проверкой версий, работа шла живее. Кроме того, он был один, а они работали группой.

Денисов с сожалением оставил дежурку, дав несколько поручений младшему инспектору. Когда он шел по коридору, дверь бытовки для дежурного наряда оказалась открытой. Пожилой старшина, увидев Денисова, махнул ему рукой:

— Такой чай! Ты никогда не пил…

Он отодвинул газету.

— Садись. Не прояснилось пока?

— Нет еще.

Денисов потонул в старом вытертом кресле.

— Прояснится. — Старшина налил чаю в стакан, подал его Денисову. — В нашем деле главное — чтобы внимательно и не спешить! — Он готовился на пенсию и не уставал повторять молодым сотрудникам главную, по его мнению, квинтэссенцию милицейской службы: «внимательно и не спешить!»

Чай пили молча, оперативная обстановка не располагала к разговору.

— Спасибо.

Из бытовки Денисов прошел к себе в кабинет, перелистал дело с ориентировками воздушной милиции Внукова и Шереметьева и только тогда подался в учебный класс.

— Как Артур? — встрепенулся Юрий Николаевич, увидев Денисова в дверях.

— Нового нет.

— Все еще в реанимации?! — Юрий Николаевич закурил, чередуя затяжки с плавными движениями сигареты к слюдяному чехлу, заменявшему ему пепельницу. Монтажник дремал, положив голову на подоконник.

— Как по-вашему, могли Артура встречать? — спросил Денисов.

— Не думаю: женщины в такой час дома. А мужчины?! Другое дело, когда человек везет что-то громоздкое или…

— Ценное?

— Именно. Со мной, например, только рубль на такси да две копейки на автомат — меня не встречают. — Он полез в карман за платком. Под пальто виднелись коричневый пиджак, бежевая кофточка — неброские, со вкусом подобранные цвета.

— …Альтернатива, конечно, есть всему. Артур вчера пошутил: есть люди, сказал, считающие, что коньяк пахнет клопами, а другие утверждают: клоп пахнет коньяком…

— Какие же, он считал, правы?

— Энтомолог: для него полужесткокрылые, сиречь клопы — совершеннейший продукт природы. Клопы, бластомы, водомерки… Безобиднейший человек! Может, его с кем-то спутали?

— Чудак! — поднял голову монтажник.

Проверяя неожиданную мысль, Юрий Николаевич обернулся к нему.

— Алексей, при вас большая сумма? Если хотите, можете не отвечать…

Монтажник завозился.

— Я не скрываю, что везу деньги…

— Много?

— Хотел машину купить.

Юрий Николаевич многозначительно посмотрел на инспектора.

— Так далеко? — спросил Денисов.

— У них «Жигули» свободно… — Монтажник явно предпочитал четкие формулировки. — Могу точно сказать, сколько со мной.

— Не обязательно. Важно, что купить не удалось.

— Все без пользы. Взял билет — и назад. С билетами трудно.

— Деньги не на аккредитиве? — спросил Денисов.

— С собой, но никто не знал — только наше купе…

— Он не договорил.

В класс вошел носильщик, поставил у входа чемодан. Следом за ним — сержант и подтянутый загорелый человек.

— Третий пассажир, транзитный, дежурный послал, — доложил сержант.

Мужчина тем временем рассчитался с носильщиком, тот остался доволен, — прощаясь, приложил руку к шапке.

— Дрога, — представился транзитный.

— Вы едете в Ош?

— В Ошский район…

Он осмотрелся. На стене висела таблица — милицейский строй в движении без оружия. Сбоку, за окном, темнел вагон электропоезда.

— Ваш попутчик по купе… — сказал Денисов.

— Артур. Я знаю. Неужели не найдете?!

— Найдем. Скажите, вы вместе вышли из поезда?

— Да, но быстро расстались.

— Он отстал или вы?

— Я. Дело в том, что Артура встречали…

— Встречали?!

— Да. Он извинился, пошел вперед.

— Вы видели встречавших?!

— Нет, не видел.

— Почему же вы думаете, что его встречали?

— Он сам сказал: «За мной пришли, извините!» — Дрога как-то неловко достал из кармана пачку папирос, но раздумал, снова сунул в карман.

— Прощаясь, он больше ничего не говорил?

— По-моему: «Шторм надвигается…» Что-то в этом роде.

— Вы говорили о море?

— Ни полслова. Мы вообще этой темы не касались.

— Что же это значило?

— Я сам удивился.

Подождав, Денисов начал новый заход, на этот раз менее стремительный.

— Вы сошлись с Артуром ближе, чем другие. Что он рассказал о себе?

Дрога подумал.

— Почти ничего. Занимается насекомыми с детства. Что еще? Рассеян чудовищно: хотел бриться — электробритву водил обратной стороной, пока я не подсказал.

— Он брился?

— Перед Москвой.

— Пожалуйста, вспомните все.

— Был за границей. Да! Тетка у него умерла, осталось наследство…

— Наследство?!

— Несколько тысяч.

— Вы видели деньги?

Дрога пожал плечами.

— Не только я! Когда стали платить за белье — у него одни сторублевки. Абсолютно непрактичный. У меня, например, была тоже сторублевая купюра — навязали в сберкассе. Я ее сразу разменял.

Денисову показалось, что он слишком быстро ведет свою партию, поэтому обязательно что-то упустит.

— Разрешите ваш паспорт.

Дрога привстал.

— Мы переезжаем из Оша, — он замялся, — документы на прописке. — Он не снял ни перчаток, ни шапки, каждую секунду готовый в путь.

— Запишите свои данные.

Дрога неловко стащил перчатку. Денисову снова показалось, что сейчас он упускает что-то важное.

— Вы не служили на флоте?

— Нет. А что?

— У вас якорь на руке, как у меня.

— Это? Память детства…

— Вот у Алексея интересная татуировка… — встрял в раз говор Юрий Николаевич.

— Глупости, — нахмурился монтажник. В свободном от волос квадрате лица мелькнули рассерженные глазки.

— А что именно? — заинтересовался Денисов.

— «Не всякому прощай!» — Юрий Николаевич стряхнул пепел. — Я еще в поезде заметил. Угроза и предостережение.

Денисов мысленно поздравил себя с тем, что не разговаривал с каждым пассажиром в отдельности, что они собрались все вместе в этом маленьком классе. Но похоже было: с появлением Дроги все еще больше запутывалось. Он встал, прошел от окна к двери.

— …Не помню, кто заметил, что особо разительное увидеть на нашей планете невозможно, оттого и вертимся в одном и том же круге мод, технических идей. Сами судите, радиус нашего шарика шесть тысяч километров, — Юрий Николаевич очертил круг сигаретой, — высота величайших гор и глубина впадин не превышают девяти. Девять километров на шесть тысяч! Это же идеальный шар с коэффициентом допустимости первого-второго класса…

Раздался звонок — говорил Сабодаш.

— Денисов, только что сообщили… Потерпевший скорее всего не выживет. Сейчас он в институте Склифосовского. Слышишь меня?

4

Денисов положил трубку, помолчал.

— Во что вы играли ночью? В «терц», в «деберц», в «стос»?

В кабинете стало еще тише. Денисов понял, что не ошибся.

— …Банк был велик?

Все молчали.

Денисов подошел к окну. Неприметный в темноте вагон наполнялся пассажирами — то в одном, то в другом его конце вспыхивали светлячки сигарет. Портьеры в классе задернуты не были, и курившие, должно быть, видели небольшой зал с учебными пособиями в простенках, и четверых мужчин, собравшихся в ранний час не для того, чтобы зря терять время.

— …Так или иначе, нам придется сейчас говорить об этом.

Звонок раздался совсем некстати. Докладывал младший инспектор:

— Доставили железнодорожные билеты, проводница передала.

— Как с моими справками?

— Проверил по адресному бюро…

Наконец Денисов положил трубку, повернулся к задержанным.

— Что это была за игра? Обычная «академическая»?

Юрий Николаевич устроился удобнее на стуле, вытянул ноги.

— Бог мой! — Он прикрыл пальцами веки. — Алексей! Вы в этом вопросе наиболее сведущи. Вам и карты в руки. Извините за неудачный каламбур.

Монтажник покраснел, собрал с подоконника перчатки, сунул в карман.

— Сведущ, может, и больше, а играл меньше вас. — Он вдруг заговорил быстро, выстреливая слова-предложения. — Чудак один… Обучил, когда в самолете летели. Из Лобутнанги. Три карты каждому. Картинки по десять очков, остальные по курсу. У кого больше очков, тот выиграл…

— «Сека», — кивнул Денисов.

— Когда меня перевели к ним в купе, я показал. Дрога загорелся: «По копеечке!» Артур не хотел играть. Он и его уговорил…

Юрий Николаевич засмеялся.

— Я проиграл две зарплаты. Бой мой! Пришла удивительная карта — двадцать девять очков! Впервые за игру.

— Кого же невзлюбила… — Денисов искал слово, — фортуна?

— Артура вначале. — Юрий Николаевич стряхнул пепел. — Очень нервничал: на каждом кону терял… Я уж подумал, не придется ли мне одалживать ему на такси…

— А потом?

— Разыгрался…

— Еще бы! В последней игре такая карта пришла… Сто рублей ставит, триста под партнера набавляет! — вмешался монтажник.

— Под вас?

— У меня было шестнадцать очков. Я сразу от игры отказался.

— В целом вы выиграли, проиграли?

— При своих. Тот, из Лобутнанги, врезал мне в самолете — сейчас поумнел. — Рассказывая, он снова раскинул перчатки на подоконнике. — Артур кольцо с себя снял, все деньги положил и эти…

— Сертификаты, — сказал Юрий Николаевич.

— Кто сдал карты?

— Дрога…

За окном раздалось четкое постукивание: вагон с компрессором и на этот раз находился под окнами учебного класса. Ночевавший на путях сцеп готовился к отправлению, через секунду-другую в нем должен был разлиться яркий люминесцентный свет.

— Вы не договорили, — Денисов снова обратился к Юрию Николаевичу. — Как же проходила партия?

— Артур и Дрога торговались. — Юрий Николаевич закурил, еще удобнее устроился на стуле. По-видимому, в нем было сильно развито чувство уюта. — Артуру всю ночь не везло, а здесь… Он и Дрога набавляют и набавляют ставки! Короче, я спасовал: оставил их вдвоем.

— Дальше!

— Дрога предложил мне присоединиться: карта к нему пришла уникальная — тридцать очков. Я подумал и согласился. «Аудацес фортуна юват!» — Юрий Николаевич рассмеялся. — «Судьба помогает смелым!» Вот тогда Артур обручальное кольцо снял. Мы тоже добавили… — Последовала глубокая затяжка, долгое движение сигареты к чехлу и назад. — Вскрыли карты. У нас с Дрогой, как я говорил, тридцать, у Артура… — Юрий Николаевич снова затянулся. — Тридцать одно. Банк огромный… И уже к Москве подъезжаем. Пора собираться, Артур сбросил все в портфель. Остальное вы знаете.

— Та-ак… — Денисов помолчал. — При Артуре была очень крупная сумма. — Ему показалось, что он наконец назвал первую посылку.

Молчавший в течение всего разговора Дрога сформулировал вторую:

— Но кто мог знать, кроме нас?! — Все это время Дрога рассматривал одно и то же пособие — повороты в милицейском строю и в одиночном движении без оружия.

— Оставьте! Помимо Артура, могли быть и другие наследники, — махнул рукой Юрий Николаевич. — Они могли прознать о поездке. Кто эти встречавшие? Вот вопрос! Скажу о себе: я никуда не отлучался, кроме как к стоянке такси.

— Домой звонили? — спросил Денисов.

Юрий Николаевич снова полез за платком.

— Нет. Я обитаю у сына от первого брака… В свое время оставил жене квартиру, сейчас фактически на бобах — ни прописки, ни площади.

Это было правдой. Младший инспектор проверил его по адресному бюро.

— Юрий Николаевич направился к стоянке такси, — сказал Денисов. — А вы, Апексей?..

— В буфет.

— А вы? — Денисов повернулся к Дроге. — Как вы попали в медкомнату? — Он показал на руку в перчатке. — Что с ней?

В глазах Дроги мелькнуло удивление, но ответил спокойно, как будто даже обрадовавшись чему-то:

— Ушиб. Боль неимоверная.

— Где это произошло?

— В вагоне. — Дрога погладил ушибленную кисть. — Полка была плохо закреплена. Мне руку задело, Артура — по голове.

— Сильно?

— Таблетку брал от головной боли. Проводница давала.

Это было правдой, так и Тоня говорила.

— Та-ак… — Денисов прошелся по кабинету. Равномерный стук под окнами внезапно прекратился. Вспыхнул свет. Первая электричка была готова в путь.

В класс снова позвонили:

— Обнаружен похожий портфель. Сдан в камеру хранения. Помощник дежурного побудет за вас в классе. Давай срочно!..


Было по-прежнему темно, когда Денисов выбежал из отдела.

Рядом с киоском «Союзпечати» курила молодая женщина. На ней было что-то бежевое, а длинные сапоги-чулки и такие же длинные перчатки были черные — цветовая гамма сиамского котенка. Ближе к закрытому еще киоску на полу стояла сумка.

«Забудет», — на ходу подумал Денисов о сумке.

Сабодаш попыхивал папироской у камеры хранения.

— Нашлись твои морячки. На Рижском, — сказал он. — Следователь сейчас их допрашивает. Оказывается, Артур зашел в камеру хранения сам. Только потом появились еще двое. Сначала один, потом другой.

— Со стороны вокзала?

— Нет, с платформы. Сзади… — Сабодаш поджег потухшую папиросу. — Что у тебя нового?

Денисов рассказал.

— Имей в виду, следователь занят. Ты сам, если что… — Он отбросил окурок. — Пойдем? Шестое окно, пятая полка.

Пригнувшись, они прошли в «окно», размером не уступавшее двери. Свет внутри был приглушен. Ожидавшие их кладовщики пошли впереди. По обе стороны прохода тянулись некрашеные деревянные стеллажи, висели связки пластмассовых жетонов.

Шестая полка оказалась в углу. Желтый импортный портфель был отгорожен мешками — не сразу бросался в глаза.

— Вы принимали? — спросил Денисов у кладовщика, который стоял ближе других.

— Не, Спирин.

— Сейчас придет, — сказал Сабодаш. — Выдает забытые вещи. Сержант должен еще пригласить понятых.

Кто-то зажег свет над проходом.

— Человек-то жив?

— Жив. Состояние тяжелое.

Послышались голоса. Все тот же сержант, оказывавшийся всю ночь на подхвате, ввел двух женщин. Одну Денисов сразу узнал по черно-серым кошачьим тонам, сумки при ней не было, в каждой руке она держала по чемодану.

— Оставьте чемоданы у входа, — сказал ей Денисов. — Слышите?

Женщина поставила вещи.

— Идите к киоску за сумкой.

Никто ничего не понял.

Вернулась она счастливая, притихшая. Вслед вошел пожилой кладовщик в очках с металлической оправой. Спирин.

— В какое время сдали этот портфель? — спросил дежурный.

Кладовщик поправил очки, повертел приколотую квитанцию.

— Ночью, с последнего поезда.

— Помните, кто сдавал?

— Столько народу… — Похоже, он не хотел ввязываться в историю.

— Жаль.

— Не помним. Истинное слово.

Денисов переставил портфель на стол, ближе к светильнику.

— Осмотрим содержимое. Возражений нет?

— Открывай, — сказал Сабодаш. — Понятые пусть подойдут ближе.

Денисов осмотрел запор.

— Тут не так просто. Портфель-то заперт.

— Погоди, ключ дам. — Кладовщик был согласен помочь, но только наименее хлопотливым образом: в кладовой было полно ключей от невостребованных портфелей, чемоданов.

Денисов отказался.

— Может, кто-то, помимо законного владельца, открывал замок. Тогда вашим ключом мы испортим следы.

— Значит, пока не найдут хозяина, вскрыть нельзя?!

— Эксперт вскроет.


Под Дубниковским мостом бесшумно проскользнула очередная электричка, мелькали оранжевые куртки путейцев. Прибывал утренний скорый — носильщики бежали в конец платформы, разгоняя тележки.

Денисов свернул в зал. Здесь ревели уборочные агрегаты. Зажегся неоновый призыв «Пользуйтесь автоматическими камерами хранения», который на ночь выключали. Влажный мрамор, отмытый уборщицами, казался к утру темным и менее торжественным. Денисов поднялся ко внутренней справочной, та же девица пригласила его войти.

— Я по поводу вчерашнего звонка…

— Еще не поймали?!

— Припомните, какой голос был у звонившего? Резкий, хриплый?

— Нет, нет… — Она вдруг покраснела. — Как у нового инспектора.

— У нового?!

Денисов встречал вновь принятого инспектора — молодого, но уже с брюшком и начинающейся «щитовидкой». На совещаниях он садился позади всех и молчал, словно набирал в рот воды.

5

— Состав подали на посадку минут за двадцать… — подумав, ответил Дрога. — Когда я вошел, Артур уже был в купе.

Денисов понял, что Дрога будет давать ответы в развернутой форме.

— О чем шел разговор? Если можете, приведите дословно…

— Точно не помню. Много людей, толкотня, Тут, по-моему, появился Юрий Николаевич…

— Я вошел почти сразу за вами.

— Правильно, — транзитный согласно кивнул. — Мы представились. «Все до Москвы? — спросил Артур. — Отличное купе подбирается…» У вас, Юрий Николаевич, была бутылка виски, мы с Артуром отказались. Я до этого выпил рюмку водки в ресторане. Вы угостили женщину, она только пригубила.

— Ну и память! — Юрий Николаевич шутливо поежился.

— А как появился в купе Алексей?

— Он ехал в соседнем, сначала приходил узнать насчет машины. Я как раз играл с Артуром в шахматы. «Вы москвичи? — спросил. — Кто знает — магазин «Жигули» далеко от вокзала?» Юрий Николаевич не знал, я — тоже. Артур поинтересовался: «Машина нужна?» У Алексея даже голос задрожал: «У меня и деньги с аккредитива сняты…»

— Я слушаю, продолжайте.

— Закончили партию. Я думал, Артур забудет. Смотрю: достал блокнот, авторучку, стал рисовать, как доехать, где выйти… С той поры Алексей и прописался у нас, стал обхаживать Артура. За пивом бегал… Ну когда соседка попросилась в другое купе, к женщинам, Алексей, естественно, остался у нас.

Денисов прошелся по кабинету.

— Вернемся чуть-чуть назад. В день выезда вы разменяли сторублевую купюру. Это было задолго до поездки?

— Часа за три.

— Билет был уже куплен?

— Билетов не было еще накануне. С ними вообще тяжело.

— Все же вам удалось уехать…

— Носильщик достал место.

Денисов чувствовал, что классическое расследование, которое он вел, не выходя из класса, подходило к концу.

— Что вам сказать?! — Дрога пошевелил больной рукой.

Денисов обернулся к Юрию Николаевичу:

— А как вам повезло?

— Бывший сослуживец по академии. На станции, в товарной конторе, у него сестра…

— Вы нигде не пропадете, Юрий Николаевич, — неожиданно вставил монтажник.

Юрий Николаевич вспылил:

— Вас это не касается, молодой человек! Старайтесь хотя бы внешне выглядеть воспитанным…

6

Денисов прошелся по классу, посмотрел в окно на спешивших к восьмому пути пассажиров.

— Юрий Николаевич, — сказал он. — Вы, Артур и Алексей отлично знаете друг друга.

Ответом было молчание.

— …Я проследил интермедии, которые вы и сейчас еще продолжаете разыгрывать. Эти три маски — «монтажник», «энтомолог», «инженер»… Талантливо, честное слово. Классическая школа шулерства.

— Сейчас же… Слышите?! — Юрий Николаевич поперхнулся. Лицо его посерело. — Сейчас же возьмите свои слова назад.

— Слушайте меня! — Денисов сел на свое место. — Вы увидели у Дроги сторублевую купюру. С билетами было трудно, но у вас имелся лишний. Вы предложили ему через носильщика. — Денисов вынул из конверта железнодорожные билеты. — Смотрите, этот обнаружен в одежде Артура, два других передала проводница. Теперь разрешите ваш…

Дрога достал бумажник.

— Покупали вы в разное время, через разных лиц. Алексей вообще попросил себе отдельно, а номера на картонках идут подряд… Видите?

Все молчали. Денисов раскрыл блокнот.

— Я нашел ориентировку. Вот… За мошенничество в аэропортах Внуково и Шереметьево разыскиваются трое… — Денисов позволил себе чуть-чуть перевести дух. Он словно играл тяжелую турнирную партию. — Их маски: «метеоролог», «шахматист», «непрактичен, рассеян». Судя по всему Артур… Второй — «Рыбак», «молодой парень», «возвращается с промысла с Атлантики», «денег куры не клюют». Думаю, это вы, Алексей. Наконец: «в коротком пальто», «преподаватель русского языка и литературы»…


— Мерзавцы! — сказал Дрога.

Юрий Николаевич не отреагировал. Все его внимание было сосредоточено на Денисове.

— Сдаюсь, — после затянувшегося молчания он наконец шутливо поднял руки. — Поначалу я недооценил вас. Вы психолог. Действительно, мы знаем друг друга, отрицать глупо. — Юрий Николаевич достал зажигалку. — Вы все еще не запрещаете мне курить здесь?

— Курите.

— Благодарю, — он с чувством затянулся. — Дело только в том, что сегодня ночью мы играли честно, каждый за себя. Артур выиграл, потому что класс игры его выше. В «секе» он гроссмейстер.

— Хотелось бы верить. — Денисов захлопнул блокнот. — Где колода, которой вы играли?

— Карты у кого-то из них, — сказал Дрога.

— В пиджаке Артура был кусочек наждачной бумаги…

Юрий Николаевич не испытывал ни малейшего стеснения.

— Вы имеете в виду, что бока карт, возможно, обточены? — Он помассировал пальцами набрякшие усталые веки. — Колоды этой больше не существует. А вообще, говоря юридически, нам должны доказать нашу вину, а не мы свою невиновность. Бремя доказывания, так сказать, лежит на следствии.

— Это верно. И все-таки при последней раздаче вам выпало двадцать девять очков, Артуру тридцать одно и Дроге тридцать. Математическая вероятность такого — один случай из пятидесяти тысяч…

Юрий Николаевич кивнул.

— Заключение Сибирского отделения Академии наук, знаю… Тем не менее доказательства, как известно, не имеют заранее установленной силы. Статья семьдесят первая… Выпадение редкого сочетания не обязательно должно произойти в конце эксперимента…

— Какие мерзавцы! — повторил Дрога.

Юрий Николаевич показал на него пальцем.

— «И его бить кнутом, потому что один обманывай, а другой догадывайся. А не мечися на дешевое…» При Иване Грозном еще постановлено… Вы решили: непрактичен, рассеян. Я вас насквозь видел!

— «Видели»! Что же вы своего партнера так отделали?! — съязвил Дрога.

— То есть?!

— Вор у вора дубинку украл! Барыш не поделили?!

— По-вашему выходит… — Юрий Николаевич стал стаскивать с себя пальто, в котором просидел все это время. — …Если на то пошло, мы не такие суммы брали! На меня хотите направить, чтобы с себя снять… Не-е-ет! Тут из-за своих денег человеческую жизнь не пожалели! Жадность обуяла…

— Смотря кого…

Денисов не дал им продолжать.

— Тише. Вернемся снова назад. Когда вы, Дрога, вышли из вагона, Артур говорил вам про море…

— Ах, это: «надвигается шторм»…

— И все? Вы точно помните?

— Мы больше не разговаривали.

— Дело серьезное. Я не знаю, останется ли он в живых… Вы пытались догнать Артура? Говорите!

Дрога бросил быстрый взгляд в угол.

— Не хочу кривить! — Он встал рядом с таблицей, которую перед этим разглядывал. — Пытался. Конечно, в мыслях у меня ничего такого не было… Но просто так я уйти не мог.

— Вы видели, как Артур зашел за камеру хранения?

— Видел.

— И пошли за ним?

Задай Денисов эти вопросы раньше — вряд ли он узнал бы истину. Для этого понадобилась большая часть ночи и утро.

— Нет. Я повернул в медкомнату. В конце концов, я подумал: каждому своя судьба.

— Судьба? Значит, вы кого-то заметили?!

Дрога, уже не скрываясь, смотрел на «монтажника».

— Я догадывался, что это одна шайка, но уверен не был… Около камеры хранения Артур побежал. Вдруг из толпы вынырнул Алексей…

Он замолчал. Слышно было, как часы отсчитывали секунды. Денисову не пришлось задавать следующий вопрос.

— Мы ехали все вместе, правильно, — в квадратной рамке прямых волос «монтажника» произошло движение. — Я побежал к камере хранения. Дрога мог меня видеть. Деньги у меня… — Он надел перчатки, потом снял, швырнул на подоконник. — Но Артура я не трогал! Я вообще отказывался от этой поездки! Юрий Николаевич, отказывался? Говорил, что «завязал»?

Юрий Николаевич качнулся на стуле.

— Вы с Артуром сто раз «завязывали».

— …А вы ловили момент, приходили! Пишите: Артур на спине лежал, когда я подбежал, а Юрий Николаевич лазил у него по карманам. При любом следователе подтвержу!

— Хочешь сказать, я Артура зашиб?! — крикнул Юрий Николаевич фальцетом.

— Не знаю.

— Я?! Который Артуру и тебе — как отец?! Бог мой!..

— Точно пауки в банке! — заметил Дрога злорадно.

— Что он здесь говорил?! — Юрий Николаевич сжал виски. — Зашел за угол здоровый молодой человек, подбегаю через минуту — повержен ниц, рот открыт — страшно смотреть! И уже никого, сбоку в заборе дыра…

— Дальше, — сказал Денисов.

— Я посмотрел портфель, карманы — все цело. Взять ничего не успели, тут Алеша прибежал…

— Ценности при вас?

— Да. Все здесь. Портфель Алексей сдал в камеру хранения.

— Значит, это вы звонили в справочную? Как я сразу не догадался!

— А кто же?! Бог мой! Из-за этого не уехали с вокзала…

«Новый аспект…» — Денисов не заметил, сколько минут они просидели молча.

— Вас не должны были встречать? Это точно?

Юрий Николаевич потянулся к зажигалке.

— Разве что воздушная милиция?!

Ночь прошла. В сущности, Денисов так ни на йоту и не приблизился к ответу на вопрос: что же произошло с Артуром? Все, что ему удалось за ночь, было разоблачение двух отпетых мошенников.

— Пройдите к дежурному, — сказал Денисов Дроге. — Там можно написать заявление.

— Разрешите вопрос к уходящему? — Юрий Николаевич поспешно щелкнул зажигалкой. — Дрога, вас еще не вызывали в ОБХСС?

— Подумайте лучше о своих неприятностях! — огрызнулся тот.

— Мой вам совет: забудьте о проигрыше. ОБХСС обязательно соотнесет его сумму с вашим ежемесячным жалованьем…

— Приберегите ваши советы для себя.

Было совсем светло. В готовом к отправлению составе на восьмом пути осмотрщики постукивали длинными металлическими молоточками.

— Кто из вас последний разговаривал с Артуром? — спросил Денисов, когда Дрога вышел. — Я не имею в виду интермедий насчет бластом и водомерок…

— Я. — «Монтажник» убрал волосы с лица. — Когда поезд подходил к перрону, я спросил Артура: «Кому прикрывать тебя сзади?»

— Что он?

— Артур? — «Монтажник» посмотрел на Юрия Николаевича, как бы предоставляя ему, а не инспектору уголовного розыска, первому докопаться до смысла сказанных Артуром слов. — Он махнул рукой. «Пока это только зыбь», — сказал. Тут подошел Дрога со своим чемоданом…

Артура явно преследовала навязчивая аллегория: фраза, сказанная Алексею в поезде, была логически связана с другой, которую через минуту он повторил на перроне Дроге: «Надвигается шторм».

— «Зыбь»? — переспросил Юрий Николаевич. — Так и сказал?

Казалось, он тоже был озадачен.

— Именно — «зыбь».


Фрамуги в дежурке были открыты — утром здесь становилось проветренно и чисто, как в кабинете фтизиатра. Помощник Сабодаша сидел за телетайпом. Увидев Денисова, он поднял голову:

— Звонили: из Шереметьева выехала опергруппа. Сам начальник уголовного розыска…

— А что Дрога?

— Отказался писать заявление, сказал — прощает.

— Где он работает? — спросил Денисов.

— Я так и не узнал.

Телетайп неожиданно застучал, помощник крикнул, стараясь заглушить шум:

— Что-то связанное с отарами овец… В горах!

В помещении для дежурного наряда, сидя в кресле, дремала Тоня. Денисов не стал ее будить, налил в кружку чая. В коридоре раздались гулкие шаги. Денисов узнал Антона.

— Слышал новость?! — увидев спящую, Сабодаш перешел на шепот. — Артур, оказывается, поручил травму еще в поезде, вечером.

Денисов отставил кружку.

— Лопнул в голове какой-то мелкий сосуд, у меня он записан. Понимаешь? Кровь все время скапливалась во внутренней полости, пока не парализовало сознание… Наверное, это полкой, в купе…

— Пожалуй…

Денисов вспомнил пассажира на платформе между камерой хранения и стоянкой такси. Из последних сил он, должно быть, забежал тогда за стоящее на отшибе здание камеры хранения и рухнул, раздирая одежду о какой-то торчащий из стены острый предмет… Характер травмы объяснял и представление о надвигающемся шторме: по мере того, как сумеречное состояние сгущалось, захватывая новые участки мозга, и попытку бриться обратной стороной электробритвы.

— Вот так… — Сабодаш вздохнул.

Денисов налил еще чая. Он пил холодный чай и думал: просто и замысловато соединены нити событий — конец одной легко принять за начало новой…



Жиль ПЕРРО САХАРА ГОРИТ

Рисунки В. КОЛТУНОВА

На счету французского писателя Жиля Перро больше десятка книг, сюжеты которых взяты из современной жизни. Как правило, он пишет вначале документальное повествование, а затем, «войдя в материал», создает на той же основе художественное произведение, сохраняя в обоих случаях верность приключенческому жанру. Так появились хроники Жиля Перро о второй мировой войне («Тайна дня «Д» печаталась в еженедельнике «За рубежом»), а вслед за ними — повести (одна из них — «По следам Бесследного», о группе движения Сопротивления, была опубликована на страницах «Вокруг света»). После сборника репортажей о поисках нефти в Сахаре вышла повесть, сокращенный вариант которой мы предлагаем вниманию читателей.

Действие ее происходит в начале 60-х годов, когда только что образовывавшаяся Алжирская Республика еще не национализировала сахарские промыслы. В пустыне вели разведку нефтяные монополии капиталистических стран. То была настоящая погоня за нефтью со всеми атрибутами хищнической, конкурентной борьбы: обманом, подкупом, шпионажем и т. п.

Сейчас сахарская нефть принадлежит Алжиру. Но события, подобные тем, о которых вы прочтете, не отошли в прошлое. Они происходят в других местах, под другими небесами…

Глава I

Стрелка датчика бензина стояла на нуле. Пьер, вжавшись в сиденье, не мог оторвать от нее глаз. Еще немного, и моторы старой колымаги утихнут. «Дуглас» какое-то время будет планировать, а потом круто нырнет к песчаным дюнам. Какая глупая смерть! Пьер Люка-Рембо, помощник генерального секретаря Компании африканской нефти, по-идиотски погибнет из-за нерадивости опустившегося летчика-американца… От этой мысли Пьер заерзал в кресле второго пилота, его колено коснулось засаленного комбинезона Джесса Гордона, и на кремовых тергалевых брюках тотчас отпечаталось темное пятно. Нет, с самого начала все идет кувырком…

Он достал из нагрудного кармашка батистовый платочек и промокнул пот. Стрелка по-прежнему вздрагивала на нуле. Нет, так больше нельзя. Пьер ткнул пальцем в приборную доску. Гордон, набычившись, глянул на нее и молча стукнул по панели. Стрелка испуганно дернулась и, оторвавшись от нуля, нехотя переползла к середине шкалы.

Пьер облегченно откинулся в кресле. Неплохой эпизод, надо будет, вернувшись, рассказать Бенедикте.

Джесс Гордон шумно пыхтел рядом, от него исходил запах машинного масла и виски. Седоватая щетина на подбородке двигалась, когда он принимался жевать погасшую сигару.

— Скоро будем?

— Еще минут пятнадцать. Надо сбросить почту парням «Петролеума».

Пьер осторожно втянул ноги под кресло. Так и есть: чемоданчик «атташе» опрокинулся на грязный пол. Пьер подхватил его, вытер ладонью монограмму на верхней крышке. Масло. Откуда? Он перегнулся вправо и увидел тоненькую струйку.

— Там…

— Порядок, — буркнул Гордон. Он оторвал одну руку от штурвала и сунул ее под сиденье. — Выпьете?

— Нет, спасибо.

Гордон вытащил зубами пробку из плоской, на три четверти опорожненной бутылки и сделал большой глоток.

Пьер Люка-Рембо, сжав губы, смотрел в окно. Пустыня мягкими волнами уходила за горизонт. На желтой поверхности кое-где выделялись красные скалы. Солнце стояло в зените, внизу не было даже пятнышка тени. Небо сливалось с песками, образуя зыбкое марево.

Гордон неожиданно зашелся в кашле. Лицо его побагровело, громадное тело навалилось на штурвал, изо рта полетели брызги. «Дуглас» клюнул носом еще и еще раз.

Летчик отер лицо рукавом и откинулся на сиденье, закрыв глаза. «Пьян», — понял Пьер. Будь это на земле, можно было бы потребовать немедленно остановиться, вызвать полицейского. Как он не заметил этого в Алжире?.. Тошнота подступила к горлу. Нет, так нельзя. Надо держаться.

— Мне говорили, что пилоты проходят медосмотр перед полетом. Это верно? Кажется, правила…

Гордон поскреб щетину и усмехнулся:

— Пусть они подотрутся своими правилами! Я не служу ни у кого… Сам себе хозяин!

— А страховая компания?

Американец только пожал плечами. Вот так. Он даже не застрахован. Нет, сразу по возвращении надо подать докладную — нельзя же в самом деле пользоваться услугами циничных пьяниц! Есть ли у него рекомендации? Где он летал раньше? Этот скряга Десме, заведующий отделом технического снабжения, всегда норовит взять что-нибудь подешевле. Ну ничего, он еще скажет ему пару слов! Пусть сам полетает на этой развалюхе с пьянчугой, у которого в любом другом месте в два счета отобрали бы права…

Люка-Рембо был создан для работы в управлении. «Идет в гору», — завистливо говорили мелкие сошки в здании КАН — Компании африканской нефти на авеню Гош.

…Но сейчас он шел не вверх, а вниз. Рот наполнился вязкой слюной. Страх? Нет, конечно… Просто не по себе. И потом, вонь в кабине и болтанка. Какой у него стаж, у этого Гордона?

Интересно, сколько километров по прямой от Алжира до оазиса Эль-Хаджи? На авеню Гош Люка-Рембо слыл виртуозом подсчетов. На заседаниях правления, когда возникала речь о себестоимости или возможных потерях на той или иной операции, все головы поворачивались к нему.

— Судя по вашим успехам, вы скоро заставите нас потесниться за большим столом, — как-то сказал ему Менье с ледяной улыбочкой.

Он наверняка скорчил гримасу, Менье, когда бы узнал, почему Пьер на последнем правлении КАН вызвался лететь в Сахару. Вчера после двухчасового заседания правления было наконец принято решение по поводу буровой в Эль-Хаджи.

— Там, в Эль-Хаджи, делом заправляет Вагнер, — говорил председатель Савэ. — Не знаю, как он воспримет это.

— Вагнер… Тоже мне птица! — сердился Менье.

— Нет, не скажите, — возражал Ростоллан. — Простое распоряжение, к тому же изложенное канцелярским языком, может, знаете ли…

— Вы совершенно правы, — подхватил Готье. — Надо послать туда кого-нибудь.

Менье скривился.

— Бог ты мой, сколько можно носиться с этим Вагнером! Ну были у него заслуги, и мы их по достоинству оценили. Но сейчас это пустая порода. И потом, кто поедет в это пекло?

И тут после паузы Пьер подал голос:

— Если правление не возражает, я готов полететь…


…Пустыня катила бесконечные холмы под крылом «Дугласа»…

— Ага, вот они!

Голос у Гордона был совсем хриплый. Секунду назад он еще дремал, а сейчас весь подобрался и, вцепившись в штурвал, резко кинул «Дуглас» вниз.

— База «Петролеума», — пробурчал Джесс Гордон.

Самолет лег на крыло.

Внизу были три барака из шифера, окруженные валом из мешков с песком, чтобы не занесло ветром. Двое крохотных людишек махали руками. Гордон открыл фонарь и выбросил мешок с почтой. Потом покачал на прощанье крыльями и взял курс на юг.

— Американцы свернули работы, — буркнул он под нос. — Вышку разобрали… Одним клиентом меньше.

— А эти люди?

— Оставлены охранять оборудование. Машины должны прийти со дня на день. Скоро в пустыне никого не останется… Кроме Старухи.

— Старухи?

— Ну да, Вагнера. Инженера из Эль-Хаджи. Уж этот, если вцепится, обязательно найдет.

Десять минут спустя «Дуглас» снизился над оазисом. Изумрудные хохолки пальм выделялись на ярко-желтом фоне песков.

— Красиво, — сказал Пьер.

— Эль-Хаджи? Финики, верблюды — дерьмо…

Песок начал стремительно приближаться. Левый мотор натужно заревел. Гордон навалился на штурвал. Пьер с тоской вспомнил белую «каравеллу» «Эр-Франс», которая утром доставила его из Парижа в Алжир.

— Видите буровую? Если ее закроют, мне тоже надо сматываться. Свою железку продам на металлолом, ей уже пора было туда, когда я купил ее в Триполи. Полгода восстанавливал. Запчастей днем с огнем не найдешь. Пришлось воровать.

Он захохотал.

— Джесса Гордона не согнешь! Я смогу летать и на помеле.

Пьер уже не слушал. В пятидесяти метрах под ним проплывал Эль-Хаджи. Бараки, вышки. Он пристегнул ремень.

— Вызываю Корову… Вызываю Корову… Говорит Эль-Хаджи, — раздалось в рации.

— Заткнись! — чертыхнулся Гордон, выключая приемник.

На фюзеляже самолета было выведено большими красными буквами: «Сахарская корова». И рядом — изображение взбесившейся скотины. В Алжире, когда Пьер шел к самолету, это показалось ему забавным. Но Алжир сейчас был далеко.

Колеса стукнулись о землю, и машина плавно покатила по грунтовой полосе. Только тут Пьер в полной мере ощутил, чего ему стоил этот перелет.

Глава II

Макс прошел через лавку, толкнув ногой какой-то тюк, и раздвинул занавес из стекляруса, служивший дверью. Перед домом стоял старый армейский вездеход-амфибия. Макс устроился на сиденье, и железная черепаха медленно поползла по улице.

Под пыльными пальмами иссякала жизнь. Люди лежали в призрачной тени словно пораженные солнечным ударом. Заморенные собаки жались под стенами. В тишине отчетливо было слышно журчание арыка.

Петляя по узким улочкам, Макс выбрался на дорогу к лагерю буровиков. Отъехав метров двести, он нажал на педаль тормоза и, не поворачиваясь, бросил:

— Вылезай.

Брезент на заднем сиденье зашевелился. Оттуда, испуганно вращая белками, вылез чернокожий подросток.

— Зачем спрятался?

— Я хочу работать у них, — едва слышно ответил негр.

Еще один. Когда-нибудь это плохо кончится. Черные рабы один за другим сбегали от своих хозяев-туарегов в поисковую партию. Вышка посреди пустыни разом нарушила вековую структуру кочевого общества. Макса это не трогало: каждый за себя, один аллах за всех. Но нефтяники когда-нибудь снимутся и уйдут. Максу идти некуда. Слишком большой счет предъявит ему правосудие в Европе или Америке. Его судьба — сидеть в Эль-Хаджи и по-прежнему торговать. Вернуть парня хозяину? Но у Вагнера не хватает людей. Макс хорошо знал Вагнера — тому ничего не стоило запретить своим людям покупать у Макса. А денег в кармане любого нефтяника было столько, сколько у всех туарегов, вместе взятых…

Макс бросил парню:

— Накройся. И чтоб не дышал.

Глава III

Жар опалял лицо, глаза нестерпимо резало слепящее солнце, одежда прилипала к мокрому телу. Пьер никак не мог унять дрожь в ногах, сердце колотилось, как после забега на десять тысяч метров.

— А ну, подвинься!

Неловко подхватив чемоданчик с монограммой, Пьер шагнул в сторону. Человек больно толкнул его металлической клеткой с курами. Птицы настолько ошалели от жары и перелета, что даже не квохтали. Глаза у них были такие же жалкие, как у Пьера.

— Почта! Почта! — басил Джесс Гордон. — Налетай, подешевело.

Пакет рвали множество рук, сыпались восклицания. Пьер в изнеможении прислонился к фюзеляжу, но тотчас отскочил, ужаленный раскалившимся металлом.

— Инспектор! — орал здоровенный парень, тряся голубым казенным конвертом. — Нет, ты представляешь, нашли меня да же здесь! Налоговый инспектор!

— Морен! Тебе опять целая пачка — дай почитать!

Пьер прикрыл глаза.

Несколько людей в пятнистых комбинезонах парашютистов быстро разгружали самолет. Человек в голубой рубашке с белым галстуком помечал что-то в записной книжке. В зубах у него торчал длинный мундштук. Похоже, он единственный не был охвачен всеобщим безумием.

— Простите, где можно видеть Вагнера? — обратился к нему Пьер.

— Пять ящиков салата, — крикнул человек. — Эй, Джесс, ты называешь салатом эту кроличью траву?.. Три коробки апельсинов…

Парашютисты набивали ящиками «джипы», Гордон лаялся с приемщиком. Никто не обращал внимания на заместителя генерального секретаря Компании африканской нефти. Неужели алжирский филиал не передал радиограмму из Парижа о его прибытии? Пьер шагнул в спасительную тень крыла. Машины неожиданно взревели, опоздавшие вскакивали на ходу.

— Стойте! А как же я? — забормотал Пьер.

Но ему тотчас пришлось закрыть лицо: из-под колес тучей взвился песок. Когда он открыл глаза, у самолета никого уже не было, его оставили одного. Нет, не совсем: под другим крылом раскладывал шезлонг бородач в леопардовом комбинезоне. На груди у него болтался автомат.

— Все уехали? — спросил Пьер.

Бородач засмеялся, показывая белые зубы.

— Мне нужен мсье Вагнер…

— А выглядите вы ничего. Похожи на сутенера с пляс Пигаль. Костюмчик, галстучек — шик… а?

Он рухнул в шезлонг, устроив автомат поудобней. Лицо по-прежнему расплывалось в улыбке.

— Не жарко, часом?.. Хотя сегодня довольно свежо. Не больше сорока пяти… а?

— Мсье Вагнер… — прохрипел Пьер.

— Понимаю, понимаю… Значит, так. Пойдете вон туда, видите? За дюной как раз наша база, ошибиться невозможно…

С верхушки дюны лагерь открылся как на ладони: штук тридцать маленьких домиков из шифера вокруг вышки, нелепо торчащей среди песков. На буровой рокотали дизели, но нигде не было заметно ни малейшего движения — ни возле вышки, ни между бараками.

Пьер, увязая в песке, спустился вниз.

Еще один пятнистый комбинезон. Охранник устроился в шезлонге за бруствером из мешков. Въезд в лагерь закрывал шлагбаум.

— Мне нужен мсье Вагнер…

Человек, не сходя с места, поднял ногу и положил ее на противовес шлагбаума. Полосатое бревно поднялось.

Контора представляла собой алюминиевый куб, поставленный на четыре камня. На плоской крыше переплетение разноцветных труб. Два оконца плотно забраны пластиковыми жалюзи.

Пьер толкнул дверь. Темная прохладная комната, кусочек рая посреди адского пекла. Даже озноб пробегает, до того хорошо. Кондиционер поддерживал температуру воздуха градусов на двадцать ниже наружной.

— Что вам угодно?

Голос был сух, подчеркнуто неприятен. В углу за столом сидел человек в чистой белой рубашке. Остренькое личико напоминало мордочку грызуна.

— Что вам угодно?

Фраза прозвучала во второй раз куда менее резко: видимо, человек успел разглядеть костюм гостя.

— Мсье Вагнер у себя?

— Как прикажете доложить?

— Люка-Рембо, заместитель генерального секретаря компании. Я только что из Парижа.

Человека словно вымело из-за стола.

— Одну минуту, мсье Люка-Рембо. Прошу извинить.

Пьер отодвинулся, и человек тихонько постучал в дверь.

— Да! — раздался хриплый бас.

В приоткрытую дверь Пьер увидел Джесса Гордона, сидевшего напротив хозяина, чье лицо было скрыто в тени…

— Здесь господин Люка-Рембо из Парижа…

— Закрой дверь! — рявкнул бас.

Человек поспешно отступил и повернулся к Пьеру.

— Господин Вагнер просит вас подождать несколько минут. У него совещание…

Как же! Пьер успел заметить на столе рядом с Гордоном бутылку. Сжав кулаки, он принялся расхаживать по комнате. Совещание! Полный развал дисциплины, люди прохлаждаются я шезлонгах, а ответственный за базу Эль-Хаджи пьет виски с пилотом…

Пьер уже набросал мысленно план докладной. Надо будет извлечь урок из этой поездки и в дальнейшем регулярно инспектировать все точки. Пьер остановился возле стола.

— И сколько же будет продолжаться это заседание?

Секретарь мигом сорвался с места и сунулся в дверь.

— Мсье Вагнер, господин Люка-Рембо из Парижа ждет… Он послан правлением…

За дверью грохнул упавший стул.

— Пошли, Джесс, допьем у Петера. Здесь не дадут покоя!

Массивная фигура Вагнера, исполненная уверенности и силы, появилась в дверном проеме. На нем были холщовые брюки, давно не знавшие утюга, рубашка хаки, расстегнутая на груди. Он прошел с Гордоном через приемную, даже не взглянув на Пьера.

— Господин Люка-Рембо… — выдохнул секретарь.

— Ну и что?

— Правление компании специально…

Вагнер, не слушая, повернулся к Гордону и, указывая кивком на секретаря, сказал:

— Знаешь, почему его прозвали Пенелопой? Он сам штопает себе носки!

Громогласный хохот слышался еще долго после того, как дверь за ними с треском захлопнулась.

Пьер решительно шагнул в кабинет Вагнера. Бумаги и папки усеивали стол, стулья, пол. Валялись грязные стаканы и пустые бутылки.

В корзине для писем громоздилась куча фирменных конвертов со штампом правления Компании африканской нефти. Ни один не вскрыт.

Пьер подождал несколько секунд, успокаиваясь, потом решительно спросил Пенелопу:

— Где Вагнер?

— В столовой у Петера. Там у нас бар.

— Проводите меня!

Глава IV

Пьер распахнул дверь. Несколько охранников в пятнистых рубашках, бросив настольный бильярд, уставились на вошедшего.

За большим столом смена бурильщиков уплетала дымящиеся спагетти. Вагнер с Гордоном тихо переговаривались у стойки.

— Вагнер, мне надо поговорить с вами!

Начальник базы медленно повернул голову.

— Ну что там…

— Я прилетел из Парижа с приказом правления компании. Где мы можем поговорить?

— Здесь, где ж еще? Все они служат компании…

— Господин Вагнер, на последнем совете правление приняло решение прекратить дорогостоящее и бессмысленное бурение в Эль-Хаджи.

Крики, проклятия и ругательства слились в сплошной вой. Пьер вытер взмокшие ладони. Теперь надо спокойно, разумными доводами убедить их.

— Как вы знаете, американская фирма «Петролеум» вела бурение в ста километрах отсюда и уже свернула работы. Хотя у них было более современное оборудование и они добрались до более низкого горизонта. Обе скважины принадлежат к одной геологической формации. Ни там, ни тут ничего не найдено. Значит…

Он перевел дыхание.

— Господин Вагнер, мне очень жаль, поверьте… Усилия всех работников будут непременно компенсированы при расчете. Но у меня приказ компании. Распорядитесь остановить дизели.

— Нет!

Вагнер стукнул кулаком по стойке так, что зазвенела посуда. Потом повернулся к Гордону и заговорил вполголоса, словно обращаясь только к нему:

— Ты помнишь, Джесс, как это было в Венесуэле? Я тогда работал на французскую фирму… Три с половиной тысячи метров… Ничего! Скальная порода — та же, что и здесь. А я чуял там нефть! — рокотал Вагнер. — Нутром чуял. И что же? Прилетел такой же хлыщ и велел остановить бурение. Напрасно я разорялся: они же все знают лучше. Они учили это по книгам. Но из книг не выжмешь нефти! Да они ее и не видели живьем-то…

— Почему? На заправочной станции, — подхватил Гордон.

Столовая затряслась от могучего хохота.

— А нефть там была. Всего в трехстах метрах ниже. Сказочный пласт!

Он двинулся к Пьеру, вытянув указательный палец.

— Янки перехватили мою скважину из-за таких, как вы! Миллиарды баррелей! Когда ударил фонтан, видно было по всей округе!

Бурильщики встали из-за стола, охранники бросили свой бильярд и полукругом обступили Пьера.

— Так вот, здесь дело верней, чем в Венесуэле. Я чую это! В Эль-Хаджи есть нефть!

Пьер обвел взглядом лица окруживших его людей.

— Кто ответственный за дизели? — сухо спросил он.

— Я! Я командую здесь! — заорал Вагнер. Он подошел почти вплотную и жарко дышал на Пьера. Люка-Рембо отступил и, чеканя слова, произнес:

— Правление компании приказало остановить бурение и начать демонтаж. В противном случае мы прекращаем выплату жалованья.

Вагнер хмыкнул и повернулся к нефтяникам:

— Вы слышали, ребята? Еще неделя — и нас рассчитают. Выкидывают на улицу, как шелудивых псов!

«Провоцирует, — застучало в голове у Пьера, — хочет устроить самосуд. У них тут круговая порука».

— А мы куда? — охранник-немец стукнул бутылкой об стол. Брызнули осколки.

— К дьяволу в пасть! — не оборачиваясь, бросил Вагнер. — Алжирцам на их промыслах ты не нужен. Наймешься верблюдом к туарегам, соль возить.

Легионер, не спуская глаз с Пьера, выставил бутылку зубьями вперед и медленно двинулся на Пьера. Все расступились. У Пьера закололо под ложечкой. Вагнер, Гордон, бурильщики — все перестало существовать, кроме страшной бутылки. Нет, я не закричу. Они все ждут, что я закричу и брошусь наутек к самолету… Но он же убьет меня! Вот он поднимает бутылку. Еще секунда…

Когда легионер, оскалив зубы, начал выпад, Вагнер перехватил его руку, вывернул за спину, и разбитая бутылка звякнула о цементный пол.



— Пойдемте, — буркнул Вагнер.

Взяв Пьера за локоть, он подтолкнул его к дверям барака. На этот раз Люка-Рембо не чувствовал жары. Спину леденил озноб.

Глава V

Пьер с Вагнером шагали плечом к плечу, не глядя друг на друга. По мере приближения к вышке грохот дизелей становился все оглушительнее. Пьер автоматически передвигал ноги. Вагнер шагал легко, пружинисто. Лицо его на солнце казалось менее суровым, чем в помещении, морщины чуть-чуть разгладились.

С вышки доносились глухие удары. Вагнер остановился и вытянул руку:

— Вот. Эта куча ржавого железа не стоит и десяти су. Она работала в Румынии еще в тридцать восьмом. С сорок пятого ее гоняют по Африке. Каждые два часа что-нибудь приходится чинить. Но остановите буровую хоть на десять минут — и скважина пропала.

Они остановились у подножия. Вагнер, сопя, полез по железной лестнице на платформу.

— Послушайте, Вагнер, это же неразумно. Геофизики…

— Идем, — прервал его бас. — Посмотришь все сам. Может, когда-нибудь эту рухлядь выставят в музее.

Они обогнули четырех бурильщиков, которые завинчивали трубу. Люди в надвинутых касках и защитных очках даже не повернулись в их сторону.

— Ну что у тебя, Бутье?

— Поршни барахлят. Как только увеличиваем обороты, начинают капризничать.

Бутье с самого начала понравился Пьеру: спокойный человек. Из карманов комбинезона торчат гаечные ключи всех размеров. На этой затерянной в пустыне вышке Бутье выглядел невозмутимым механиком провинциального гаража.

— Дрожит вся, как старое дерево в грозу, — сказал он, — но держится! Садык!..

Один из бурильщиков оторвался от работы и сдвинул очки на лоб.

— Ты проверил резьбу?

— Конечно, господин инженер.

Вагнер тронул Пьера за рукав:

— В восемнадцать лет Бутье уже бурил со мной в Румынии. В двадцать два перебрался в Техас. Учился полтора семестра…

Голос едва слышался сквозь стук дизелей.

— В двадцать пять — сменный мастер. В тридцать — буровой. Мы работали тогда возле Персидского залива. Пришлось окрестить его «инженером», чтобы пустить шейхам пыль в глаза…

Вагнер зачерпнул пригоршню густой красноватой жижи. Голос его зазвенел.

— Для тебя это только вода и глина. А для меня это сок земли. Вы ее там анализируете, а я пробую! Он взял губами комок и старательно размял языком.

— Пахнет нефтью! — сказал Вагнер. — Ты слышишь, она отдает нефтью!

Пьер повернулся к Бутье.

— Вы тоже верите, что здесь есть нефть?

— Я верю Старухе. Мы все ему верим…

Значит, и Бутье. А ведь показался таким разумным…

— Но вы же знаете, что «Петролеум» ничего не нашел.

Бутье пожал плечами. Раз Вагнер сказал, значит, так оно и есть… Вагнер посмотрел на дизели и положил руку на плечо другу.

— Этот малый прилетел из Парижа с приказом остановить работы.

Бутье отшатнулся, как от удара. Он посмотрел на Вагнера, потом на Пьера и понимающе усмехнулся.

— Хочешь взять на пушку! Я тебя не первый день знаю…

Бутье словно ждал, что Старуха расхохочется в ответ и хлопнет его по плечу — за столько лет он привык к розыгрышам своего старшего напарника. Но Вагнер не улыбнулся.

Пьер заглянул вниз. С полсотни человек сгрудились вокруг вышки, задрав головы. Весь лагерь. Кое-кого Пьер узнал — двадцать минут назад в баре они готовы были линчевать его, а теперь выглядели словно потерявшиеся дети.

Еще немного, и Пьер был готов закричать сверху: «Я тут ни при чем, я только исполняю приказания. И потом, это единственно разумное решение…»

Вагнер отстранил Садыка и взялся за рычаг.

— Значит, — голос у него дрогнул, — останавливать?

Снизу до Пьера донесся глухой ропот. Вагнер, железный Вагнер смирился!

— Если насосы остановить на десять минут, это конец… Раствор затвердеет…

Дизели смолкли.

Прошла минута.

Еще минута.

Пьер стиснул зубы. Остановить бурение было единственно разумным решением.

Третья минута.

Но здесь эти слова, звучавшие так складно в прохладных кабинетах на авеню Гош, теряли свой смысл. Здесь их надо было сказать людям, согласившимся жить в аду…

Четвертая минута.

Пьер Люка-Рембо, заместитель генерального секретаря Компании африканской нефти, медленно, с трудом подбирая слова, обратился к Вагнеру:

— Разрешение на бурение заканчивается через трое суток, в полдень. Правление не будет ходатайствовать о продлении срока. У вас есть еще три дня…

Вагнер распрямился, лицо его стало пунцовым. Он заорал страшным голосом:

— Наращивай свечу![2]

Радостные восклицания потонули в грохоте дизелей…

Глава VI

В полдень термометр на вышке показывал +60°. Воздух звенел над перегретыми дизелями. Вагнер, присев, неотрывно смотрел на стрелки манометров. Его рука сжимала рычаг, словно это был пулемет, из которого он отстреливался до последнего патрона. Бурильщики в черных комбинезонах свинчивали трубы. Горячий раствор, выливаясь из труб, обдавал их с головы до ног.

Пьер поднял голову. В тридцати метрах над землей на узенькой площадке копошился рабочий. Перед его лицом — громадный металлический палец, справа, совсем впритык, связка свечей. Верховой по очереди выводил их из-за пальца, почти свесившись над пустотой. За пояс он для страховки прикреплен цепью к ограждению. Вагнер опустил рукоятку тормоза, и крюк с грохотом загнал свечу в скважину. Вышка еще содрогалась, а верховой уже отвязывал очередную свечу. Внизу у помбуров есть ровно четыре секунды, чтобы свинтить две свечи и отпрянуть назад. Снова соединить концы труб и отскочить… И так восемь часов кряду…

Адский стук дизелей. Одна свеча, две, сто, тысяча. Вагнера шатает из стороны в сторону. Он трясет головой, как боксер после нокдауна, и медленно начинает оседать.

— Сейчас… минутку… дай очухаться… — бормочет он.

— Зачем вы мучаетесь? — почти вырывается у Пьера. — Ведь здесь же нет нефти. Нет и не может быть!

Он силком сажает Вагнера на парусиновый стул и сам хватается за рычаг тормоза. Удар элеватора. Верховой посылает новую порцию. Пьер нажимает рукоять. Удар! Надо бы отвести Вагнера в барак. Но как отойти?

Счетчик оборотов? Нормально. Хотя, что значит нормально? Все нормы, которым его учили в Политехнической школе, здесь не годятся. Верховой вновь подает свечу. Удар. Струя грязи залепляет Пьеру лицо. Черт, надо бы надеть очки. Бутье дружески поднимает палец вверх — с боевым крещением вас! Помимо воли губы Пьера расплылись в улыбке…

Вагнер с трудом спустился с вышки. «Это твоя последняя скважина, Старуха. Что они тебе предложат теперь? Скрипеть пером где-нибудь в конторе…

Это твой последний шанс. Всю жизнь ты мечтал выскочить — не так, как другие, комбинируя и интригуя. Ты хотел найти свою скважину. Это не вышло в Румынии, не вышло в Техасе, в Венесуэле, у шейхов в Персидском заливе. Не вышло, хотя до удачи было рукой подать, не твоя вина, что в последний момент у тебя выбивали платформу из-под ног… Здесь — последний шанс…»

Глава VII

Вечером в баре Джесс Гордон шумно хвастался, как ловко ему удалось загрузить продуктами самолет и успеть приземлиться в Эль-Хаджи почти вслепую.

— Будем работать в три смены, — прервал его Вагнер, — Садык, Гомес, Бутье, Люка-Рембо и я. — Не выдержим, — буркнул Бутье.

— Нам осталось триста метров. А впереди еще два дня. Успеем.

— Не с таким буром: при ста шестидесяти оборотах нужна неделя.

Вагнер не ответил и повернулся всем телом к Гордону.

— Джесс, я чувствую в воздухе какую-то гадость. Нет-нет, пока все о'кэй… Но ты помнишь тот случай в Кувейте?

— Когда на нас напали бедуины?

— Точно. Что-то готовится, говорю тебе. Позавчера ночью я встал и обошел все вокруг… Ничего! Но я нутром чую беду.


Это случилось около четырех часов дня. У входа в лагерь ходил взад и вперед легионер Ласло Надь. Девяносто минут в шезлонге изнуряют человека, и Надь встал, чтобы размять ноги. Слабый звук заставил его насторожиться.

Их было трое. Трое громадных туарегов в синих накидках и сложных головных уборах. Легкие накидки-галабеи плескались по ветру. Зачехленные винтовки были приторочены к седлам, значит, все в порядке. Но, как требует инструкция, Надь взял автомат наизготовку и встал у шлагбаума.

Первый всадник на белом верблюде остановился в двух метрах. Остальные держались чуть позади.

— Где твой главный? — спросил туарег, не опуская черной накидки со рта. Надь нажал ногой на противовес шлагбаума. Туареги медленно вплыли в лагерь. Вагнер вышел на солнце, вытирая платком лицо.



— Ты главный здесь?

— Да.

— Я — аменокаль Рас аль-Мамун. Вождь.

Туарег скрестил руки на груди. Вагнер исподлобья глядел на него.

— Ты украл у меня двенадцать рабов. Они убежали с плантаций и работают у тебя на нефти.

— Ну и что?

— Финики сохнут. Некому поливать. Я пришел за своими рабами.

— Откуда ты знаешь, что они здесь?

— Они здесь.

— Я их не звал.

— Раб не должен покидать своего хозяина. Таков наш обычай…

— А мне это неважно! Рабство отменено законом. Они пришли просить работы, и я нанял их. Теперь это люди компании.

Туарег не шелохнулся. От его гигантской фигуры исходила непреклонная уверенность. Он скользнул взглядом по вышке.

— А твои люди разве не рабы? Раб принадлежит хозяину. На то воля божья. Ты отдашь их. Я еще вернусь…

Он тронул сафьяновыми туфлями бок верблюда. Белый красавец медленно повернул назад в пустыню.

— Откуда он узнал, что рабы здесь? — спросил Пьер у легионера Дюваля.

— В пустыне не бывает тайн.

Пьер удивился безнадежному тону его голоса. Дюваль смотрел в пески.

— Аменокаль прав. Мы все здесь рабы нефти.

— А если Вагнер поставит у него на плантации насос? У нас же есть запасные.

— Насос не смоет бесчестья.

Пьер пожал плечами.

— Что ему важнее — поливать плантацию или баюкать свою честь? Так или иначе мы отсюда уходим, и этим парням придется вернуться к нему.

Дюваль покачал головой.

— В пустыне честь стоит очень дорого. За нее расплачиваются кровью…


В темноте из столовой вытащили скамейки, и Пьер, сидя рядом с Садыком, наслаждался прохладой. Что-то изменилось по сравнению со вчерашним вечером. Люди нервничали. Во время ужина Петер сцепился с Дювалем, их пришлось даже разнимать. Легионеры орали на буровиков. Двое парней из смены Гомеса заявили, что они не пойдут на вышку. Были произнесены странные фразы: почему они должны отдуваться за других? В контракте записано — восемь часов в день, и баста, никто не может их заставить вкалывать сверхурочно. И вдруг — немыслимая вещь! — Вагнер согласился пустить бур на малый ход и дать людям два часа отдыха. У вышки поставили охранника.

А спустя три часа в тишине ночи прогремел взрыв.

Глава VIII

На вышке дежурил Морен. Он самозабвенно вчитывался в брачные объявления в газете «Франс суар». Когда раздался взрыв, он поднял голову, но, поскольку за этим ничего не последовало, Морен вновь погрузился в захватывающее описание прелестей некой мадемуазель Д., уроженки Ниццы, которой достался в наследство дом на побережье.


Человек двигался бесшумно, согнувшись, старательно обходя пятна света, которые отбрасывали мощные лампы на вышке. Темная галабея делала его неразличимым во тьме, лицо было повязано черным платком, песок не скрипел под босыми ногами. Он скользнул к подножью вышки, в тень дизелей. Остался последний прыжок, но в этот самый момент край накидки зацепился за прут, и тот легонько брякнул о стальную ферму. Человек замер.

Успокоившись, он присел и дрожащими руками открыл выкидную задвижку резервуара с раствором. Глинистая жижа с шуршанием начала вытекать на песок. Человек в накидке огляделся, привстал на цыпочки. На вышке никакого движения.


Чудесно, в Ницце у Морена еще никого не было. Хорошее место. Он вытащил из нагрудного кармана огрызок карандаша и пометил объявление крестиком. Потом, подумав, отметил еще одно, начинающееся словами: «Дочь полковника в отставке…»

— Ты что, заснул, Морен!

По акценту он узнал Ганса, белоголового легионера. С ним был второй охранник. Луч фонаря метался по песку.

— Слышал взрыв?

— Где это?

— Кажется, на плантации. Мы проверяем, все ли в порядке.

Фонарь осветил дизели, прополз по платформе…

— Здесь все спокойно, — заверил Морен.


— Майн готт!

Ганс остановившимся взором смотрел на расползавшуюся по песку жижу. Потом, сорвав с плеча автомат, дал очередь в небо. Морена словно ветром сдуло с платформы. Трясущимися руками он начал закрывать задвижку.

— Что случилось?

Бутье вынырнул из тьмы и застыл перед лужей. Следом примчались Пьер и Вагнер.

— Приверни дизели! — крикнул он Морену. — Бутье, наверх!

Моторы заработали едва слышно. Люди повалили из бараков, многие были с оружием. Фонари выхватывали мертвенно-бледные лица.

— Я как чувствовал! — басил Вагнер.

— Ничего страшного, — откликнулся Бутье. — Есть вода, есть глина. Эй ребята, надо готовить раствор!

Люди задвигались, послышался скрип распарываемых тюков с глиной.

— Может быть, это случайность? — спросил Пьер.

Вагнер сжал кулаки.

— Ты видел когда-нибудь, чтобы задвижки открывались сами по себе?.. Что там взорвалось, на плантации?

— Надеюсь, не водосток, — хрипло сказал Бутье.

Они подошли к трубе: вода текла тоненькой струйкой. Морен, весь в поту, широкой лопатой перемешивал в чане глину. Вагнер, Бутье и Пьер смотрели на воду так, словно умирали от жажды. Если глина начнет подсыхать, вся двухкилометровая цепочка безвозвратно застынет.

Вода текла все медленнее. Струйка дернулась несколько раз и исчезла. Морен какое-то время еще машинально перемешивал глину, потом поднял на Вагнера глаза.

— Бутье, сколько ты сможешь продержаться с оставшимся раствором?

— Два часа, не больше…


«Додж» мчался по колдобинам на финиковую плантацию. Вагнер, стоя на подножке, водил фарой-искателем по змеящейся вдоль дороги трубе водостока.

— Быстрей, жми на всю железку!

С момента взрыва успело пройти полчаса, пока нашли и погрузили запасные трубы, ключи, сварочный аппарат, баллоны с кислородом. Буровики теснились в кузове «доджа» кто в чем; Бутье не успел снять пижамную куртку и прижимал к груди брезентовую сумку с инструментами.

Скоро они были возле плантации. Деревья, облитые молочным светом луны, казались призраками. Грузовик, натужно гудя, пополз через глубокие рытвины. Люди в кузове едва держались на ногах.

— Здесь!

Вагнер спрыгнул с подножки а подбежал к яме, вырытой взрывом.

— У самого соединения с колодцем, — сказал он, стиснув зубы. — Хорошо придумано…

Он присел на корточки возле изуродованного края трубы и поднял кусочек металла.

— Аммонал…

Повернулся к подоспевшему Пьеру.

— Взрывчатка есть только у нас на складе. Или гораздо дальше…

— Туареги? — неуверенно спросил Пьер.

Вагнер со злостью швырнул осколок, опустился на колени и пошарил вокруг. Рука его натолкнулась на металлический стержень, погнутый взрывом. Он поднялся и страшным шепотом сказал Пьеру:

— Ты слышал когда-нибудь, чтобы туареги пользовались взрывным устройством?

Пьер сделал шаг назад.

— Кто-то знает, что я найду нефть в Эль-Хаджи, и готов угробить всех, лишь бы этого не случилось!

Люди были ошеломлены. Вагнер провел грязной пятерней по лицу, словно стряхивая наваждение.

— Ладно, за работу. Фары на колодец. Давайте сварочный аппарат.

— Сколько времени? — спросил Бутье.

— Не знаю. Пошевеливайтесь!

Бурильшик в защитных очках начал прилаживаться к разорванному краю трубы. Вагнер не выдержал. Он выхватил горелку…

— Что происходит?

Пьер повернулся, увидел Макса, владельца лавки.

— Взорван водосток. Вы разве не слышали?

— Я спал…

Волосы у Макса всклокочены, на ногах шлепанцы.

— Может, зайдете выпить чего-нибудь холодненького? Мой палаццо тут рядом.

— Хорошо.

Квадратное строение с покосившейся вывеской на фасаде стояло у самой дороги. Макс зажег фонарь.

— И это все для туарегов?

— Нет. Для туристов. Раньше Эль-Хаджи входил в маршрут по сахарским оазисам. Теперь туристов нет, но коммерцию поддерживают нефтяники. Знаете, надоедает сидеть в столовой, вот они и заглядывают ко мне на огонек… Ну а когда вы закроете дело, бедному Максу останется только сидеть и глотать песок.

Выходит, ему нет никакого смысла саботировать работу. С другой стороны, за такую пакость должны были заплатить хорошие деньги…

— Что будете пить? Виски, джин?

— Нет, спасибо. Стакан воды, если можно. Мне надо вернуться к остальным.

Макс развел руками.

— Но, я надеюсь, вы выберете случай поболтать с отшельником?..

Он заботливо отодвинул нити стекляруса, пропуская гостя.

Пьер пошел к колодцу, где разлетался сноп искр… Не было никаких улик против этого человека, но он не мог побороть в себе неприязни к нему. Скользкая личность.

…Через час, подъезжая к лагерю, они услыхали отчетливое тарахтенье дизелей.

Глава IX

Было два часа дня. На тысячи километров, от дюн Красного моря до каменистых плато Мавритании, пустыня замерла, раздавленная солнцем.

На буровой был ад.

Пьер стоял у рычага тормоза, Хуан Гомес — верховым, Педро и двое из его смены — у ротора. Счетчик показывал сто шестьдесят оборотов. Подсобный рабочий безостановочно поливал перегревшиеся трансмиссии. Дизели, пущенные на полную мощность, сотрясали каркас вышки.

Сто шестьдесят оборотов. Три тысячи двести пятьдесят метров глубины. Одна, две, три, четыре секунды — удар!.. Пятьдесят пять градусов.

Люди двигались, как лунатики, почти не сознавая, что делают. Они жили в эти часы какой-то слепой верой в чудо. Они сражались с пустыней.

— Ну как вы? — услышал Пьер голос Бутье.

— В норме.

Хотя какая норма… Цифры растекались перед глазами, уши заложило от грохота. Все чаще он поворачивался к Салиму: «Пить»! Салим, беглый раб с плантации, не успевал наполнять флягу: на вышке каждый выпивает по пять литров воды, но солнце выпаривает влагу, беспощадно иссушая тело… Рычаг. Обороты? Давление масла? Раствор? Ноги трясет мелкой дрожью, а сердце стучит все сильней. Еще раз рычаг. И еще. Тысячу раз… Пройдено двадцать семь метров… А солнце колотило деревянной кувалдой в затылок. Но нельзя упасть. Это барышни хлопаются в обморок в романах… Сердце стало очень-очень большое, оно давило изнутри на ребра. Обороты? Давление? Раствор? Бутье как-то странно смотрит… Их что, двое? Нет, Пьер, это у тебя двоится в глазах…

Хуан Гомес закричал, словно раненая птица. Сорванный свечой с узенькой площадки верхового, он упал вниз на пол буровой и больше не двигался. Его широко раскрытые глаза немигающе смотрели на солнце.


Голоса доносились до Пьера словно сквозь вату. Он машинально поднес руку к верхней губе Кровь… Педро Гомес стоял на коленях возле безжизненного тела брата и что-то кричал сквозь слезы. Потом вскочил и с размаху ударил Пьера.

— Ты мне ответишь!

Бутье оттолкнул Педро.

— Такое могло случиться с любым. Я тоже мог упасть на рычаг. Даже опытному бурильщику в Сахаре нужна неделя на акклиматизацию, а он здесь два дня… Кто виноват, вы все знаете!

Бутье кивнул на Вагнера. Старуха, не поднимая головы, глядел на циферблат своих часов.

— Ты думаешь, людей можно крутить, как стрелки? — крикнул он Вагнеру. — Я скажу тебе, потому что наконец понял: ты сошел с ума. Ты думаешь только о нефти… Пусть все сдохнут, но Вагнер, великий Вагнер найдет в Эль-Хаджи свою нефть!

Бутье метался как безумный.

— Слышите? Бур не работает. Да-да! Сломался роликовый зажим. Он никогда не ломается, но при таких оборотах… По твоей милости, Вагнер, все летит к черту. За надставкой надо ехать в Алжир. Или в Париж — это уже все равно. Я еще продержусь несколько часов на малом ходу, но нефти не будет. Ты слышишь, Вагнер, — твоей нефти не будет!

Все смотрели на Вагнера. Плечи его сотрясались от беззвучных рыданий.

— Миллионы, — хрипло бормотал он. — Миллионы тонн нефти… И вся моя жизнь… из-за куска железа ценой в триста франков!

Он прошел мимо распростертого на земле тела, даже не взглянув на него.

— Бутье! Продолжай бурить! Ты меня понял?!


Каждый человек в Эль-Хаджи таял от чужих глаз заветную мечту, без которой нельзя стоять адские часы на буровой, без которой Сахара заглатывала всех. У Бутье это были яхты. Громадная стопка журналов «Парусный спорт», подобранных по годам, лежала на почетном месте. Стены комнаты были увешаны схемами судов…

— Прежде тоже были несчастные случаи? — спросил Пьер.

Бутье развел руками.

— Как не быть… От этой жары не спасешься.

— Ну а темп разве нормальный?

— Темп вагнеровский. Старуха умеет внушать людям свои идеи.

— Какие именно?

— Понимаете, Вагнер ведь ищет не только нефть…

— То есть?

— Погодите… Нефть — это предлог, черная жидкость. А Вагнер ищет победу. И люди рядом с ним тоже начинают верить, что они из породы победителей. Иначе разве заставишь их сидеть в пекле? Когда вы приехали, чтобы остановить бурение, все закипели не только потому, что вы отнимаете работу. Нет, вы отбирали победу.

— Где можно достать роликовый зажим? — спросил Пьер.

— Только в Алжире.

— А на базе «Петролеума»? Гордон сказал мне, что все оборудование осталось там.

— Сомнительно. Да и потом…

— Что?

— Мы ведь для них основные конкуренты. Не мне вам рассказывать.

Лежа на койке Бутье и глядя невидящими глазами в цветные картинки яхт, Пьер с ужасом вспоминал мягкий шлепок упавшего тела. Хуан Гомес погиб но его вине. Тело убрали в холодильник, вскоре «дакота» компании отвезет его в Испанию, и все забудут Хуана. Только Педро, напившись, будет молотить кулаком по столу и ругать последними словами чистоплюя из Парижа, который решил, что может выстоять смену на вышке в Сахаре…


Полен присел к столику с рацией, включил питание, повернул ручку и начал монотонно бубнить в микрофон:

— Алло… Алло… Говорит Эль-Хаджи. Говорит Эль-Хаджи… Вызываю конвой КАН… Вызываю конвой КАН… Как слышите меня? Прием.

В наушниках кто-то отчетливо заговорил по-арабски. Полен поправил настройку.

— Говорит конвой КАН… Говорит конвой КАН… Вас слышу… Как поняли меня? Прием.

— Слышу вас два на пять.

Сквозь треск разрядов голос стал четче.

— Эль-Хаджи… сейчас лучше?

— Слышу вас пять на пять. Где находитесь?

— Алло, Эль-Хаджи! Находимся в оазисе Уаргла.

Полен схватил красный карандаш и обвел кружком местонахождение грузовиков компании. Уаргла, сколько до нее? Триста с лишним километров.

— Очень медленно… Алло, Уаргла? Слышите меня?.. Почему так медленно едете?

— Алло, Эль-Хаджи… Слышу вас три на пять.

— Я говорю — давайте быстрей! Мы очень торопимся! Конец.

— Вас понял, Эль-Хаджи. Конец.

Полен снял наушники. Солидный кусок Сахары разделял на карте кружок в Уаргле и звездочку в Эль-Хаджи… Сколько времени займет демонтаж установки? А обратный путь? Но уж теперь, по крайней мере, есть гарантия, что уберемся отсюда. Если бы Вагнер выиграл, пришлось бы торчать здесь бог знает сколько времени. Будь его воля, он бы взорвал весь лагерь. Но сейчас уже нет смысла: ротор сломался сам. Без его помощи…


Возле «джипа» стоял Садык, разглядывая канистры с горючим, загромоздившие заднее сиденье.

— Уезжаешь? — спросил он Пьера.

— Попробую добраться до базы «Петролеума».

— Я с тобой.

— Нет, Садык.

— А ты найдешь дорогу?

— У меня есть компас и карта.

— В пустыне компас сходит с ума. А на карте не помечены дюны. Когда поднимается ветер, они гоняются друг за другом, как верблюды-несмышленыши… Ты подумал о воде?

— В общем, да…

— Надо дождаться вечера, спадет жара. И потом, в пустыне не ездят в одиночку. Пошли, наполним бурдюки…

Глава X

«Джип» плыл по пустыне. Словно в открытом море, они попадали то в холодное, то в теплое течение. Трижды они застревали в «плывуне», и задние колеса беспомощно буксовали. Приходилось отгребать песок лопатой и подкладывать под колеса брезент. Будь за рулем Пьер, он вообще не смог бы отъехать от лагеря. Инстинкт подсказывал Садыку, уроженцу пустыни, где наиболее предательские места.

Они покинули Эль-Хаджи в сумерках. Вагнер не выходил из барака. Бутье хлопотал на буровой, остальные бродили по лагерю как потерянные. Вышка была сердцем Эль-Хаджи, и теперь, когда оно едва билось, лагерь почти перестал подавать признаки жизни.

Они промчались мимо плантации, и мальчишки, вопя от восторга, бежали за пыльным хвостом, поднятым машиной. Солнце опускалось за дюны, бросая на склоны длинные голубые тени. Садык сидел, напряженно сжав руль. Ноздри его тонкого носа подрагивали.

— Сменить тебя? — предложил Пьер.

— Еще нет. Надо торопиться. Когда поднимется ветер — шерги, мы не сможем ехать.

— Но машина оборудована фильтрами.

— Ты не знаешь шерги. Люди иногда погибали в десяти метрах от палатки.

Пьер развернул карту и пытался ориентироваться по компасу. Садык был прав: стрелка, обезумев, крутилась во все стороны.

Дюны вокруг были абсолютно одинаковые, и, казалось, что «джип» стоит на месте. Машина и вправду остановилась.

— Четвертый плывун, — буркнул Садык, выключая мотор. — Сиди, следующий будет твой.

На этот раз завязло левое заднее. Садык начал яростно работать лопатой, потом стал подсовывать под колесо брезент. Он лег на живот и замер.

— Садык, что там?

Ни слова не говоря, тот вскочил на ноги и бросился прочь от машины. Он отбежал метров на пятнадцать, размахнулся и изо всех сил швырнул какой-то предмет.

— Садык…

Песчаный дождь заставил закрыть рот. Там, где упал предмет, взметнулась туча песка.

— Садык, ты цел?!

Бурильщик лежал без движения. Когда Пьер, задыхаясь, подбежал к нему, то увидел, что на правом бедре сквозь брюки проступило большое кровавое пятно. Пьер упал на колени и начал разрывать плотную материю.

— На рессоре… бомба, — прохрипел раненый. — Если бы нас тряхнуло… конец…

— Не шевелись! Сейчас я перевяжу тебя, и вернемся на базу.

Садык помотал головой.

— Нет… Они ведь этого и хотели… подкладывая бомбу… До «Петролеума»… полчаса… езды… Жми!

Голова снова упала в песок. Пьер перетянул жгутом ногу, но кровь продолжала течь, правда, уже меньше.

— Садык, так нельзя. У тебя осколок в ноге. Надо вернуться.

— Нет… Делай, что говорят.

— Ладно. Я сейчас устрою тебя в машине.



Когда Пьер прибежал с брезентом и перевалил на него Садыка, тот застонал.

— Давай быстрей, Пьер… Шерги не ждет…

Ветер в самом деле не ждал. Его обжигающее дыхание уже доносилось с севера. Перелетая с дюны на дюну, он набирал силу, чтобы вскоре страшным воем возвестить о себе.

— Черный человек… — шептал в полузабытьи Садык. Его голова безвольно моталась на обшарпанном сиденье. — Черный человек бьет в барабан… У нас матери… пугают им детей… — Он начал что-то шептать по-арабски.

«Джип» мчал сквозь завихрения, воздуха становилось все меньше, один сплошной песок. Пьер поправил платок на лице раненого и тоже завязал себе рот и нос. Секущий песчаный дождь плясал в слабом свете фар.

Садык сказал, что до буровой «Петролеума» полчаса езды. Сколько они уже едут? Жаль, не засек время. Садык бредит. Неужели ему суждено умереть?.. Бомба под «джипом». Вытекший раствор… Кто же этот мерзавец?.. И главное — почему, ради чего? Ведь все равно в Эль-Хаджи нет нефти, это доказано. Здесь ничего не найдут!..

Надо ослабить жгут, иначе начнется гангрена. Пьер затормозил и зубами развязал узел. Кровь тотчас начала капать на металлический пол «джипа». Боль вырвала Садыка из забытья. Помутневшим взором он посмотрел на Пьера.

— Торопись… Это уже совсем рядом… Возвращаться будет тяжелей.

Пьер перевязал рану и включил мотор. «Джип» несколько раз занесло. Песок забивался под одежду, скрипел на зубах. Машина плыла в песке, словно подводная лодка. Слабый огонек мигнул впереди: база «Петролеума»! Пьер беззвучно соскользнул с борта. Садык хрипло сказал:

— Погоди… Вот там… Часовые… Сейчас они кончат обход, тогда…

— Нет времени!

— Оставь… Говори со мной… там не слышно…

— Садык!

— Ничего… Сейчас они вернулись в барак, видишь — открылась дверь… Теперь давай. Только осторожней, они вооружены…

Пьер снял руку с его плеча и исчез во тьме. В ста метрах впереди вырисовывалась темная масса ангаров «Петролеума».

Тоненький лучик фонаря скользнул по накрытому чехлом ротору. Сердце стучало так, что, кажется, его было слышно за милю. Светилось квадратное окно охранников. Наверное, играют в карты. Надо быстрей.

Пьер опустился на бетон и вытащил из-за пояса разводной ключ. Ч-черт, болт не поддается. Он налег всем телом на рукоять. Есть! Сдвинулся на миллиметр.

После третьего болта трясущиеся руки никак не могли справиться с ключом. Рванув из последних сил, Пьер отвинтил последний болт и, не удержавшись, упал. Зажим загремел о бетон.

Снаружи завывал шерги. Крыша ангара жалобно кряхтела…

Пьер, весь перемазанный тавотом, встал и, шатаясь, поднял тридцатикилограммовую деталь. Ветер с грохотом захлопнул за ним металлическую дверь.


— Ты слышал? — охранник перестал сдавать карты.

— Что, голоса? — зевая, откликнулся другой. — В этой дыре еще не то померещится.

Но первый, вытянув шею, всматривался в окно.

— Похоже, открылась дверь ангара. Надо бы посмотреть.

— Надеешься увидеть Мерилин Монро?

— Ты что, забыл про приказ?

— Иди-иди, прогуляйся. Может, карта лучше пойдет.

Пьер заметил охранника, когда тот на минуту появился в дверном проеме. Он завернул за угол и прислонился к стене. Но охранник, получив в лицо порцию песка, чертыхнулся и захлопнул дверь.

Пьер глубоко вздохнул. Пронесло. Времени на раздумья не было. Шерги мощным порывом прижал его к стене. Надо нагнуться, поднять зажим… Шаг… еще… еще до «джипа» двести шагов.

Видимость была не больше метра, песчаная буря разбушевалась вовсю. Лоб Садыка горел огнем. Время от времени он приподнимался и указывал направление. Но машина все равно застревала несколько раз. Когда Садык смолкал, Пьер правой рукой нащупывал его пульс. Бьется. Пока еще бьется…

Глава XI

«Господи, удалось, — шептал про себя Пьер, — я сделал это…». Но сил на то, чтобы радоваться, не было. Иссеченные песком веки закрывались сами собой, тупая боль пульсировала в висках и обручем сжимала затылок. Он затормозил возле бараков и поднял брезент, которым прикрыл от песка товарища. Садык лежал с открытыми глазами.

— Приехали. Сейчас позову всех. Бутье сделает тебе перевязку по всем правилам.

— Не надо…

— О чем ты?!

— Не надо, чтоб знали… Оттащи меня в барак и никому не говори… что я ранен…

Голос доносился глухо, будто через подушку, но Садык был в полном сознании, только губы побелели.

— Садык, надо срочно вызывать самолет и отправить тебя в больницу!

Раненый попытался приподняться.

— Нет… Оставь «джип» посреди лагеря. Человек… тот, который подложил бомбу, придет проверить, на месте ли она… И мы… узнаем…

Пьер уговаривал его как ребенка. Садык молчал. Только под конец растянул губы в улыбке: все хорошо, он понимает, но действуй как сказано.

Пьер на руках отнес Садыка в комнату, в нерешительности постоял возле раненого, потом бросился к машине. Звуки клаксона огласили лагерь.

— Люка-Рембо!

Вагнер вынырнул из темноты. За ним поспевал Бутье.

— Молодчина! В одиночку при таком шерги! Я говорил!

— Вот она! — Вагнер схватил зажим, не обращая внимания на восторги Бутье. — Быстрей на вышку!

Люди, на ходу надевая каски, уже спешили к буровой. Бутье неистово сигналил клаксоном.

— Гомес! — в голосе Вагнера было ликование. — Бери штуковину!

Педро без всякого усилия взвалил деталь на плечо. Дизели взревели на полную мощность, покрыв вой шерги. Зажим ведущей штанги, как волшебная палочка, заставил ожить Эль-Хаджи.

Пьер вытащил из стенного шкафа автомат, дослал патрон. Если тот попытается оказать сопротивление или попытается бежать, он будет стрелять. «Джип» стоял на виду, освещенный окнами столовой. Бараки опустели: все были на вышке.

Пьер подошел к домику радиста и присел возле стены за бамбуковой изгородью. Как там Садык? Проклятый ветер никак не утихомирится. Садык. «Петролеум». Шерги. Дорога. Веки наливались свинцом.

Скрип шагов заставил его очнуться и поднять автомат.

Это Педро Гомес… Его брат погиб на вышке… Может быть, хотел отомстить…

Испанец остановился, закурил и большими шагами устремился к своему бараку.

Снова ожидание. А что, если тот не придет? Решит затаиться и переждать? Нет, он будет действовать быстро — работы идут полным ходом.

Опять кто-то подошел к машине. Бутье.

Господи, сделай так, чтобы это не оказался Бутье… Он что-то поискал на полу у заднего сиденья… Достал канистру с маслом. Бегом потащил ее к вышке… Спасибо…

Шерги может длиться целые сутки, а то и больше. Сколько еще ждать? Надо пойти помочь Садыку…

Сухой кашель. Кто на сей раз?

Вагнер.

Пьер в изумлении приподнялся. Вагнер остановился возле «джипа». Неужели Старуха вредит на собственной скважине? Зачем? В голове, стиснутой болью, пронеслись кадры последних дней. Вагнер в баре в день его прилета. «Америкашки нашли нефть! На том самом месте, где ее должен был найти я, Старуха!..» Горечь разочарования, нежелание признать собственное поражение — гораздо удобней свалить все на таинственного саботажника…

— Какой осел бросил здесь машину? — загремел его голос.

Не Вагнер…

Хозяин сел за руль и, чертыхаясь, повел «джип» к ангару.

Пьер бросился в барак к Садыку.

Глава XII

Садык умер, когда Пьер с автоматом поджидал саботажника. Бутье, пытаясь успокоить Пьера, сказал, положив руку ему на плечо:

— Старина, все равно самолет не смог бы вылететь за ним в такую погоду.

— Какой во всем этом смысл?.. Разрешение на работы истекает завтра в полдень, и компания ни за что не станет продлять его…

— Только не говорите об этом Старухе! Он вытаскивал на рассвете людей за ноги из постели.

— Вагнер все еще верит в чудо.

— Нет. Вагнер верит только в Вагнера.

Возле буровой установки Пьера остановил вооруженный легионер.

— Я на вышку.

— Запрещено.

— Вы с ума сошли!

— Приказ.

— Где Вагнер?

— У себя.

Пьер круто повернулся и зашагал к конторе. Он увидел второго легионера: возле склада, перед генераторами, положив обе руки на автомат, вышагивал Ганс. Пьер открыл дверь в кабинет Вагнера.

— Что происходит? Осадное положение?

Вагнер откинулся в кресле.

— Саботажник в лагере. Им может оказаться любой. Кроме меня. Мы подходим к нефти. Тот человек это знает…

Он взял карандаш и начал водить им по схеме.

— Смотри. Мы сейчас на отметке 3260. Впадина уходит до трех с половиной тысяч. Заштрихованная зона — это скальная порода, которую мы грызем третью неделю. Осталось всего два десятка метров. А там — нефть.

Пьер медленно поднял голову.

— Вагнер, ведь «Петролеум»…

— Знаю! Они ничего не нашли. Но я буду продолжать. Когда ты доживешь до моих лет, то поймешь…

Пьер вздохнул и потер виски.

— Поймите вы, «Петролеум» был оснащен не в пример нам. И все-таки они бросили скважину… Даже если в Эль-Хаджи и есть нефть, у вас один шанс из ста добраться до нее за сутки. Я не верю, что вы найдете. Надо думать о другом, — продолжал устало Пьер. — Как найти мерзавца, который убил Садыка.

Вагнер не слушал.

— Пошли. Мне надо быть там.

Они окунулись в пекло. Легионеры проводили их хмурым взглядом. Пронзительные звуки клаксона заставили их разом обернуться. Перед шлагбаумом стояла обшарпанная амфибия Макса.

— Мсье Вагнер, — Макс встал на капот. — Мне надо сообщить вам важную вещь!

— Я запретил тебе появляться здесь, продажная тварь!

— Мсье Вагнер, речь идет о жизни.

Вагнер плюнул.

— Что там?

Макс, запыхавшись, подошел к ним.

— Аменокаль туарегов велел передать, что, если вы не отпустите сегодня его людей, он подожжет лагерь.

— Пусть только сунется!

— Мсье Вагнер, если аменокаль что-то говорит, он так и сделает. Затронута его честь…

— Черт бы его побрал!.. Ладно, передай ему, что завтра в полдень он сможет забрать их… Хотя нет, постой. Он ждет ответа?

— Да. Я должен передать ему…

— Так вот, останешься здесь до завтра, понял? Отправишься только после полудня, ясно?

— Да, мсье Вагнер. Но…

— Ганс, отведи его в столовую и вели держать под присмотром. Без моего разрешения чтобы носа не высунул!


Вышку трясло как в лихорадке. Теперь люди сражались не только с пустыней и солнцем, но и со временем. Стальной каркас звенел, словно ракета, готовая вот-вот оторваться от земли. Работали бурильщики из разных смен. Бутье, осунувшийся, исхудавший, молча кивнул подошедшим.

— Сколько?

— Три тысячи двести семьдесят.

— Если коробка выдержит, к ночи пробьемся!

Бутье отвернулся. Вагнер схватил за рукав Пьера и подтащил его к емкости с раствором.

— Смотри!

Раствор подрагивал, на поверхности лопались пузыри.

— Не надо даже пробовать, — перекрикивая грохот, орал Вагнер. — Пахнет, моя милая! Пахнет нефтью!

За спиной возник Бутье.

— Надо уменьшить обороты, Старуха.

Вагнер выпучил глаза.

— Ты что, не знаешь, когда кончается разрешение?!

— Завтра в полдень.

— Продолжай крутить!


Вагнер встал за рычаг. Рабочий едва поспевал подавать свечи. Надежда, последняя надежда подгоняла людей, и они спешили, словно путники в пустыне, вдруг уверившиеся, что пальмы на горизонте и серебристое озеро не мираж…

Раствор, брызжущий из труб, все больше полнился пузырями. Это значит, нефть из глубины рвется наружу. Нефть, которая дает им работу. Никто не знает, что разрешение кончается завтра.

Нефть!

Элеватор поднимается, падает, вновь поднимается, падает и… останавливается!

Вышка вздрагивает, по стальной конструкции пробегает судорога, верховой замирает, вцепившись в страховочный пояс, словно муха, запутавшаяся в паутине.

Люди цепляются друг за друга.

Все.

— Заклинило бурильную колонну, — без малейшего выражения произнес Бутье.

Пьер сделал шаг вперед. Сейчас его время, он должен наконец сказать свое слово.

— Вагнер, надо подчиниться разум…

Но Вагнер не слушал. Он смотрел, не отрываясь, на емкость с газирующим раствором.

— Бутье, переведи на двести оборотов!

Бутье открыл рот и недоверчиво посмотрел на Пьера.

— Вагнер, то, что вы собираетесь делать, это чистое…

— Бутье! Врубай на двести оборотов, — повторил Вагнер.

— Нет, Вагнер, это чистое безумие! Вы погубите людей! Я запрещаю вам! — Пьер рубанул ладонью воздух.

Вагнер кинулся к ближайшему легионеру, сорвал у него с шеи автомат.

— Вон! Спускайтесь все! Это моя нефть!..

Пьер уже не сомневался, что Вагнер сошел с ума. Его надо обезоружить, доставить к врачу. Палец Старухи дрожал на спусковом крючке, лицо стало белым.

— Все вон! И ты, Бутье, тоже!

Люди стали медленно спускаться по металлической лесенке. Вагнер остался один на вышке. Он отбросил автомат и взялся за рычаг.

Сто шестьдесят оборотов.

Еще один поворот тумблера. Платформа заходила ходуном.

Сто восемьдесят оборотов.

Рев дизелей перешел в отчаянный вой.

Двести оборотов.

Люди знали, что сейчас все разлетится.

Удар! Воздух пустыни потряс раскат грома, в котором потонул крик Вагнера.

ЭТО ЗАБИЛА НЕФТЬ!

Люди вопили, толкали друг друга в быстро набухавшую лужу нефти, подставляли лица под брызги фонтана, взметнувшегося в небо.

НЕФТЬ!

— Закройте превенторы! — кричал Пьер. — Закройте превенторы! Отойдите от вышки! Помогите оттащить Вагнера!

Глава XIII

Ноги сами несли Полена к бараку. Наконец-то они нашли нефть! Полей распахнул дверь, дрожащими руками надел наушники и схватил микрофон.

— Алло! Говорит Эль-Хаджи! Говорит Эль-Хаджи!

Голос его прерывался. Свободной рукой он отодвинул штору, чтобы взглянуть еще раз на черный фонтан.

— Алло! Говорит Эль-Хаджи! Вызываю Алжир… Говорит Эль-Хаджи…

Дверь тихо открылась, но Полен ничего не видел и не слышал.

— Алло! Говорит…

Человек вынул из-за спины свинцовую трубу, обернутую тряпками, и с силой ударил радиста по голове. Полен не успел даже испугаться.

А человек продолжал колотить. Вдребезги разлетелись рация, усилители, батареи…


— Полен, соединитесь немедленно с Алжиром! Вызывайте самолет для Вагнера и скажите, что мы…

Пьер не успел закончить фразу: человек в темной галабее кинулся на нею и опрокинул ударом головы в живот. Дверь захлопнулась.

Только тут Пьер увидел лежащего ничком радиста. Он перевернул его на спину. Полен слабо стонал.

Пьер подскочил к окну и увидел фигуру в галабее, исчезающую за бараком. Он выбил стекло, вылез и побежал к выходу из лагеря.

— Держите! Это он!

Человек поднял шлагбаум и вскочил в амфибию Макса.

— Стреляй! — крикнул Пьер легионеру возле склада. — Стреляй! Уйдет!

Легионер удивленно оглядывался по сторонам. В кого стрелять?

— А-а, черт!

Пьер бросился к стоянке «джипов». Мотор завелся сразу, и машина сорвалась с места.

— Дай мне автомат! — крикнул легионеру.

— Не имею права. Приказ.

— А-а, черт…

Пьер нажал на акселератор.


Амфибия то и дело срывалась с узкой дороги и буксовала. Вот она промчалась по улочке оазиса и исчезла за дувалом. Пьер, не снижая скорости, повернул следом…

Ага, старая колымага опять буксует. Пьер напрягся и передним бампером ударил ее в корму. Амфибия от толчка выскочила на дорогу и помчалась дальше. А у «джипа» заглох мотор. Человек в амфибии обернулся, и Пьер увидел наконец его лицо.

Это был Пенелопа.

Пьер повернул ключ зажигания. Стартер гудел, но мотор не заводился.

Амфибия уже вылетела из оазиса.

Пьер выпрыгнул из «джипа», пошарил под сиденьем, нащупал заводную ручку, вставил ее в гнездо и начал крутить. Мотор кашлянул и завелся.

Далеко впереди вился хвост пыли. Скорей!

Амфибия мчалась по кромке русла высохшей реки. Пьер нагнал амфибию, обошел ее слева, и какое-то время они ехали рядом. Потом он круто бросил свой «джип» вправо.

Раздался скрежет металла, и амфибия завалилась под обрыв.

Пьер, не в силах совладать с дыханием, несколько секунд сидел за рулем.

— Подойдите… Да подойдите же! — послышался голос снизу, из-под берега. — Помогите мне выбраться… Ч-черт, нога…

Пьер спрыгнул и увидел, что амфибия лежит на боку.

— Помогите мне… надо подкопать снизу, — простонал Пенелопа.

— Я поймал тебя!

— Слушайте, не играйте в шерифа. Это дурной вкус… Помогите мне вылезти, здесь опасно… Слышите, гремит?

— Кто тебя нанял?

— Потом, потом! Вытаскивайте меня скорей! В горах прошел дождь, и сейчас здесь помчится вода.

— Я не двинусь с места, пока ты не скажешь. Кто?

— «Петролеум»… Тяните меня!

— Врешь, «Петролеум» прекратил работы и сложил оборудование, я сам видел.

— Да. Но они нашли нефть раньше Вагнера и тихо прикрыли лавочку. Завтра, когда ваш срок истечет, они арендуют Эль-Хаджи… За бесценок — ведь это «бесперспективный район»… А теперь помогите мне выбраться.

— Почему ты это делал? Из-за денег?

— Вы не поймете…

— Мерзавец, из-за тебя погиб Садык! А кто взорвал трубу, тоже ты?

— Нет, это был их человек.

— Ты пакостил там, где жил.

— Это не люди, это алчные ничтожества. И они еще издевались надо мной… «Пенелопа»! Но я им показал. Нефть не досталась ни этой скотине Вагнеру, ни вашей компании. Завтра в полдень все кончится… Скорей же, сейчас оба погибнем!

Шум приближался.

— Вы что, оглохли?!

Земля теперь дрожала, словно по пустыне несся тяжелогрузный состав.

— Аа-а, дьявол, ну, поднимите еще немного… еще… скоре-е-ей!..

Крик потонул в грохоте. Какой-то звериный инстинкт заставил Пьера вскочить на амфибию.

По дну высохшего русла мчался поток. Впереди он нес комья ссохшейся глины, камни и белые древесные стволы. Коричневая жижа захлестнула упавшую машину.

Пьер стоял, глядя, как пустынная выемка превращалась в полноводную реку. Уровень воды поднимался выше, выше…

Следующий вал чуть не сбил его с ног. Отчаянным усилием Пьер уцепился за камень и выбрался на берег. В кипящей грязи не было видно ни амфибии, ни Пенелопы.

Глава XIV

Вечером влажная жара не отпустила лагерь. Скважина продолжала фонтанировать. Пьер сидел у изголовья Вагнера, положив руку ему на лоб.

— Высокая температура. Горит весь… Что можно сделать?

— Не знаю. Радио нет. Грузовики где-то застряли…

Пьер помотал головой.

— Нет, так нельзя. Надо как-то сообщить.

— Тс-сс… Он очнулся.

Вагнер открыл глаза.

— Сколько времени?

— Девять вечера, старина.

— Врешь! Еще есть время, есть!..

Вагнер приподнялся, глаза его блуждали.

— Бутье! Они хотят украсть у меня нефть! Беги скорей! Стреляй…

Пьер уложил его.

— Не надо волноваться, Вагнер. Нефть под надежной охраной.

— Врешь! Вы все мне врете…

Вагнер откинулся на подушке. Была странная тишина. На улице никто не разговаривал.

Озеро нефти все расползалось, в нем дрожала луна. Пьер молча стоял у вышки за спиной легионера. Что дальше? Вновь влезать в шкуру исполнительного чиновника, которого Гордон доставил сюда на «Дугласе» вместе с пучками салата и перепуганными курами? Здесь, перед этим черным озером, в котором плавала луна, Пьер понял цену настоящего дела.

— Что это? — Голос Морена звенел от восторга. — Невероятно! Ущипните меня, скажите, что это не сон!

Пьер прислушался, С юга доносился нечеткий гул.

— Самолет…

Люди замерли. Да, теперь уже не было никаких сомнений: к Эль-Хаджи шел самолет. Пьер припустился к бараку Вагнера.

— Бутье! Самолет!

— Самолет? — забормотал тот. — Но кто вызвал?

Пьер вытащил его на крыльцо и ткнул пальцем в небо. Три точки ярко вырисовывались на небосклоне: одна зеленая и две красные.

— Это Гордон. — сказал Бутье.

Теперь уже все смотрели на огоньки, словно подзывая их ближе. Самолет прошел над Эль-Хаджи, не снижаясь, и стал удаляться.

— Идет в Там… — в отчаянии промолвил Бутье.

Кто-то из легионеров вскинул автомат и дал очередь в воздух. Напрасно, самолет шел своим курсом.

Внезапно Пьера осенило. Он подбежал к легионеру и отцепил у него с пояса гранату.

— Все назад! Назад!

Бутье непонимающе смотрел на него. Пьер кивком указал на озеро нефти, отделявшее их от вышки. Потом протянул гранату.

— Это твоя скважина…

Бутье помедлил мгновение и выдернул чеку. Бросок. Из середины озера вырвался сноп огня. Стена пламени достала до вышки и охватила ее пурпурным заревом. Теперь к небу рвался огненный фейерверк, оповещая всех: есть нефть, есть!


Ссутулившись за штурвалом, Гордон смотрел в темноту. К рассвету он будет в Таме.

Красные сполохи вдруг заставили его вздрогнуть. Загорелся мотор?

Гордон посмотрел вниз и увидел горящую вышку. Он щелкнул тумблером рации.

— Вызываю Алжир… Вызываю Алжир…

Ему ответил далекий недовольный голос.

— …Сообщение для Компании африканской нефти… В Эль-Хаджи ударил фонтан! Горит вышка… Сахара горит!

Перевел с французского М. БЕЛЕНЬКИЙ

Артур КЛАРК СВЕРКАЮЩИЕ

Рисунки В. КОЛОТОЗОВА


Когда телефонистка сообщила, что меня вызывает советское посольство, моей первой реакцией было: «Отлично — новая работа!» Однако, как только я услышал голос Гончарова, мне стало ясно — что-то произошло.

— Клаус? Это Михаил. Ты можешь сейчас приехать? Это очень срочно, и я не могу говорить по телефону.

На всем протяжении двадцатиминутной езды до Женевы я обеспокоенно искал оправданий на тот случай, если что-нибудь произошло по нашей вине. Но я ничего не мог толком понять: в настоящий момент у нас не было никаких выдающихся контрактов с русскими. Последний заказ был выполнен шесть месяцев назад, в срок и к их полному удовлетворению.

Да, но, как я вскоре узнал, теперь они не были удовлетворены выполнением заказа. Михаил Гончаров, торговый атташе, который был моим старым приятелем, рассказал мне все, что знал, но это было не слишком много.

— Мы только что получили срочную телеграмму с Цейлона, — сказал он. — Заказчики хотят, чтобы вы немедленно туда выехали. Там серьезные неприятности с гидротермальным проектом.

— Что за неприятности? — опросил я. Конечно, я сразу понял, что это касается глубинной части установки. Она была единственная, над которой работала наша фирма. Всю работу на поверхности русские выполняли сами, но им пришлось обратиться к нам, чтобы закрепить эти решетки на глубине, под девятисотметровой толщей вод Индийского океана. В мире не существует другой фирмы, которая могла бы соответствовать нашему девизу: «Любая работа, на любой глубине».

— Все, что я знаю, — сказал Гончаров, — то, что инженеры со строительства сообщают о полном срыве работ. Торжественное открытие станции — через три недели, и в Москве будут очень недовольны, если она не будет работать к этому времени.

Я быстро прикинул, какие могут быть по контракту финансовые неприятности для фирмы, но с этой стороны как будто все было в порядке, поскольку клиенты подписали документ о приемке, признавая тем самым, что работа соответствует договору. Однако все не так просто: если нашу вину докажут, к фирме все равно не применят никаких официальных санкций, но это будет очень плохо для бизнеса, а для меня еще хуже, так как я отвечал за проект «Тринко-глубинная».

Только, пожалуйста, не называйте меня ныряльщиком — я ненавижу это наименование. Я инженер-подводник, и мне приходится пользоваться снаряжением для ныряния примерно так же часто, как летчику парашютом. Большая часть моей работы выполняется с помощью телевидения и роботов с дистанционным управлением. Когда же мне все-таки приходится погружаться самому, я это делаю в подводной мини-лодке с внешними манипуляторами. За эти клешни мы называем ее «лобстер» (омар). Обычная модель может работать на глубине до полутора километров, но есть и специальные варианты, которым по плечу работа и на дне Марианской впадины. Я сам там никогда не был, но, если вы интересуетесь, могу процитировать условия. По грубой оценке, это будет вам стоить 3 доллара за метр плюс тысяча долларов за час рабочего времени.

Я понял, что русские настроены по-деловому, когда Гончаров сообщил, что в Цюрихе меня ждет реактивный самолет, и поинтересовался, могу ли я быть в аэропорту через два часа.

— Послушай, я же ничего не могу сделать без оборудования, а то, что нужно только для осмотра, весит тонны. Кроме того, оно все в Специи.

— Я знаю, — неумолимо ответил Михаил. — Телеграфируй с Цейлона, как только будешь знать, что тебе понадобится, — все доставим на место в течение двенадцати часов. Но, пожалуйста, не рассказывай никому об этом, мы предпочитаем держать свои трудности при себе.

С этим я согласился, потому что сам был в этом заинтересован. Когда выходили из кабинета, Михаил показал на стенной календарь, сказал «три недели» и провел пальцем по горлу. Я знал: он думает не о своей шее.

Двумя часами позже я уже летел над Альпами, прощался с семьей по радио и размышлял о том, почему, как любой другой разумный швейцарец, не стал банкиром или не занялся часовым бизнесом. Это все из-за Пикара и Ханнеса Келлера, угрюмо уговаривал я себя, и приспичило же им начать эти глубоководные дела именно в Швейцарии! Затем пристроился поспать, зная, что в предстоящие дни у меня на это будет мало времени.

Мы приземлились в Тринкомали сразу после рассвета. Огромная сложная бухта, географию которой я так как следует и не освоил, являла собой лабиринт мысов, островов, каналов и бассейнов, достаточно больших, чтобы вместить все корабли мира. Мне было видно большое белое здание управления, построенное в пышном архитектурном стиле на мысу, выдающемся в Индийский океан. Место явно было выбрано из пропагандистских соображений, но я не виню своих клиентов — у них были все основания гордиться этим проектом, этой самой честолюбивой попыткой из предпринимавшихся до сих пор, использовать тепловую энергию моря. Попытка не была первой: в 1930 году французский ученый Жорж Клод потерпел в этом деле неудачу, а в пятидесятых годах так же окончился и второй, гораздо более крупный проект, в Абиджане, на западном побережье Африки.

В основу всех этих проектов был заложен один и тот же удивительный факт — даже в тропиках на глубине одной мили температура воды в море близка к точке замерзания. Когда счет идет на миллиарды тонн воды, эта разница температур представляет собой колоссальное количество энергии явный вызов инженерам стран, страдающих от ее нехватки.

Клод и его последователи пытались высвободить эту энергию, используя паровые двигатели низкого давления. Русские применили гораздо более простой и более прямой метод. Уже сто лет известен тот факт, что электрический ток протекает во многих материалах, если один конец их нагрет, а другой охлажден, и с сороковых годов нашего века русские ученые работали над практическим применением этого «термоэлектрического» эффекта. Их самые первые приспособления были не слишком эффективными, хотя и снабжали энергией тысячи радиоприемников, преобразуя тепло керосиновых ламп. Потом они совершили в этом деле огромный скачок. Но хотя я и закреплял энергетические элементы на холодном конце системы, я никогда их как следует не видел, поскольку они были полностью скрыты антикоррозийной оболочкой. Мне удалось выяснить лишь то, что они образуют большую решетку, вроде множества старомодных паровых радиаторов, соединенных вместе.

Я узнал большинство лиц в группе людей, ожидавших меня на аэродроме Тринко. Друзья или враги — все они, казалось, были рады видеть меня, особенно главный инженер Шапиро.

— Ну, Лев, — проговорил я, когда мы отъехали, — в чем дело?

— Мы не знаем, — искренне ответил он, — это твоя задача: узнать и исправить.

— Ну тогда что произошло?

— Все работало превосходно вплоть до испытаний на полной мощности, — отвечал Шапиро. — Выход был в пределах пяти процентов от проектного до 1 часа 34 минут во вторник утром. — Он скривился, это время явно врезалось в его сердце. — Затем напряжение стало резко колебаться, поэтому мы отключили нагрузку и стали наблюдать за счетчиками. Я подумал, что какой-нибудь идиот шкипер зацепил якорем за кабель, ты знаешь, сколько нам пришлось биться, чтобы избежать этого. Поэтому мы включили прожектора и осмотрели море. В пределах видимости не было ни одного судна, да и кто будет становиться на якорь в тихую спокойную ночь как раз у входа в бухту? Нам не оставалось ничего иного, как наблюдать за приборами и продолжать испытания. Я покажу тебе все графики, когда приедем в контору. Через четыре минуты цепь полностью разомкнулась. Конечно, мы могли точно определить место обрыва — оно на глубине, у решетки. Оно должно быть там, а не на этом конце системы, — мрачно добавил он, указывая в окно.

Мы как раз проезжали мимо солнечного бассейна — эквивалента кипятильника в обычном тепловом двигателе. Это было мелкое озеро с зачерненным дном, заполненное концентрированным соляным раствором. Оно работает как очень эффективная тепловая ловушка — солнечные лучи нагревают жидкость почти до 200 градусов. В нее погружены «горячие» решетки термоэлектрической системы. Массивные кабели соединяют их с моим хозяйством, находящимся в подводном каньоне у самого входа в бухту Тринко.

— Я полагаю, вы проверили версию о землетрясении? — спросил я без большой надежды.

— Конечно, сейсмографы ничего не зарегистрировали.

— А как насчет китов? Я предупреждал вас, от них можно ждать неприятностей.

Больше года назад, когда основные проводники были погружены в море, я рассказал инженерам об утонувшем кашалоте, которого нашли запутавшимся в телеграфном кабеле на глубине полумили у берегов Южной Америки. Известно еще около дюжины подобных случаев, но наш, похоже, не был одним из них.

— Это было второе, о чем мы подумали, — ответил Шапиро. — Мы связались с Управлением рыболовства, флотом и ВВС. Ни одного кита вдоль всего побережья.

Именно в этот момент я перестал теоретизировать, так как случайно услышал кое-что, от чего мне стало не по себе. Как все швейцарцы, я способен к языкам и усвоил порядочное количество русских слов. Однако не нужно было обладать слишком большими лингвистическими способностями, чтобы распознать слово «диверсия».

Конечно, было много людей, которые явно не слишком бы расстроились в случае неудачного исхода энергетического проекта в Тринко.

И все-таки я не мог поверить в возможность диверсии, В конце концов с «холодной войной» было покончено. Возможно, кто-то предпринял неуклюжую попытку заполучить образец решетки, но это казалось маловероятным. Я мог пересчитать по пальцам людей, способных справиться с такой работой, и половина из них работала у меня.

Подводная телекамера прибыла в тот же вечер, и, работая всю ночь, мы погрузили камеры, мониторы и два километра коаксиального кабеля на баркас. Когда мы вышли в бухту, мне показалось, что я увидел знакомую фигуру на молу, но она была слишком далеко, и потом, мысли мои были заняты другим. Честно говоря, моряк я посредственный и чувствую себя вполне счастливым только ниже уровня моря.

Мы проверили свое положение по маяку Раунд Айленд и остановились точно над решеткой. Самоходная камера, похожая на миниатюрный батискаф, пошла за борт. Глядя на экраны мониторов, мы мысленно погружались вместе с ней.

Вода была исключительно чистой и пустынной, но по мере приближения к дну появились некоторые признаки жизни. Небольшая акула подплыла и уставилась на нас, затем медленно продрейфовал пульсирующий комок желе, преследуемый чем-то вроде большого паука с сотнями мохнатых ног, спутанных вместе. Наконец в поле зрения всплыла наклонная стена каньона. Мы были у цели, так как в кадре виднелись толстые, уходящие в глубину кабели. Именно такими я их видел шесть месяцев назад, когда проводил последний осмотр установки. Я включил двигатели камеры и повел ее вниз, вдоль силовых кабелей. Они, похоже, были в превосходном состоянии и до сих пор прочно удерживались креплениями, которые мы вогнали в скалу. Пока я не погрузил камеру до самой решетки, не было никаких следов неисправности.

Вы когда-нибудь видели решетку радиатора автомобиля, врезавшегося в фонарный столб? Так вот одна секция решетки выглядела как раз таким образом. Что-то протаранило ее, как будто сумасшедший гигант поработал над ней кузнечным молотом.

За моей спиной послышались возгласы гнева и изумления. Я вновь услышал слово «диверсия» и впервые начал воспринимать такую возможность всерьез. Единственным другим вариантом, имевшим смысл, было падение огромного валуна, но склоны каньона были тщательно проверены как раз с учетом такой возможности.

Что бы ни произошло здесь, поврежденная решетка должна быть заменена. Этого нельзя было сделать, пока мой «лобстер» — вес его 20 тонн — не был доставлен самолетом из дока в Специи, где он находился в перерывах между работами.

— Итак, — сказал Шапиро, когда я закончил осмотр и сфотографировал повреждение, — сколько это займет времени?

Я отказался взять на себя обязательство. Первое, что усвоил, начав заниматься подводными работами, это то, что ни одно дело не идет, как ты этого хочешь.

Про себя я подумал, что это займет три дня. Поэтому сказал:

— Если все пойдет хорошо, на это должно уйти не больше недели.

Шапиро застонал.

— Нельзя ли сделать побыстрее?

— Не хочу испытывать судьбу поспешными обещаниями. Во всяком случае, это еще дает вам две недели до крайнего срока.

Ему пришлось довольствоваться этим, хотя на всем пути обратно в бухту он продолжал пилить меня. Когда мы прибыли на место, у него появилась еще одна проблема.

— Доброе утро, Джо, — сказал я человеку, который до сих пор терпеливо ожидал на молу. — Я почти узнал тебя, когда мы выходили. А что ты здесь делаешь?

— Я собирался задать тебе тот же вопрос.

— Ты лучше поговори с моим начальником. Главный инженер Шапиро, познакомьтесь с Джо Уоткинсом, научным корреспондентом журнала «Тайм».

Реакцию Шапиро нельзя было назвать сердечной. Обычно он любил поговорить с газетчиками. Но теперь, накануне открытия, их было слишком много. Они прилетали со всех сторон, в том числе и из России. Однако в нашей ситуации ТАСС был так же неуместен, как и «Тайм».

Выручил Карпухин, замполит проекта, взявший все на себя. В качестве гида, философа и компаньона Джо тут же получил молодого энергичного парнишку, которого звали Сергеем Марковым. Несмотря на все усилия, Джо не мог освободиться от Сергея. В середине дня он поймал меня за поздним ленчем в правительственной гостинице.

— Что здесь происходит, Клаус? — патетически произнес он. — Чую неприятности, но никто ни в чем не признается.

Я уткнулся в свою тарелку, пытаясь отделить невинную информацию от той, которая могла бы стоить мне головы.

— Ты же понимаешь, что я не могу обсуждать дела клиента.

— Ты был достаточно разговорчив, — напомнил мне Джо, — когда проводил осмотр Гибралтарской плотины.

— Ну да, — признал я, — и признателен тебе за ту статью. Но на этот раз речь идет о торговых секретах. Я, э… провожу кой-какие последние усовершенствования, которые повысят эффективность системы.

И это, конечно, было правдой. Я действительно надеялся поднять эффективность системы, которая в настоящий момент равнялась нулю.

— Гм, — саркастически произнес Джо, — очень тебе признателен.

— Во всяком случае, — перешел я в атаку, — какова твоя последняя головоломная теория?

Для высокообразованного научного корреспондента, каким был Джо, он имел странную любовь к необыкновенному и невероятному. Возможно, это было одной из форм эскапизма. Я знал также, что он пишет под псевдонимом фантастические рассказы, секрет, тщательно им хранимый от редакции. У него была тайная любовь к пришельцам, летающим тарелкам, внеземным цивилизациям. Но настоящей его страстью были потерянные континенты.

— Я в самом деле работаю над парочкой идей, — признал он. — Они всплыли, когда я занимался этой историей.

— Валяй, — сказал я, не осмеливаясь поднять глаза от своей тарелки.

— Как-то на днях я наткнулся на очень старую карту Цейлона работы Птолемея. Она напомнила мне о другой старинной карте из моей коллекции, и я разыскал ее. На ней была такая же гора в центре, такое же расположение рек, текущих к морю. Но то была карта Атлантиды.

— Ну нет! — простонал я. — В прошлую нашу встречу ты убеждал меня, что Атлантида находилась в западном Средиземноморье.

— Ну я ведь мог ошибаться, правда же? Во всяком случае, у меня теперь есть тоже веские доказательства. Скажи, какое древнее название Цейлона, ставшее теперь его новым названием на сингальском языке?

Я подумал секунду, затем воскликнул:

— Конечно, Ланда, Ланка — Атлантида.

— Точно, — сказал Джо. — Но на совпадении двух корней, хотя и удивительном, не построишь полновесной теории, а я в настоящее время дошел только до этого.

— Очень жаль, — сказал я, искренне разочарованный, — а твоя вторая идея?

— Эта явно заставит тебя выпрямиться, — самодовольно ответил Джо. Он полез в потертую папку, которую всегда носил с собой, и достал из нее ворох бумаг.

— Это произошло всего в 180 милях отсюда сто с лишним лет назад. Мой источник информации, обрати внимание, из самых надежных.

Он протянул мне фотокопию, и я увидел, что это страница лондонской «Таймс» от 4 июля 1874 года. Я начал читать без особого энтузиазма, поскольку Джо постоянно притаскивал куски старых газет, но моя апатия была недолгой.

Короче говоря, в заметке описывалось, как стопятидесятитонная шхуна «Перл» в начале мая 1874 года вышла с Цейлона и затем попала в штиль в Бенгальском заливе. 10 мая, поздно вечером, на поверхности в полумиле от шхуны появился невероятных размеров кальмар, по которому капитан безрассудно открыл огонь из своего ружья.

Кальмар поплыл прямо к шхуне, обвил мачты своими гигантскими щупальцами и перевернул судно. Шхуна затонула мгновенно, унеся с собой двух матросов. Остальные были спасены только потому, что поблизости находился пароход «Стратховен», с которого видели все происшедшее.



— Ну, — сказал Джо, когда я прочитал заметку во второй раз, — что ты об этом думаешь?

— Я не верю в морские чудовища.

— Лондонская «Таймс» не склонна к сенсациям, — ответил Джо, — и гигантские кальмары существуют, хотя наибольшие из тех, что мы знаем, — это слабые, вялые существа и весят не больше тонны, хотя и имеют щупальца длиной до двенадцати метров.

— Итак? Подобное существо не могло опрокинуть шхуну в сто пятьдесят тонн.

— Да, но есть множество свидетельств, что то, что называют гигантским кальмаром, — просто-напросто большой кальмар. Но могут существовать действительно гигантские десятиноги.[3] Вот, всего через год после инцидента с «Перл» у побережья Бразилии наблюдали кашалота, вырывающегося яз кольца гигантских щупалец, которые в конце концов утащили его под воду. Этот случай описан в «Иллюстрированных лондонских новостях» за 20 ноября 1875 года. И, наконец, та глава в «Моби Дик»…

— Какая глава?

— Ну та, что называется «Кальмар». Мы знаем, что Мелвилл был очень аккуратным наблюдателем. Он описывает тихий день, когда огромная масса поднялась из морской глубины «как скатившаяся с гор снежная лавина». И это произошло здесь, в Индийском океане, может быть, в тысяче миль к югу от места гибели «Перл». Обрати внимание, погодные условия были идентичными. «То, что матросы увидели на поверхности моря, — я знаю отрывок наизусть, — являло собой огромную мясистую массу по несколько ферлонгов в длину и ширину, какого-то переливчатого желто-белого цвета… от центра ее во все стороны отходило бесчисленное множество длинных рук, крутящихся и извивающихся, как клубок анаконд».

Я оттолкнул от себя тарелку с нетронутой едой.

— Если ты думаешь, что напугал меня так, что я брошу свою работу, — сказал я, — то ты жестоко ошибаешься. Но вот что я тебе обещаю — когда мне посчастливится встретить гигантского кальмара, я отрежу у него щупальце и возьму его как сувенир.

Двадцать четыре часа спустя я уже был в своем «лобстере», медленно погружаясь по направлению к поврежденной решетке. Операцию не удалось сохранить в секрете, и Джо был одним из зрителей, заинтересованно наблюдавших за погружением с соседнего баркаса.

В глубоководных работах, если они правильно выполняются, нет ничего волнующего или эффектного. Волнение означает недостаточное предвидение, а это уже некомпетентность. Некомпетентные в моем деле долго не протягивают так же, как и те, которые жаждут острых ощущений. Я выполнял свою работу со всеми внутренними эмоциями водопроводчика, ремонтирующего протекающий кран.

Решетки были сконструированы так, чтобы с ними можно было легко справляться; рано или поздно их пришлось бы заменять. К счастью, ни один из проводников не был поврежден, и стопорные гайки легко отвернулись силовым ключом. Затем я подключил мощные клешни и поднял поврежденную решетку без малейших затруднений.

На подводных работах нельзя торопиться. Если хотите сделать за один раз слишком много, вы наверняка допустите ошибки. А когда все идет ровно и спокойно и вы заканчиваете за день работу, на которую затребовали неделю, клиент считает, что он зря уплатил свои деньги. Хотя я был уверен, что могу заменить решетку в тот же день, я проводил поврежденный кусок до поверхности и на этом закончил.

Русские спешно отправили термоэлемент на анализ, а я провел остаток вечера, скрываясь от Джо. Тринко — маленький город, но мне это удалось сделать ценой трехчасового сидения в местном кинотеатре, где шел бесконечный тамильский фильм.

На следующее утро, несмотря на легкую головную боль, я был на месте вскоре после рассвета. (Так же и Джо, и с ним Сергей с рыболовными принадлежностями.) Залезая в «лобстер», я весело помахал им рукой, и кран опустил меня в воду. С другой стороны, где Джо не мог ее видеть, пошла новая решетка. На глубине нескольких метров я снял ее с крюка лебедки я доставил на дно к установке, где к полудню без каких-либо затруднений она была поставлена на место. Перед подъемом на поверхность я еще раз проверил стопорные гайки, приварил точечной сваркой проводники и подождал, пока инженеры на берегу проводили проверку электрических цепей. К тому времени, как я вновь оказался на палубе, система снова была под нагрузкой, все было в порядке, и все были довольны, за исключением тех моментов, когда задавали себе вопрос, на который пока никто не мог ответить.

Не имея ничего лучшего, я до сих пор склонялся к версии падающего валуна. И надеялся, что русские примут ее, чтобы прекратить эту игру с Джо. Но понял, что ничего не выйдет, когда увидел входивших ко мне с вытянувшимися лицами Шапиро и Карпухина.

— Клаус, — сказал Лев, — мы хотим, чтобы ты погрузился еще раз.

— Деньги ваши, — ответил я, — но что я должен делать?

— Мы осмотрели поврежденную решетку и обнаружили, что пропала секция термоэлемента. Дмитрий считает, что кто-то мог умышленно сломать ее и похитить.

— В таком случае это чертовски неуклюжая работа, — ответил я, — могу поклясться, что это сделали не мои люди.

Это была, конечно, неудачная шутка. Мне она самому не понравилась, потому что на этот раз и я начал думать, что у таких подозрений могут быть основания.

Солнце уже садилось, когда я начал свое последнее погружение, но на глубине это не имело значения. До шестисот метров я погружался без прожекторов, потому что любил наблюдать за светящимися творениями моря, когда они вспыхивают или мерцают в темноте, иногда взрываясь, словно ракеты, перед самым иллюминатором.

Пройдя семьсот метров, я понял, что не все в порядке. Вертикальный локатор уже давал отражение дна, но оно приближалось почему-то очень медленно. Скорость погружения была ничтожна. Я мог легко ее увеличить, заполнив другую цистерну, но не решился этого сделать. В моем деле все необычное нуждается в объяснении, трижды я спасал свою жизнь тем, что ждал, пока не находил причину.

Ответ дал мне термометр. Температура воды снаружи была на пять градусов выше, чем должна была быть, и, должен сознаться, мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять причину.

Всего в сотне метров подо мной исправленная решетка работала на полную мощность, извергая мегаватты тепла в попытке уравнять температурную разницу между глубиной и солнечным бассейном наверху, на земле. Этого, конечно, произойти не могло, основным результатом было генерирование электроэнергии, но меня поднимал вверх гейзер теплой воды, которая была случайным побочным продуктом.

Когда я наконец добрался до решетки, то оказалось довольно сложно удержать «лобстер» в одном положении. К тому же по мере проникновения тепла в кабину я начал потеть. Испытывать жару на дне моря довольно необычно. Необычным был и мираж: поднимавшиеся потоки теплой воды заставляли скалы, которые я осматривал, танцевать и вздрагивать в лучах прожекторов.

В обрамлении сверкающих лучей, ожививших полуторакилометровые глубины, я медленно опускался вдоль крутой стены каньона. Пропавший элемент не мог укатиться далеко. Я должен был найти его за десять минут. Или не найти вовсе.

После часовых поисков я обнаружил несколько разбитых колб от ламп, пустую пивную бутылку и новенький ботинок. Это было последнее, что обнаружил, потому что в этот момент понял: я не один. Я никогда не выключаю локатор и, даже когда не двигаюсь, примерно раз в минуту бросаю взгляд на экран, чтобы проверить общую ситуацию. В тот момент ситуация была такой, что большой объект, по крайней мере размером с «лобстер», приближался с севера. Когда я его обнаружил, дистанция была около ста пятидесяти метров и медленно сокращалась. Я выключил прожектора, остановил двигатели, с помощью которых удерживал «лобстер» в потоке, и начал дрейфовать вместе с ним.

Хотя у меня было желание связаться с Шапиро и сообщить обо всем, я все же решил подождать. Всего три страны имели глубоководные аппараты, которые могли действовать на такой глубине, и со всеми у меня были прекрасные отношения. Было бы неразумным слишком поторопиться и дать вовлечь себя в ненужные политические осложнения.

Хотя я и чувствовал себя слепым без локатора, мне не хотелось открывать свое присутствие. Поэтому я выключил и его, решив полагаться на зрение. Кто бы ни работал на такой глубине, он должен был включить прожектора, и я увидел бы их задолго до того, как они обнаружили бы меня. Поэтому я ждал в жаркой тишине маленькой кабины, напряженно всматриваясь в темноту, бдительно, но не слишком обеспокоенно.

Сначала на неопределенном расстоянии появилось неясное мерцание. Оно становилось больше и ярче, но не принимало ни одной из известных мне форм. Рассеянное свечение сконцентрировалось в мириады точек и стало похоже на целое созвездие, плывущее ко мне. Будто звездные облака появились из какого-нибудь мира, близкого к сердцу Млечного Пути.

Даже в тот момент я не был напуган. Я не представлял, что ко мне приближалось, но не верил, чтобы какое-либо морское существо могло добраться до меня через пятнадцать сантиметров отличной швейцарской бронеплиты.

Существо было почти надо мной, излучая собственный свет, когда оно вдруг разделилось на два отдельных облака. Медленно они сфокусировались — не в моих глазах, а в моем сознании, и я понял, что красота и ужас приближаются ко мне из пучины. Сначала был страх, когда я увидел, что приближающиеся существа — кальмары, и все сказки Джо прокатились а моем мозгу. Затем с определенным чувством разочарования я понял, что они невелики, всего около шести метров в длину, чуть больше «лобстера». Они не могли нанести мне вреда. В этом я был почти уверен. Почему? Потому что кальмары были неописуемо красивы. Ведь красота всегда лишает нас ощущения опасности. Это звучит смешно, но это правда. В своих путешествиях я видел много разных живых существ, но ни одно из них не могло сравниться со сверкающими привидениями, плывущими теперь передо мной. Разноцветные огни, которые пульсировали и танцевали на их телах, создавали впечатление, что они одеты в драгоценные камни, меняющие свои цвета каждую секунду. Там были частицы, которые сверкали, как голубые бриллианты, как мерцающие ртутные дуги, затем почти мгновенно превращались в горящие неоново-красные точки. Щупальца выглядели как полосы из сверкающих бусин, пронизывающих воду, или как фонари на автостраде, когда вы смотрите на них ночью с борта самолета. На этом мерцающем фоне едва различались огромные глаза, сверхъестественно человечные и умные, каждый окружала диадема сияющих жемчужин.



К сожалению, это все, на что я способен. Только кинокамера могла бы достойным образом отобразить эти живые калейдоскопы. Не знаю, сколько времени я наблюдал за ними. Я так был очарован их сверкающей красотой, что почти забыл о цели своего погружения. То, что эти нежные, похожие на ремни, щупальца не могли сломать решетку, было совершенно очевидно. В то же время присутствие здесь этих созданий было, по меньшей мере, странным.

Я уже почти собрался позвонить на поверхность, когда увидел нечто невероятное. Оно было перед моими глазами все время, но я не осознавал этого до сих пор.

Кальмары разговаривали друг с другом.

Эти светящиеся мимолетные картины появлялись и исчезали не случайно. Они были так же полны смысла, неожиданно понял я, как светящиеся вывески на Бродвее или Пикадилли, не те, которые образуют слова, а те, что сделаны в виде движущихся картинок. Каждые несколько секунд появлялся какой-нибудь образ, который мне почти удавалось осознать, но он исчезал прежде, чем я мог его интерпретировать. Я, конечно, знал, что даже обычные осьминоги отражают свои эмоции молниеносными изменениями цвета, но здесь было что-то гораздо более высокого порядка. Это была картинная, или картинографическая, связь. Передо мной были две живые электрические рекламы, высвечивающие друг другу послания.

Мои последние сомнения исчезли, когда я увидел точное изображение моего «лобстера». Хотя я и не ученый, в тот момент испытывал, наверное, те же чувства, что Ньютон или Эйнштейн в моменты великих открытий.

Затем картинка изменилась, причем самым любопытным образом. Снова появился «лобстер», но значительно меньший, а рядом с ним были два еще более мелких, странных объекта. Каждый состоял из пары черных точек, окруженных расходящимися линиями. Я говорил, что мы, швейцарцы, способны к языкам. Хотя не нужно было большого ума, чтобы понять, что это условное изображение кальмаров, как они себя видели, а вся картинка — набросок создавшейся ситуации. Но почему настолько абсурдно малый размер кальмаров?

У меня не было времени, чтобы разгадать эту загадку, так как изображение снова изменилось. На живом экране появился третий символ кальмара, на этот раз огромных размеров, по сравнению с которым два первых казались карликами. Послание сияло несколько секунд, затем существо, несшее его, унеслось с невероятной скоростью, оставив меня наедине со своим компаньоном.

Теперь смысл был яснее ясного.

— О господи! — мысленно воскликнул я. — Они чувствуют, что им со мной не справиться. Один из них отправился на поиски Большого Брата. А о способностях Большого Брата я уже имел лучшее представление, чем Джо Уоткинс со всеми его исследованиями а газетными вырезками.

На этот раз, и вы этому не удивитесь, я решил не мешкать. Но сначала я подумал, что могу и сам немного поговорить.

После долгого висения в темноте я недооценил мощности своих прожекторов. Даже у меня заболели глаза, а для несчастного кальмара их свет, наверное, был мучительным. Кальмар был пронизан этим невыносимым сиянием, и его собственное свечение совершенно погасло, он потерял всю свою прелесть, превратившись в мертвенно-бледный мешок желе с двумя черными пуговицами глаз. Какую-то секунду он, казалось, был парализован шоком, затем ринулся вслед за своим приятелем, в то время как я устремился вверх, к своему миру.

— Нашел вашего диверсанта, — сказал я Карпухину, когда открыли люк «лобстера». — Если вы хотите знать о нем подробности, спросите у Джо Уоткинса.

В течение нескольких секунд я наслаждался их недоумением, а затем в слегка отредактированном виде изложил происшедшее. Намекнул, что кальмары, которых я встретил, были достаточно сильными, чтобы произвести все разрушения, но не проронил ни слова о беседе, свидетелем которой был. Это только вызвало бы недоверие, кроме того, я хотел все спокойно обдумать и связать концы с концами, если только мог это сделать.

Джо мне здорово помог, хотя до сих пор не знает этого. Он рассказал, какую удивительно развитую нервную систему имеют кальмары, и объяснил, как некоторые из них могут мгновенно менять свой внешний вид, используя для этого трехцветные рисунки, создаваемые удивительной сетью «хромофор», покрывающих их тела. Предположительно, эта способность выработалась как средство камуфляжа, но казалось естественным, почти неизбежным, что это свойство должно было превратиться в средство общения. Но была одна вещь, которая беспокоила Джо.

— Что они делали у решетки? — жалобно спрашивал он у меня. — Они же холоднокровные беспозвоночные. Они должны ненавидеть тепло так же сильно, как и свет.

Это удивляло Джо, но не меня. В самом деле, я думаю, именно в этом и заключается ключ ко всей тайне.

Наверное, эти кальмары появились здесь по той же причине, что и человек на Южном полюсе или на Луне. Чисто научное любопытство выманило их из холодного дома, чтобы исследовать этот гейзер горячей воды, истекающий от стен каньона. Это для них странное и необъяснимое явление, возможно, угрожающее их образу жизни. Поэтому они призывают своего гигантского родственника (слугу? раба?), чтобы он принес им образец для исследования. Я не верю, что они могут в этом разобраться, в конце концов всего сто лет назад ни один ученый на Земле не смог бы этого сделать, но они пытаются, и в этом весь смысл.

Завтра мы начинаем наши контрмеры. Я снова погружаюсь, чтобы установить мощные прожектора, которые, по мнению Шапиро, будут держать кальмаров на расстоянии. Но сколько времени будет действовать эта уловка, если в глубине зарождается разум?


В то время как я надиктовываю это, я сижу под древними укреплениями форта Фредерик, наблюдая, как луна проходит над Индийским океаном. Если все пойдет хорошо, эти записи послужат началом для книги, которую Джо уговаривает меня написать. Если же нет — тогда привет, Джо, сейчас я обращаюсь к тебе. Пожалуйста, отредактируй это для опубликования так, как ты сочтешь нужным. Приношу свои извинения за то, что не сообщил обо всем раньше. Теперь ты поймешь почему.

Что бы ни произошло, пожалуйста, помни: они прекрасные, удивительные существа, постарайся найти с ними общий язык, если сможешь.

* * *

В Министерство энергетики, Москва.

Направляем полную расшифровку магнитофонной записи, найденной среди вещей господина Клауса Мюллера после его последнего погружения; мы весьма обязаны господину Джо Уоткинсу из журнала «Тайм» за оказанную нам помощь. Как вы помните, последнее понятное сообщение господина Мюллера было адресовано господину Уоткинсу и гласило следующее:

— Джо! Ты был прав насчет Мелвилла! Эта штука совершенно гиган…

Перевел с английского В. ГОНЧАР



Примечания

1

Печатается с сокращениями.

(обратно)

2

Свеча — две свинченные вместе трубы длиной 25–27 метров. (Примеч. перев).

(обратно)

3

У кальмара десять щупалец, два из которых длиннее остальных.

(обратно)

Оглавление

  • ИСКАТЕЛЬ № 3 1977
  • Ходжиакбар ШАЙХОВ НАСЛЕДСТВО
  • Андрей БАЛАБУХА ПОБЕДИТЕЛЬ
  • Виталий БАБЕНКО ФЕНОМЕН ВСАДНИКОВ
  • Геннадий МАКСИМОВИЧ ЕСЛИ ОН ВЕРНЕТСЯ[1]
  •   1
  •   2
  •   3
  •   4
  •   5
  •   6
  • Евгений ГУЛЯКОВСКИЙ ТЕНЬ ЗЕМЛИ
  • Леонид СЛОВИН ЧЕТЫРЕ БИЛЕТА НА НОЧНОЙ СКОРЫЙ
  •   1
  •   2
  •   3
  •   4
  •   5
  •   6
  • Жиль ПЕРРО САХАРА ГОРИТ
  •   Глава I
  •   Глава II
  •   Глава III
  •   Глава IV
  •   Глава V
  •   Глава VI
  •   Глава VII
  •   Глава VIII
  •   Глава IX
  •   Глава X
  •   Глава XI
  •   Глава XII
  •   Глава XIII
  •   Глава XIV
  • Артур КЛАРК СВЕРКАЮЩИЕ


  • Загрузка...

    Вход в систему

    Навигация

    Поиск книг

    Последние комментарии