Изверг [Андерс Рослунд] (fb2) читать онлайн

- Изверг (и.с. Лекарство от скуки) 1.02 Мб, 247с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Андерс Рослунд - Берге Хелльстрем

Настройки текста:



Андерс Рослунд Бёрге Хелльстрём Изверг

Предположительно четыре года назад

Не надо было.

Вон они идут. В его сторону.

По холму, мимо детской площадки.

Метрах в двадцати-тридцати. Возле красных цветов, таких же, как у входа в Сетерскую кутузку.[1] Он долгое время думал, что именно так выглядят розы.

Не надо было.

Ведь совсем не то будет. Ощущения не такие острые, что ли. Даже несколько притуплённые.

Вон они, их двое. Идут рядом, болтают о чем-то, видно подружки: только подружки так болтают, руками размахивают.

Похоже, ведет разговор черненькая. Бойкая, хочет все сразу рассказать. Светленькая больше слушает. Будто устала. Или, может, она вообще молчунья, из тех, кому незачем без конца тарахтеть, чтобы чувствовать себя живой. Может, так оно и есть, один ведущий, а другой ведомый. Разве не всегда так бывает?

Эх, не надо было дрочить.

Но ведь это было утром. Двенадцать часов назад. Может, уже ничего. Может, даже и не заметишь.

Он еще утром все знал, когда проснулся. Что вечер сегодня будет подходящий. Сегодня ведь четверг, и прошлый раз был четверг. Солнечно, сухо, точь-в-точь как тогда.

На них одинаковые куртки. Тонкие, белые, из какой-то синтетики, с капюшоном, он с понедельника несколько таких видал. У каждой на плече рюкзачок. Ох уж эти рюкзаки, все там свалено в кучу, одно-единственное отделение, он этого не понимает, никогда не поймет. Они совсем близко, ему уже слышен их разговор, опять смеются, теперь обе разом, черненькая громко, светленькая потише, не опасливо, нет, просто не во все горло.

Он тщательно продумал, как одеться. Джинсы, майка, кепка, обязательно задом наперед, он же видел, он в парке с понедельника, у них теперь кепки задом наперед.

— Приветик.

Они вздрагивают, останавливаются. Наступает тишина, как когда какой-то звук, которого никто не замечал, неожиданно прекращается и ухо поневоле прислушивается. Может, лучше было заговорить по-сконски?[2] Он хорошо умеет, некоторые тогда слушают внимательнее, сконский звучит почему-то многозначительнее. Он целых три дня прислушивается к голосам. Ни сконского говора. Ни норландского. Здешний говор вполне можно назвать коренным шведским. Даже жаргонных словечек немного. Короче, скукота. Он теребит кепку, чуть поворачивает, прижав покрепче к затылку, по-прежнему задом наперед.

— Привет, девчонки. Вам разрешают гулять так поздно?

Они смотрят на него, потом друг на друга. Собираются идти дальше. Он старается выглядеть непринужденно, откидывается на спинку скамейки. Так, какое-нибудь животное? Белка? Кролик? Машинка? Конфеты? Черт, не надо было дрочить. Подготовился бы получше.

— Слышь, мы домой идем. И гулять так поздно нам разрешают.


Она знает: нельзя с ним разговаривать.

Ей не разрешают разговаривать с незнакомыми взрослыми.

Она знает.

Но он не взрослый. Ну, не совсем. В любом случае не похож на взрослого. Не слишком. В кепке. И сидит не как взрослый. Они так не сидят.

Ее зовут Мария Станчик. Польская фамилия. Она из Польши. Ну, не она сама, а мама с папой. Она-то из Мариефреда.

У нее есть две сестры. Диана и Изабелла. Старшие, почти замужем, дома больше не живут. Она по ним скучает, раньше дома было хорошо, с двумя-то сестрами, теперь она одна с мамой и папой, и они сильней волнуются, вечно расспрашивают, куда она идет, к кому, когда вернется.

И чего цепляются? Ей ведь уже девять лет.

Отвечает черненькая. Та, у которой длинные волосы стянуты розовой резинкой. Отвечает чуть ли не враждебно. Иностранка. Так и пышет неприязнью. На светленькую, пухленькую смотрит сверху вниз. Верховодит эта черненькая, он видит, он чувствует.

— Таким малышкам — и разрешают? Что-то не верится. Откуда же вы в такую поздноту путь держите?

Светленькая, пухленькая ему больше нравится. У нее осторожные глаза. Он такие видел раньше. Вот она осмеливается, искоса смотрит на черненькую, потом на него.

— Вообще-то с тренировки.


Вечно Мария со всеми разговаривает. И говорит за них обеих.

Теперь ее очередь. Она тоже скажет.

Он вроде не опасный. Не злой. На нем симпатичная кепка, такая же, как у Марвина, ее старшего брата. Ее зовут Ида, и она знает почему. Потому что Марвину нравился Эмиль.[3] Вот мама с папой и решили назвать ее Идой. Некрасивое имя. Так она думает. Сандра намного лучше. Или Исидора. Но Ида. Вечно ее все дразнят.

Она проголодалась. Ела-то давным-давно, и кормили сегодня отвратительно. Каким-то тушеным мясом. А после тренировок ей всегда хочется есть. Обычно они спешат домой, к ужину, но сегодня все не так: и Марии вдруг приспичило разговаривать, и этот в кепке, которому приспичило спрашивать.


Ни животных. Ни машинок. Ни конфет. Ничего не надо. Они и так с ним заговорили. Он знает, теперь все решено. Если уж разговаривают, значит, все решено. Он смотрит на светленькую, пухленькую. На ту, которая осмелилась говорить. Ему не верилось. Она голая!

Он улыбается. Так он всегда делает. Им это нравится. Тому, кто улыбается, они доверяют. Тому, кто улыбается, они отвечают улыбкой. Только светленькая, пухленькая. Только она одна.

— Вот как? Значит, с тренировки? Что же это за тренировка, можно полюбопытствовать?

Светленькая, пухленькая улыбается. Он так и знал. Она смотрит на него. И вроде как поверх него. Все ясно. Он берется за кепку, поворачивает ее на пол-оборота, козырьком вперед. Кланяется, снимает кепку, держит в воздухе над ее головой.

— Нравится?

Она вскидывает брови, смотрит вверх, не поднимая головы. Словно боится уткнуться в невидимую крышу. Съеживается, сжимается.

— Ага. Симпатичная. У Марвина такая же.

Только она.

— У Марвина?

— Это мой старший брат. Ему двенадцать.

Он опускает кепку. Невидимая крыша, он ее преодолевает. Быстро проводит рукой по ее светлым волосам. Гладкие, очень мягкие. Надевает кепку ей на голову. Гладкую, мягкую. Красно-зеленый ей к лицу.

— Ух ты, как здорово! Тебе идет.

Она не отвечает. Черненькая собирается что-то сказать, и он опережает ее:

— Бери, она твоя.

— Моя?

— Да, если хочешь. Ты в ней очень красивая.

Она отводит взгляд. Берет за руку черненькую. Хочет увести, прочь от скамейки, прочь от того, на ком только что была красно-зеленая кепка.

— Так ты не хочешь взять?

Она останавливается, отпускает руку черненькой.

— Хочу.

— Тогда бери.

— Спасибо.

Она делает книксен. В наше время это редкость. Не то что раньше. Теперь все должны быть одинаковыми, никто больше не делает книксен и не кланяется.

Черненькая молчала дольше обычного, но сейчас резко хватает за руку светленькую, пухленькую. Дергает ее, и обе спотыкаются.

— Пошли. Нам пора. Подумаешь, дядька с кепкой.

Светленькая, пухленькая смотрит на черненькую, потом на него, потом упрямо опять на черненькую:

— Сейчас.

Черненькая повышает голос:

— Нет. Идем отсюда, быстро. — Она оборачивается к нему. Проводит рукой по своим длинным волосам. — И между прочим, она уродская. Наверное, самая уродская из всех, какие я видела.

Она показывает на красно-зеленую кепку. Тычет в нее пальцем.

Так, животное. Скорей. Кошка. Дохлая, может быть. Им лет девять, максимум десять. Кошка сойдет.

— Вы так и не сказали, на какую тренировку ходили.

Черненькая подбоченилась. Как старая бабка, сварливая старая бабка. Вроде той, что была в Сетерской кутузке, в первый раз. Знай воспитывают да переделывают. А его не переделать. Он не хочет меняться. Он такой, какой есть.

— На гимнастическую. Мы ходили на гимнастику. Мы туда все время ходим. А теперь нам пора.

Они идут прочь, темненькая впереди, светленькая, пухленькая позади, не так быстро, не так уверенно. Он смотрит на их спины, их голые спины, голые попки, голые ножки. Бежит за ними, обгоняет, становится перед ними, протягивает руки.

— Ты чего, гадкий дядька?

— Где?

— Что «где»?

— Где у вас тренировки?

Две пожилые дамы гуляют на холме. Почти дошли до цветов, тех, которые не розы. Он смотрит на них. Потом смотрит вниз, быстро считает до десяти, снова поднимает взгляд. Они до сих пор там, но собираются свернуть, идут к другой дорожке, в сторону фонтана.

— Что ты делаешь, гадкий дядька? Молишься?

— Где у вас тренировки?

— Не твое дело.

Светленькая, пухленькая сердито глядит на подругу. Опять Мария говорит за двоих. А она, между прочим, другого мнения. Ей вовсе не кажется, что им надо быть такими злюками.

— В Скарпхольмском зале. Ну, ты знаешь. Вон там.

Она показывает на холм, в ту сторону, откуда они недавно пришли.

Кошка. Дохлая кошка. Забей на нее. Забей на животных.

— Хороший, зал-то ваш?

— Не-а.

— Еще противнее тебя.

Клюют, обе. Даже черненькая отвечает.

Он по-прежнему стоит перед ними. Опускает руки. Проводит ладонью по черным усам. Как бы приглаживает.

— А я знаю, где есть новый зал. Совсем новый. Он тут рядом, возле вон того высокого дома, рядом с низким белым, видите? Я знаю владельца. И сам частенько там бываю. Может, и вам лучше там тренироваться? В смысле, всей вашей группе.

Он энергично тычет в ту сторону, они следят за его рукой, за его пальцем, светленькая, пухленькая — с любопытством, черная шлюха — с неприязнью.

— Нету там никакого зала, гадкий дядька. Нету, и все тут.

— А ты там была?

— Нет.

— Так вот. Зал там есть. Совершенно новый. И вовсе не противный.

— Враки все это.

— Враки?

— Да, враки.


Мария без конца мелет языком. Как всегда. Незачем ей говорить за двоих! И злюкой такой быть незачем. Это все потому только, что кепка досталась не ей.

А вот она ему верит. Он подарил ей свою красно-зеленую кепку. И знает хозяина зала. Скарпхольмский зал ей не нравится: там воняет старьем, а от матов чуть ли не навозом несет.

— Никакие это не враки. Марвин тоже говорил, что там есть новый зал. Там наверняка лучше.


Ида верит, что там находится новый зал. Она вечно всему верит. И ведь потому только, что ей досталась эта уродская кепка.

Она знает, как выглядят новые залы. Видела в Варшаве, когда была там с мамой и папой.

— Я знаю, нет там никакого нового зала, дядька. Я-то знаю, это все враки. И если, когда мы туда придем, там не будет нового зала, я все расскажу маме с папой.


Отличный день. Июнь, солнце, жара, четверг. Две маленькие шлюхи идут перед ним по дорожке парка. Черненькая — шлюшка для всех. Светленькая, пухленькая — только для него. Шлюхи, шлюхи, шлюхи. С длинными волосами, в тонких курточках, в брючках в обтяжку. Не надо было дрочить.

Светленькая, пухленькая шлюха оборачивается, смотрит на него.

— Нам нужно скорей домой. Мы будем ужинать. Мама, и Марвин, и я. Я проголодалась, всегда хочу есть после тренировки.

Он изображает улыбку. Им ведь это нравится. Тянется к кепке, которая у нее на голове, легонько дергает за козырек.

— Да мы мигом. Я же обещал. Почти пришли. Сейчас увидите, понравится вам или нет. Захотите ли вы там тренироваться. В этом зале пахнет новым, ты ведь знаешь, как пахнет новое?

Они заходят внутрь. Он уже три ночи спал здесь. Взломать дверь оказалось легче легкого. Подвал с отсеками, но в них всякий хлам: коробки с домашней утварью и книгами, детские коляски, книжные полки из ИКЕА, лоскутные половики, несколько торшеров. Хлам. Кроме тридцать третьего номера, почти в самом конце, где обнаружился детский велосипед, с пятью скоростями, черный. Он его продал за двести пятьдесят крон, целый подвал — и всего один паршивый детский велик.

Как только они входят в подвальный коридор, он хватает их за руки. Крепко держит обеих за руки, они кричат, как всегда, но он держит крепко. Он тут командует. Он командует, а шлюхи кричат. Он спал тут три ночи и знает, никто сюда не припрется, ни вечером, ни ночью. Дважды по утрам слышал шаги, кто-то пошебуршился в своем отсеке, и все стихло. Так что шлюхи могут кричать. Им так положено.


Она думает о Марвине. Она думает о Марвине. Она думает о Марвине. О комнате Марвина. Там ли он сейчас? Она надеется, что он там, в комнате. Дома. У мамы. Наверняка лежит на кровати и читает. Как обычно по вечерам. Большей частью «Калле Анка» в карманном издании. По-прежнему. А немногим раньше читал «Властелина колец». Но больше всего он любит карманного «Анку». Наверняка и сейчас читает, она уверена.


Гадкий, гадкий дядька. Гадкий, гадкий дядька. Гадкий, гадкий дядька.

Ей не разрешают разговаривать с такими. Мама с папой вечно спрашивают, а она всегда говорит, что никогда с ними не разговаривает. Ведь и правда не разговаривает. Типа просто прикалывается. Ида трусит. А она нет. Мама с папой рассердятся, когда узнают, что она с таким разговаривала. Ей не хочется, не хочется, чтоб они сердились.


Тридцать третий отсек — самый подходящий. Тот, где он нашел велосипед. И где спал.

Они больше не кричат. Светленькая, пухленькая шлюха плачет, сопли текут из носа, глаза красные. Черненькая шлюха глядит на него упрямо, вызывающе, с ненавистью. Он привязывает их руки к одной из белых труб, тянущихся вдоль серой цементной стены. Труба горячая, очевидно с горячей водой, обжигает им руки. Они пинают его ногами, и он пинает в ответ. Пока до них не доходит. Тогда они перестают пинаться.

Обе сидят тихо. Шлюхам положено сидеть тихо. Шлюхам положено ждать. Он тут командует. Он раздевается. Снимает майку, джинсы, трусы, ботинки, носки. В таком порядке. Раздевается перед ними. Если они не смотрят, он их пинает, пока не начнут смотреть. Шлюхам положено смотреть. Он стоит перед ними, голый. Красивый. Он знает, что красивый. Тренированное тело. Мускулистые ноги. Подтянутый зад. Никакого живота. Красивый.

— Что скажете?

Черненькая шлюха плачет.

— Гадкий, гадкий дядька.

Она плачет. Долго держалась, но теперь она как все шлюхи.

— Что скажете, я красивый?

— Гадкий, гадкий дядька. Я хочу домой.

Пенис у него стоит. Командует. Он подходит к ним совсем близко, наклоняет пенис к их лицам.

— Красавец, а?

Не надо было дрочить. А сегодня утром он сделал это дважды. Его хватит лишь еще на два раза. Он онанирует перед ними. Шумно дышит, пинает светленькую, пухленькую, когда та на секунду отводит взгляд, и кончает на их лица, в их волосы, которые становятся липкими, когда они начинают трясти головой.

Они плачут. Шлюхи ревут взахлеб.

Он их раздевает. Кофточки приходится разрезать, руки-то у них привязаны к горячей трубе. Он думал, они постарше. А у них даже груди нет.

Он снимает с них все, кроме обуви. С обувью можно повременить. Еще рано. У светленькой, пухленькой шлюхи туфли розовые. Почти что лакированные. У черненькой шлюхи — белые гимнастические кеды. Как у теннисистов.

Он садится на корточки. Перед светленькой, пухленькой шлюхой. Целует ее розовые лакированные туфли, сверху, у пальцев. Облизывает их, от пальцев к пятке, к каблуку. Потом снимает. Нога у этой шлюхи красивая. Он поднимает ее, шлюха еще больше опрокидывается назад. Он лижет ей лодыжки, пальцы, долго сосет каждый. Искоса глядит на ее лицо, она тихо плачет, его одолевает резкое желание.

Она просыпается, когда приносят газету. Каждое утро. Бум! — газета падает на деревянный пол. Дверь за дверью. Она пробовала догнать его и остановить, но ни разу не успела, видела лишь его спину. Молодой парень, волосы собраны в хвост. Если сумеет догнать, она объяснит ему, как люди чувствуют себя по воскресеньям в пять часов утра.

Больше не уснуть. Она ворочается, ерзает, потеет, надо, надо заснуть, но не выходит, раньше с этим никогда проблем не было, но теперь сразу наваливаются мысли, шесть утра, а нервы уже на пределе, черт бы побрал этого разносчика газет с его хвостом.

«Дагенс нюхетер» по воскресеньям толстая, прямо как Библия. Она лежит, держит перед собой несколько страниц, выхватывает слова, тут и там, их слишком много, никак они не складываются в связный текст. Все эти интересные репортажи про интересных людей, которые она должна бы прочитать, но не может, аккуратно складывает стопкой, чтобы прочесть позже, но никогда не читает.

Она места себе не находит. Все эти часы. Газета, кофе, зубы, завтрак, постель, мытье посуды, снова зубы. Еще и половины восьмого нет, воскресное июньское утро, солнце пробивается сквозь жалюзи, но она отворачивает лицо, пока что не выносит свет, слишком много лета, слишком много людей, держащихся за руки, слишком много людей, спящих рядом с другими людьми, слишком много людей, смеющихся, играющих, любящих, она их не выносит, по крайней мере сейчас.

Она спускается в подвал. К своему отсеку. Там темно, сиротливо, неприбрано.

Она знает, работы там как минимум часа на два. Тогда будет хотя бы уже полдесятого.

Первым делом ей бросается в глаза взломанный висячий замок. В соседних отсеках то же самое, надо бы выяснить, кому они принадлежат, тридцать второй и тридцать четвертый, она уже семь лет в доме, а их хозяев никогда не видела. Теперь у них есть кое-что общее — взломанные замки. Теперь есть повод поговорить.

Кроме того, велосипед. Точнее, его отсутствие. Дорогой черный велосипед Юнатана, с пятью скоростями. Который ей велено продать, минимум за пять сотен. Теперь придется звонить ему, домой, его отцу, лучше сказать сейчас, тогда он успеет успокоиться к своему возвращению.

Впоследствии она никак не могла понять, почему не увидела сразу. Что могла думать о том, кому принадлежат тридцать второй и тридцать четвертый отсеки, что могла думать о черном горном велосипеде Юнатана. Она будто не хотела видеть, не могла видеть. Когда полиция допрашивала ее, она истерически засмеялась, услышав вопрос, что она первым делом увидела, когда открыла свой отсек. Первое важное впечатление. Смеялась она долго, пока не закашлялась, смеялась и сквозь слезы объясняла, что думала тогда только об одном: как Юнатан расстроится из-за пропажи своего черного велосипеда и что теперь он не сможет купить компьютерную игру, которую она ему обещала, рассчитывая выручить за велосипед как минимум пять сотен.

Она ведь никогда прежде не видела смерть, никогда еще на нее не смотрели неподвижно, не дыша.

Потому что именно так и было. Они смотрели на нее. Лежали на цементном полу, и под головой у обеих цветочные горшки, как твердые подушки. Маленькие девочки, моложе Юнатана, не старше десяти. У одной волосы светлые, у другой — темные. И всё в крови — лицо, грудь, живот, бедра. Запекшаяся кровь повсюду, кроме ног, ножки чистые, будто вымытые.

Она никогда раньше их не видела. А может, видела. Они ведь поблизости жили. Конечно, наверняка видела. Может, в магазине. Или в парке. В парке всегда много детей.

Почти трое суток они пролежали на полу ее отсека. Так сказал судебный медик. Шестьдесят часов. В вагине, в заднем проходе, на теле, в волосах обнаружены следы спермы. Влагалища и анусы подвергались так называемому острому насилию. Острый предмет, предположительно металлический, неоднократно внедрялся туда, что вызвало сильное внутреннее кровотечение.

Возможно, они ходили в одну школу с Юнатаном. На школьном дворе всегда много девчонок, и все на одно лицо, девчонки как девчонки.

Обе раздетые. Одежда лежала перед ними, прямо у двери отсека. Одна вещица подле другой, рядком, как на выставке. Куртки свернуты, брюки сложены, кофточки, трусики, носки, обувь, резинки для волос — все в идеальном порядке, разложено аккуратно, в двух сантиметрах друг от друга, два сантиметра от одной вещи до другой.

Они смотрели на нее. Только не дышали.

I (Одни сутки) Примерно наши дни

В маске он всегда чувствовал себя глупо. Взрослый мужчина в маске не может не чувствовать себя глупо. Он видел и других мужчин в масках, например Винни Пуха, Дядюшки Скруджа или еще кого-нибудь, но они держались солидно, с достоинством, будто маска им вовсе не мешала. Никогда я этого не пойму, думал он. Никогда не привыкну. Никогда не стану таким отцом, о каком сам мечтал и каким решил стать.

Он пощупал пластмассу на лице. Тонкая, прилегающая, яркая. Сзади резинка, крепко прижимающая волосы. Дышать тяжело, пахнет слюнями и потом.

— Ну, давай, пап, догоняй! Беги! Не стой на месте! Страшный Серый Волк всегда бегает!

Запрокинув голову, она смотрела на него, в длинных светлых волосах запутались травинки и земля. Она старалась выглядеть сердито, но сердитые дети не улыбаются, а она улыбалась, улыбалась, как улыбается любой ребенок, после того как Страшный Серый Волк долго гонялся за ним по всему деревенскому особнячку, пока окончательно не выдохся и не захотел стать кем-нибудь другим, без маски, без волчьего языка и волчьих зубов из пластмассы.

— Мари, я больше не могу. Страшный Серый Волк должен присесть. Страшный Серый Волк хочет стать маленьким и добрым.

Она замотала головой:

— Еще один разок, пап! Только один.

— Ты и прошлый раз так говорила.

— Последний раз.

— Ты и это прошлый раз говорила.

— Ну, в самый последний раз.

— Самый-самый?

— Самый-самый.

Я люблю ее, думал он. Она моя дочь. Долгое время я не понимал, теперь понимаю. Я ее люблю.

Вдруг он заметил тень. Прямо за спиной. Осторожную, крадущуюся. Он-то думал, что крадущийся где-то впереди, возле деревьев, а оказывается, он позади, сначала двигался медленно, потом быстрее. В тот же миг впереди вдруг выскочила девочка с травой и землей в волосах. Оба разом налетели на него с двух сторон, он пошатнулся, упал на землю, а они набросились на него, навалились сверху, девочка вскинула вверх руку, темноволосый мальчик, ее ровесник, повторил ее жест, хлопок по ладоням — победа.

— Он сдается, Давид!

— Мы победили!

— Поросята лучше всех!

— Поросята всегда лучше всех!

Когда двое пятилеток с обеих сторон нападают на Страшного Серого Волка, у него нет никаких шансов. Так всегда. Поэтому он перевернулся на спину, они не отцепились, сидели на нем верхом, а он сорвал с лица пластмассу, зажмурился от яркого солнца и громко расхохотался:

— Странное дело. Почему-то я никогда не побеждаю. Я вообще хоть раз победил? Вы можете мне объяснить, а?

Те двое, к кому он обращался, не слушали. У них же в руках трофей, пластмассовая маска, сперва они ее примерят, торжественно побегают с этим «скальпом», потом войдут в дом, поднимутся на второй этаж, в комнату Мари, положат маску на комод рядом с другими, молча постоят перед ним — курган вечной славы в Дакбурге двоих пятилетних друзей.

Он проводил их взглядом, когда они уходили. Смотрел на соседского мальчугана, на свою дочку. Сколько жизни у них впереди, сколько лет в руках, сколько месяцев, которые утекут сквозь пальцы. Я им завидую, думал он. Завидую бесконечному времени, ощущению, что один час длится долго-долго, что зима никогда не кончится. Они скрылись в доме, и он повернулся лицом к небу, лежал на спине и выискивал разные оттенки синевы, так он делал и в детстве, и сейчас, ведь в небе всегда множество оттенков голубого. Ему было хорошо тогда, в детстве. Папа — кадровый офицер, капитан, это имело огромное значение, поскольку капитан все ж таки старший офицер и расшитые погоны сулят дальнейшее повышение; мама — домохозяйка, которая всегда сидела дома, в квартире, когда бы они с братом ни выходили и когда бы ни возвращались.

Он не понимал, чем она занималась в этих четырех комнатах на третьем этаже многоквартирного дома; ему часто приходило в голову, как она только выдерживала — день за днем одно и то же.

Все изменилось, когда ему исполнилось двенадцать. Точнее, на следующий день. Франс словно бы ждал, когда минует его день рождения, словно бы не хотел его портить, словно бы знал, что для младшего братишки дни рождения были больше чем просто дни рождения, что в них разом сосредоточивались все желания, вся тоска.

Фредрик Стеффанссон встал, стряхнул травинки с рубашки и шорт. Он часто думал о Франсе, теперь даже чаще, чем раньше, вспоминал ощущение утраты, брат вдруг просто исчез, его кровать стояла убранная, пустая, разговоры их смолкли. Тем утром Франс долго его обнимал, дольше, чем помнилось Фредрику, потом сказал «пока», пошел на Стренгнесский вокзал и сел на поезд до Стокгольма. Через час, выйдя из поезда, сел в подземку, взял еще один билет и направился по зеленой линии на юг, в сторону Фарсты. На станции Медборгарплатс он вышел, спрыгнул на пути и тихонько побрел по рельсам в туннель к станции Сканстулль. Шесть минут спустя машинист электропоезда увидел в свете фар человека, ударил по тормозам и закричал в паническом ужасе, когда лобовая часть первого вагона сшибла пятнадцатилетнего парнишку.

С тех пор они никогда не трогали постель Франса. Покрывало расправлено, красное одеяло сложено в ногах. Он тогда не знал почему, да и по сей день не знает, — может, чтобы выглядела привлекательно, на случай, если Франс вернется, он долго надеялся, что брат вдруг опять появится перед ним, что все это ошибка, ведь такие ошибки иной раз происходят.

Казалось, вся семья погибла в тот день, на путях в туннеле между Медборгарплатс и Сканстулль. Мама больше не оставалась днем дома, в квартире, никогда не говорила, куда ходит, но с наступлением темноты возвращалась домой, независимо от времени года. Отец съежился, молодцеватый капитан весь согнулся, он и раньше был немногословен, а теперь почти совсем онемел и бить перестал, побоев Фредрик больше не помнил.

Они снова появились на крыльце. Мари и Давид. Одного роста, обычного для пятилеток, он не помнил в точности, какой у нее рост, хотя в детском саду ему выдали справку о ее весе и росте, да не все ли равно, он не любил все эти справки. В длинных светлых волосах Мари по-прежнему травинки и земля, а темные волосы Давида прилипли ко лбу и вискам, значит, в доме он надевал маску, сообразил Фредрик и расхохотался.

— Да-а, красавцы. Наверное, как и я сам. Хорошая банька, вот что нам нужно. Поросята вообще купаются? Случайно, не знаете?

Ответа он дожидаться не стал. Положил руки на щуплые плечики, не спеша отвел обоих обратно в дом, через прихожую, мимо комнаты Мари, мимо своей спальни в большую ванную. Наполнил водой старинную ванну, высокую, с двумя сиденьями, на ножках, он купил ее на аукционе в Свиннегарне, когда распродавали чье-то наследство, прямо у трассы 55. Каждый вечер он сидел в ней битых полчаса, чтобы кожа хорошенько отмокла в горячей воде, и размышлял, просто размышлял, продумывал, что напишет завтра, следующую главу, следующие слова. Сейчас он заботливо пробовал воду, чтоб не слишком горячо и не слишком холодно, белая пена от зеленого шампуня выглядела заманчивой, мягкой. К его удивлению, в ванну они залезли добровольно, сели рядом с одного края, он тоже быстро разделся и сел у другого.

Пятилетние дети такие маленькие. По-настоящему это замечаешь, только когда они голышом. Нежная кожа, хрупкие тела, лица, постоянно полные ожидания. Он посмотрел на Мари — мыльные пузырьки со лба медленно ползут по носу, посмотрел на Давида — у него в руках флакон шампуня, он встряхивает его, выливает в воду, пены становится еще больше. Фредрик не помнил, как выглядел сам в пять лет, пробовал представить собственную голову на плечах Мари, они ведь похожи, окружающие частенько радостно констатировали сходство — он сам удивлялся, Мари обычно смущалась. Если сумеет увидеть себя пятилетним ребенком, он сможет вспомнить, сможет вновь почувствовать то, что чувствовал тогда, а помнил он только битье, помнил себя с отцом в гостиной, удары большой руки по заду, а еще помнил лицо Франса за стеклянной дверью комнаты.

— Шампунь кончился.

Давид протягивал ему флакон горлышком вниз, несколько раз демонстративно встряхнул.

— Вижу. Ты же все вылил.

— А разве не надо было?

Фредрик вздохнул:

— Конечно надо.

— Придется купить новый.

Он тоже подсматривал, когда отец порол Франса. Сам отец не замечал, что они стояли за стеклянной дверью. Франс был старше. И ему доставалось больше ударов, порка продолжалась дольше, по крайней мере, так казалось со стороны. Только уже взрослым Фредрик вспомнил. Минуло пятнадцать с лишним лет, и однажды, накануне тридцатилетия, память вдруг ожила: большая рука и дверное стекло в гостиной. С тех пор он снова и снова возвращался мыслями туда, в гостиную, не злился, странным образом даже ненависти не испытывал, печаль — вот самое подходящее слово для его ощущений.

— Пап, у нас же есть еще.

Пустым взглядом он посмотрел на Мари. Она развеяла эту пустоту.

— Ау!

— Еще?

— У нас есть еще шампунь.

— Правда?

— Вон там. Еще два пузырька. Мы купили три штуки.

Печаль Франса была больше. Он был старше, больше времени, больше битья. Обычно Франс плакал за стеклом. Только тогда. Только когда подсматривал. Он жил с печалью брата, скрывал ее, носил в себе, пока она не стала его собственной печалью и однажды утром не нанесла ему удар, один-единственный могучий удар тяжелого тридцатитонного вагона.

— Вот он, шампунь. — Мари вылезла из ванны, прошла к другой стене, к шкафу, открыла его и гордо ткнула пальцем. — Две штуки. Я же сказала. Мы купили целых три.

На полу ванной появились лужи, пена и вода ручьями текли с Мари, но она, конечно, не замечала. Вернулась с шампунем в руке и снова залезла в ванну. На удивление легко открыла флакон, Давид тут же выхватил его и решительно вылил в воду. Затем радостно выкрикнул что-то вроде «йиппи!», и они второй раз за час хлопнули друг друга по ладошкам.

Он терпеть не мог насильников. Как и всех прочих. Но такая уж у него профессия. Это просто работа, внушал он себе. Работа, работа, работа.

Тридцать два года Оке Андерссон возил заключенных из одного уголовно-исправительного учреждения в другое. Самому ему сравнялось пятьдесят девять. Волосы с проседью, но по-прежнему густые, ухоженные. Несколько килограммов лишнего веса. Ростом высокий, выше всех остальных коллег, выше всех зэков, которых возил. Метр девяносто девять, обычно говорил он. Вообще-то два метра два сантиметра, но окружающие считают людей выше двух метров отклонениями от нормы, ошибками природы, и это ему порядком надоело.

Насильников он терпеть не мог. Мелкие извращенцы, которым неймется влезть во влагалище. Больше всего он ненавидел педофилов. Чувство сильное, запретное, оно росло каждый раз, когда они с ним здоровались, единственное, что он вообще чувствовал в свои однообразные будни, агрессивность, которая пугала его. Частенько ему приходилось подавлять желание быстро заглушить мотор, перемахнуть через сиденья и прижать мерзавца к заднему стеклу.

Но он никогда не подавал виду.

Ведь возил подонков и похуже. По крайней мере, подонков с более суровыми приговорами. Всех их видел. Всем надевал наручники, сопровождал в автобус, пустым взглядом видел в зеркале заднего вида. Многие — полные идиоты. Психи. Некоторые соображали. Соображали, что на халяву ничего не бывает. Покупаешь — плати. Нехитрая философия. Эта гребаная болтовня про исправление, раскаяние и реабилитацию — чепуха. Купил — плати. Вот и все.

Насильников он распознавал сразу. Всех и каждого. Выглядят они по-особенному. Ему незачем смотреть ни в приговор, ни в документы. Он это сразу видел и на дух не принимал. Несколько раз пытался в баре за кружкой пива рассказать другим, что это можно видеть, что он видит, но, когда они спрашивали, каким образом, объяснить не мог. Его сочли гомофобом, пристрастным и негуманным, и он перестал говорить об этом — что толку-то? А видеть видел, и мерзавцы эти понимали, прятали глаза, когда их взгляды встречались.

Этого насильника он возил уже минимум раз шесть. В девяносто первом недалеко, из Верховного суда в Крунуберг и обратно, потом, когда тот в девяносто седьмом сбежал, в девяносто девятом из Сетерской кутузки еще куда-то и вот теперь, посреди ночи, в Сёдер, в больницу. Он смотрел на него, оба смотрели друг на друга, бессмысленное состязание в зеркале заднего вида — кто кого пересмотрит. Похож на нормального. Они всегда такие. Для других. Невысокий, метр семьдесят пять, худощавый, короткостриженый, спокойный. Вполне нормальный. Но насилует детей.

У подъема к Рингвеген горел красный свет. Машин ночью мало. Позади сирена с мигалкой, он подождал, пока «скорая» обгонит его.

— Приехали, Лунд. Тридцать секунд. Можешь собираться. Мы звонили, сейчас подойдет врач, осмотрит тебя.

Он не разговаривал с насильниками. Никогда. Его коллега знал об этом. Ульрик Бернтфорс был о них такого же мнения, как и он. Они все были такого мнения. Но Бернтфорс не испытывал ненависти.

— Таким манером завтрака нам ждать не придется. А тебе не придется торчать в приемной вот с этим.

Ульрик Бернтфорс кивнул на Лунда. На цепь у него на животе. На кандалы. Раньше он никогда их не использовал. Но на сей раз так приказали. Оскарссон специально звонил по этому поводу. Когда он велел Лунду раздеться, тот в ответ ухмыльнулся и слегка повертел задом. Пояс из металлических пластин на животе, четыре цепи вдоль ног, прикрепленные к кандалам на щиколотках, две цепи на теле, прикрепленные к наручникам. Он видел такое в выпусках новостей по телевизору и во время учебной поездки в Индию, но больше нигде и никогда. Шведские пенитенциарные органы держали своих заключенных под контролем благодаря численному перевесу — охранников больше, чем зэков, — иногда в наручниках, но никогда в цепях под рубахой и штанами.

— Предусмотрительно. Глубоко благодарен. Вы отличные ребята.

Лунд говорил тихо. Едва внятно. Ульрик Бернтфорс не расслышал, была ли в его словах ирония. При каждом движении Лунда цепи лязгали друг о друга; он наклонился вперед, прислонил голову к краю окошка в перегородке, отделяющей переднее сиденье от заднего.

— Я серьезно, вертухаи. Так не пойдет. С цепями на жопе. Снимите с меня эти хреновы железяки, и я обещаю, что не сбегу.

Оке Андерссон уставился на него в зеркало. Быстро газанул в гору, прямо к приемной неотложки, и резко затормозил. Лунд треснулся подбородком об острый край окошка.

— Блин, ты что делаешь, вертухай гребаный? Ты вправду идиот, не только на вид!

Обычно Лунд держался спокойно, разговаривал культурно. Пока его не обижали. Тогда он начинал орать. И браниться. Оке Андерссон так и знал. Они не только все на одно лицо. У них и повадки одинаковые.

Ульрик Бернтфорс засмеялся. Про себя. Подлец этот Андерссон, он ведь не такой, как положено. Вон что вытворяет. А разговаривать не желает.

— Увы, Лунд. Приказ Оскарссона. Ты опасен, Лунд. Ты «особо опасен», ничего не поделаешь.

Он с трудом контролировал свои слова. Они делали что хотели, норовили вырваться изо рта, хоть он и напрягался изо всех сил, опасаясь, что бурлящий внутри хохот выплеснется наружу, будет услышан и еще больше спровоцирует этого типа, за перевозку которого им заплатили. Он заговорил, но уже как Андерссон, устремив взгляд вперед:

— Если мы плюнем на приказ Оскарссона, то совершим служебный проступок. Ты же знаешь.

«Скорая», которая недавно их обогнала, стояла во дворе, у входа в приемную неотложки. Два санитара с носилками спешили вверх по лестнице, к дверям. Ульрик Бернтфорс успел увидеть женщину, ее длинные, запачканные кровью волосы прилипли к ноге одного из санитаров. Красный и оранжевый не сочетаются, подумал он. Интересно, почему униформа у них именно оранжевого цвета, ведь, судя по всему, они частенько пачкаются в крови. Сильные чувства всегда вызывали у него бессмысленные мысли.

— Твою мать! Гадюка Оскарссон! Совсем охренел. Какого черта он мне не верит, я же сказал, что не сбегу! Сказал ему еще в Аспсосе!

Лунд орал через окошко в водительскую кабину, потом отпрянул и откинулся на безоконную стенку со стороны водителя. Цепи громыхнули о сталь тюремного автобуса, Оке Андерссону на миг показалось, будто он на что-то наехал, он поискал глазами машину, которой не было.

— Я же сказал ему, вертухаи гребаные. Вы тоже идиоты. Ну ладно, ладно. Тогда скажу по-другому. Если не снимете с меня эти чертовы доспехи, я слиняю. Соображаете, вертухаи гребаные, я слиняю, дошло до вас?

Оке Андерссон искал его глаза, поворачивал зеркало заднего вида, пытаясь поймать их в окошке. Чувствовал, как его захлестывает ненависть, надо врезать этому говнюку, он зашел слишком далеко, перебрал насчет «гребаного вертухая».

Тридцать два года. Работа, работа, работа. Сил его больше нету. Невмоготу ему нынче. Рано или поздно все равно все так и так пойдет к черту.

Он отстегнул ремень безопасности. Открыл дверь. Ульрик Бернтфорс все понял, но вмешаться не успел. Оке отдубасит насильника так, как его никогда еще не дубасили. Ульрик остался на месте, сидел и улыбался. У него возражений нет.

В самом начале пятого воцарилась мертвая тишина. Сразу после того, как последние посетители бара «Уголок», громко гомоня, двинулись от порта по набережной к старому мосту, ведущему на Тустерё, и незадолго до того, как разносчики газет разделились у Стургатан и принялись торопливо открывать входные двери и совать в почтовые ящики «Стренгнесскую газету», то бишь выпуск «Эскильстунского курьера», где на первой и четвертой полосе размещены заметки из местной жизни.

Все это Фредрик Стеффанссон знал наизусть. Он давно уже мало спал по ночам. Лежал с открытым окном, слушал, как засыпал и просыпался городок, слушал людей, которых наверняка знал, хотя бы просто в лицо, городок-то маленький. Здесь он провел почти всю жизнь. Прочитал кучу книг и переехал в стокгольмский Сёдермальм, закончил университет по специальности история религии и переехал в кибуц на севере Израиля, в нескольких десятках километров от границы с Ливаном, но вернулся сюда, к людям, которых знал, хотя бы в лицо. По-настоящему он никогда не уезжал из родного городка, не бежал от своего детства, от воспоминаний, от тоски по Франсу. Познакомился с Агнес, безумно влюбился в самоуверенную, общительную аспирантку, предпочитавшую черный цвет, они стали встречаться, съехались и уже собирались расстаться, но, когда родилась Мари, стали семьей, а через год все же расстались, уже окончательно. Теперь Агнес жила в Стокгольме, среди своих красивых друзей, ее место вправду было там, врагами они не стали, правда, разговаривали теперь редко, только когда забирали Мари из детского сада или возили ее куда-нибудь.

На улице слышались шаги. Он посмотрел на часы. Без четверти пять. Черт бы побрал эти ночи. Если б он только мог думать о чем-нибудь разумном, о следующем тексте, о еще двух страницах; ему казалось, это невозможно, вообще никаких мыслей, время просто утекало к чертовой матери сквозь оконную щель, меж тем как на улице закрывались входные двери и заводились машины. Он толком не мог больше писать. В разгар дня, когда Мари была в детском саду, а он сидел перед компьютером, на него нападала усталость, часы без сна, три главы за два месяца — это катастрофа, и крупное издательство уже интересовалось, чем он, собственно, занимается.

Грузовик. Вроде бы грузовик. Обычно он приезжал не раньше половины шестого.

За тонкой стенкой комната Мари. Он слышал дочку. Она похрапывала. Как могут пятилетние дети, такие милые, с такими нежными голосками, храпеть, словно здоровые взрослые мужики?

Поначалу он думал, что храпит одна Мари, но Давид иногда оставался у них ночевать, и тогда они храпели вдвое громче, заполняя тишину между вздохами.

Это не грузовик. Автобус. Конечно же автобус.

Он отвернулся от окна. Микаэла лежала голая, одеяло и простыня, как всегда, сбились кучей в ногах. Молодая, двадцать четыре года, она его возбуждала, он чувствовал себя любимым, а иногда вдруг стариком, так иной раз бывало, особенно когда речь заходила о музыке, о книгах, о фильмах и один из них упоминал какую-нибудь композицию, или текст, или сцену. Она взрослая молодая женщина, а он мужчина средних лет, шестнадцать лет — большой срок, за это время реплики из фильмов и гитарные соло меняются.

Она лежала на животе. Лицом к нему. Он погладил ее по щеке, легонько поцеловал в ягодицу. Она очень ему нравилась. Любил ли он ее? Об этом он думать не в силах.

Ему нравилось, что она лежала здесь, рядом с ним, делила с ним время, ведь он не выносил одиночества, оно лишено смысла, оно душило, а невозможность дышать наверняка равнозначна смерти. Он убрал руку от щеки, погладил Микаэлу по спине, она беспокойно шевельнулась. Почему она здесь? Мужчина с ребенком, намного старше ее, и внешне так себе, не урод, конечно, но и не красавец, не богач, в общем, совсем даже неинтересный. Почему она выбрала ночи рядом с ним, такая красивая, такая молодая, с такой долгой жизнью впереди? Он снова поцеловал ее, в бедро.

— Ты все еще не спишь?

— Прости. Я тебя разбудил?

— Не знаю. Ты что, вообще не спал?

— Ты же знаешь.

Она прижалась к нему, всем своим обнаженным телом, теплая от сна, не вполне проснувшаяся.

— Тебе надо поспать, старина.

— Старина?

— Иначе тебе не выдержать. Сам ведь знаешь. Спи.

Она посмотрела на него, поцеловала, обняла.

— Я думаю о Франсе.

— Фредрик, только не сейчас.

— Да, я думаю о нем. Хочу о нем думать. Слышу за стенкой Мари и думаю о том, что Франс тоже был ребенком, когда его били, когда он видел, как били меня, когда садился на поезд в Стокгольме.

— Закрой глаза.

— Зачем бьют детей?

— Если будешь долго держать глаза закрытыми, заснешь. Обязательно.

— Зачем бить ребенка, ведь он вырастет, поймет и поневоле осудит — того, кто бил, или, по крайней мере, себя самого.

Она пихнула его, повернула на бок спиной к себе, сама легла вплотную сзади. Оба лежали как две большие ветви, одна подле другой.

— Зачем бить ребенка, который воспримет порку как отцовскую обязанность, будет искать причину в собственной слабости и собственном поведении, внушать себе, что отчасти виноват сам, какого черта, ведь я спровоцировал все это, если думать так, мне не придется чувствовать себя оскорбленным и отданным произволу.

Микаэла спала. Медленно и ровно дышала ему прямо в затылок, он даже стал влажным. В окно он слышал, как на улице остановился автобус, сдал немного назад, остановился снова, еще раз сдал назад. Наверное, тот же, что и вчера, туристский автобус, здоровенный такой.

Леннарт Оскарссон хранил тайну. Не он один, это он знал, но хранил так, словно она принадлежала только ему. Она покоилась у него на плече, дремала в его груди, наполняла все его нутро. Каждый вечер он решал утром выпустить ее из заточения, освободить и спокойно ждать дней без тайн.

Но был не в силах. Не мог. Громко кричал, но никто не слышал. Стоит ли вообще открывать рот, когда кричишь?

Каждое утро, вот как сейчас, он сидел на кухне, за круглым сосновым столом и ложкой ел йогурт из стаканчика. Рядом с ним Мария, его жизнь, красивая женщина, которую он безумно любил с тех самых пор, как впервые встретил шестнадцать лет назад. Она пила кофе с теплым молоком, ела темный хлебец, читала культурный раздел «Дагенс нюхетер».

Сейчас. Сейчас!

Сейчас он скажет и наконец избавится от этого. Она вправе знать. Другие нет, но хотя бы она.

Так просто. Одна минута, несколько фраз — и все.

Они могли бы доесть завтрак, пойти на работу, а потом вернуться домой и ничего уже не скрывать.

Он отложил ложку и вылил остаток йогурта из стакана прямо в рот.


Леннарт Оскарссон гордился своей службой в Аспсосском учреждении. Он занимал в тюрьме должность инспектора и рассчитывал подняться еще выше по служебной лестнице. Посещал все курсы, не упускал ни одной возможности получиться, ведь, желая чего-то достичь, нужно это показывать, он показывал и знал, что это замечали.

Семь лет назад он стал начальником единственного в Аспсосе отделения сексуальных преступлений.

Его будни проходили среди людей, угодивших в тюрьму за насилие над другими людьми, совершенное по причине их беззащитности. Среди нарушителей единственного запрета, оставшегося в нашем обществе. Он отвечал за них и за персонал, который их охранял и наказывал. Именно это и входило в их задачу. Охранять, наказывать и понимать разницу. Мысли и чувства он держал при себе, но выказывал служебное рвение, и кто-то продолжал все замечать.

Почти одновременно и начала расти эта окаянная тайна. Ему так хотелось рассказать. Хуже-то не станет. Ведь они жили в обмане, пачкающем каждое слово.


Он встал, собрал посуду, сложил в посудомоечную машину. Насухо вытер стол, отжал тряпку.

Форма у него синяя. Во всех шведских тюрьмах форма у охранников одинаковая. Как у таксистов.

Он оделся на кухне — брюки, галстук, рубашка. По-прежнему ожидая, что они все-таки поговорят, о чем угодно, лишь бы без фальши.

— Ветер сегодня будь здоров, Леннарт.

Мария стояла рядом, гладила его по щеке. Он прижался лицом к ее руке, потерся об нее, ему это необходимо. До чего же она красивая. Если б только знала.

— Весь день будет ветреный. Возьми перчатки.

— Авось не замерзну. Идти-то всего ничего.

— Ты прекрасно знаешь, это роли не играет. Задним числом ты всегда жалеешь. Когда начинают болеть суставы.

Она держала в руке его кожаные перчатки. Он взял их, надел. Поцеловал ее, сперва в губы, потом в плечо. Куртка висела под шляпной полкой в прихожей. Он открыл дверь, вышел на участок. Вон там, поодаль, Аспсос, серая бетонная стена возвышалась над поселком, две минуты пешком — и он на месте.

Когда Оке Андерссон открыл переднюю дверь тюремного автобуса, выскочил наружу, он потерял над собой контроль, чего раньше никогда не бывало. Ярость и ненависть взяли верх над самообладанием. Три с лишним десятка лет он терпел. Ненавидел, но оставался на своем месте, молча возил их из СИЗО в суд, из больницы в тюрьму. Разговоры вели коллеги, он только возил зэков, смотрел прямо перед собой, делал свою работу. Но этого мерзкого педофила он не выносил. И раньше с трудом сдерживался, имея с ним дело, знал ведь, что тот совершал с девочками, последний раз ему несколько ночей кряду снилась издевательская ухмылка и полное безразличие к другим людям, снилось одно и то же преступление, повторяющееся снова и снова, и однажды утром он проснулся и, не добежав до уборной, наблевал прямо на пол в прихожей.

Он понятия не имел, что сделает. Потерял контроль. В тот миг, когда в окошко в третий раз пахнуло «гребаный вертухай», исчезли все мысли о долге и последствиях, он видел только голых маленьких девочек с внутренностями, изорванными острым металлическим предметом. Его крупное тело прямо-таки швырнуло на заднюю дверь автобуса.


Ульрик Бернтфорс сопровождал Лунда только один раз. На второе судебное заседание по делу девочек в подвале. Работал он недавно, и дело было самым крупным в его карьере, журналисты и фотографы стояли в очереди, каждый норовил пролезть вперед, ну как же, эти знаменитые девятилетки пользовались спросом. Он стыдился своей тогдашней реакции, ведь он вообще не думал о девочках, не понимал, по неопытности чувствовал себя избранным и чуть ли не гордился, что ходил рядом с Лундом перед телекамерами. Осознание пришло позже, когда его дочь спросила, зачем Лунд убил двух девочек, зачем покалечил; она была всего годом старше их, внимательно читала каждую новую статью и постоянно задавала новые вопросы, ведь ее отец знал того, кто это сделал, несколько раз их обоих показывали по телевизору. Конечно, ответить он не мог. Но постепенно начал понимать. Своими вопросами и страхом дочь куда лучше, чем все курсы, которые он посещал, объяснила, какова роль его профессии.

Он знал о ненависти Андерссона. Они никогда не говорили об этом, но он видел, слышал, понимал. Наверное, с ним будет так же. Когда под завязку наслушаешься оскорблений от Лунда и иже с ним. Так что разговоры он взял на себя. Кто-то ведь должен разговаривать с зэками. Такая у них работа. Перевозить.

Когда Лунд в третий раз крикнул «гребаный вертухай», он понял: всё, чаша переполнилась. Понял, уже когда Андерссон встал.

Если сфокусировать взгляд на входе в приемную неотложки, то он ничего не увидит. А раз не увидит, не придется врать следователю.


Парковка возле неотложки была пуста. Ни машин, ни людей. Так после говорил Оке Андерссон. А еще говорил, что, даже если б она не пустовала и вокруг стояли и ходили люди, он бы все равно не заметил, он просто бежал к хвосту автобуса, ничего не замечая от бешенства и ненависти.

Он рывком распахнул дверь. Ручка маленькая, а лапы у него громадные, как и все тело, едва сумел ее зацепить.

А вот дальше все пошло наперекосяк.

Бернт Лунд завопил. Выкрикнул «гребаный вертухай», фальцетом, несколько раз. И принялся бить, зажав цепи в одной руке. Те, что под штанами и рубахой, которые соединяли наручники и ножные кандалы с железным поясом. Оке Андерссон не успел ни увидеть, ни сообразить, что к чему, тяжелые железные звенья разорвали ему лицо еще прежде, чем он упал на землю. В открытую дверь автобуса Лунд выпрыгнул наружу, снова несколько раз ударил по лицу, пока Андерссон не потерял сознание. Пинал в живот, в бедро, в пах. Пока долговязый охранник не замер без движения.


Вперед Ульрик Бернтфорс смотрел долго. Андерссон неплохо волтузил насильника. Лунд по-прежнему орал «гребаный вертухай», выносливый, сволочь. Бернтфорс ждал, но в конце концов забеспокоился: что-то Андерссон чересчур увлекся, хватит уже, если он сейчас не прекратит, все может кончиться скверно. Бернтфорс взялся за ручку двери, хотел вылезти, унять Андерссона и тут вдруг увидел рядом Лунда. Тот цепью разбил окно, ударил Бернтфорса по лицу, выволок наружу и продолжил избиение. Единственное, что Ульрик впоследствии мог вспомнить, были эти пронзительные вопли, а еще как Лунд стянул с него брюки, ударил его цепью по члену и заорал, что оттрахал бы обоих, не будь они такими большими, большие люди не заслуживают его любви, только маленькие задницы жаждут, только маленьким шлюхам дозволено чувствовать его внутри.

Сто восемьдесят шагов. От своей двери до железной калитки тюрьмы. Леннарт Оскарссон их считал. Как-то раз ему хватило ста шестидесяти одного. Рекорд. Это было несколько лет назад, он тогда много тренировался, вместе с заключенными в тюремном спортзале. Но тренировкам пришел конец, когда однажды утром там нашли труп: одного из долгосрочников забили до смерти, сколько зэков участвовали в расправе — неизвестно. По словам врача, били его гантелями и дисками от штанг, об этом свидетельствовали очевидные и легко распознаваемые следы. Разумеется, никто ничего не видел, никто ничего не знал, человека избивали смертным боем, он наверняка жутко кричал, угол с гантелями был залит кровью, и никто ничего не слышал, не видел и даже ни о чем не догадывался. Леннарт Оскарссон больше не мог ходить в спортзал, и не от страха, не такие они придурки, чтобы нарываться из-за инспектора на новый судебный процесс, он испытывал не страх, а омерзение, не мог находиться в помещении, где у одного из его подопечных отняли право на жизнь.

Он нажал на звонок в стене и стал ждать, когда его разглядят через маленькую камеру над головой и откликнутся через динамик. Стоя в ожидании, он обернулся назад, к дому, который только что покинул. Скользнул взглядом по окнам гостиной и спальни. Темно. Шторы опущены до половины. Не видно ни лиц, ни спин у телефонной полки.

— Да?

— Оскарссон.

— Проходи.

Калитка открылась, он вошел. Мимоходом взглянул на стены вокруг — два мира, и он мог ходить между ними. Следующая дверь. Он постучал в окно караульного помещения, помахал Бергу, тупице, с которым никогда не мог найти общий язык. Берг помахал в ответ и снова нажал на кнопку. Дверь зажужжала, он открыл ее. В коридоре пахло моющими средствами и чем-то еще.

День предстоял довольно унылый. Собрание части. Собрание отдела. Они все больше зарывались в лабиринты собраний, в бессмысленные решения о бессмысленных процедурах, застревали в структурах. Решение проблем требует острого ума и массы энергии, а пережевывание порядка собраний создавало надежность только через их повторение, но ничего не сохраняло.

Кофейный автомат сломался. Он пнул его ногой. Нашел в кармане две пятикроновые монетки, сунул в прорезь, взял из холодильника колу. Кофеин.

— Леннарт, доброе утро.

— Доброе утро, Нильс.

Нильс Рот, тюремный инспектор. Они одновременно пришли в Аспсос, одновременно продвинулись по службе. И у обоих было кое-что общее — беспокойство новичков, постепенно сменившееся рутинной ветеранской скучливостью. Сейчас они вместе вошли в конференц-зал с длинным столом, белой доской и графопроектором, как в любом другом учреждении.

— Доброе утро.

Все поздоровались. Восемь инспекторов и Арне Бертольссон, директор тюрьмы. Они расселись, некоторые с чашками кофе, они пили, а Леннарт на них смотрел.

— Где вы его взяли? — Он повернулся к Монссону.

— В автомате.

— Так ведь он сломан. Не работает.

— Недавно еще работал. Когда я там был.

Бертольссон раздраженно шикнул на них. Включил проектор. Тот загудел. Загудел, но ничего не показывал.

— Как же мне это надоело.

Бертольссон присел на корточки и принялся нажимать на все кнопки подряд. Леннарт смотрел на него, на своих коллег за столом. Восемь инспекторов службы исполнения наказаний. Его ближайшие коллеги. Люди, с которыми он каждый день проводил время на работе, никогда их не встречая. Кроме Нильса. Ни к кому из них он в гости не ходил, и они тоже у него не бывали. Кружка пива в городе, футбольный матч — но дома никогда. Можно ли вообще сказать, что они знали друг друга? Ровесники, внешне довольно похожи, вроде как таксисты. Бертольссон сдался:

— Да плевать. Черт с ним, с распорядком. Кто начнет?

Тишина. Все молчали. Густафссон пил кофе, Нильс что-то писал в блокноте, остальные тоже как воды в рот набрали. Кто-то поломал привычный распорядок, и теперь они сидели в полном замешательстве.

Леннарт откашлялся:

— Я могу начать.

Остальные облегченно вздохнули. Ну вот, хоть какой-то порядок.

Бертольссон кивнул ему.

— Я не раз уже талдычил об этом. Но я знаю, о чем говорю. Не забыли, что случилось с Салоненом? А? То-то же. И я не забыл. Черт побери, зэки из отделений общего режима шастают к киоску и спортзалу одновременно с моими. Вчера снова произошел инцидент. Не вмешайся Брандт и Перссон, все могло бы кончиться очень печально.

Скамья подсудимых. Ни звука. Черта с два, он на попятный не пойдет! Видел, что гантели делают с человеческим телом.

Пока говорил, Леннарт наблюдал за каждым из них. Дольше всего его взгляд задержался на единственной в зале женщине, Еве Бернард. Они и раньше здорово лаялись. Противная баба. Не понимает она тюремных законов и традиций, здешнего распорядка времени, неписаных законов, которые просто существуют и действуют.

Бертольссон заметил осуждающий взгляд Леннарта. Нет уж, обойдемся без препирательств, и он вмешался:

— Ты говоришь о координации?

— Да. Здесь не общество. Не реальность. Тюрьма находится за их пределами. Все здесь об этом знают. По крайней мере, должны знать.

Леннарт не сводил глаз с Евы Бернард. Бертольссон боится конфликта, но на сей раз ему не вывернуться. Не замять, черт возьми, проблему в очередной раз.

— Если какой-то недоумок из общего набрасывается на одного из моих, порядок летит к чертовой матери. Мы это уже проходили. Все рады, что насильника забили до смерти. — Он ткнул пальцем в сторону Евы. — Мерзавец, устроивший вчера заваруху, именно таков. Из вашего отделения.

Неприязнь была обоюдной. Ева Бернард не струсила. Нельзя не признать. Она не испугалась. Глаз не опустила, смотрела прямо на него. Некрасивая, глупая, но смелая.

— Если вы имеете в виду заключенного ноль двести сорок три, Линдгрена, так и говорите.

— Да, Линдгрена.

— Стиг Малосрочник Линдгрен — полная мразь. Когда ему так хочется. Когда не хочется, он примерный заключенный. Тихий, спокойный. Совершенно ничего не делает. Лежит у себя в камере, курит самокрутки. Не читает, телевизор не смотрит, просто убивает время. Отсидел уже двадцать семь лет. Сорок два приговора. Он из тех, что говорят на романи. Бузить начинает, только когда в отделение поступают новенькие и ему надо показать, кто тут на зоне самый бывалый. Иерархия. Иерархия и уважение.

— Да бросьте. Вчера дело было не с новеньким. Он забил бы моего до смерти, если бы их вовремя не обнаружили.

Остальные в комнате зашушукались. Как насчет повестки дня? Бертольссон молчал. То ли ему было интересно, то ли стало невмоготу.

— Давайте начистоту. Речь идет о сексуальных маньяках. Только о них. Тут он себя не помнит. Это больше чем ненависть. Я читала его дело. Можно понять, почему он кидается на них с кулаками. В детстве он сам подвергался насилию. Причем неоднократно.

Леннарт Оскарссон осушил алюминиевую банку. Сладкая газировка. Кофеин. Он отлично знал, кто такой Малосрочник Линдгрен. И в лекциях не нуждался. Мелкий дилер, для которого тюрьма стала домом, которого на воле каждый раз охватывал такой страх, что он нарочно мочился на стену в надежде, что его увидит хоть кто-нибудь из охранников, а если этого было мало, избивал водителя первого попавшегося автобуса по дороге на свободу; именно так он поступил по истечении предыдущего срока. Он старался через месяц-другой вернуться в то единственное общество, где мог жить, где все знали, как его зовут.

Он перевел взгляд с Бернардихи на Нильса. Нильс смотрел в стол, чертил в блокноте человечков. Ему хотелось увидеть глаза Нильса. Чувствовал ли тот неловкость? Стыдился? Леннарт знал, Нильсу неловко, он даже просил его прекратить стычки с Бернард, говорил, что все ее терпеть не могут и совершенно не замечают, что, как бы там ни было, она делает и много хорошего. Леннарт хотел поговорить с Нильсом об этой окаянной тайне. Их тайне. Ждал, когда Нильс хоть на секунду поднимет голову, но тот продолжал смотреть вниз. Мне нужна твоя помощь, Нильс, посмотри на меня, как нам, черт побери, поступить, ведь я должен рассказать Марии.

— Вы сказали — на романи?

Монссон, новичок, чье имя он не запомнил, из Мальме, вопросительно смотрел на Еву Бернард.

— Да.

— Вы сказали, Стиг Линдгрен говорит на романи.

— Да.

— Что вы имеете в виду?

Ева Бернард улыбнулась. Той самой надменной улыбкой, за которую все ее невзлюбили. Обрадовалась, что больше незачем спорить с Оскарссоном по поводу вчерашнего нападения, теперь инициатива в ее руках. Она обратилась к Монссону-из-Мальмё:

— Ну да, откуда вам это знать!

Монссон новичок, но уже смекнул, что к чему. Больше он перед ней дурака не сваляет.

— Проехали.

— Раньше романи был в ходу. Все заключенные на нем разговаривали. Друг с другом. Язык зоны. Не тот романи, на котором говорят цыгане, а другой, тюремный. Сейчас он уже практически исчез. Только такие, как Линдгрен, еще знают его. Те, кто прожил за решеткой дольше, чем на воле.

Бернард была довольна. Оскарссон накинулся на нее, обвинил в плохом знании тюремных традиций. А она доказала, что прекрасно в них разбирается. Ох и ничтожество, надо быть полным идиотом, чтобы думать, будто последнее слово останется не за ней, ведь так происходило каждый раз, когда он пробовал помериться силами.

Бертольссон наконец запустил проектор. На стене появилась повестка дня. Бертольссон облегченно вздохнул, все едва не накрылось медным тазом, но теперь можно начать сначала. Он хотел было раскланяться в ответ на ироничные аплодисменты восьми инспекторов, как вдруг зазвонил мобильник. Не его, он свой выключил. Как вообще-то полагалось и всем остальным. Усталый директор тюрьмы был близок к взрыву, когда Леннарт Оскарссон встал:

— Это я. Мой телефон. Вот черт. Забыл выключить.

Два звонка. Номер незнакомый. Три звонка. Не стоит отвечать. Четыре звонка. Он ответил:

— Оскарссон.

Восемь человек слушали разговор. Он это понимал. Но ему было плевать.

— Да? — Он сел. — Ты что несешь, мать твою?!

Голос сорвался на фальцет. Тот, кто хорошо его знал, слышал, что он нервничает. Нильс знал его хорошо. Случилось что-то серьезное, без сомнения, он не помнил, чтобы когда-либо слышал в голосе Леннарта такой страх.

— Только не он! — Леннарт уже кричал. Все тем же тонким голосом. — Только не он! Слышишь, только не он!

Коллеги сидели затаив дыхание. Оскарссон был на грани срыва. Всегда такой корректный, сдержанный, сейчас он дрожа стоял перед ними.

— Сволочь проклятая, мать его так!

Леннарт выключил мобильник. Лицо побагровело, он тяжело дышал, самообладание как ветром сдуло. Все ждали.

Он снова встал. Сделал шаг назад. Словно чтобы лучше их видеть.

— Это из охраны. Придурок Берг. Сказал, что у нас побег. Один из моих. У Сёдерской больницы. Бернт Лунд. Избил обоих охранников и угнал автобус.


В полицейском участке на стокгольмской Бергсгатан разливался голос Сив Мальмквист. По крайней мере, в дальнем коридоре первого этажа. Каждое утро, чем раньше, тем громче. Кассетник для аудиокассет С-120, здоровенный, как все магнитофоны семидесятых годов. Те же пластиковые футлярчики, те же кассеты, тридцать лет кряду. Три пленки с песнями Сив, в разном порядке. Нынешним утром звучали: «Мама похожа на свою маму» и «Ничто не сравнится со старым Сконе» из альбома «Метроном-1968», две стороны одного сингла, на конверте красовалась черно-белая Сив перед микрофоном, в коротком рабочем халатике, с метлой.

Этот магнитофон Эверту Гренсу подарили на двадцатипятилетие, он принес его на работу, поставил на книжный стеллаж и, прежде чем стал комиссаром уголовной полиции, каждый раз, переезжая в новый кабинет, сам перетаскивал его на руках. На работу он всегда приходил первым, не позже половины шестого, чтобы провести два часа без идиотов в дверях и по телефону. Около половины восьмого он убавлял громкость, иначе визитеры начинали возмущаться. Но всегда заставлял их помучиться, добровольно звук тише не делал: если им что-то от него надо, пусть попросят.

Он и сам словно бы черно-белый, как Сив на конверте.

Большой, грузный, усталый. С седым венчиком волос вокруг лысины. Походка странная, неровная, почти хромающая. Шея не гнется, несколько лет назад, когда отряд быстрого реагирования, которым он командовал, брал литовского бандита, он угодил в удавку и после довольно долго лежал в больнице.

Раньше Гренс был хорошим полицейским. Но уже не знал, таков ли сейчас. И хотел ли вообще быть таким. Работал потому только, что не представлял себе, чем иначе заняться? Придавал работе непомерно большое значение, считал настолько важной, что на время она затмевала все? Никто ведь и не вспомнит про него через несколько лет. Приходили новые и новые люди, без предыстории, понятия не имевшие о том, что совсем недавно играло важнейшую роль, кто и почему держал в своих руках неформальную власть. Мы должны этому научиться, думал он. Мы не вправе забывать. Необходимо включить в профессиональную подготовку умение «выходить из программы», обязанность понимать, как все незначительно, как быстротечно, что ты здесь не навсегда, а очень ненадолго, ведь и у него самого были предшественники, которые совершенно его не интересовали.

В дверь постучали. Очередной идиот. Сейчас осторожно попросит его убавить громкость. Трусы несчастные.

Это был Свен. Единственный в управлении, с кем можно мало-мальски иметь дело.

— Эверт.

— Слушаю.

— Дело дрянь.

— В каком смысле?

— Бернт Лунд.

Он встрепенулся. Поднял брови. Оставил свое занятие.

— Бернт Лунд? Что с ним на этот раз?

— Сбежал.

— Черт!

— Опять!

Свен Сундквист симпатизировал Гренсу. И терпеливо сносил его сарказм, озлобленность, страх, что однажды придется оставить работу и признать, что тридцать пять лет пролетели и уже ничего не значат. Эверт хотя бы имел цель. Упрямый, недовольный, он верил в то, что делал. И этим отличался от большинства коллег.

— Ну рассказывай же наконец, Свен!

Свен изложил события, происшедшие при перевозке из Аспсосской тюрьмы в неотложку Сёдерской больницы. Как Бернт Лунд избил цепями двоих охранников и угнал автобус. Что теперь Бернт Лунд на свободе, что, вероятно, уже сейчас сидит где-то и наблюдает за девочками, за маленькими детьми, которые только-только пошли в школу.

Эверт встал. И, пока Свен рассказывал, беспокойно расхаживал по комнате. Прихрамывая, вихлял вокруг стола, между стульями и подставкой для цветов. Потом остановился перед мусорной корзиной, примерился здоровой ногой и пнул со всей силы, так что она пролетела через всю комнату.

— Как, черт побери, можно выпустить Бернта Лунда в город всего с двумя охранниками! Что там к чертовой матери творится, если Оскарссон такое одобряет! Если б он почесался поднять трубку и сообщить нам, мы бы выслали туда машину и сами выпустили негодяя на свободу!

Корзина была полная. Банановые корки, коробочки от жевательного табака и пустые конверты рассыпались по всему полу.

Свен видел все это не в первый раз. Надо просто немного выждать.

— Оке Андерссон и Ульрик Бернтфорс. Хорошие сотрудники. Андерссон, высокий такой, метр девяносто девять, по-моему. Твоего возраста.

— Я знаю, кто такой Андерссон.

— Правда?

— В другой раз расскажу. Не сейчас.

Свена вдруг охватила усталость. Вдруг, наскоком. Захотелось домой. К Аните, к Юнасу. Его рабочий день уже закончился. Он не в силах думать о том, что в любую минуту какой-нибудь ребенок может стать жертвой насилия. Не в силах думать о Бернте Лунде. Поменялся ведь на утреннее дежурство. Дома будет праздник. В машине у него вино и торт. Скоро они поднимут бокалы.

Эверт заметил, что Свен на время отключился. Глаза вдруг затуманила усталость. Он жалел, что пнул эту проклятую корзину. Свен такого не любит.

— Как ты? Выглядишь усталым, — снова заговорил Гренс, уже спокойнее.

— Ничего страшного. Я собирался домой. У меня сегодня день рождения.

— Да что ты! Поздравляю. Сколько?

— Сорок.

Эверт присвистнул. Наклонился к нему:

— Надо же. Дай лапу.

Он протянул руку. Свен подал свою. Эверт долго ее не отпускал. Крепко сжимая, заговорил:

— Сожалею, молодой человек. Сорок там или не сорок. Придется немного задержаться.

У Эверта дурно пахло изо рта. Свену редко доводилось стоять так близко от него.

— Ты шутишь.

— Я тебе кое-что расскажу.

Эверт указал на кресло для посетителей. Нетерпеливо потыкал пальцем. Свен наконец высвободил руку и присел на самый краешек кресла, он все еще рвался домой.

— Прошлый раз я был на месте преступления.

— Ты о девочках?

— Две девчушки, по девять лет. Он их связал, онанировал на них, насиловал, резал. В точности как раньше. Они лежали на полу в подвале и смотрели на нас. Судебный медик утверждал, что они еще жили, когда он резал им влагалища и анусы металлическим предметом. Я не верю. Не в силах поверить. Ты об этом думал, Свен? Если захотеть, можно поверить во что угодно.

Мятая рубашка, коротковатые брюки, беспокойное тело. Эверт Гренс многих пугал, такой уж он был. Свен понимал, что он отталкивает людей, и сам избегал его, один человек не должен обижать другого, только и всего. Поэтому он избегал Эверта, пока, непонятно почему, не оказался принят, чуть ли не избран. Видимо, Эверту был нужен кто-то, и этим кем-то стал Свен.

Он больше не выглядел опасным. Массивный, серый, упорный, но не опасный. Скорбный. Две девочки. Он не плакал. По крайней мере, старался.

— Я его допрашивал. Пытался смотреть ему в глаза. Безуспешно. Безуспешно, черт возьми! Он смотрел поверх меня, в сторону от меня, сквозь меня. Избегал моего взгляда. Несколько раз я прерывал допрос, велел ему смотреть мне в глаза.

Ни фига ты не догоняешь, Гренс.

Гренс, мать твою.

Я-то думал, ты поймешь.

У меня, блин, не от всех девчонок встает.

Как ты можешь говорить такое?

Меня заводят только такие, что постарше чуток.

Та светленькая, пухленькая.

Вот какие.

Это важно, Гренс.

Шлюхи.

Маленькие шлюхи с маленькими дырками.

Которые думают о членах.

Нечего им, блин, так делать.

Нечего, блин, шлюхам с маленькими дырками разгуливать где вздумается и думать о членах.

— Понимаешь, Свен? Люди, когда разговаривают, смотрят друг на друга. Но с ним не получалось. Просто не получалось, и всё.

Он смотрел на Свена. Свен смотрел на него. Двое людей.

— Я понимаю. То есть не понимаю. Раз уж он из тех, что не смотрят в глаза. Раз он один из таких. Почему его тогда не заперли в закрытую психиатрическую клинику? В Сетерскую кутузку? В Кареудден? В Сидшён?

Эверт нагнулся, поднял корзину. Сунул палец под верхнюю губу, выковырял оттуда табак.

— Запирали уже. После первого раза. Три года в Сетерской. Но недавно это расстройство признали легким. А с таким заключением отправляют на зону. Без разговоров.

Эверт сглотнул подавленные, непролитые слезы. Вернулся. Подошел к магнитофону, поменял кассету на другую, тоже с песнями Сив. Постоял перед колонкой с закрытыми глазами. «Джазовая бацилла», оригинал: «The Preacher», 1959 г. Еще прибавил громкости, присел на корточки и стал собирать в корзину банановые корки и скомканную бумагу. Потом поставил ее на пол, сделал три шага назад и с разбегу пнул, на сей раз еще дальше, в стенку рядом с окном.

Потом заговорил снова:

— Не понимаешь, Свен, черт побери? Легкое психическое расстройство. Он трахал двух девятилетних девочек, рвал их и резал, и это называется легким психическим расстройством?! Ладно, Свен, скажи мне, что в таком случае называется тяжелым психическим расстройством?


Все еще утро. Двадцать четыре градуса. Опять будет жарко, под тридцать, почти третью неделю подряд.

«Августин», шлягерный фестиваль Евровидения, победитель шведского отборочного конкурса, время 2:08,1959 г.

Он держал его в объятиях. Прижимал к себе. Они одного роста, так что совсем несложно обхватить его, гладить плечи, шею, щеки, целовать мягкие губы.

— Ты мне нужен.

— Я здесь.

Леннарт Оскарссон снова поцеловал его, тепло и привычно, в это утро, как всегда; он был так рад, что они стоят здесь вместе, в это чертово утро.

— Нильс, ты запер дверь?

— Да.

— Спасибо.

Он смотрел на Нильса, своего коллегу, своего любовника, свою проклятую тайну, и, глядя на него, невольно думал о Марии, своей жене, своей жизни, своей любимой.

Нильс сел в офисное кресло, кожаное, с подлокотниками, потянул за собой Леннарта, к себе на колени, они обнялись.

— Раздевайся.

— Я хочу, поверь, хочу всем телом, но не сейчас, сейчас не получится, мне надо быть на пресс-конференции, я должен ответить на их вопросы, у меня нет выбора, правда-правда.

— Мы успеем.

— Нильс, я люблю тебя. Я хочу тебя. Но не сейчас.

Он расстроился, Леннарт заметил и замолчал, знал ведь. Нильсу труднее, думал он. Нет у него никого, кто бы его ждал, не с кем полежать рядом, не с кем украдкой заняться любовью. Он копил, и собирал, и мечтал только для него, есть только Нильс и Леннарт, а больше никого и ничего, у него нет тайн.

Леннарт погладил его по щеке, поцеловал в лоб. Какой же он красивый: на два года старше, темные волосы, слегка тронутые сединой, полный достоинства. Он целовал его так же, как Марию, потому что любил обоих.

— Мне пора идти.

— Мы еще увидимся сегодня?

— Потом я пойду к Бертольссону. Он пригласил на обед. Непонятно, угрожать будет или утешать. Может, прогуляемся после, к водонапорной башне и обратно?

— Буду ждать.

Леннарт обнимал его дольше, чем позволяло время, осторожно отпустил, встал.


Стена — серый бетон, семь метров высотой и длиной полтора километра — тянулась вдоль опушки леса, окружая пять низких кирпичных строений.

Люди снаружи и люди внутри.

Аспсосское учреждение — одна из двенадцати шведских тюрем второго уровня безопасности. В Кумле, Халле и Тидахольме сидели убийцы и тяжелые наркопреступники, первый уровень безопасности. В Аспсосе содержали мелких бандитов, не пожизненно, обычно от двух до четырех лет, переменный контингент. Восемь отделений, сто шестьдесят заключенных. В большинстве наркозависимые профессиональные уголовники: взлом, немного деньжат, наркота, еще взлом, еще немного деньжат, снова наркота, взлом, полиция, двадцать шесть месяцев, воля, взлом, немного деньжат, наркота, еще взлом, еще немного деньжат, снова наркота, взлом, полиция, тридцать четыре месяца, воля, взлом.

Что здесь, что в любом другом месте. Я против тебя, ты против вертухаев. Всего два правила: не стучать и не трахать тех, кто не хочет.

Кроме того, в Аспсосе было два отделения для сексуальных преступников. Для таких, что трахают тех, кто не хочет.

Ненависть. Угрозы.

Ведь совокупному стыду и самоунижению всей массы заключенных нужен выход: я не в силах вынести унижение от общества по ту сторону стены, а потому унижаю кого-нибудь другого, совершившего другое преступление, мне легче дышать, если мы сообща решили, что кто-то другой еще хуже, еще ненормальнее, полный беспредельщик. С незапамятных времен в тюрьмах по всему миру действует договоренность: я, убийца, в иерархии выше тебя, насильника, у меня, отнявшего у кого-то право на жизнь, больше достоинства, чем у тебя, порвавшего членом бабью дырку, я, преступивший закон, менее преступен, чем ты, тоже его преступивший.

В Аспсосе ненависть, пожалуй, проявлялась сильнее, чем в других местах лишения свободы. Здесь контингент смешанный, общие отделения в тех же зданиях, что и сексуальные. Поэтому обычный восемнадцатимесячный приговор за изнасилование после отсидки в Аспсосе становился потенциальным смертным приговором — всех, кто отбывал здесь срок, подозревали в сексуальных преступлениях, каждого из сидевших в Аспсосе и переведенных в другую тюрьму, нещадно метелили, если бумаги были не в порядке; если новичок не мог предъявить приговор, он считался сексуальным маньяком, пока не доказывал обратное.

В отделении X, одном из восьми отделений общего режима, сидели мелкие преступники: наркодилеры низшего звена, квартирные воры, довольно много по приговору за жестокое обращение, несколько мошенников, такие, что поднимались в криминальной иерархии и в следующий раз получат срок посолиднее, или такие, что снова и снова совершали все те же мелкие преступления и уже не могли сидеть вместе с алкашами-водителями и желторотыми бакланами. Обыкновенное отделение, как во всех прочих тюрьмах для всех прочих рецидивистов со средними сроками. Запертая бронированная дверь на лестницу. Унылый желтый линолеум. Полуоткрытые камеры по обеим сторонам — десять справа, десять слева. Небольшая кухня. Несколько обеденных столов. Уголок с телевизором. Рядом зеленое сукно бильярдного стола. Заключенные медленно бродят туда-сюда, стараясь любым способом убить время, не думать о часах прошедших и оставшихся, жить сегодняшним днем; стремиться к свободе все равно что не желать жизни, а жизнь — единственное, что у тебя есть за решеткой.

Стиг Линдгрен сидел в телеуголке. На столе перед ним лежали карты, телевизор работал без звука, Стиг и еще пять игроков ждали дам и королей. Стига Линдгрена знали как Малосрочника и здесь, и в остальных тюрьмах страны, он сидел почти во всех, сорок два приговора, в общей сложности двадцать семь лет.

Он открыл карту. Ухмыльнулся, сверкнув золотым зубом:

— Ха, все тузы снова у меня! Вы играете как бабы.

Остальные молчали. Перебирали свои карты. Переворачивали.

— Не свети карты-то, дурень!

В свои сорок восемь он выглядел старше, лицо в морщинах, потрепанный. Тридцать пять лет насилия и побоев, от амфетаминов физиономия то и дело дергалась в тике, мешки под глазами, моргающими вразнобой. Волосы темные, редкие. Толстая золотая цепочка на шее. Восемьдесят килограммов, сейчас, после девятнадцати месяцев в Аспсосе, он поднабрал мышц, но на воле после очередной порции драк снова будет весить шестьдесят.

Неожиданно он встал. Порывистыми движениями поискал пульт среди карт и газет на столе.

— Черт, да где же он?

— Давай играй дальше, блин! Твой ход.

— Заткнись. Где он? Пульт? Хильдинг, мать твою, карты на стол! Ищи!

Хильдинг Ольдеус быстро положил карты на стол и принялся нервно переворачивать те же газеты, какие только что отложил Малосрочник. Тощий коротышка с писклявым голосом. Десять ходок за одиннадцать лет. Большая язва на носу, на правой ноздре, хроническая инфекция, оттого что после героина он беспрестанно чесал это место.

На столе пульта не было. Хильдинг вскочил, начал судорожно искать на обеденных столах и подоконниках, меж тем как Малосрочник отодвинул журнальный стол, пролез между раздраженными, но тихими картежниками, ощупал переднюю панель телевизора и увеличил громкость вручную.

— Заткнитесь, девки! Гитлера по ящику показывают.

В телеуголке, на кухне, в коридоре все бросили свои занятия, подбежали к Малосрочнику, столпились за его спиной. Передавали выпуск новостей. Кто-то весело присвистнул, когда сменился кадр.

— Тихо, я сказал!

Леннарт Оскарссон у микрофона. На заднем плане Аспсосская тюрьма.

Оскарссон выглядел скованно, не привык к телекамерам, не привык объяснять, почему то, за что он отвечал, пошло наперекосяк.

…как он мог сбежать…

…я уже объяснил…

…тюрьма считается защищенной от побегов…

…это случилось не здесь…

…в каком смысле «не здесь»…

…срочное посещение Сёдерской больницы, под конвоем…

…под каким конвоем…

…двое самых опытных наших охранников…

…только двое…

…двое самых опытных наших охранников и поясные кандалы…

…кто принял это решение…

…он одолел их обоих и…

…кто решил, что двоих достаточно…

…и сбежал на тюремной машине…

Лицо Оскарссона долго показывали крупным планом, он взмок, весь лоб в каплях пота, камера наслаждалась обнаженностью. Телевидение — поверхность, миг, однако ощущалось нутром, вот как сейчас, взгляд у Оскарссона бегает, он то и дело сглатывает комок. Он ходил на курсы руководителей, с тренингом перед камерой, но здесь была реальность, и он слишком долго думал, слишком часто запинался, забывая повторить заученные ответы. Выбери один ответ и повторяй его, независимо от того, как звучит вопрос. Он знал основные правила интервью, но перед камерой, перед назойливым репортером, который совал ему в лицо микрофон, эти знания тонули в страхе, и он попросту сел в лужу перед телезрителями из Альвесты и Елливаре. Старался отвечать, а видел только Нильса и Марию у телевизоров — они стыдились? понимали? Ему не хватало их ласковых рук на лице, на шее, на груди, на бедрах.

— Лузер хренов! — Пронзительный голос Хильдинга вспорол тишину, установленную Малосрочником. — Гитлера по стенке размазали!

Малосрочник быстро шагнул вперед и треснул его кулаком по затылку.

— Заткнись! Ты чё, тормозной сегодня? Я слушаю!

Хильдинг беспокойно заерзал на стуле, судорожно поскреб язву на носу, но смолчал. Еще в первую ходку научился. Восемь месяцев за ограбление магазина «Севен-илевн» в стокгольмском Сёдермальме. Ему тогда было семнадцать, обкуренный, в панике, он, угрожая девушке-продавщице кухонным ножом, выхватил из кассы две пятисотки, а затем прямо возле магазина купил дури у какого-то уличного дилера, да так там и стоял, пока не приехала полиция. Тюрьма казалась ему тогда грозной и непривычной, и он научился лизать задницу тому или тем, кто верховодил в отделении, пресмыкательство обеспечивало защиту, а он был более не в силах бояться. Малосрочнику он лизал задницу в Мариефредском учреждении в девяносто восьмом и во Фритуне под Норрчёпингом в девяносто девятом, этот не хуже других.

Кадр на экране сменился. Измученные глаза Оскарссона, но план другой; на расстоянии видна стена Аспсоса; медленное движение поверх стены в небо и обратно; сплошь клише в смонтированном на скорую руку новостном сюжете. Голос, деловой, почти сухой, рассказывает, что Бернт Лунд сбежал, когда его сегодня утром под конвоем повезли в больницу, что его арестовали и осудили четыре года назад после серии жестоких изнасилований малолетних, кульминацией которой стало так называемое подвальное убийство двух девятилетних девочек, что сидел он эти годы в Кумле и недавно был переведен в Аспсос, в одно из спецотделений для сексуальных преступников, чтобы отсиживать там оставшийся срок, что он считается очень опасным и что интересы общественности требуют от редакции представить его фотографии.

Бернт Лунд улыбался. Он сидел в рубашке и брюках и улыбался в камеру на черно-белых снимках. Малосрочник сделал еще несколько шагов вперед, стал перед самым экраном:

— Черт. Черт! Это же тот насильник, которому я вчера надрал задницу в спортзале! Черт, тот самый сволочуга!

Малосрочник кричал, кое-кто из стоявших рядом вздрогнул от испуга и отпрянул подальше. Они уже видали, как он беснуется из-за сексуального отделения.

— На кой ляд? На кой ляд им понадобилось тут это гребаное вампирское отделение!

Он кричал, отгоняя картины воспоминаний. Вот так. Всякий раз. Дома в Сведмюре. Окаянная картина. Дядя по отцу. На отцовых похоронах. Ему было пять лет, и Пер начал гладить его по спине и ниже.

— Я им всем банан отрежу!

Эти картины, они блокировали его мысли, он поневоле думал о них, видел их, переживал снова и снова. Пер отвел его в кабинет отца. Держал руку на его штанишках. Стянул сначала штанишки, потом трусики. Снял собственные штаны. Прижался к нему, трогал его попу своей пиписькой.

— Всем сразу! Черт подери, Хильдинг, мы с тобой им всем бананы поотрываем!

Он долго отхаркивался, собирал слюну, потом плюнул на экран, на черно-белую физиономию Бернта Лунда. Проследил за плевком, который медленно сполз по застывшей улыбке и в конце концов шлепнулся на пол.

Сборище разбрелось. Кто в камеру, кто в коридор, кто снова взял карты со столика перед телевизором. Малосрочник опять сел, в то же кресло, раздраженно отмахнулся, когда Хильдинг протянул ему карты. Казалось, воспоминания упорно сопротивлялись, он кричал, сосредоточивался, с силой хлопал себя по ляжкам, а картины прошлого одна за другой заполняли пространство, которое он не мог контролировать. Снова Пер, у них на даче в Блекинге. Большие руки делали то же, что и прошлый раз, и у него потом сильно текла кровь из попы. Трусики он спрятал, чтобы не увидела мама. Она никогда не заглядывала в шкаф в сарае.

— Срочник, мать твою, ходи давай.

— Отвянь. Без меня обойдетесь.

— Забей ты на Гитлера.

— Это ты на меня забей. А то снова врежу.

Картины. Ему тринадцать. Обдолбанный в доску от смеси прелудина с пивом. Он взял с собой Ларрена, этот амбал никогда ничего не боялся. Автостопом они поехали в Блекинге, зашли в дом. Лайла на кухне мыла посуду, Пер сидел в гостиной. Они не понимали, что происходит, не понимали, даже когда Ларрен держал Пера, а он шипом размозжил ему мошонку.

— Темница!

— Чего?

— Восьмерки и шестерки.

— Вовсе это не темница.

— Еще какая темница. Малосрочник, блин, объясни ты этому козлу.

— Я не в теме. Чё, не сечете? Играйте сами.

Звон ключей. За дверью отделения стояли двое вертухаев.

Малосрочник глянул в их сторону. Привели кого-то. Новенького. Наверняка на место Бояна, камера пустовала, вчера утром его срочно перевели в Халль; он всех тут достал, кто-то стукнул вертухаям, и руководство немедля приняло меры — никакого кровопролития в отделении, ни под каким видом.

Новенький-то — здоровенный бугай. Бритоголовый, загорелый как негр, педрила из солярия. Малосрочник вздохнул, глядя, как он вошел в дверь, с вертухаями по бокам, вроде бы настороженный. Они прошли мимо стола в телеуголке, теперь их заметил и Хильдинг с остальными тремя картежниками. Обернулись. Новенький смотрел прямо перед собой, ничего не говорил, ничего не видел. Вертухаи подвели его к камере, бывшей Бояновой, он вошел, но дверь оставил нараспашку.

— Это еще чё за чмо долговязое? — Малосрочник кивнул в сторону новенького.

Хильдинг глубоко вздохнул, похоже, задумался, перебирая знакомцев по предыдущим срокам.

— Не знаю. Никогда его не видал. А вы?

Драган покачал головой. Сконе пожал плечами.

Бекир взял со стола две карты.

— Забей на него. Играем, у меня хорошие карты!

Малосрочник не спускал глаз с двери новичка.

Ждал. Он всегда ждал, когда они выйдут, а потом объяснял.


Через час двадцать минут он вышел.

— Эй, иди-ка сюда!

Малосрочник жестом велел новенькому подойти. Тот слышал его, смотрел перед собой, игнорируя требовательный голос в конце коридора. Медленно, чуть ли не демонстративно прошел на кухню, попил воды прямо из-под крана, подставив большую лысую голову под струю.

— Слышь, иди сюда!

Малосрочник разозлился. Тут его отделение. Он решал, кто ему отвечает, а кто нет. Это бритое чмо, похоже, не догоняет.

— Живо! Сюда!

Малосрочник указывал на пол перед собой. Ждал. Новенький не шевелился.

— Живо!

Не понимает. Новенький не понимает. Хильдинг чувствовал тишину. Беспокойно покосился на Малосрочника. Взял карты, вытянул палец, сделал другим знак повременить. Драган, Сконе и Бекир уже смекнули, будет драка, но бить будут не их, они сейчас в первом ряду партера, надеялись поглазеть и тоже чувствовали ее, тишину.

Новенький шагнул. К Малосрочнику. Они следили друг за другом. Он шел к тому месту на полу, куда указывал Малосрочник, прошагал мимо и остановился, только когда их разделяли считаные сантиметры.

Малосрочник никогда не опускал глаза. И сейчас не собирался. Новенький был выше его. Вероятно, метр восемьдесят пять. От левого уха до рта тянулся здоровенный шрам, похоже, то ли от ножа, то ли от бритвы; ему доводилось видеть шрамы от бритв, такие же, как этот, тонкие и глубокие.

— Меня зовут Малосрочник.

— И чё?

— Мы тут обычно представляемся друг другу.

— Да пошел ты.

Картины: Пер, и Ларрен, и мошонка, из которой хлестала кровь, и тетя Лайла, кричавшая у кухонной мойки, и он сам, метавшийся туда-сюда со своим шипом, спрашивая, куда бы еще воткнуть этот шип! Пер плакал, и он прицелился ему в глаза, но тут Ларрен отпустил Пера — только не в глаза, это уж чересчур.

Малосрочник дрожал. Старался скрыть дрожь, но все видели: он дрожит и сомневается. И опять сплюнул, на сей раз на пол.

— Ты откуда?

Новенький зевнул. Два раза.

— Из СИЗО.

— Да я, блин, смекаю, что из СИЗО, мать твою. Документы при себе?

Третий зевок.

— Слышь ты, Малосрачник, или как тебя там! Ты не хуже меня знаешь, что брать с собой в отделение приговор не положено.

Малосрочник раскачивался, вправо-влево, вправо-влево. Пер давно сыграл в ящик, окочурился без яиц, шип конфисковали как вещественное доказательство, в качестве которого он фигурировал вплоть до его заключения в колонию для несовершеннолетних.

— А мне насрать, что тебе положено! Я хочу знать, что ты натворил, мать твою, на хрена мне тут гребаные насильники и стукачи-педики!

Странно, каким тесным вдруг может оказаться помещение, как буквы, складывающиеся в слова и фразы, могут отскакивать от стен, захватывать все пространство, всю силу, словно нет вокруг больше ничего, только дыхание, тишина и ожидание.

Подойти еще ближе новенький не мог, но подошел. И прошипел, брызгая слюной:

— Приключений ищешь на свою жопу?

Одному из них надо бы уступить, хотя бы опустить взгляд. Однако же нет.

— Так вот, заруби себе на носу раз и навсегда, Малосрачник. Никто — понял? — никто не смеет называть меня стукачом-педиком или насильником. И если какой-нибудь хренов алкаш-онанист разинет варежку, дело может кончиться очень плохо. — Новенький тыкал Малосрочника в грудь указательным пальцем. Несколько раз и довольно сильно. Он по-прежнему шипел, только теперь на тюремном романи: — Хункар ди рутепа, бюробенг?

Он еще раз ткнул Малосрочника в грудь, повернулся и пошел назад к дальней камере, к той, где дверь стояла нараспашку.

Малосрочник не шевелился. Проводил новичка пустым взглядом, увидел, как он исчез за дверью, потом посмотрел на Хильдинга, на остальных. И крикнул в опустевший коридор:

— Какого… какого хрена!

Никого. Открытая дверь и указательный палец, тычущий в грудь. Малосрочник снова крикнул:

— Блин, раклар ди романи, чавон?

Леннарт увидел, что он уже там, возле башни на восточной стороне стены. Обычно они встречались здесь в обеденный перерыв или вечером после смены. Нильс снял китель, закинул на плечо. И выглядел совсем молодым, как мальчик перед свиданием.

Приближаясь, Леннарт успел заметить его за несколько секунд до того, как сам был обнаружен, Нильс смотрел в другую сторону, откуда обычно приходил Леннарт. Сегодня Леннарт обедал с Бертольссоном в городе, они выбрали «Постоялый двор» возле рыночной площади, там подавали говяжье филе с вареным картофелем и свежим стручковым горохом. Бертольссон потом высадил его у проселочной дороги, Леннарт объяснил, что должен остаток пути пройти пешком, побыть наедине с собой, постараться понять, что же все-таки произошло. Все эти микрофоны, ручки, камера у лица. За несколько полуденных минут он побывал во всех гостиных, где сложилось свое мнение о том, как вообще-то должны функционировать тюрьмы.

Ветер не унимался.

А ведь три с половиной недели царило полное безветрие. Жара без малейшего дуновения, нескончаемый антициклон над Скандинавией, из-за которого люди потели, становились раздражительными, вечно где-нибудь чесалось, вечно кто-то мешал.

Нильс улыбался. Увидел Леннарта и не смог устоять на месте, пошел навстречу, бережно обнял и не отпускал, поцеловал в лоб, погладил по щеке.

— Ты видел?

— Видел.

Они шли по траве на расстоянии друг от друга. До опушки семьдесят метров. Поравнявшись с первыми елями, на ходу взялись за руки, крепко-крепко.

— Органы сделали все возможное.

— Хватит пережевывать одно и то же.

— Психотерапия средой. Лекарственная терапия. Групповая. Индивидуальная.

— Для них дело не в том, что сделали или не сделали ты и органы. Это же телешоу. Развлекательная передача. Козел отпущения крупным планом, камера раздевает его догола, заставляет потеть, заикаться, хлопать глазами, редакция в восторге, а зрителям в креслах и на диванах главное — похохотать над кем-нибудь, лишь бы забыть собственные скандалы и конфликты, лишь бы поскалиться над тупицей чиновником. Плюнь ты на них. Речь не о содержании. А о том, чтобы попасть в точку и поднять рейтинг.

— Нильс, ты что, не понимаешь? Бернту Лунду предоставили всё возможное, а он при первом удобном случае избивает двоих охранников и смывается в город, чтобы подрочить на мертвых маленьких девочек.

Ветер до них больше не долетал. Густой и неухоженный лес вокруг, старые ели и сосны; они шли по тропинке к водонапорной башне, два с половиной километра туда и обратно. Обычно это занимало полчаса, тогда они могли провести еще полчаса за избушкой возле башни, на том месте, где много раз занимались любовью. Туда редко кто забредал, а немногих прохожих они всегда могли увидеть заранее, ведь подойти можно только с одной стороны, дремучий лес создавал вторую стену.

Нильс крепче сжал руку Леннарта, потянул его к избушке:

— Пошли.

— Извини, не могу. Я помню, что говорил раньше, но не могу. Я хочу поговорить с тобой. Только поговорить. Мне нужно избавиться от этой проклятой камеры. Ты такой умный, Нильс. Помоги мне. Поговори со мной. Объясни.

Нильс погладил его по виску, по волосам.

— Любовь моя.

Леннарт прикрыл глаза. Нильс дышал на него и говорил:

— Слушай. Ничего этого больше нет. Я знаю. Бернт Лунд из тех, кого понять невозможно. Он опасен для нас. Опасен для себя самого. Иногда от человека не защититься. На самом деле. Человек — единственное млекопитающее, уничтожающее себе подобных. Один человек может ненавидеть другого, может убить другого, может рискнуть существованием собственной расы, дьявольское существо, единственное с таким стремлением к самоуничтожению. Это правда, непостижимая правда.

Они обнимали друг друга. Там кто-то шел, отрезанный непролазной стеной хвойного леса, поневоле шел в их сторону, он пройдет мимо избушки, как и все остальные, ничего не заметив. Обнимая Нильса, Леннарт вдруг ощутил желание, страсть захлестнула его, он тосковал по Марии, по ее телу, видел ее бедра, искал, жаждал ее.


Пальцы торопливо разворачивали алюминиевую фольгу, дергались, мешая друг другу.

Внутри был плоский коричневый брикет.

Они заказали «стеклянного турка». Глюки от него самое оно, круто вставляло. Оба метались по Аспсосу и отделению X, стараясь перетерпеть часы ожидания. Перемогались изо всех сил.

Заказали у грека, тот доставил. Они откатили полцены и теперь задолжали больше, чем могли себе позволить. Надо было обойтись «прессованным марокканцем» или «желтой губой», но Хильдинг до тех пор ныл, и упрашивал, и пресмыкался, пока Малосрочник не уступил. Они заказали «стеклянного турка» и три дня ждали. Сейчас оба улыбались крупинкам стекла, которые взблескивали, когда они подносили гашиш к свету в душевой.

— Видишь стекло?

— Ясный перец, вижу.

— Похоже, неплохое дерьмо.

— «Турок» всегда хорош.

Хильдинг достал из кармана зажигалку, подал Малосрочнику. Тот молча щелкнул ею, подставил огонек под фольгу. Обычно хватало одной минуты. Плоский коричневый брикетик размякал, и он кончиками пальцев мял эту массу и формовал. Табак был у Хильдинга в другом кармане, они обычно мешали двадцать пять к семидесяти пяти, «турецкое стекло» с табаком.

— Вкусно пахнет.

— Мать твою, Срочник.

Хильдинг стал на цыпочки, надавил руками на одну из потолочных плит рядом с лампой. Секунда — и плита приподнялась, Хильдинг запустил руку в щель, выудил кукурузную трубку. Малосрочник размял наркоту, набил трубку, поднес огонь к головке, сделал первую затяжку, чтобы раскурить, затянулся еще раз и передал трубку Хильдингу, которому не терпелось сунуть ее в рот.

После двух затяжек один передавал трубку другому, снова и снова. В душевой было тихо, из нескольких кранов капала вода, одна из ламп под потолком мигала, кап-кап, миг-миг, кап-кап, миг-миг, отличный «турок», еще лучше, чем прошлый раз.

— Козлы, Хильдинг-Задиринг, вот козлы. — Малосрочник опять дважды затянулся, протянул трубку, хихикнул: — Знаешь, Хильдинг-Задиринг, стоим мы с тобой тут, в этой гребаной душевой, курим отличный гаш и даже не думаем, что это, в натуре, лучшее место, где можно расправиться с насильником.

Малосрочник снова хихикнул. Хильдинг удивленно посмотрел на него:

— Ты о чем?

— Мы даже не думаем об этом.

— Ты про эту вот гребаную душевую? И чё? Мы тут, по-моему, достаточно насильников и стукачей помяли. Чё тут нового-то? На зонах в Америке они ведь друг друга в параши башкой кунают.

Малосрочник хихикал не переставая. Так действовало «турецкое стекло»: сперва он хихикал как ненормальный, потом становился похотливым как ненормальный, а покурив опять, пугался воспоминаний, опять являлся Пер со своей пиписькой, и он опять искал шипы, видел кровавую мошонку.

Малосрочник глубоко затянулся, задержал трубку в руке, дразнил Хильдинга, одновременно хлопнув его по затылку.

— Ни хрена ты не понимаешь, Хильдинг-Задиринг, мы не мять собираемся, здесь покруче будет.

Хильдинг потянулся за трубкой, Малосрочник отдернул руку, упорно не выпуская трубки.

— Пойми ты, наконец. В следующий раз, когда к нам в отделение поступит насильник, мы подкараулим этого гада, дождемся, чтоб он пошел в душ. А когда он будет стоять там весь мокрый, ты устроишь на прогулочном дворе хорошую заварушку, чтобы все вертухаи сбежались.

Хильдинг не слушал. Он стремился к трубке, снова протянул за ней руку:

— Какого черта! Теперь моя очередь.

Малосрочник, хихикая, подбросил кукурузную трубку вверх, под самый потолок, поймал ее.

Передал Хильдингу, который жадно сделал две глубокие затяжки.

— Пойми ты, говорю. Короче, стоит он у нас в душе. Потом захожу я или Сконе, и мы мочим его по яйцам, пока не замычит. Потом черед за мясником. Режем козла на мелкие кусочки, ломаем ему все оставшиеся косточки. Снимаем гребаный толчок и спускаем все клочья в сливную трубу в полу. Потом ставим унитаз на место и раз-другой сливаем воду. Душем на пол — и крови как не бывало.

Хильдинг думать забыл и про курево, и про то, чья очередь. Он был сам не свой, на лице, обычно совершенно равнодушном, пустом, будто он носил маску с одним и тем же застывшим выражением, теперь отражалось то отвращение, то восторг, он чуял ненависть Малосрочника, от которой дух захватывало, правда, Малосрочник из тех, кто в любую минуту мог сорваться, Хильдинг помнил жуткое зрелище, когда в спортзале он лупцевал того хмыря дисками и гантелями, пока тот не перестал шевелиться.

— Блин, Срочник, ты шутишь.

Малосрочник выхватил у Хильдинга трубку, которую тот никак не отпускал, и с удовольствием затянулся.

— Нет, не шучу. Какого рожна шутить-то? Хочу попробовать. С первым же попавшимся насильником, который сюда попадет. Хочу посмотреть, как оно сработает. Хочу еще разок почувствовать, каково это — воткнуть шип и повернуть.


Леннарт Оскарссон спешил. Слишком надолго задержался у избушки возле водонапорной башни, уйти-то нелегко: Нильс не хотел отпускать его, и он сам не хотел, чтобы его отпустили. Торопливо прошел мимо дежурного охранника — опять этот окаянный Берг, других, что ли, нету? — в отделение А, где сидели два десятка заключенных с приговорами за серьезные сексуальные преступления; их не поместишь в отделения общего режима, они вызывают ненависть, рождают месть и иерархическую покорность: бей их, тогда не придется самому терпеть колотушки.

Берг махнул рукой и поднял вверх большой палец. Насмехается, что ли? Леннарт не разобрал. Хотя вряд ли этот тупица понял, что телекамера на несколько минут раздела его догола.

Отвечать он не стал. Заспешил по первому коридору, на полдороге решил свернуть вправо, на лестницу, подняться наверх и пройти через отделение X, выиграв таким образом несколько минут и массу шагов.

Шагая через две ступеньки, он думал о Марии и о лжи, которой наутро придется потчевать ее за завтраком, о Нильсе, который во время каждого любовного акта просил его порвать с женой и сделать его своей новой семьей, об Оке Андерссоне и Ульрике Бернтфорсе, с которыми работал много лет и которые зачем-то открыли заднюю дверь автобуса и выпустили одного из опаснейших преступников, о Бернте Лунде, который теперь разгуливал на воле, и искал, и жаждал, и выбирал девятилетних девочек, о пресс-конференции, к которой готовился много лет и которая должна была стать карьерным трамплином, а стала публичным изнасилованием.

Никто не трогал его гениталии, но камера и микрофон оскорбили его так же, как оскорбляет насильник.

Он ведь не стоял в стороне, и представление о том, что фактически он во всем участвует, заставило его думать, что он не брошен на произвол судьбы, ему понадобилось время, чтобы осознать, что кто-то использовал его в своих интересах.

Он думал о считаных часах, минувших с тех пор, как он проснулся сегодня утром.

О том, что жизнь чертовски запутанная штука.

Порой ему было совершенно невмоготу. Средний возраст подгонял его к старости, а он не поспевал. Времени на размышления не оставалось, все откладывалось на потом, зачастую ему хотелось просто зажмуриться — зажмуриться и твердо знать, что все уже позади, кто-то другой принял решение, и все опять хорошо. Так он в детстве садился на пол и зажмуривался, пока мама с папой работали по хозяйству, а когда снова открывал глаза, все у них было готово, что-то происходило, пока он сидел тихо и безучастно, кто-то другой все устраивал, все решал, от него требовалось только одно — зажмуриться, и все само собой становилось как надо.

Он отпер дверь в отделение X. Знал, что ни коллеги, ни заключенные не одобряли эти никчемные пробежки, но он спешил, а это был короткий путь. Поздоровался с одним из охранников, не вспомнив его имени, кивнул нескольким арестантам, игравшим в карты у телевизора. Прошел мимо душевой и чуть не столкнулся с Малосрочником и его холуем. Ишь, амбалы. Глаза застывшие, движения судорожные, из душевой несет наркотой. Холуй пробормотал: «Мое почтение, Гитлер», а Малосрочник Линдгрен захихикал и протянул руку, поздравить хотел с выступлением по телевизору. Леннарт Оскарссон как бы не заметил протянутой руки; как и весь остальной персонал, он знал, что именно Линдгрен насмерть забил в спортзале одного из его заключенных, знал, но никто ничего не видел, никто ничего не слышал, а без доказательств далеко не уедешь, даже на зоне.

Новая дверь, отпереть, запереть, вниз по лестнице, через двор к следующему строению, вверх по двум лестничным маршам, отделения А и Б, сексуальные отделения, его хозяйство.

Они ждали его. Собрались в комнате для совещаний.

— Прошу прощения. Я опоздал. Чертовски опоздал. Тяжелый день.

Они улыбнулись, вроде бы сочувственно, ведь тоже смотрели телевизор, аппарат в проходной комнате еще работал, когда он шел мимо. Пятеро новичков-стажеров, они закончили краткосрочные курсы и с завтрашнего дня приступят к работе в отделениях для педофилов и насильников. С блокнотами и ручками они сидели за овальным столом, это был первый день в их новой жизни.

— Амурик.

Он всегда так начинал. Снял колпачок с зеленого фломастера, который сильно пах спиртом, и прописными буквами вывел на блестящей белой доске: «А-М-У-Р-И-К».

Все пятеро сидели молча. Теребили свои ручки, прикидывали, записывать или нет. Стоит записывать или выставишь себя дураком? Новички пребывали в нерешительности, а он им не помогал, продолжал говорить и время от времени писал на доске какое-нибудь ключевое слово либо цифру.

— Они здесь живут. Примерно от двух до десяти лет, в зависимости от того, скольких изнасиловали и насколько больны душевно.

По-прежнему тишина. Дольше, чем обычно.

— Пятьдесят пять тысяч приговоров. За преступления, совершенные в минувшем году в этой паршивой маленькой стране. Как мы только справляемся? Сам не понимаю. Из них пятьсот сорок семь на сексуальной почве. Меньше половины прошли весь путь до заключения в тюрьму.

Некоторые начали записывать. С цифрами проще. Статистика не требует оценок.

— Раз нам известно, что на данный момент в шведских тюрьмах сидит примерно пять тысяч человек, то двести двенадцать сексуальных маньяков вроде бы не должны создавать никаких проблем. Верно? Четыре процента. Один из двадцати пяти. Но обстоит как раз наоборот. Они — проблема. Риск. Объект ненависти. Поэтому их держат в специальных отделениях. Как здесь. Но иногда, иногда попросту не хватает мест. Тогда им приходится ждать очереди, а нам — втихаря временно распихивать их по отделениям общего режима. И если другие заключенные — как здесь, в Аспсосе, — узнают, что по какой-то причине вместе с ними сидит насильник, происходит взрыв. Они избивают его до потери пульса, пока мы их не растащим.

Мужчина лет сорока, сменивший профессию, поднял руку, как школьник.

— Амурик? Вы так сказали и написали.

— Ну да.

— Это важно?

— Не знаю. Мы их здесь так называем. Через два дня и вы их так же звать будете. Ведь так оно и есть. Все, проехали.

Леннарт ждал. Знал, что будет. И гадал, кто из них начнет. Наверное, вон та молодая женщина. Обыкновенная, как все они. У самых молодых впереди долгий срок, они еще верят в возможность перемен и менее всего имели дело с временем, которое забирало жизнь и силу в обмен на опыт и приспособляемость.

Он ошибся. Снова заговорил мужчина, сменивший профессию:

— Откуда такой цинизм? Какое вы имеете право? — В голосе сквозило волнение. — Я не понимаю. На курсах меня учили тому, что я и раньше знал. Что люди не объекты. Вы мой будущий начальник, и ваше отношение меня пугает.

Леннарт вздохнул. Он уже не раз участвовал в этом спектакле. И частенько встречался с ними позднее, в какой-нибудь другой тюрьме, когда они были на несколько лет старше, продвинулись по службе и исполняли другие обязанности. Они тогда шутили, вспоминали свои первые шаги и оправдывали свои давние позиции как нереализованные амбиции новичка.

— Вы вольны думать как угодно. Ваше право. Называйте меня циником, если вас это заводит. Но сперва ответьте: вы пришли в порноотделение Аспсосского учреждения, потому что хотите деобъективировать амуриков и мечтаете направить их на путь истинный?

Мужчина, который на следующий день начнет службу в отделении А, медленно опустил руку, притих.

— Не слышу. Это так?

— Нет.

— В таком случае почему?

— Меня сюда направили.

Леннарт старался не показывать, что весьма удовлетворен. Он ведь знал конец спектакля, играя в нем главную роль. В полной тишине долго смотрел на них, на всех пятерых и на каждого в отдельности. Кто почесывался, кто продолжал списывать цифры, усердно выводя их в блокноте.

— Давайте начистоту. Здесь есть хоть один, кто добровольно подал заявку в порноотделение Аспсоса?

Он знал ответ. После семнадцати лет в Аспсосе ни разу не встречал коллег, чья мечта заканчивалась у педофилов в отделениях А и Б. Сюда направляли. Отсюда стремились уйти. Сам он стал начальником. Зарплата повыше и надежда воспользоваться более высоким положением, чтобы перебраться на другой руководящий пост в другом месте. Он медленно прошелся за спиной у пятерых в комнате совещаний. Не стал сию минуту требовать ответа на последний вопрос, пусть сами попробуют понять и сформулировать ответ, только тогда они смогут в ближайшие месяцы найти и принять свое место. Леннарт остановился у окна, спиной к ученикам. Солнце стояло высоко, дождя давно не было, и шаги заключенных внизу во дворе поднимали тучи пыли. Одни играли в футбол, другие бегали трусцой вдоль колючей проволоки. В углу прогуливались двое, нетвердо, медленно, он узнал Линдгрена и его холуя, оба по-прежнему под кайфом.

Микаэла ушла рано. Пока он спал. Ночь за ночью один и тот же ритуал: когда за окном просыпался город, он, вычислив первого газетчика и самые ранние грузовики, наконец засыпал, около полшестого. Долгие часы размышлений теснились в измученном теле, и в итоге его неутомимость не выдерживала, он засыпал и спал без сновидений почти до обеда.

От сегодняшнего утра память Фредрика сохранила туманные образы: обнаженная Микаэла ложится на него, он ничего не понимает, она шепчет ему на ухо «соня ты мой» и легонько целует в щеку, идет в ванную, под душ. Комната Мари как раз за стеной, возле которой стояла ванна, и обычно девочка просыпалась от шума воды в трубах, когда Микаэла принимала душ. Этим утром здесь был и Давид, Микаэла приготовила завтрак для себя и для детей, а он оставался в постели, потому что не мог встать и составить им компанию, снова провалился в крепкий сон и поднялся только в начале двенадцатого, когда Мари сменила видеокассету и мультгерои завопили фальцетом.

Нужно спать по ночам.

Так больше нельзя. Просто нельзя.

Он не работал и не участвовал в жизни других людей. Тех утренних часов, когда плодотворно работал, писал, с восьми утра и до полудня, больше не существовало, он даже не находил времени съездить из Стренгнеса в «писательскую берлогу» на острове Арнё, хотя раньше ездил туда каждый день утром и после обеда, всего-то пятнадцать минут на машине. Мари неплохо научилась проводить утренние часы самостоятельно, а Микаэла, которая, слава богу, работала в том же детском саду, куда ходила Мари, изо дня в день следила, чтобы остальной персонал спокойно относился к тому, что один из детей появляется не раньше полудня.

Он сгорал со стыда. Чувствовал себя как алкоголик, который накануне вечером поклялся больше не пить, а наутро проснулся в похмелье, усталый, с больной головой, изнывая от страха начать еще один день обещанием завтра исправиться.

— Привет.

Перед ним стояла дочка. Он подхватил ее на руки.

— Привет, девочка моя. Поцелуешь?

Мокрый ротик коснулся его щеки.

— Давид ушел.

— Правда?

— Заходил его папа, забрал его.

Они же знают меня, подумал он. Знают, что я в ответе. Знают. Он стряхнул с себя досаду, поставил Мари на пол.

— Ты ела?

— Микаэла нас покормила.

— Ну, это было давно. Еще хочешь?

— Я хочу поесть в садике.

На часах четверть второго. Как долго работает сад? Остался ли у них обед? На одевание нужно десять минут, а ехать туда пять минут. Полвторого. Полвторого они будут там.

— О'кей. Давай одеваться. Поешь в садике.

Фредрик достал из гардероба джинсы, белая майка лежала на стуле. На улице жарко, но шорты он терпеть не мог — выглядишь как дурак с белыми-то ногами. Мари сновала по передней с майкой и шортами в руке, он жестом остановил ее, помог вывернуть майку.

— Хорошо. Какие туфельки?

— Красненькие.

— Как скажешь.

Он надел ей туфельки, защелкнул кнопки декоративных металлических пряжек. Всё, можно идти. Телефон.

— Телефон звонит, пап.

— Мы не успеем.

— Успеем.

Мари побежала на кухню, в туфельках, дотянулась до телефона на стене возле холодильника. Сказала «алло» и расцвела, звонил кто-то, кто ей нравился.

— Это мама, — шепнула она Фредрику.

Он кивнул. Мари рассказала о Страшном Сером Волке, который охотился за ней вчера, и о поросятах, которые победили, и о бутылке шампуня, которая закончилась, а она знала, что на самой нижней полке в шкафу в ванной есть еще две. Потом рассмеялась, чмокнула трубку и передала ему.

— Тебя, пап. Мама хочет поговорить.

Он еще толком не проснулся. Стоял с трубкой в руке, а тело пока с трудом различало голоса. Женщина в трубке, по имени Агнес, которую он любил как никого на свете и которая попросила его уйти, и другая женщина, по имени Микаэла, которая несколько часов назад голая лежала на нем, была на шестнадцать лет моложе и недавно ушла, он чувствовал наготу Микаэлы и слышал в трубке голос Агнес, находился сразу и в прошлом, и в настоящем, голова закружилась, дыхание перехватило, пошатнувшись, он отвернулся, Мари не увидела.

— Да?

— Когда вы приедете?

— Приедем?

— Мари же сегодня у меня.

— Нет.

— Что значит «нет»?

— У тебя она будет в понедельник. Мы же поменялись. Или?

— Вовсе мы не менялись.

Он слишком устал. Не сейчас. Не сегодня.

— Агнес, я не в силах. Я устал и тороплюсь, и Мари стоит рядом, при ней я не стану с тобой препираться.

Он снова отдал трубку Мари, одновременно потирая руки — условный знак, что надо спешить.

— Мама, мы в садик опаздываем.

Агнес — женщина умная, она никогда не выплескивала свое раздражение на Мари. И он любил ее за это.

— Мам, всё.

Мари поднялась на цыпочки, повесила трубку, но та соскользнула и со стуком упала на микроволновку на рабочем столе. Фредрик поднял ее и повесил на место.

— Давай, солнышко. Побежали.

По дороге через кухню он взглянул на часы над обеденным столом. Двадцать пять второго. Должны успеть к половине. Дочка может остаться там до четверти шестого. Успеет и пообедать, чуть позже обычного, и погулять часок-другой. Она будет довольна — почти как после целого дня в садике, — когда он за ней приедет.

Полвторого. Свен глянул на зеленый будильник, стоявший у Эверта на письменном столе. Его рабочий день закончился несколько часов назад. В машине лежали торт и вино. Ему надо домой, к Аните и Юнасу, немедленно! К обеду в тишине и покое. Сегодня ему исполнилось сорок.

Казалось, работа, дни и ночи в городской полиции, более не имела значения. Еще совсем недавно он готов был провести на службе брачную ночь, развестись только затем, чтобы избежать компромиссов с ночной сменой. В последнее время он частенько говорил об этом с Эвертом. За последний год они очень сблизились. Свен пытался объяснить запретное чувство, объяснить, что на самом деле ему в высшей степени наплевать на всех этих психов и на их идиотские поступки. Он словно бы уже иссяк, в сорок лет уже ждал пенсии и прочего, хотел сидеть на веранде и тихо-спокойно завтракать, совершать долгие прогулки по берегу Орстаского залива, быть дома, когда Юнас прибегал из школы, полный жизни и энергии. Свен служил в полиции уже двадцать лет. Впереди еще двадцать пять. Он тяжело дышал, не мог, не хотел примириться с тем, что время его жизни шло в грязном полицейском участке, среди толстенных папок с текущими делами. Юнасу будет тридцать, когда отец выйдет на пенсию. И у них, черт побери, не будет времени на встречи.

Эверт понимал. Он не имел семьи, и день на службе был для него всем, он ел, пил, дышал полицейской работой. Но ему знакомо то же, что и Свену, он видел, насколько бессмысленно целиком уходить в работу, которая в один прекрасный день вдруг закончится, и часто говорил, что понимает, его работа тоже закончится, понимает, но ему неохота думать об этом.

— Эверт.

— Да?

— Я хочу домой.

Эверт ползал на коленях по полу, второй раз собирая содержимое корзины для бумаг. Две банановые кожурки порвались, расплющились и оставили большие пятна на бежевом ковролине.

— Я знаю, что хочешь. А ты прекрасно знаешь, что домой мы пойдем, когда снова возьмем Лунда.

Он поднял голову, стараясь разглядеть край письменного стола, где стоял будильник.

— Шесть с половиной часов прошло. А мы ни хрена не знаем. Ни хрена. Придется тебе подождать с тортом.

«Пощади мое сердце», оригинал: «Рiск up the pieces», с хором и оркестром, записано в Швеции, 1963 г.

Сив Мальмквист на третьей смешанной пленке, где с размытого фото на пластиковой кассете Сив улыбается в восхищенную камеру.

— Я сам ее снимал. Я рассказывал? Народный парк в Кристианстаде, тысяча девятьсот семьдесят второй.

Он подошел к Свену, который по-прежнему сидел в посетительском кресле, наклонился к нему, протянул руку:

— Разрешите?

Не дожидаясь ответа, он повернулся, сделал несколько танцевальных па. Странное зрелище — хромой, неприветливый Гренс кружится возле письменного стола под музыку начала шестидесятых.


Они поехали на машине Свена. Коробку с тортом и пластиковый пакет с дорогим вином Эверт переложил с пассажирского сиденья наверх, к заднему стеклу. Через весь город, из Крунуберга, по Свеавеген, в направлении трассы Е-18. Столичные улицы безлюдны, жара гнала горожан-отпускников в парк, на пляж, к воде, темный асфальт отражал все живое, словно дыхание наталкивалось на твердь.

Свен ехал быстро. Сначала дважды на желтый, потом дважды на красный, немногочисленные машины, которые ждали зеленого, злобно сигналили. Лунд объявлен в розыск по всей стране, в их распоряжении два десятка патрульных экипажей Стокгольма, а они ни хрена не знают.

— Он облизывает им ноги.

Эверт заговорил впервые за всю поездку, глядя в пространство перед собой. Свен вздрогнул от неожиданности, едва не выехал на среднюю полосу и не врезался в автобус, который как раз обгонял.

— Никогда раньше не видел такого. Я видел изнасилованных детей, убитых детей, даже детей, исколотых острыми металлическими предметами, но такого не видел никогда. Они лежали на бетонном полу, будто выброшенные, все в грязи, в крови, только ноги чистые. Судмедэксперты обнаружили несколько слоев слюны, он лизал им ноги по нескольку минут и до, и после их смерти.

Свен прибавил газу. Пластиковый пакет скользил то вправо, то влево, бутылки назойливо звякали.

— Обувь тоже. Всю одежду он разложил на полу, с расстоянием в два сантиметра. Напоследок обувь. Пара розовых лакированых туфелек, пара белых кед. Одежда грязная, как и сами девочки. Пыль, мусор, кровь. А обувь блестела. Еще больше слоев слюны. Он их долго мусолил.

Даже на Е-18 транспорта мало. Свен держался левого ряда, на высокой скорости обходил редкие машины. Он был не в силах ни говорить, ни расспрашивать о Лунде, сейчас ему не хотелось знать больше ничего. Он едва не проскочил нужный съезд, в последнюю секунду резко затормозил, бросил машину вправо через три ряда, свернул на дорогу к Аспсосу.

Леннарт Оскарссон ждал на парковке.

Выглядел он явно расстроенным, нервным, несколько задерганным. Немудрено, он же был козлом отпущения. Именно его телевизионщики недавно раздели догола. К тому же он знал, каково мнение Эверта Гренса о решении отправить Бернта Лунда среди ночи в больницу, через весь город в сопровождении двух конвоиров.

— Здравия желаю.

Эверт Гренс протянул руку с небольшой задержкой, ему доставляло удовольствие немножко помучить одного из идиотов, которые окружали его.

— Ну, здравствуй.

Оскарссон пожал ему руку и быстро отпустил, посмотрел на Свена:

— Здравствуйте. Леннарт Оскарссон. Кажется, мы незнакомы.

— Свен. Свен Сундквист.

Они вместе направились к большой калитке Аспсосского учреждения. Она тотчас открылась, и они вошли. В караульном помещении дежурил Берг. Он узнал Эверта, они кивнули друг другу. Но Свена видел впервые.

— А вы?..

Оскарссон остановился, вернулся к окошку, раздраженно бросил:

— Он со мной. Из городской полиции.

— На него нет заявки.

— Они ищут Лунда.

— Это меня совершенно не интересует. Меня интересует, почему не заказан пропуск.

Свен перебил Оскарссона, который собрался рявкнуть что-то, о чем впоследствии наверняка пожалеет.

— Вот. Мое удостоверение. О'кей?

Берг долго рассматривал паспортную фотографию, потом отыскал в базе данных личный номер Свена.

— У вас нынче день рождения.

— Да.

— Что же вы тогда здесь делаете?

— Вы меня пропустите?

Берг махнул ему, и они друг за другом вошли в первый коридор. Эверт громко расхохотался.

— Ну и болван! Какого черта вы его тут держите? Когда он дежурит, сложнее войти сюда, чем выйти.

Они шли через подвал. Эверт смотрел по сторонам, вздыхал. Стены такие же, как во всех подвальных коридорах шведских тюрем. Длинные настенные рисунки, более или менее талантливые, проект терапии для заключенных, под руководством наемных консультантов. Внизу всегда синий цвет, всегда масса однозначных символов: открытые тюремные решетки, птицы, взмывающие к небу, и прочая чепуха, связанная со свободой. Этакая взрослая мазня, подписанная — Бенке, Лелле, Хинкен, Зоран, Яри, Гетен, 1987 г.

Оскарссон со связкой ключей прошагал в длинный переход, отпер стальную дверь. Им встретилась шумная ватага заключенных, направлявшихся в спортзал, двое конвоиров впереди, двое сзади. Эверт снова вздохнул, с многими он сталкивался раньше. Некоторых допрашивал, против некоторых свидетельствовал, некоторых старичков поймал, еще когда патрулировал улицы.

— Здорово, Гренсик! Гуляешь, да?

Стиг Линдгрен, один из членов закрытого общества, из тех, кто никогда не сможет жить нигде, кроме как за стенами, — запри и выброси ключ, мразь все равно наружу не хочет. Эверт устал от этих типов.

— Заткнись, Малосрочник, иначе расскажу твоим неудавшимся дружкам, за что тебя так прозвали.

Вверх по лестнице, в отделение А. Секс-отделение.

Леннарт Оскарссон шел на несколько шагов впереди, Свен и Эверт — за ним, чуть медленнее, озираясь по сторонам. Отделение как отделение. Тот же уголок с телевизором, бильярдный стол, кухня, камеры. Разница в том, что преступления, за которые сидели здесь, рождали во внутреннем обществе такую же ненависть, что и на улицах города, здешним зэкам грозила смерть, если они появлялись в неподходящих местах тюрьмы.

Оскарссон указал на дверь одной из камер. Номер одиннадцать. Пустая стальная поверхность. Все остальные двери были замысловато разукрашены обитателями, которые несколько лет проводили в камере. Афиши, газетные вырезки, фотографии. Но не в камере номер одиннадцать.

Эверт Гренс успел подумать, что ему следовало побывать здесь, за этой дверью, еще полгода назад. В камере Лунда. Когда он распутывал дело о детской порнографии и впервые по-настоящему заглянул в новое закрытое царство педофилов, запрятанное среди баз данных и страниц Интернета. Он видел фотографии детей, фотографии, которые ему никогда прежде не приходилось разглядывать: раздетые дети, дети, которых насиловали, унижали, над которыми издевались, одинокие дети. Детская порнография не приходила откуда-то из-за границы, как в начале следствия думали он и его коллеги, а имела куда более узкий и дерзкий источник. Их было семеро.

Элитарный клуб сексуальных преступников-рецидивистов.

Некоторые за решеткой, большинство недавно освобождены.

Они создали собственное виртуальное шоу. Представления транслировались через компьютер и Интернет в определенное время, словно часть сетки телепрограмм. Каждую неделю в одно и то же время: по субботам, в восемь часов. Сидели у компьютеров, ждали еженедельного представления, с постоянно растущими требованиями: в следующий раз голых детей должно быть больше, чем в прошлый, тех, которых недавно хватало, и теперь, и потом недостаточно. Дети, которые спокойно сидели, теперь должны трогать друг друга, дети, что трогали друг друга, должны подвергаться насилию, а те, кого насиловали, должны терпеть еще большее насилие; прежнего фотографа необходимо любой ценой переплюнуть. Семеро педофилов, закрытое общество, собственные фотографии собственных преступлений, аккуратно отсканированные и выложенные в Сети.

Так продолжалось почти год, но в итоге их разоблачили.

Как на скачках, соревнования по детской порнографии.

Бернт Лунд — один из этой семерки. Он единственный сидел в тюрьме, и по этой причине только ему дозволялось рассылать через компьютер в камере старые, сделанные ранее и известные фотографии, учитывая совершённые им преступления, его статус все равно был неоспорим, как и его право участвовать. Трое из остальной шестерки после разоблачения успели получить значительные сроки. Против четвертого, Хокана Аксельссона, шел судебный процесс. Что до двоих последних, то здесь доказательная база оказалась слабовата, вероятно, им удастся уйти от приговора, все всё знали, но это не играло роли: недоказанное как бы и не существует, и в тени следствия они могли украдкой завязать новые контакты, выстроить новый фундамент для распространения детской порнографии.

Их много, одного посадят, другой тотчас займет его место.

Эверт проклинал себя. Нужно было наведаться в камеру Лунда, еще когда шло дознание. Время поджимало, через СМИ их подстегивало возмущенное общественное мнение, и наперекор своим принципам он отказался от мысли лично съездить в Аспсос, послал к Лунду вместо себя двух коллег помоложе, в камеру, доверху забитую самодельными сидиром-дисками с тысячами фотографий поруганных детей. Если б он тогда побывал в одиннадцатом номере секс-отделения, то, вероятно, знал бы больше; если б он тогда вник в повседневную жизнь Лунда, то, вероятно, не стоял бы сейчас перед неизвестностью, не дал бы этой сволочи преимущества.

— Вот.

Оскарссон повернул ключ, открыл дверь.

— Н-да, как видите, аккуратист.

Свен и Эверт вошли в камеру. И тут же остановились. Очень странное помещение. На первый взгляд похоже на соседние. Окно, кровать, шкаф, несколько полок, умывальник, примерно восемь квадратных метров. Странность заключалась в другом. Подсвечники, камешки, деревяшки, ручки, окурки косяков, одежда, папки, батарейки, книги, блокноты — все разложено рядами. На полу, на застланной кровати, на подоконнике, на полках. Как на выставке. Два сантиметра от одного предмета до другого. Словно костяшки домино, непрерывный ровный ряд — сдвинь один предмет, и все нарушится.

Эверт порылся в кармане пиджака. Достал календарик, по краю размеченный как линейка. Шагнул к кровати, приложил календарик к выложенным в ряд камешкам. Два сантиметра. Двадцать миллиметров. Не больше и не меньше. Потом измерил расстояние от ручки до ручки на подоконнике. Два сантиметра. Двадцать миллиметров. На полках, между книгами, два сантиметра, окурок на полу в двадцати миллиметрах от батарейки, двадцать миллиметров от блокнота до пачки сигарет.

— Здесь всегда так?

Оскарссон кивнул:

— Да. Всегда. Вечером, когда разбирает постель, он укладывает камешки на полу в новый ряд. Измеряет расстояние. Утром, застелив кровать, поднимает камешки и снова укладывает на разглаженное покрывало, ровно в двадцати миллиметрах друг от друга.

Свен поднял несколько ручек. Самые обычные. Повертел несколько камешков. Самые обычные, один невзрачнее другого. Папки, блокноты. Ничего особенного. Папки пустые, без содержимого, блокноты нетронутые, ни одна страница не использована. Он обернулся к Оскарссону:

— Ни черта не понимаю.

— А что тут понимать?

— Не знаю. Ну хоть что-нибудь. Скажем, почему он облизывает детские ноги.

— С чего вы взяли, что это нужно понимать?

— Я хочу знать, где он. Куда направляется. Просто хочу схватить этого мерзавца, поехать домой, съесть торт и напиться.

— Сожалею. Вы никогда этого не поймете. Здесь нет рационального объяснения. Он и сам не знает, зачем облизывает мертвые ноги. Думаю, он понятия не имеет, зачем раскладывает вещи рядами, на расстоянии двух сантиметров друг от друга.

Эверт приставил большой палец к календарику, за черточкой, отмечающей два сантиметра. Поднес к лицу, и все невольно уставились на его большой палец и на двадцать миллиметров.

— Контроль. И больше ничего. Все они одинаковы. Наслаждаются насилием, потому что контроль у них в руках. Власть и контроль. Этот тип — крайность. Но именно так объясняются ряды камешков. Порядок. Структура. Контроль.

Он опустил календарик на кровать, позади камешков, потом резко взмахнул рукой, смел их на пол, один за другим.

— Мы же знаем. Он садист. Знаем, что от ощущения власти у таких, как Лунд, встает. Вот так оно и работает. Когда власть у него, когда беспомощен кто-то другой, когда он решает, навредить ли и как сильно. Вот почему у него встает. Вот почему он кончает перед связанными и избитыми девятилетками.

На подоконнике, где рядком лежали ручки, он поступил так же, резким движением смахнул все на пол.

— Кстати, фотографии в компьютере. Как они расположены?

Оскарссон долго смотрел на ручки, сваленные кучей на полу, без всякого порядка. Потом посмотрел на Эверта, с удивлением, будто не понял вопроса.

— Расположены? В каком смысле?

— Как он их сортировал? Я, черт возьми, не помню. Помню их лица, их глаза, их жуткое одиночество. Но расстояние между фотографиями не помню.

— Не знаю. Правда не знаю. Вообще об этом не думал. Но могу выяснить. Если, по-твоему, это важно.

— Да. Важно.

Оскарссон сел на кровать:

— До завтра потерпит?

— Нет.

— Хорошо, получишь сегодня. Когда закончим здесь. Материал у меня в кабинете.


Вместе они обыскали всю камеру. Ощупали и обнюхали каждый уголок пристанища, где Бернт Лунд обитал последние четыре года.

Никакой информации не нашлось.

У него не было плана.

Он сам не знал, куда направляется.

Фредрик открыл дверцу машины. По Стренгнесу он проехал с превышением скорости: зная, что на мосту Тустерёбру скорость ограничена до тридцати, гнал на семидесяти, но ведь обещал Мари, что в садике они будут к половине второго, а обещания надо выполнять.

Ей нужно в садик, потому что папе нужно работать. Ложь сегодня и ложь вчера. Ей нужно в садик, чтобы сохранить за собой место, чтобы поддержать имидж тяжко работающего папы, который писал и нуждался в уединении, чтобы рождать умные мысли. Но умные мысли не появлялись уже который месяц. За последние недели он не написал ни единого слова. Его будто судорогой свело, и он не знал, как от нее избавиться.

Вот почему Франс преследовал его по ночам, вот почему он вспоминал побои, вот почему не мог заниматься любовью с молодой красивой женщиной, которая прижималась к нему по утрам, а поневоле сравнивал ее с другой, запутываясь в отношениях, каких более не существовало, в отношениях с Агнес. Как будто работа, писание отнимали все время на размышления, вообще-то он всегда именно так и делал — работал, работал, работал, чтобы не думать и не чувствовать, в нем действовал мотор, который не останавливался ни на минуту, гнал его вперед, — находясь в движении, он уходил от прошлого.

Он припарковался на улице, возле детского сада. Это зона для разворота, и однажды его там оштрафовали, но ехать дальше и наобум искать место для парковки уже нет времени. Он помог Мари отстегнуть ремень безопасности, открыл заднюю дверцу. Они вышли. На улице еще жарче, чем в машине, солнце в эту пору дня стояло, наверное, в самой высокой точке, температура в тени градусов тридцать. Странное лето, оно наступило уже в начале мая и с тех пор все тянулось и тянулось, за целый месяц считанные облачные и дождливые дни.

Они направились к входной двери. Мари скакала впереди, то на одной ножке, то на двух, радовалась, там внутри ждали Микаэла, и Давид, и двадцать пять других детей, чьи имена ему бы следовало узнать, но они его не интересовали.

Они миновали скамейку рядом с закрытой калиткой. Там в ожидании сидел чей-то папаша, вроде бы знакомый, Фредрик легонько кивнул, хотя и не мог соотнести его лицо ни с кем из ребятишек.

Микаэла стояла у гардероба. Поцеловала его, спросила, скучал ли он по ней, когда проснулся. «Да, — ответил он, — скучал». А правда ли скучал? Он не знал. Ночью он скучал по ее мягкому телу; когда не мог заснуть, обычно прижимался к ней вплотную, заимствовал ее тепло, не так боялся, лежа рядом. А днем? Нечасто. Он посмотрел на нее.

Молодая. На шестнадцать лет моложе его. Слишком молодая. Слишком красивая. Будто он не годится. Будто недостоин. Надо быть таким же молодым. Таким же красивым. Кой черт вбил ему в голову такую чушь? Он в это верит? Эти мысли сидели в нем, в самой глубине. Как и побои, которые тоже там, в самой глубине. После развода он искал ее близости, она была в детском саду, а он приходил каждое утро и оставлял Мари, и однажды они немного прогулялись вместе, он рассказывал о боли и о тоске, а она слушала, они прогуливались снова и снова, и он продолжал жаловаться, а она продолжала слушать, и как-то раз они пошли к нему домой и занимались любовью чуть не всю вторую половину дня, меж тем как Мари и Давид носились по гостиной, за закрытой дверью.

Фредрик помог Мари переобуться. Снял с нее красные туфельки с металлическими пряжками, поставил на полку, помеченную слоном, ее знаком. У других были красные пожарные машины, и футболисты, и диснеевские герои, а она выбрала слона. Он дал ей сменку, белые матерчатые тапки.

— Не уходи, пап!

Она крепко вцепилась в его плечо.

— Но ты же хотела сюда? И Микаэла тут. И Давид.

— Останься. Ну пожалуйста, пап!

Он взял ее на руки, прижал к себе.

— Ну-ну, детка, ты ведь знаешь, папе надо работать.

Мари смотрела ему в глаза. Наморщив лоб. С умоляющим видом.

Он вздохнул.

— Ладно, ладно. Так и быть, останусь. Но совсем ненадолго.

Мари так и стояла рядом. Чмокнула своего слона. Обвела пальчиком его контуры, от ног вверх по спине, вдоль по хоботу. Фредрик молча повернулся к Микаэле, беспомощно пожал плечами. Так было с тех пор, как она начала работать, скоро уже четыре года, после ухода Агнес. Каждый день он надеялся, что это последний раз, что завтра он сможет оставить ее, сказать «пока» и уйти без угрызений совести.

— И надолго ты решил остаться сегодня?

Тут их мнения расходились. Микаэла считала, что он должен уходить, должен раз и навсегда показать, что хотя и уходит сразу, но после обеда все равно возвращается и забирает ее. Конечно, Мари обидится, будет плакать, но это пройдет, она привыкнет. Обычно Фредрик отвечал, что у нее самой нет детей, поэтому она не может понять родительские чувства.

— Минут пятнадцать. Как всегда.

Мари все слышала.

— Пусть папа останется. Со мной.

Она еще крепче вцепилась в отца. Но тут неожиданно прибежал Давид в боевой акварельной раскраске, промчался мимо нее, крикнул «пошли!», и она тотчас отпустила Фредрика и побежала следом. Микаэла улыбнулась.

— Смотри-ка. Так быстро еще никогда не получалось. Мари уже про тебя забыла. — Она шагнула к нему. — А я нет.

Легкий поцелуй в щеку — и она тоже ушла. Фредрик стоял в нерешительности, глядя вслед Микаэле и Мари. Приоткрыл дверь в игровую комнату. Мари с Давидом и еще трое их сверстников, сгрудившись на полу, малевали друг другу лица, индейцы сиу или вроде того. Фредрик помахал Мари, она помахала в ответ. Он пошел прочь, боевой индейский клич настиг его, когда он открывал парадную дверь.

Солнце ударило в лицо. Перекусить, что ли, в теньке? Купить газету на площади? Он решил поехать на остров Арнё, в писательскую берлогу. Будет сидеть там и ждать. Скорее всего, не напишет ни слова, но хотя бы приготовится, включит компьютер, перечитает свои заметки.

Он открыл калитку, снова кивнул папаше, ожидавшему на скамейке, и пошел к машине.

Ему нравился этот детский сад. С виду такой же, как и четыре года назад. Маленькая калитка, белые деревянные планки, голубые ставни. Он сидел у входа уже четыре часа. Детей там наверняка не меньше двух десятков. Он видел детей с папами и детей с мамами, которые приходили и уходили. Одиноких детей нет. А жаль. Куда проще, когда они приходили и уходили одни.

Три девчонки в гимнастических кедах. Две — в сандалиях, с длинными кожаными ремешками, которые надо обматывать вокруг ноги. Некоторые пришли босиком. Жарища, конечно, несусветная, но ходить босиком ему не нравилось. Одна в красных лакированных туфельках с металлическими пряжками. Очень красиво. Она пришла поздно, почти в половине второго, вместе с отцом. Светловолосая маленькая шлюшка, вдобавок кудрявая от природы, она откидывала голову, когда говорила с отцом. Одежды немного — шорты да простая майка, наверное, сама одевалась. Похоже, радовалась, шлюхи почти всегда радуются, всю дорогу до входной двери скакала, то на двух ногах, то на одной, по очереди. Отец кивнул ему, поздоровался.

Он тоже поздоровался в ответ, из вежливости. Выходя на улицу — он проторчал там немного дольше остальных, — снова поздоровался, чудной тип.

Он старался высмотреть шлюшку в окно. За стеклом мелькало много голов, но не светленькая с кудрями. Небось искала член. Шлюхи получат член что надо. Она пряталась там, в помещении, в майке своей, в шортах, в красных лакированных туфлях с металлическими пряжками, голоногая, шлюхи должны показывать кожу.

Малосрочник сидел в телеуголке отделения X. Он устал, как всегда после этого дела: чем лучше курево, тем больше он уставал, и сильнее всего уставал от «турецкого стекла». А это оказалось высший сорт, грек-поставщик сдержал слово, не зря говорил, что лучшей дури никогда еще не продавал, и теперь, после курева, у Малосрочника не было причин катить баллоны, редко когда ему доводилось курить зелье получше, а уж опыта у него хватало с избытком. Он посмотрел на Хильдинга, еще недавно Хильдинга-Задиринга — теперь он лежал да кемарил. Давненько его физиономия не выглядела такой мирной, он даже болячку свою не чесал, рука, обычно мельтешившая возле носа, спокойно лежала на колене. Малосрочник нагнулся, хлопнул Хильдинга по плечу, тот проснулся, а Малосрочник поднял большой палец. Большой палец вверх, а указательный в сторону душевой. Там, под потолочной плитой возле лампы, кое-что осталось. Как минимум еще на два раза. Хильдинг понял, просиял, тоже поднял вверх большой палец и снова обмяк в кресле.

В отделении нынче сплошная суета. Сперва бритоголовый новичок, который не волочет насчет здешних правил. Стоял тут, лыбился, пялил глазенки, ровно чемпион по боксу. Он после разведал, как этого хмыря зовут, один из молодых вертухаев сообщил, по его просьбе. Йохум Ланг. Отстойное имечко. Ишь, крутой выискался, амбал вонючий. Насилия и убийств за ним немерено, а сроки короткие, потому что ни одна сволочь не решается дать показания. Но в этом отделении его быстро научат смекать, что к чему. В этом отделении есть правила и все такое. Потом Гитлер. Обоссался в прямом эфире и все равно по-наглому поперся в секс-бункер через их отделение, короткой дорогой. Обоссанный Гитлер-вертухай наскочил на них, когда «турецкое стекло» аккурат раскурилось как надо, но ни словечка вякнуть не посмел, наверняка ведь унюхал запашок, но смолчал, мимо прошел, к своим сексуальным говнюкам, которых всех надо бы замочить. И наконец, Гренс. Приперся, гад, вместе с Гитлером. Приковылял, черт хромоногий. Подыхать пора, а он все пашет; у него небось до сих пор встает, как вспомнит, он же из тех стокгольмских легавых, которые в шестьдесят седьмом приезжали в Блекинге, чтоб доставить плачущего тринадцатилетнего подростка от окровавленной мошонки Пера в исправительно-воспитательное заведение для несовершеннолетних.

Бекир тасовал, снимал, раздавал. Драган положил две спички в банк и взял свои карты, Сконе положил две спички в банк и взял свои карты, Хильдинг бросил свои, встал, направился к туалету. Малосрочник подобрал карты, одну за другой, подкрался с ними к столу. Отстойные карты. Бекир мешал как баба. Они обменяли карты. Он обменял все, кроме одной, крестового короля, сохранять его бессмысленно, но он из принципа никогда не менял все. Четыре новые. Такие же никудышные. Крестовый король и четыре мелкие карты очков не принесут. Розыгрыш. Он выложил крестового короля, двойку червей, пиковую четверку, пиковую семерку. Последний ход. Драган сыграл крестовой дамой, а поскольку король и туз вышли раньше, победоносно хлопнул рукой по столу, спички и тысячекроновые купюры, которые они символизировали, теперь его. Он уже хотел забрать спички, и тут Малосрочник поднял руку:

— Ты чё делаешь, мать твою?

— Выигрыш забираю.

— Так ведь я не открыл.

— Дама старше всех.

— Не-а.

— Чё «не-а»?

— Я еще не открыл. — Он положил на стол последнюю карту. Крестовый король. — Во как.

Драган замахал руками:

— Какого черта? Король-то, блин, вышел уже!

— Я в курсе. Но вот тебе еще один.

— Блин, да не может у тебя быть два крестовых короля!

— Может, не может. Сам видишь.

Малосрочник схватил руки Драгана, оттолкнул от кона.

— Спички мои. Моя карта старше всех. Вы теперь мои должники, девки.

Он громко расхохотался и хлопнул по столу. Вертухаи в дежурке, три хмыря, которые почти всю смену болтали друг с другом, обернулись на звук, увидели, как Малосрочник подбросил к потолку кучку спичек, а потом попытался поймать их ртом, и снова отвернулись.

Хильдинг шел по коридору, возвращаясь из туалета. Двигался осторожно, уже бодрее, чем раньше, держал в руке бумажку.

— Хильдинг-Задиринг, мать твою, как думаешь, кто сорвал банк? Ну-ка, угадай, Хильдинг-Задиринг, как думаешь, кто тут сидит и ждет тысячекроновые купюры?

Хильдинг не слушал, он протягивал Малосрочнику бумажку.

— Слышь, Срочник, прочти-ка. Письмо. Милан получил сегодня. Дал мне его в сортире. Сказал, чтоб я показал тебе. Оно от Бранко.

Малосрочник собрал спички, сложил в пустой коробок.

— Заткнись, свиненок! На хрена мне читать чужие письма?

— Я считаю, не помешает. И Бранко так думает.

Он отдал бумажку Малосрочнику. Тот долго пялился на нее, вертел в руках, норовил вернуть Хильдингу.

— Нет.

— Достаточно прочесть конец. Вот отсюда.

Хильдинг указал на четвертую строчку снизу. Малосрочник проследил за его грязным пальцем.

— Я… — Он откашлялся. — Я намерен… — Он снова откашлялся. — Я надеюсь…

Малосрочник потер глаза и опять протянул письмо Хильдингу:

— Свиненок, вижу я плохо, чертовски щиплет. Прочти ты.

Хильдинг стал читать, а Малосрочник усердно тер глаза.

— «Надеюсь, мы сможем избежать лишних недоразумений. Йохум Ланг мой друг. Вот вам добрый совет: любите его».

Малосрочник слушал. Молча.

— Подписано: Бранко Миодраг. Почерк знакомый.

Малосрочник взял письмо, глянул на чернильный росчерк подписи. Юги. Вонючие юги. Он скомкал слова, предложения, вместе с коробком спичек швырнул на пол, растоптал. Затем настороженно обвел взглядом коридор, камеры, посмотрел на Хильдинга, медленно качавшего головой, на Сконе, на Драгана, на Бекира, они тоже долго качали головой. Нагнулся, хотел поднять бумажку с черными следами башмаков, как вдруг поодаль открылась дверь. Йохум будто стоял за дверью и ждал. Вышел из камеры, подошел к нагнувшемуся Малосрочнику. Тот встал, повернулся к Йохуму.

— Блин, Йохум, тебе незачем показывать мне бумаги. Блин, ты же понимаешь, мы просто оттягивались.

Йохум, не глядя на него, прошел мимо, ответил почти шепотом, но услышали все, в тишине шепот был криком.

— Получил письма, чавон?

Детский сад назывался «Голубка». Так его назвали в самом начале. Давным-давно. Толком не поймешь почему. Голубей там никаких не было. Во всей округе ни одного. Голуби как символы любви? Голуби как символы мира, сиречь что-то житейское? Кто знает? Никого из тех, кто работал с первого дня, уже не осталось. Одна пожилая чиновница из социального ведомства работала с той поры, и ей задавали этот вопрос, но она ничего сказать не могла, хотя присутствовала на открытии и отлично все помнила, это же был первый современный детский сад в Стренгнесе, но она представления не имела, почему выбрали такое название.

Послеобеденное время, без малого четыре, большинство из двадцати шести детей «Голубки» сидели в доме, лишь некоторые вышли на улицу. Гнетущий зной на солнце, обычно в это время детей выводили на воздух, однако через несколько недель жара в незащищенном дворе победила, температура, достигавшая тридцати градусов в тени, стала для детей невыносимой, ведь на открытой игровой площадке она возрастала еще градусов на пятнадцать.

Мари вышла на воздух. Ей надоело играть в индейцев, надоела краска на лице, тем более что другие ребята не очень-то умели раскрашивать, все до одного. Знай малевали то коричневые, то синие полоски, а ей хотелось красных колечек, но никто вообще не хотел рисовать колечки, почему — непонятно, она даже хотела стукнуть Давида, когда он отказался, но вспомнила, что он ее лучший друг, а лучших друзей не бьют. Она переобулась и вышла во двор, хотела покататься на желтенькой педальной машинке, которая сейчас стояла без дела.

Каталась она довольно долго. Два круга вокруг дома, три — вокруг игровой площадки, туда-сюда по длинной дорожке и один раз в песочницу, где машинка завязла, пришлось приподнять ее сзади, чтобы вытащить, но она все равно не слушалась, дурацкая машинка, и тогда Мари сделала то, что хотела сделать с Давидом, стукнула ее и обозвала нехорошими словами, но выбраться из песка так и не удалось. Пока не подошел чей-то папа, сидевший на лавочке за калиткой; когда они проходили мимо, ее папа с ним поздоровался, этот чей-то папа вроде бы добрый, спросил, не вытащить ли машинку, и правда вытащил, она сказала «спасибо», и он выглядел веселым, хоть и сказал, что возле лавочки лежит чуть живой крольчонок, которого очень жалко.


Ведущий допрос Свен Сундквист (ВД): Здравствуй.

Давид Рундгрен (ДР): Здравствуй.

ВД: Меня зовут Свен.

ДР: Меня (неслышно).

ВД: Ты сказал — Давид?

ДР: Да.

ВД: Хорошее имя. У меня тоже есть сын. На два года старше тебя. Его зовут Юнас.

ДР: Я тоже знаю одного Юнаса.

ВД: Здорово.

ДР: Он мой друг.

ВД: У тебя много друзей?

ДР: Да. Полно.

ВД: Хорошо. Отлично. А одну подружку зовут Мари?

ДР: Да.

ВД: Ты ведь знаешь, что о ней-то я и хочу с тобой поговорить?

ДР: Да. О Мари.

ВД: Отлично. Знаешь что? Расскажи-ка мне, как сегодня было в садике.

ДР: Хорошо.

ВД: Ничего странного не произошло?

ДР: Что?

ВД: Все было как обычно?

ДР: Да. Как обычно.

ВД: Все играли, да?

ДР: Да. В индейцев.

ВД: Вы были индейцами?

ДР: Да. Все. У меня были синие полоски.

ВД: Вот как. Синие полоски. Все вместе играли?

ДР: По-моему, да. Почти все время.

ВД: А Мари? Она тоже играла?

ДР: Да. Только под конец ушла.

ВД: Под конец? Можешь рассказать, почему она не захотела больше играть?

ДР: Ей не нравились (неслышно) полоски и все такое. А мне нравились. Тогда она ушла. Ведь осталась без колечек. Никто не хотел рисовать колечки. Все хотели полоски. Такие (неслышно), как у меня. Тогда я сказал: тебе тоже нужно нарисовать полоски, а она: нет, я хочу колечки, а никто не хочет их рисовать. И ушла. Больше никто не захотел выходить. Жарко очень. Мы остались в доме. Играли в индейцев.

ВД: Ты видел, как Мари выходила?

ДР: Нет.

ВД: Совсем не видел?

ДР: Она просто ушла, и всё. Рассердилась, наверное.

ВД: Вы играли в индейцев, а она вышла во двор? Так?

ДР: Да.

ВД: Ты потом видел Мари?

ДР: Да. Видел.

ВД: Когда?

ДР: Позже, в окно.

ВД: Что ты видел в окно?

ДР: Я видел Мари. На педальной машинке. Ей почти никогда не доставалось покататься. Она завязла.

ВД: Завязла?

ДР: В песочнице.

ВД: Завязла на машинке в песочнице?

ДР: Да.

ВД: Ты сказал, что видел ее. Что она завязла. Что она сделала потом?

ДР: Стукнула.

ВД: Стукнула?

ДР: Машинку.

ВД: Она стукнула машинку. А еще что-нибудь делала?

ДР: Что-то сказала.

ВД: Что сказала?

ДР: Я не слышал.

ВД: Что было потом? После того как она стукнула и что-то сказала?

ДР: Потом пришел дядька.

ВД: Какой дядька?

ДР: Который пришел.

ВД: Где ты тогда стоял?

ДР: У окна.

ВД: Они были далеко?

ДР: Десять.

ВД: Десять?

ДР: Метров.

ВД: До Мари и дядьки?

ДР: (Неслышно.)

ВД: А ты знаешь, сколько это — десять метров?

ДР: Далеко.

ВД: Но точно не знаешь?

ДР: Нет.

ВД: Посмотри в окно, Давид. Видишь машину?

ДР: Да.

ВД: Было так же далеко?

ДР: Да.

ВД: Точно?

ДР: Да, столько.

ВД: Что случилось, когда пришел дядька?

ДР: Он просто пришел.

ВД: Что он сделал?

ДР: Помог Мари с машинкой.

ВД: Как именно помог?

ДР: Поднял ее из песка. Он сильный.

ВД: Кто-нибудь еще, кроме тебя, видел, как он поднимал машинку?

ДР: Нет. Там был только я. В прихожей.

ВД: Один ты? Других детей не было?

ДР: Нет.

ВД: И воспитательницы не было?

ДР: Нет. Только я.

ВД: Что он сделал потом?

ДР: Разговаривал с Мари.

ВД: Что делала Мари, когда они разговаривали?

ДР: Ничего. Просто разговаривала.

ВД: Как Мари была одета?

ДР: Также.

ВД: Также?

ДР: В чем пришла.

ВД: Как по-твоему, ты сможешь описать ее одежду? Как она выглядела?

ДР: Зеленая майка. Как у Хампуса.

ВД: С короткими рукавами?

ДР: Да.

ВД: А еще?

ДР: Красные туфли. Красивые. С железками.

ВД: С железками?

ДР: Ну, которые застегивают.

ВД: А брюки какие?

ДР: Не помню.

ВД: Может, длинные?

ДР: Нет. Не длинные. По-моему, короткие. Или юбка. Жарко ведь.

ВД: А дядька? Как он выглядел?

ДР: Большой. Сильный. Он вытащил машинку из песка.

ВД: Какая на нем была одежда?

ДР: Брюки, по-моему. Может, майка. И кепа.

ВД: Кепа? Что это такое?

ДР: Ну, ее на голове носят.

ВД: Кепка?

ДР: Да. Кепа.

ВД: Помнишь, как она выглядела?

ДР: Такие на бензоколонке продают.

ВД: А потом? Что они делали? Когда поговорили?

ДР: Потом они ушли.

ВД: Ушли? Куда?

ДР: К калитке. Дядька починил ту штуку.

ВД: Что он починил?

ДР: Ту штуку, закрывалку на калитке.

ВД: Шпингалет? Тот, что на самом верху и поднимается?

ДР: Да. Ее. Он починил.

ВД: А потом?

ДР: Потом они ушли.

ВД: В какую сторону?

ДР: Я не видел. Просто вышли за калитку.

ВД: Почему они ушли?

ДР: Нам нельзя. Выходить. Не разрешается.

ВД: Как они выглядели, когда уходили?

ДР: Не сердитыми.

ВД: Не сердитыми?

ДР: Немножко веселыми.

ВД: Выглядели веселыми, когда выходили?

ДР: Не сердились.

ВД: Ты долго их видел?

ДР: Недолго. За калиткой не видел.

ВД: Они за ней исчезли?

ДР: Да.

ВД: Что-нибудь еще?

ДР: (Неслышно.)

ВД: Давид? Ты просто молодец. У тебя отличная память. Можешь немножко посидеть один, пока я поговорю с другими дядями?

ДР: Могу.

ВД: Потом я приведу твоих маму с папой, они ждут внизу.

II (Одна неделя) Примерно наши дни

Фредрик успел на двухчасовой паром. Ярко-желтый с болотно-зеленым — цвета транспортной компании, — он курсировал между островами Окне и Арнё каждый час. Четыре-пять минут пути — символическая грань меж материком и островом, меж временем спешащим и временем, медлящим в ожидании. Четверть часа на машине из Стренгнеса, красный дом с белыми углами, он купил его за несколько месяцев до рождения Мари, когда писать дома стало невозможно. Тогда это была развалюха посреди джунглей. Поначалу они с Агнес проводили здесь каждое лето, превращая руины в дом, джунгли — в сад. Шесть лет назад он написал три книги, трилогию, которая хорошо продавалась и которую собирались переводить на немецкий; проведя финансово-экономический анализ, издательство решило, что трилогия может принести прибыль, окупить затраты на рекламу, шведские книги теперь все чаще появлялись на книжных полках в немецких гостиных.

Фредрик знал, что написать ничего не удастся, но, раз решение принято, включил компьютер, открыл файл с черновыми набросками и уставился в электронный прямоугольник. Четверть часа, полчаса, три четверти. Он включил телевизор в другом углу комнаты, немые картинки, без звука. Потом включил радио, рекламный канал, сплошь хиты, которые слышал уже не раз и потому оставил без внимания. Прогулялся по берегу, посмотрел в бинокль на пассажиров лодок и катеров — спектакль, хотя люди в лодках бездействовали.

Ни слова. Но он будет сидеть, пока не напишет хоть одно.

Телефон.

Теперь звонила одна Агнес. Остальные звонить перестали, лишь через несколько лет он обратил на это внимание, знал, что чертовски злился, когда звонки мешали посреди фразы, и, снимая трубку, с трудом скрывал раздражение; в итоге он распугал всех, одного за другим, а когда наступил кризис и экран остался белым, очутился в пустоте, она подкралась незаметно, чертовски коварная, прекрасная, уродливая.

— Да?

— Незачем так раздражаться.

— Я пишу.

— Что?

— Вяло продвигается.

— Значит, ничего.

— Ну, вроде того.

Агнес не обманешь. Они видели друг друга насквозь.

— Прости. Что ты хотела?

— У нас есть дочка. Я хотела узнать, как у нее дела. Мы ведь поэтому позваниваем друг другу иногда. Я пробовала позвонить с утра. Ты заставил Мари положить трубку. И ответа я не получила. Так что хочу получить сейчас.

— Хорошо. У нее все хорошо. Она, похоже, из немногих, кто не страдает от жары. В тебя пошла.

Он видел перед собой смуглое тело Агнес. Знал, как она выглядит, и сейчас тоже: уютно сидит в офисном кресле, в легком платье, раньше он желал ее, каждое утро, каждый день, каждый вечер, теперь научился не желать, отключаться, быть резким, раздраженным и свободным.

— А в садике? Как прошло расставание?

Микаэла. Ты хочешь хоть немного выведать о Микаэле. Приятно сознавать, что ей не дает покоя его роман с женщиной, которая на пятнадцать лет моложе ее самой. Он понимал, это не играло особой роли, она не приползет к нему из-за того, что он занимается любовью с такой же красивой женщиной, как она, но ощущение все равно приятное, ребячливое, конечно, однако доставляющее удовольствие.

— Лучше. Сегодня понадобилось десять минут. Потом она убежала с Давидом, играть в индейцев.

— В индейцев?

— Наверняка и сейчас играют.

Фредрик сидел в кухоньке, за столом, здесь было его рабочее место. Он встал, с радиотелефоном в руке прошел в еще меньшее помещение, которое называл гостиной, и сел в кресло. Агнес позвонила как раз вовремя, можно ненадолго избавиться от необходимости глазеть на пустой экран. Он уже хотел спросить, как дела в Стокгольме, как ей вообще живется, хотя редко собирался с духом, боясь ответа, боясь услышать, что ей хорошо, что у нее тоже появился новый друг, и сейчас подбирал непринужденную формулировку и, кажется, нашел подходящую, как вдруг уперся взглядом в экран телевизора, который по-прежнему беззвучно работал.

— Агнес, подожди минутку.

Черно-белый кадр — улыбающийся мужчина, темноволосый, короткостриженый. Фредрик узнал лицо. Он видел его недавно. Сегодня. Тот папаша на скамейке. Перед «Голубкой». Они поздоровались. Он сидел на скамейке прямо у калитки, ждал.

Фредрик подошел к телевизору, прибавил громкость.

Новая фотография папаши. Цветная. Сделанная в тюрьме. На заднем фоне стена. По бокам два охранника. Он махал в камеру. По крайней мере, так казалось.

Скороговорка диктора. У них у всех одинаковые голоса. Трескучие, с ударением на каждом слове, нейтральные, безликие голоса.

Диктор сказал, что человеку на фотографиях, папаше со скамейки, тридцать шесть лет и зовут его Бернт Лунд. Что в девяносто первом его посадили за серию изнасилований малолетних девочек. Что в девяносто седьмом посадили снова за серию изнасилований малолетних девочек, завершившуюся печально известным скарпхольмским убийством, когда две девятилетние девочки были жестоко изнасилованы и убиты в подвальном отсеке. Что сегодня рано утром по дороге в больницу он сбежал из закрытого отделения для сексуальных преступников Аспсосской тюрьмы. Фредрик сидел молча.

Он ничего не слышал, увеличил громкость, но не слышал.

Мужчина на фотографии. Он с ним поздоровался.

Потом один из тюремных начальников, весь в поту, мямлил перед камерой, с микрофоном у рта.

Хмурый пожилой полицейский сказал: «Без комментариев», а в заключение обратился с просьбой к общественности сообщать, кто что видел.

Он с ним поздоровался.

Этот тип сидел на скамейке у калитки, и он ему кивнул, когда пришел и когда уходил. Фредрик оцепенел.

Услышал в трубке оклик Агнес, ее резкий голос вонзился в ухо. Пусть кричит.

Незачем было с ним здороваться. Незачем кивать.

Он взял телефон:

— Агнес. Я не могу сейчас разговаривать. Мне нужно кое-куда позвонить. Я кладу трубку.

Он нажал одну из кнопок на трубке, стал ждать гудка.

Она осталась на линии.

— Агнес, черт подери! Положи трубку!

Он швырнул телефон на пол, вскочил, побежал на кухню, к куртке, висящей на стуле, нашел в кармане мобильник, набрал номер Микаэлы в детском саду.

Ларс Огестам оглядел зал суда. Сборище посредственностей.

Присяжные заседатели с их политическими задачами и усталым взглядом дилетантов; судья ван Бальвас, которая еще в начале разбирательства действовала непрофессионально, недвусмысленно выказав предвзятое отношение к лицам, привлеченным к ответственности за сексуальные преступления; обвиняемый Хокан Аксельссон, который даже в ходе судебного процесса оказался не способен проявить хоть какие-то эмоции по поводу того, что его деяния означали для многих несовершеннолетних; конвоиры у него за спиной, делающие вид, будто все понимают; семеро газетных репортеров впереди, на скамье для прессы, которые усердно строчили в блокнотах, но даже в подробных записях не могли правильно воспроизвести допрос; две дамы в глубине, которые присутствовали на всех процессах, так как вход был свободный, а вдобавок это бесплатное развлечение и их гражданское право; группа прыщавых студентов-юристов в самом конце зала, которые — как и он сам всего несколько лет назад — превращали судебный процесс, полный отчаяния поруганных детей, в учебную задачу и в конце концов в отличную отметку.

Ему хотелось крикнуть им всем, чтобы они покинули зал суда или хотя бы помалкивали.

Но он был хорошо воспитан, амбициозен, вступил в должность прокурора сравнительно недавно и хотел заниматься чем-нибудь помасштабнее, нежели дела сексуальных преступников и мелких наркодилеров, хотел подняться как можно выше, и ему хватало ума держать свое мнение при себе, он обвинял, он готовил обвинение и, когда начинались слушания, знал больше, чем кто-либо другой в зале, и обвиняемому требовался чертовски хороший адвокат, чтобы мало-мальски оспорить его доводы.

И Кристина Бьёрнссон была именно таким чертовски хорошим адвокатом.

Ее одну в зале суда он не мог отнести к сборищу посредственностей. Опытная, умная, пока что единственная на противной стороне, кто снова и снова защищал идиотов и по-прежнему считал их важней текущего адвокатского гонорара. За это она, одна из немногих, пользовалась большим уважением клиентуры. Чуть ли не первой историей, какую ему рассказали, когда он только-только ступил в Стокгольмском университете на юридическую стезю, была история о Кристине Бьёрнссон и ее коллекции монет. Она увлекалась нумизматикой, владела, судя по всему, одной из лучших коллекций в стране, и в начале девяностых эту коллекцию украли. В тюрьмах по стране поднялся кипеж, смотрящие прошерстили весь уголовный мир, и через неделю два амбала с косичками явились домой к адвокату Бьёрнссон с букетом цветов и невредимой коллекцией, завернутой в подарочную бумагу и перевязанной ленточкой. Все монеты лежали на местах, каждая в своем пластиковом кармашке. Вместе с коллекцией они передали письмо, над которым трудились трое воров в законе, «специалисты» по искусству и старине, длинное письмо, где они усердно рассыпались в извинениях, объясняли, что-де понятия не имели, кому принадлежали монеты, и изъявляли готовность пополнить коллекцию, если она когда-нибудь надумает прибегнуть к этому не вполне законному способу. Ларсу Огестаму не раз приходило в голову, что, окажись он в ситуации, когда бы ему понадобился адвокат, он обратился бы именно к Кристине Бьёрнссон.

Она работала хорошо, и на сей раз тоже. Хокан Аксельссон — очередной бесчувственный мерзавец, заслуживающий солидного тюремного срока, и с учетом фотодоказательств оскорбительного насилия, представленных в сидиром-формате, а равно показаний нескольких из семерки педофилов, которые участвовали в извращенном распространении детской порнографии в восемь вечера по субботам, и собственного признания ответчика, — именно длительного срока и потребует обвинение, однако эта сволочь, скорее всего, отделается двумя-тремя годами. Бьёрнссон терпеливо опровергала обвинение пункт за пунктом, настаивала, что обвиняемый страдает серьезным психическим расстройством и его необходимо поместить в закрытую психиатрическую лечебницу, хотя и знала, что этому не бывать, но таким образом открывалась возможность компромиссного решения, которое казалось невозможным после того, как Аксельссон признал себя виновным, а теперь было вполне достижимо; она гнула свою линию и явно заслужила одобрение присяжных, уже запахло насилием при смягчающих обстоятельствах, поскольку кто-то из них указал, что один ребенок был одет вызывающе.

Ларс Огестам кипел. Этот чертов муниципальный политик сидел перед ним в своем сером костюме и рассуждал о детской одежде, и о встрече между людьми, и о разделенной ответственности, и Огестаму больше, чем когда-либо, хотелось вымести за дверь свору присяжных, послать к чертовой матери их, а заодно и собственную карьеру.

Ранее он следил за судебными процессами против трех других из семерки педофилов, им всем впаяли солидные сроки, и Аксельссон виновен, черт побери, ничуть не меньше, но Кристина Бьёрнссон и эти старые пердуны заключили свою маразматическую сделку, и, не сбеги сегодня утром Бернт Лунд, для этого педофила наверняка все бы закончилось оправданием, а для молодого амбициозного прокурора — потерей престижа. Исчезновение Лунда взбудоражило репортеров, они вдруг прониклись повышенным интересом к процессу Аксельссона, теперь их опусы переместятся с одиннадцатой полосы аж на седьмую, любую связь между Аксельссоном и самым ненавистным, объявленным в розыск по всей Швеции извращенцем распишут на две колонки, и меньше чем годом тюрьмы не обойтись, во избежание вопросов общественности.

Огестам не хотел разом нескольких сексуальных дел.

Они отнимали чересчур много сил, и не имело значения, что виновный и жертва просто два имени на бумаге, преступление слишком глубоко задевало его, он не мог остаться бесстрастно-остраненным, сохранить спокойствие, надлежащее чиновнику, а ведь обвинитель в аффекте ничего не стоит.

Ему хотелось разбирательств о банковских грабежах, убийствах, мошенничествах. Сексуальные процессы предсказуемы, каждый составил себе мнение и давным-давно затвердил свои аргументы. Перед процессом Аксельссона он пытался понять, прочел все, что мог, о распространении детской порнографии, ходил на курсы в Главной прокуратуре, изучая принципы оценки сексуального насилия, — четверо прокуроров и трое адвокатов собирались по вечерам и сообща искали способы четкого и объективного обоснования своих суждений.

Ему не хотелось сексуальных разбирательств, а тем паче не хотелось заниматься Бернтом Лундом, когда того снова водворят за решетку; Лунд вызывал слишком бурные эмоции, его преступления были настолько жестоки, что Огестаму недоставало сил читать материалы дела и затем письменно резюмировать его действия.

Он постарается держаться подальше, когда придет время.

Фредрик открыл дверь, поискал было связку ключей, но бросил дверь незапертой, побежал к машине.

Мари.

Он бежал и плакал, дернул дверцу автомобиля.

Ключ торчал в зажигании вместе со всей связкой, он врубил движок, быстро вырулил задним ходом через тесный въезд.

Ее там нет.

Выслушав его сбивчивые слова, Микаэла отложила трубку и принялась за поиски. Сначала в доме, потом во дворе. Безуспешно. Он кричал, Микаэла просила его успокоиться, он понижал голос, и снова заводился, и кричал еще громче прежнего, о скамейке, о послеобеденном выпуске новостей, о папаше на снимках у тюремной стены.

Он положил трубку и теперь в панике гнал машину по узкой извилистой дороге, продолжая плакать и кричать.

Вне всякого сомнения, мужчина на скамейке тот же, что и на снимках. Фредрик снял одну руку с руля, позвонил в справочную стокгольмской полиции, прокричал, в чем дело, и через минуту его соединили с дежурным. Он объяснил, что видел Лунда возле детского сада в Стренгнесе и что его дочь, которой полагалось быть там, пропала.

До парома три километра. Он промчался мимо заброшенной школы на площади Скваллерторг, а через несколько сотен метров — мимо каменной церкви XIII века. Трое людей на кладбище, один поливал цветы, другой стоял на газоне перед памятником, третий граблями разравнивал гравий на дорожке.

Фредрик опоздал на считаные минуты, недавно отчаливший паром находился уже на середине пролива. Он отчаливал от материка каждый полный час, а после десятиминутной стоянки шел в обратный путь. На часах четырнадцать минут четвертого, Фредрик посигналил клаксоном, помигал дальним светом.

Бесполезно.

Он позвонил. Паромщик редко слышал звонки, но сейчас еще тише обычного, полный штиль, ни одной моторки не видно, Фредрик дозвонился, постарался объяснить, в чем дело, и получил обещание, что паром немедленно вернется, как только выгрузит машины, переправлявшиеся на другой берег.

Черт побери, зачем они поехали в садик?

Почему не остались дома, ведь было уже полвторого?

Фредрик увидел, как паром подходит к другому берегу, а время, проклятое время идет! Мари нет ни в доме, ни во дворе. Он думал о дочери, которая стала для него больше чем человеком, он вознес ее до небес, наверное чересчур высоко, после ухода Агнес Мари пришлось принимать, хранить и регулярно распределять всю его любовь, которую он копил и выплескивал, кроме того, ей приходилось принимать, хранить и регулярно распределять любовь Агнес, они взвалили на нее непосильную ношу, и он часто думал, что это неправильно, что никого нельзя возносить до небес и так обременять любовью, пятилетнему ребенку это не по плечу.

Фредрик снова позвонил Микаэле. Безуспешно. Еще раз. Ее телефон отключен. Электронный голос просил оставить сообщение.

Последний раз он плакал в незапамятные времена. Даже когда ушла Агнес, не мог, пытался иной раз, вправду искренне хотел, но ничего не получалось, ни слезинки не выдавишь, вообще никогда не получалось; оглядываясь назад, он сообразил, что в зрелом возрасте не плакал никогда.

Он отключил слезы.

По крайней мере, до сегодняшнего дня.

И потому сейчас он ничего не понимал. Жуткий страх не отпускал, и слезы все лились и лились. Много раз он представлял себе, как приятно поплакать, но сейчас испытывал только чувство утраты, что-то изливалось из него, а он сидел на переднем сиденье машины, одинокий, опустошенный.

Желто-зеленый паром пошел обратно, оставив на том берегу четыре автомобиля, и порожняком отправился в спецрейс. Балансировал на двух ржавых тросах, как бы на подвижных рельсах в воде. Тросы резко ударяли по своим стальным креплениям, ритмичный звук, нараставший по мере приближения. Фредрик приветственно махнул рукой в сторону рубки — так они всегда здоровались — и въехал на борт.

Вода вокруг. Паром спокойно шел привычным маршрутом. Перед глазами у Фредрика стояли новостные фотографии. Сначала черно-белый портретный снимок. Улыбающееся лицо. Потом снимок на фоне тюремной стены: он стоял между конвоирами и махал в камеру. Фредрик пытался прогнать видение, но оно упорно не желало уходить. Этот улыбчивый мужчина насиловал детей. Снова и снова. Теперь Фредрик знал. Вспомнил. Две девочки, изнасилованные и убитые в подвале. Растерзанные. Лунд резал их, рвал, бил и бросил как сломанных кукол. Фредрик тогда читал об этом. Но не мог осознать, не мог осмыслить, читал и разделял всеобщую ярость, но ему все равно казалось, что, возможно, этого не случилось, того, о чем он читал, не было; в СМИ неделями каждый день обсуждались подробности судебного процесса, и он, черт побери, не мог смотреть.

Сегодня в рубке трудился пожилой мужчина, которого Фредрик раньше видел на пароме только по утрам, пенсионер, включенный в штат на время, в ожидании, когда переведут кого-нибудь помоложе с закрытого северного маршрута. Умный человек, он увидел, в каком состоянии Фредрик, и решил не спускаться из рубки, не заводить обычный разговор о погоде, о ценах на жилье. Выслушал Фредрика по телефону, спросил, в чем дело, и теперь держался в стороне, Фредрик поблагодарит его за это, в следующий раз.

На том берегу паромщика ждала овчарка, привязанная к дереву у воды, она радостно залаяла, когда хозяин ей помахал. Фредрик врубил движок и съехал с парома, едва он подошел к причалу.

Ему было страшно.

Очень страшно.

Мари никогда и никуда не уходила без спросу. Она знала, что Микаэла в доме и что надо предупредить ее, если хочешь выйти со двора, за ограду.

Человек на скамейке, возле калитки. Кепка, невысокий ростом, довольно худой. Он с ним поздоровался.

Девять километров извилистого грейдера, потом трасса 55, восемь километров изрядно разбитого асфальта. Машин мало, он прибавил скорость, гнал быстро, как никогда.

Фредрик видел его лицом к лицу. Это он. Точно он.

Пять машин впереди. Еле ползут за маленьким красным автомобилем, тянущим громадный трейлер, который сильно накренялся на крутых поворотах, и вереница машин держалась от него на почтительном расстоянии. Фредрик попытался обогнать, раз и другой, но поневоле оставил свои попытки, когда у очередного поворота видимость упала до нуля.

Следующий съезд, к Тустерё, поворот направо прямо перед мостом Тустерёбру и центром Стренгнеса.

Он увидел их издалека.

Они стояли у калитки, между двором «Голубки» и улицей.

Пятеро педагогов-дошкольников и двое из кухонного персонала. Четверо полицейских с собаками. Родители, несколько знакомых и несколько незнакомых.

Тот, что с маленьким ребенком на руках, указывал в сторону леса. Один полицейский пошел туда со своей собакой, велел ей искать след, к нему присоединились еще двое.

Фредрик подъехал к калитке, посидел немного, потом открыл дверцу и вылез из машины, его встретила Микаэла, сначала он ее не видел, она вышла из дома.

Черный кофе. Без мерзкого молока, не латте, не капуччино, не другое модное дерьмо, просто угольно-черный шведский кофе без гущи. Эверт Гренс стоял у автомата в коридоре, он в жизни не станет платить за то, чтобы в чашку отсыпали белого порошку, вкус-то противный, эмульгаторы и что-то еще, насквозь химическое. Но Свену подавай именно эту дрянь. Кофе превратится в коричневатую бурду, а он и рад переплатить. Эверт держал пластиковые стаканчики на порядочном расстоянии один от другого, будто иначе светло-коричневый заразит черный, старался не расплескать, нес бережно, насколько позволяла легкая хромота на свеженатертом полу коридора. Он вошел в свой кабинет, протянул один стаканчик в сторону посетительского кресла, Свену, съежившемуся, бессильному.

— Держи свои помои.

Свен встал, взял стаканчик.

— Спасибо.

Эверт пристально смотрел на коллегу, заметив в глазах Свена какое-то незнакомое выражение.

— Что с тобой? Неужто для тебя такая трагедия работать в день рождения?

— Да нет.

— А что тогда?

— Юнас только что звонил. Пока ты там сражался с кофейным автоматом.

— Вот как?

— Спросил, почему я не пришел домой, обещал и не пришел. Сказал, что я врун.

— Врун?

— Сказал, что взрослые — вруны.

— И что? Ближе к делу.

— Он видел по телевизору репортаж о Лунде. И спросил, почему взрослые врут, обещают ребенку показать мертвую белку или красивую куклу, а на самом деле хотят только достать свою пипиську и избить ребенка. Вот так он сказал. Слово в слово.

Свен пил свой кофе, молча, он снова съежился, машинально слегка покачиваясь в кресле, то влево, то вправо. Эверт отошел к книжной полке, к кассетнику, пошуровал среди пластиковых футляров.

— Что на это ответить? Папа врет, взрослые врут, да сколько таких взрослых, что врут, достают пипиську и бьют детей. Эверт, у меня нет сил. Понимаешь? Нет сил!

«Семеро красивых пареньков», с радиоансамблем Харри Арнольда, 1959 г.

Они слушали.

Мой самый первый парень был строен как кинжал,

второй же был блондин и так меня любил.

Текст как хоккей: банальный и несущественный, но именно поэтому позволял отвлечься. Эверт медленно покачивал головой, закрытые глаза, другое время, несколько минут покоя. В дверь постучали.

Свен посмотрел на Эверта, тот раздраженно мотнул головой.

Стук повторился, на сей раз громче.

— Да!

Огестам. Прилизанная челка и вкрадчивая улыбка в приоткрытой двери. Эверт Гренс не любил пай-мальчиков, в особенности таких, что прикидывались прокурорами, а на самом деле жаждали получить больше, подняться выше, уйти дальше.

— Что надо?

Ларс Огестам отпрянул назад, то ли от Эверта Гренса и его раздражения, то ли от кабинета, гремевшего голосом Сив Мальмквист.

— Лунд.

Эверт поднял взгляд, отставил пластиковый стаканчик.

— Что там?

— Он объявился.

Огестам сообщил, что дежурный только что говорил по телефону с человеком, который несколько часов назад видел Бернта Лунда в Стренгнесе, возле детского сада. Один из родителей, звонил с мобильника, перепуганный, но рассказывал вполне трезво и связно — о скамейке, и кепке, и лице, которое узнал. Он оставил в детском саду свою дочь, пяти лет, и, по словам персонала, девочка пропала.

Эверт смял стаканчик, швырнул в мусорную корзину.

— Черт! Черт!

Допросы. Самые мерзкие за все годы службы. Человек, который вовсе не человек, а что-то другое. Упорно ускользающий взгляд.

Гренс, мать твою.

Лунд, смотри на меня.

Гренсик, они ведь озорницы.

Я тебя допрашиваю, Лунд. Поэтому смотри на меня.

Озорницы. Маленькие-маленькие похотливые чертовские озорницы.

Либо ты смотришь на меня, либо мы кончаем допрос, сию же минуту.

Ты хочешь знать. Про их маленькие дырочки. Я знаю, что хочешь.

Ты что же, не смеешь смотреть на меня?

Дыркам нужны члены.

Хорошо. Теперь мы смотрим друг на друга.

Маленькие-маленькие дырочки, им нужна куча членов.

Каково тебе смотреть мне в глаза?

Их же надо научить. Чтоб не думали все время о членах.

Так, больше не можешь. Трусливые у тебя глаза.

Маленькие дырочки самые обалденные, самые похотливые, поэтому нужно быть суровым.

Ты хочешь, чтоб я отодвинул магнитофон и потерял над собой контроль.

Гренс, ты когда-нибудь пробовал девятилетние дырочки?

Он выключил музыку. Аккуратно уложил кассету в пластиковую коробочку.

— Раз он забыл об осторожности и даже не думает прятаться, прежде чем схватить ребенка, очень велик риск, что тормоза у него начисто отказали.

Он подошел к стоячей вешалке, втиснутой за дверь, взял висевший там пиджак.

— Я его допрашивал и знаю, как он думает. Кроме того, читал заключение судебно-психиатрической экспертизы, и оно подтвердило то, что и я, и остальные уже знали: у него ярко выраженные садистские наклонности.

Он не просто прочитал заключение судебно-психиатрической экспертизы, но не пожалел труда, чтобы разобраться в этом документе, слово за словом; сам Лунд и особенно его допросы действовали на него как никогда тягостно, хотя обычно расследования не пробуждали эмоций вроде ненависти или страха. Полицейская служба сделала его довольно-таки бесчувственным, толстокожим, и он это знал, при такой работе чувства надо отключать, иначе с ума сойдешь. Но Лунд с его преступлениями, с его чуждостью впервые вызвал у Гренса желание сдаться, уйти, бросить все это. Он тогда встретился с психиатром, писавшим заключение, и тот сказал больше, чем следовало, они говорили о Лунде и о садистских актах насилия, какие тот совершал, о злобе, которая у Лунда была равнозначна сексуальности, насилие стало удовольствием, он наслаждался бессилием другого. Эверт спросил, понимает ли Лунд вообще, что творит, осознает ли, что чувствуют ребенок, его родители и окружающие. Психиатр осторожно покачал головой, рассказал о детстве Лунда, о насилии, какому он подвергался, о том, что он мог вынести самого себя, лишь отгородившись от других.

С пиджаком в руке Гренс указал сперва на Свена, потом на Огестама.

— Легкое психическое расстройство. Понимаете? Он насилует маленьких девочек, а экспертиза говорит о легком расстройстве.

Огестам вздохнул.

— Я помню. Я тогда учился в университете. Помню, какой поднялся шум, как все возмущались.

Эверт надел пиджак, обернулся к Свену:

— Надо ехать. В Стренгнес. Пулей. Ты за рулем.

Ларс Огестам по-прежнему стоял в дверях, ему следовало посторониться, но он этого не сделал.

— Я поеду с вами.

Эверт недолюбливал молодого прокурора. Не скрывал этого раньше, не скрыл и сейчас.

— Значит, вы ведете предварительное расследование по этому делу?

— Нет.

— Думаю, тогда вам лучше отойти в сторону.


Солнце потихоньку опускалось к горизонту, по-прежнему жарко, яркий свет действовал на нервы, пока они мчались на юг по Е-4. За пределы города, мимо предместий, мимо Королевского поворота, Фиттьи, Тумбы, Сёдертелье. Свернули на запад, на Е-20 в сторону Стренгнеса, и Свен задышал спокойнее. Как только они сменили направление, Эверт тотчас перестал торопить и ворчать на слишком короткий солнечный козырек. Кстати, теперь ничто не мешало прибавить скорость, движение здесь менее плотное, и свет уже не бьет в глаза.

Они почти не разговаривали. Бернта Лунда видели у детского сада. Пропала пятилетняя девочка. Что тут скажешь? Каждый размышлял о том, что случилось, что могло случиться, и любой сценарий заканчивался надеждой, что тревога оказалась ложной, что девочка вдруг вышла из игровой комнаты, которую не проверили, что отец, решивший, что видел Бернта Лунда, просто один из тех, у кого страх смешивается с буйной фантазией.

Сорок три минуты. От центра Стокгольма до детского сада «Голубка» в Стренгнесе.

Еще в нескольких сотнях метров оттуда они поняли, что надежды напрасны. Что тревога вовсе не ложная. Здесь вправду что-то случилось, возможно самое ужасное. Это угадывалось по дошкольным учителям и воспитателям, по родителям и их играющим, бегающим, прыгающим детям, по двум патрульным машинам с полицейскими в форме и нервничающими собаками; территорию детского сада окружало все то, что предполагало вопросы, испуг, смятение и, вероятно, именно поэтому солидарность.

Свен остановил машину недалеко от забора. Одна минута. Покой перед хаосом. Тишина перед барабанной дробью вопросов. Он смотрел на людей, расхаживающих туда-сюда. Они все время двигались. Беспокойные люди двигаются. Безостановочно. Он смотрел на них в лобовое стекло, как на спектакль, как на сцену. Покосился на Эверта, понял, что и тот наблюдает, толкует по-своему, пытается, не открывая дверцы автомобиля, участвовать в беседе там, снаружи.

— Что думаешь?

— Что вижу, то и думаю.

— И что же ты видишь?

— Что все ужасно.

Они вылезли из машины. Двое полицейских обернулись в их сторону. Они выбрали одного, подошли к нему, обменялись рукопожатиями.

— Здравствуйте.

— Свен Сундквист.

— Лео Лауритсен. Мы приехали двадцать минут назад. Из Эскильстуны, мы ближе всех.

— Это Эверт Гренс.

Лео Лауритсен улыбнулся, с удивлением. Высокий, темноволосый, короткостриженый, в нем чувствовалась естественность, обычно присущая людям его возраста, лет тридцати с небольшим, этакая хрупкая неуязвимость. На миг он задержал руку Эверта Гренса в своей:

— Вот здорово! Я много о вас слышал.

— Неужели.

— Прямо как в фильме. Но не могу не сказать. Вы на самом деле меньше, чем я себе представлял.

— Люди слишком много себе представляют.

— Я не хотел вас обидеть.

— По делу что-нибудь сказать можете? О здешней ситуации? Или вы впрямь глуповаты?

Второй полицейский, женщина, стоявшая в нескольких шагах, услышала и тоже подошла. Здороваться она не стала.

— Час назад позвонил стокгольмский дежурный, сообщил, что из этого детского сада пропал ребенок. Через несколько минут дополнительная информация: в связи с исчезновением девочки замечен Бернт Лунд. Мы всех подняли по тревоге. Патрули с собаками и народ из местного клуба собаководов прочесывают часть леса, которая идет отсюда к Энчёпингу. Два вертолета осматривают дороги и берег озера Меларен. Вот-вот начнем масштабные поиски. Сразу-то нельзя, собакам нужно взять след, прежде чем пол-Стренгнеса будет шастать по лесу.

Она сильно потела, светлые волосы прилипли к вискам, ведь пришлось напряженно работать в такую гнетущую жару. Она извинилась, снова отошла к собачникам в куртках Шведского клуба собаководов, с эмблемами на груди. Свен с Эвертом переглянулись, словно ни тому ни другому не хотелось приступать к работе, — апатия перед мраком неизвестности. Эверт откашлялся, обернулся к Лео Лауритсену:

— Родители девочки?

— Да?

— Им сообщили?

Лауритсен кивнул на скамейку у входа. В самом ее конце, на краешке, сидел мужчина. Длинные волосы, собранные в хвост, коричневый вельветовый костюм, он сидел наклонясь вперед, опершись локтями на колени, и смотрел не то на калитку, не то на кусты за нею. Рядом сидела женщина, обнимала его, гладила по щеке.

— Отец девочки. Это он звонил. И он видел Лунда. Дважды, с промежутком в пятнадцать-двадцать минут. Лунд сидел у всех на виду, на этой самой скамейке.

— Имя?

— Фредрик Стеффанссон. Разведен, мать девочки зовут Агнес Стеффанссон, квартира в Стокгольме, в Васастане, если не ошибаюсь.

— А эта женщина?

— Сотрудница детского сада. Микаэла Свартс. Они живут вместе. Девочка официально живет попеременно в двух местах, но в течение последнего года явно выбрала Стренгнес, предпочла Стеффанссона и Свартс. С матерью встречалась в основном по выходным. Родители, похоже, не спорили — благо дочери превыше всего: раз она захотела жить здесь, в Стренгнесе, пусть так и будет. Хорошо бы всем брать с них пример. Я тоже разведен и…

Эверт Гренс не мог больше слушать.

— Пожалуй, пойду потолкую с ним.

Мужчина на скамейке сидел в той же позе. Глаза смотрели в одну точку, взгляд пустой. Он сидел, словно скорчившись от боли. Словно из дыры в животе сочилась концентрированная сила, радость жизни капала наземь, пятнала газон под ногами.

Эверт Гренс не имел детей. И никогда не хотел иметь. Поэтому он знал, что ему не понять чувства этого мужчины.

Но он мог их видеть.

Руне Лантсу скоро стукнет шестьдесят шесть. Почти год пенсионер. Почти год без друзей-мужчин. Однажды вечером в пятницу, в июле прошлого года, он последний раз опорожнил четырехкубометровый бак — смеситель яблочного сока. Отключил питание, промыл бак и приготовился уступить место другому: кто-нибудь из ночной смены скажет «привет», наденет защитные наушники и сетку на волосы и начнет подмешивать сахар — поменьше для поставок в Германию, слаще для Великобритании, приторно для Италии и еще того приторней для Греции. После тридцати четырех лет работы он ушел с фабрики и обнаружил, что друзей, с которыми изо дня в день общался, связывали с ним всего-навсего перерывы, пересуды о шефе да ставки на футбольном тотализаторе в полдень по пятницам. И только. Никто из них с тех пор не звонил и в гости не заходил. Впрочем, он и сам виноват, тоже ведь никого не искал, ни на фабрике, ни дома, даже не был уверен, что скучает по ним. Странно, думал он, живешь целую жизнь с людьми, в которых не нуждаешься и до которых тебе нет дела, они вроде как включенный телевизор в углу гостиной. Все равно что ритуал, привычка, скрывают пустоту и безмолвие. Отражают тебя, дают уверенность, что ты существуешь, но ничего не значат. Ни для тебя самого, ни для кого другого. Ты исчезаешь, тебя больше нет, но у них там все продолжается своим чередом — они перемешивают сок, и заполняют купоны тотализатора, и громко ржут за чашкой кофе, а тебя будто никогда и не существовало.

Он крепче сжал ее руку.

Теперь он видел ее яснее.

Маргарета по-прежнему работала на соседней фабрике, ей оставалось два года до пенсии, и дома ее не бывало целыми днями; раньше он никогда не понимал, как нуждается в ней, вместе они давали друг другу время, жизнь и мужество стареть.

Они шли рядом, совсем близко, довольно медленно, из-за ее коленей. Обычная ежевечерняя прогулка, от домика в порту, через мост Тустерёбру, мимо микрорайона с секционными домами и в лес. Когда она приходила домой, он стоял уже одетый, последний час наедине с собой в квартире был хуже всего, он тогда невероятно скучал по ней, по неспешной прогулке, плечом к плечу, мерные шаги в такт, дыхание в такт. Дорожек в лесу много, выбирай любую; некоторые измерены и помечены зелеными и желтыми табличками, знаками для бегунов, — таблички расставлены в ста метрах одна от другой. В светлую пору года — весной, летом и ранней осенью — они обычно сворачивали с маркированных тропинок, шли прямо сквозь частый ельник и заросли черничника, искать собственный путь куда веселее, когда жизнь потихоньку клонится к закату.

Сегодня как раз такой вечер. Держась за руки, они уже через несколько метров покинули размеченную дорожку и бок о бок вошли в сухой лес. За много недель не выпало ни капли дождя, лето и антициклон, застрявший над Северной Европой, высушили всю растительность под ногами, достаточно крохотной искры — и вспыхнет пожар; при этакой погоде грибов не жди.

Косуля. Зайцы. Птицы, довольно крупные, канюки наверное. Они почти не разговаривали, это лишнее, сорок три года в браке, за столько лет, пожалуй, все уже сказано. Обычно кто-нибудь из них останавливался, показывал, взмахнув рукой, и оба смотрели на животное, пока оно не исчезало, спешить-то им незачем, скоро вечер, а они уже не в том возрасте, чтобы торопиться.

Местность неожиданно изменилась, стала пересеченной, дыхание у обоих участилось, но было приятно чувствовать, как кровь бодро бежит по телу, несет с собой кислород.

Они как раз одолели небольшую горку из каменных глыб, когда услыхали этот звук.

Оба услыхали его. Вертолет.

Над головой. Совсем близко, на малой высоте, прямо над верхушками елей.

А вот и еще один.

Полицейские вертолеты. И Руне, и Маргарета видели их, не знали что и как, но ощутили раздражение и тревогу — громкий рев моторов и навязчивое присутствие, полицейские что-то ищут, в спешном порядке, именно здесь.

Маргарета остановилась, провожая взглядом вертолеты, пока они не исчезли из виду.

— Не нравятся они мне.

— Мне тоже.

— Дальше не пойдем.

— Пока не улетят, не пойдем.

— Вообще не пойдем.

Она держала мужа за руку и обвила его рукой свою талию — пусть лежит там. Он легонько поцеловал ее в щеку, сейчас они двое против всего мира, против вертолетов, мундиров и рева моторов.

Охваченная тревогой, она притянула его ближе к себе. Он взглянул на нее, обычно она не боялась, из них двоих она была смельчаком. Теперь же ей хотелось поскорее уйти отсюда, вертолеты сулили беду.

Вдали, на краю леса. Он первый увидел его. Полицейского с собакой. Собака что-то ищет, идут вдоль опушки, на запад, в противоположную от них сторону, к вертолетам.

— Еще и этот.

— Может, они не имеют друг к другу отношения.

— Наверняка имеют.

Теперь они поняли. Что-то случилось, здесь, в лесу, где они отдыхают от всего остального.

Они поспешили вниз по склону, сквозь густые заросли. Забыты и неторопливые шаги, и ровное дыхание в такт, они хотели только одного — выбраться из чьих-то поисков, из чьей-то беды.

Первой увидела Маргарета. Что-то красное.

Детская туфелька. Туфелька маленькой девочки.

Красный лак и пряжка из металла, броская, заметная.

Они спешили изо всех сил, боль пронзала колено, но Маргарета не обращала внимания. Когда Руне спрашивал, больно ли ей, она мотала головой и тащила его вперед, скорее, скорее домой, кратчайшим путем, пусть не по тропинке, пусть по холмам и ложбинам. Вертолет совсем близко, полицейский с собакой, ей не хотелось думать о мрачном, но она не сомневалась, оно здесь, вокруг них. Просто знала, и всё, видела, что Руне встревожен ее реакцией, и качала головой, не могла ответить, иногда объяснения просто нет.

Ей пришлось отпустить руку мужа, иначе большую ель не обойдешь, кусты слишком густые, нельзя идти рядом. Так они одолели около километра, до отправной точки, до асфальта и домов, оставалось наверняка немного.

Туфельку она увидела под широкими еловыми лапами, сперва подумала, что это гриб, и осторожно толкнула ее ногой. Потом подняла, повертела в руках и все поняла, огляделась по сторонам — где она? Где-нибудь здесь, рядом? Эта девочка.

Она не закричала, потому что не удивилась, бережно держала красную туфельку и отдала Руне, как только он подошел.

Еще одно утро во лжи. Он лежал рядом с ней, водил рукой по ее груди, животу, бедрам, целовал в затылок, шептал на ухо «доброе утро». Делал все, что мог, лишь бы не думать о своем обмане.

Леннарт Оскарссон сидел в кабинете, глядя в окно, как просыпается Аспсос. День прекрасный, жаркий, как вчера, как всю минувшую неделю. Он шумно вздохнул. С тех пор как встретил Марию и влюбился, он постоянно с тревогой ждал, когда она попросит его сесть и выслушать ее, когда скажет, что встретила другого, что у нее любовь на стороне и поэтому она должна бросить его.

Однако в таком положении оказался он сам. Кто бы мог подумать? Она красивая, он обыкновенный. Она открытая, он замкнутый. Она вся будто искрилась, ему это не дано. И все же именно он завел любовь на стороне, именно он подставил под удар их союз.

Он вышел из кабинета, спустился по лестнице, в отделение. Коротко кивнул двум новичкам, которым предстояло полгода служить в секс-отделении. Они мечтали попасть куда угодно, только не сюда, презирали тех, кто находился под их надзором, он это понимал и не преувеличивал, все они чувствовали одинаково, плевали на насильников всю дорогу, от начала и до конца.

Кругом пусто, тихо, все в мастерской, сиротливый коридор с запертыми камерами, заключенные отбывали трудовую повинность и получали несколько крон в час, изготовляя деревянные кольца и треугольные бруски, детали дидактических игрушек. Что ни говори, но осужденные за сексуальные преступления не увиливали от ежедневной работы, без возражений изготовляли любую бессмысленную дребедень, не в пример публике из отделений общего режима, тамошние мелкие воры-наркоманы то бастовали в камерах, то брали больничный.

Он шел по коридору вдоль стены с металлическими дверями. Остановился перед номером одиннадцать. Пустая камера Бернта Лунда. Почти полтора суток назад он сбежал. Обычно они так долго не выдерживали. Не спать, прятаться, каждую секунду быть начеку, а сколько сил и денег уходит на поиски безопасного пристанища, ведь когда у тебя на хвосте десятки полицейских и оповещенная общественность, количество укрытий с каждым вздохом уменьшается.

Дверь, запертая. Связка ключей в кармане, как всегда. Он открыл.

Внутри все выглядит как вчера, после ухода полицейских. Масса вещиц, рядами, в двадцати миллиметрах одна от другой. Большая куча на полу, он прямо воочию увидел, как этот ненормальный Гренс прицелился календариком и с силой смахнул на пол аккуратно разложенное на кровати. Худощавый, которому в этот день исполнилось сорок, Сундквист, на мгновение пришел в замешательство, сперва с беспокойством взглянул на коллегу, а потом шумно вздохнул, когда Гренс снова примерился и снова смахнул все на пол.

Леннарт Оскарссон присел на помятое теперь покрывало с узором размытых полос на темном фоне. А немного погодя прилег, попытался увидеть то, что Лунд видел каждый день, каждый вечер. Уставился в неровно прокрашенный белый потолок, присмотрелся к слишком яркой трубке люминесцентной лампы, скользнул взглядом по дверной раме. Что он здесь делал? Лежал, дрочил с закрытыми глазами и думал о маленьких девочках? Строил планы и фантазировал о власти и контроле, о наивности ребенка, которую мог уничтожить в тот миг, когда решал осуществить насилие? Или же понимал, решался мысленно подойти к последствиям, к чувствам ребенка, к страху, унижению? Запертый в этом восьмиметровом помещении вместе со своей виной, наедине с нею вечером, ночью, утром. Вероятно, она душила его, наверняка душила, и в итоге он просто был вынужден бежать, спасаться бегством, избить до беспамятства двоих вертухаев во время поездки в больницу?

Он остановил взгляд на закрытой двери. Изнутри.

Кто-то постучал.

Кто? Дверь открылась. Бертольссон, начальник тюрьмы.

— Леннарт?

— Да?

— Что ты здесь делаешь?

Леннарт поспешно встал, пригладил волосы, на затылке они наверняка встали дыбом.

— Не знаю. Пришел сюда. Лег. Думаю, мне хотелось узнать побольше.

— Узнал?

— Ни фига.

Бертольссон вошел. Огляделся.

— Вот псих.

— Именно. Я тоже недавно понял. Он так ничего и не уразумел. Не испытывает раскаяния. И не способен принять какую-либо иную точку зрения, кроме своей.

Бертольссон пнул ногой кучу предметов на полу, потом посмотрел на полки, на то, что осталось на окне. Картина не складывалась. Хаос на полу, а все остальное в камере уложено рядами, единообразие без конца и края. Он глянул на Леннарта, тот отвернулся, не в силах ничего объяснять.

— Да плюнь ты. Вообще-то я искал тебя, чтобы поговорить о другом психе, о лундовском коллеге. Из его педофильского клуба.

— Слушаю.

— Его зовут Аксельссон. Хокан. Ранее судим по мелочам. Завтра ему вынесут приговор по делу о детской порнографии. Он сядет. Не на столько, на сколько надо бы, но достаточно, чтобы остаться без Рождества и Пасхи.

— Вот как?

— Аксельссона привезут из Крунуберга, и поместить его надо здесь, таково распоряжение. Но у тебя ведь нет места.

Леннарт Оскарссон зевнул, громко и протяжно. На секунду-другую задумался, потом снова лег.

— Извини. Они меня достали.

Бертольссон не обратил внимания, что его подчиненный, начальник отделения, лежит на койке, принадлежащей беглому заключенному.

— У тебя ведь только эта камера. В смысле, пустая. И Лунда нужно вернуть сюда как можно скорее.

— Нет, ты посмотри. Сексуальные преступления нынче в моде. Насильники в очередь выстроились.

Бертольссон повернул жалюзи, впустил яркий солнечный свет. За окном стоял день. Как легко об этом забыть. В тюрьме такого нет, время не делится на дни и ночи, все сливается воедино, в ожидание, в глыбы месяцев и лет.

— Придется поместить его в одно из отделений общего режима. На несколько дней, на недельку. Пока не найдем место в другой тюрьме.

Леннарт вздрогнул. Несколько секунд он лежал молча, потом приподнялся на локте, лицом к Бертольссону.

— Арне, что ты несешь?

— Он ведь не явится в отделение с письменным приговором в кармане.

— Да остальным-то на это плевать. Они узнают, за что он сидит, и ты прекрасно знаешь, что тогда будет.

— Несколько дней. Не больше. И его от них уберут.

Леннарт снова сел.

— Арне. Брось. Я знаю, что ты знаешь. Если он и выберется из общего отделения, то не иначе как на «скорой».

Никакого запаха нет. Он знал. Но это не имело значения. Он бывал здесь раньше, и уже сейчас, на наружной лестнице, его нос, его мозг почуял запах смерти.

Свен уже не помнил, сколько раз бывал в Институте судебной медицины в Сульне. Инспектору стокгольмской уголовной полиции так положено по штату, он знал, но знал и другое: он всегда будет ненавидеть эту часть своей работы, никогда не привыкнет смотреть на мертвеца, лежащего на столе, как на человека, который совсем недавно дышал, говорил, смеялся, а теперь мужчина в белом халате — судебные медики в большинстве мужчины — разрезал его, вскрывал, чужие руки вынимали внутренности, осматривали в ярком свете ламп и снова бросали в дыру на груди, как попало, потом отверстие зашивали, изрезанного мертвеца на столе накрывали простыней, чтобы не пугать родственников, которые скоро придут посмотреть на своего любимого и скажут, что телесная оболочка, лежащая перед ними, была именно тем человеком, с которым они совсем недавно вели увлекательные разговоры.

Эверт Гренс устроен иначе. Он стоял рядом, они ждали судебного медика, ответившего по домофону, и Свен думал о тех случаях, когда они приходили сюда вместе. Казалось, Эверт не понимал, что речь идет о смерти, его это как бы не волновало, он как бы смотрел на трупы совершенно по-иному: когда смерть заступала на смену жизни, они уже не были для него людьми. Каждый раз перед уходом он приподнимал край простыни, награждал покойника щипком и говорил что-нибудь смешное, словно доказывая, что перед ним не что иное, как предмет, который невозможно обидеть.

Судмедэксперт стоял по ту сторону стеклянной двери. Искал карточку-ключ, нашел ее во внутреннем кармане белого халата, дверь щелкнула и открылась. Людвиг Эррфорс, немолодой, за пятьдесят, действительно опытный патологоанатом — Свен успел подумать, как хорошо, что назначили именно его, вскрывать ребенка, наверное, труднее, по крайней мере, менее привычно, но если кто и умел, если кто и сталкивался с подобными вещами достаточно часто, чтобы назвать их рутиной, в том числе и вскрытие маленьких детей, так это Эррфорс.

Они поздоровались, Эррфорс спросил насчет Бернта Лунда, они ответили, что ничего не знают. Медик покачал головой и коротко сослался на прошлый раз, примерно четыре года назад, ведь именно он работал с теми двумя девочками, жертвами скарпхольмского убийства. Говорил он громко, во весь голос, пока Свен и Эверт спускались за ним по лестнице, сказал, что до сих пор не видел такого дикого насилия, особенно над детьми.

Эррфорс неожиданно остановился посреди лестницы. Обернулся, серьезно глядя на них:

— До сих пор.

— Что вы имеете в виду?

— Я узнаю методы насилия. На сей раз это опять Лунд.

Они пошли дальше, лестница привела в короткий коридор. Первая дверь справа. Обычно Эррфорс работал там.

Вот он, посреди комнаты, окаянный стол. И запах есть, точно, правда несильный, не знай Свен, что это секционный зал, он бы не понял, что пахнет покойником. Вентиляция работала исправно, глухо жужжала все время, меняла воздух, меняла запах. Вообще-то им полагалось надеть стерильные зеленые халаты, но Эррфорс отрицательно махнул рукой, за годы службы он уяснил, когда можно нарушить правила.

Две лампы он погасил, те, что на длинных стенах комнаты, оставил одну-единственную посередине, ярко освещавшую весь стол. За спиной у них стало темно, свет сосредоточился на мрачном зрелище.

— Так удобнее. Лучше видно, блестящие аппараты отражают свет, мешают.

Ребенок выглядел умиротворенно. Личико будто спит. Они узнали ее по фотографиям.

Эррфорс взял со стола пластиковую папку. Достал очки, толстые линзы в большой черной оправе. Вынул из папки два листа.

— Н-да. Под простыней она не такая умиротворенная.

Тишина, секционный зал почти полностью звукоизолирован, слышался только шорох бумаги.

— Следы спермы обнаружены во влагалище, в анусе, на теле. Преступник эякулировал на нее, в том числе и по наступлении смерти. — Он поднял простыню, чтобы показать им. Свен отвернулся, не в силах смотреть. — Он втыкал во влагалище острый твердый предмет, что вызвало сильное внутреннее кровотечение.

Эверт внимательно осматривал тело девочки, стараясь следовать отчету Эррфорса. Вздохнул.

— Как прошлый раз.

— Тогда было грубее, но вы правы, способ действия тот же.

— Он тогда использовал обрезок карниза для занавесок.

— Не могу сказать, что это. Ясно только, что речь идет о твердом и остром предмете.

Судмедэксперт взял второй лист.

— Причину смерти я установил. Сильный удар по горлу, вероятно ребром ладони.

Эверт посмотрел на шею ребенка. Большая отметина. Повернулся к коллеге, который по-прежнему смотрел в сторону:

— Свен.

— Я не могу.

— И не надо. Я сам смотрю.

— Спасибо.

— Просто ты должен знать: он наш.

— Черта лысого.

— Когда мы его схватим, сомнений не будет. Он ведь надрочил на нее. Сперма повсюду. В точности как прошлый раз. У нас остались образцы. Один-единственный анализ ДНК докажет, что это он.

Она лежала там, в лесу. Свен видел перед собой Маргарету и Руне Лантс. Двое пожилых людей, двое любящих, они держались за руки, не бросали друг друга, их глаза, слезы на протяжении всего допроса, особенно у нее, они просто тихо катились, при каждом ответе, каждый раз, когда ей приходилось рассказывать.


Давайте присядем вот здесь. На камне.

Хорошо.

Мы поговорим здесь, отсюда видно то место. Согласны?

Да.

Я хочу знать все. С самого начала.

Можно он тоже останется здесь?

Конечно.

Я не знаю.

Попробуйте.

Не знаю, смогу ли я.

Ради девочки.

Мы каждый вечер гуляем.

Каждый вечер?

Если не льет как из ведра.

Здесь?

Да.

Маршрут один и тот же?

Да нет. Мы обычно варьируем.

Эта тропинка?

А что?

Вы обычно по ней ходите?

Нет. Пожалуй, это был первый раз. Первый, Руне?

Сейчас я разговариваю только с вами.

Я ее не узнала.

Почему вы выбрали именно ее?

Мы не выбирали. Так получилось. Когда мы услышали вертолет.

Вертолет?

Он мне очень не понравился. Как и полицейская собака. Мы заторопились.

И пошли по этой тропинке?

Она оказалась ближе всего.

Что случилось, когда вы пришли сюда?

У вас не найдется бумажки?

Простите?

Или носового платка?

Увы.

Простите, пожалуйста.

Незачем извиняться.

Мы держались за руки.

Когда гуляли?

Да. До этого места. До ели. Здесь мы отпустили руки.

Почему?

Она слишком большая. Нам пришлось обойти ее с двух сторон.

Кто прошел первым?

Мы прошли разом. Каждый со своей стороны.

Что произошло дальше?

Я подумала, это гриб. Она такая яркая, красная. Я ее ногой подтолкнула.

Ее?

Туфельку. Разглядела, только когда толкнула. Что это туфелька.

Что вы тогда сделали?

Подождала Руне. Знала, что-то здесь не так.

Откуда знали?

Иногда просто нутром чуешь. Вертолет, собака, туфелька. Мне это все не понравилось.

Что вы сделали?

Подняла ее. Показала Руне. Хотела, чтобы, он тоже посмотрел.

А потом?

Потом мы увидели ее, она вон там лежала.

Где?

В траве. Я увидела, что она поврежденная.

Поврежденная?

Не в порядке. Я видела. И Руне видел. Что она не в порядке.

Она лежала в траве? Вы ее трогали?

Она была мертвая. Зачем нам ее трогать?

Я должен спросить.

Не могу я больше.

Еще несколько вопросов.

Не хочу.

Вы здесь кого-нибудь видели?

Девочку. Она лежала и смотрела на меня. Растерзанная.

Я имею в виду — кого-нибудь другого. Кроме вас и Руне?

Нет.

Вообще никого?

Мы видели собаку. И полицейского.

А больше никого?

Не могу. Руне, скажи ему, у меня больше нет сил.


Судебный медик долго искал в папке третий лист. Так и не найдя, отошел от стола к стеллажу. И там обнаружил нужную бумагу.

— Есть кое-что еще, связывающее оба случая.

Он снова прикрыл девочку. И Свен повернулся к столу, к простыне, скрывающей тело.

— Когда девочку привезли, подошвы у нее были совершенно чистые, а остальное тело в крови и грязи. Мы взяли пробы с подошв и нашли следы…

Эверт перебил:

— Слюны. Так?

Эррфорс кивнул.

— Слюны. В точности как прошлый раз.

Эверт посмотрел на ее лицо. Она не существовала. Лежала тут, но не существовала.

— Такая у Бернта Лунда прелюдия. Он облизывает им ботинки. Облизывает ноги.

— Не в этот раз.

— Вы же только что сказали…

— На сей раз это было потом. Он облизал девочке подошвы после ее смерти.


Он не видел ее несколько месяцев. Каждый день разговаривал с ней по телефону, но только о Мари: когда дочка проснулась, что ела, выучила ли новые слова, играла ли в новые игры, из-за чего плакала и смеялась, чем жила; каждый шаг в развитии маленького ребенка, шаг, которого отсутствующий родитель не видел, они старались возместить в разговорах. Когда речь шла о Мари — и только тогда, — не было ни обид, ни обвинений, ни утраченной любви.

Ее красивое лицо, он знал, как оно выглядело, когда она плакала, как оно опухало, как черты лица смазывались. Он приложил ладонь к ее щеке, и она улыбнулась ему, обняла.

Дверь им открыл полицейский, один из тех, что накануне приехали в «Голубку» из Стокгольма, пожилой, слегка прихрамывающий.

— Эверт Гренс, комиссар. Мы виделись вчера.

— Фредрик. Я вас узнал. Это Агнес. Мама Мари.

Они коротко поздоровались. Спустились по лестнице, пошли по больничному коридору. Фредрик увидел второго вчерашнего полицейского, который вел допросы. За его спиной стоял судмедэксперт — белый халат, усталые глаза.

— Мы не встречались. Свен Сундквист, инспектор уголовной полиции.

— Агнес Стеффанссон.

— Это Людвиг Эррфорс. Судмедэксперт. Он провел вскрытие Мари.

Вскрытие Мари.

Эти слова кричали им в лицо.

Ненавистные, разрывающие сердце, навсегда подводящие черту.

Двадцать четыре часа кошмара и надежды, кошмара и надежды, кошмара и надежды измучили их обоих. Вчера после полудня Фредрик оставил в детском саду человека, которым они дышали, и вот теперь в стерильной комнате Института судебной медицины они вместе увидят ее растерзанное тело и подтвердят, что это она.

Они обнимали друг друга.

Иногда люди обнимают друг друга крепко-крепко, до хруста в костях.

Лето словно оцепенело.

Духота, тяжело дышать.

Он этого не замечал. Он плакал.

Свен сосредоточился на слове «скоро», скоро воздух, скоро жизнь, скоро-скоро-скоро, нельзя ему сломаться перед теми, у кого вот только что сдали нервы, родители, обнимая друг друга, стояли возле стола и утвердительно кивнули, увидев ее лицо, отец поцеловал девочку в щеку, мать упала на нее, прижалась головой к простыне, он никогда еще не слышал таких рыданий, они оба умерли у него на глазах, и он пытался задержать взгляд над ними, на какой-нибудь точке стены, скоро прочь от стола, скоро вон из этой окаянной комнаты, скоро вверх-вверх-вверх по лестнице, на воздух, где нет запаха смерти.

Выходя, они обнимали друг друга, и после их ухода он бегом устремился вон, коридор, лестница, дверь, он плакал и не желал остановиться.

Эверт тоже поднялся наверх, подошел к нему, обнял за плечи.

— Я в машину. Подожду. Сколько надо, столько и подожду.

Сколько ему надо времени? Десять минут? Двадцать? Он понятия не имел. Плакал, пока не опустел, пока слезы не иссякли. Он плакал слезами родителей, будто все они должны были разделить скорбь.

Когда он сел в машину, Эверт легонько потрепал его по щеке.

— А я тут сидел да слушал это поганое радио. Выпуски новостей талдычат про Бернта Лунда и убийство Мари. На какой канал ни переключи. Заполучили-таки свое летнее убийство. Теперь будут за каждым нашим шагом следить.

Свен взялся было за руль, потом обернулся к Эверту:

— Может, ты поведешь?

— Нет.

— Только сейчас. Мне не хочется.

— Подождем, пока ты не сможешь повернуть ключ. Спешить особо некуда.

Свен сидел не шевелясь. Несколько минут. По радио сменяли одна другую попсовые песни, безликие, похожие друг на друга. Он оглянулся на заднее сиденье.

— Торта не хочешь?

Свен потянулся за коробкой с тортом, перетащил ее к себе. За ней лежал пластиковый пакет с винными бутылками. Он водрузил свой праздник на колени.

— Торт «Принцесса». Юнас хотел такой. С двумя розочками. Одна мне, одна ему.

Он развязал ленточку, открыл коробку. Понюхал зеленый марципан.

— Сутки на такой жаре. Давным-давно прокис.

Эверта передернуло от резкой вони, он скривился на прогорклые сливки, отпихнул коробку подальше с коленей Свена и принялся сосредоточенно крутить ручки радиоприемника, переключая с канала на канал.

Одни и те же слова, мантра, во всех выпусках новостей.

Убийство девочки. Побег. Преступник-педофил. Бернт Лунд. Тюрьма Аспсос. Полицейский розыск. Горе. Страх.

— Не могу я больше слушать эту хренотень, не могу! Выключи, Эверт, а?

Свен вытащил из пакета бутылку, повернул этикеткой к себе, прочел, кивнул, открутил крышку.

— Слышь, думаю, мне не повредит немножко.

Он поднес бутылку ко рту, глотнул. Раз, другой, третий.

— Ты понимаешь? Вчера мне исполнилось сорок. Я отпраздновал поездкой в Стренгнес и допросом пожилой женщины, которая нашла в лесу изнасилованную и убитую девочку. Сегодня я поехал сюда, чтобы посмотреть на девочку, узнать, что у нее следы спермы в анусе, что ей втыкали острый предмет во влагалище, я видел ее родителей, убитых горем, рыдающих. Я не понимаю. Ни черта не понимаю. И просто хочу домой.

— Всё, поехали.

Эверт забрал у Свена бутылку, протянул ладонь за крышкой, закрутил ее, положил бутылку себе под ноги.

— Не ты один, Свен. Мы все одинаково разочарованы и беспомощны. Но что толку? Мы обязаны его поймать. Вот и все дела. Обязаны поймать, прежде чем он совершит новое преступление.

Свен завел машину. Осторожно вырулил задним ходом с большой парковки на разворот между Институтом судебной медицины и Каролинской больницей — тесновато, даже сейчас, в пору отпусков, автомобили стояли по-стокгольмски, чуть не впритирку.

— Потому что я знаю, что он за тип, — продолжал Эверт. — Допрашивал его и читал все это дерьмо. Каждую строчку, написанную психологами и судебными психиатрами. Лунд готовится совершить новое насилие. Вопрос только когда. Он уже преступил все границы. И не остановится, пока не будет схвачен либо не покончит самоубийством.

Малосрочник искал тень. В прогулочном дворе нет ни деревьев, ни стенок, ни штакетника — негде укрыться, спрятаться от солнца, пот ручьем тек по спине, и большая, покрытая гравием площадка обернулась сухой тучей пыли, клубящейся среди серых каменных стен. Они пытались играть в футбол, две команды по пять человек и пять тысяч в банке, но после ничейного результата в первом тайме пришлось бросить, плечи жгло огнем, каждый вздох причинял боль. Обе команды улеглись за своими воротами и больше не встали. Двое представителей, по одному с каждой стороны, сошлись в центральном кругу, объявили, что готовы продолжить, но, если соперник предпочтет прекратить игру и снимет вызов, возражать не станут. Сконе, один из представителей, вернулся и сел между Хильдингом и Малосрочником.

— Как мы и хотели. Они в полной заднице. Русский еле дышит.

— Хорошо. Хорошо.

— Второй тайм в понедельник. Тогда мы их сделаем. Я, кстати, увеличил ставку. Удвоил. Они же ни хрена играть не умеют.

Хильдинг встрепенулся, беспокойно посмотрел на Малосрочника, принялся ковырять язву на носу. Бекир молчал, Драган тоже.

Малосрочник сплюнул в сухой гравий.

— Вот так номер. Удвоил он. И кто же, мать твою, будет платить, если мы продуем?

— Блин, Срочник, да не продуем мы. У них, блин, даже вратаря нормального нету.

Малосрочник поднял голову, присмотрелся к соперникам на другой стороне площадки, те по-прежнему лежали, пытаясь укрыться от солнца, пожирающего всеобщие силы.

— Да у тебя крыша на хрен поехала, Сконе. Ты видал, как они играли? Вообще хоть что-то видал, а? Мы же, блин, напрочь облажались, и всё тут. Ну да ладно, Сконе. Ладно. Фиг с тобой. Давай! Удваивай гребаную ставку. Но тебе не поздоровится, если мы просрём. Ох не поздоровится. Если выиграем, разделим поровну. Каждому по две штуки. Честно и справедливо.

Сконе упрямо покачал головой, отошел в сторону. Лег животом в пыль, начал отжиматься, считая вслух, чтобы все слышали: десять, двадцать, пятьдесят, сто пятьдесят, двести пятьдесят. Бритый череп, широкий загривок блестели от пота, он стонал, выжимая из себя разочарование, лето и оставшиеся четыре года.

Малосрочник зажмурился. Он долго глядел на солнце, не моргая глядел на яркий свет, потом закрыл глаза, в голове ритмично плясали световые точки, краски, волны, так он делал с детских лет: зажмуришься и мигом исчезнешь.

— Как тот хренов бугай?

Хильдинг вопрос просек, но предпочел бы в него не вдаваться.

— А чё?

— Не видал его сегодня.

— А мне, блин, почем знать.

— Это твоя гребаная работа. Йохум Ланг и Хокан Аксельссон. Новички — твоя гребаная работа, ты должен им разъяснить здешние порядки, мать твою.

— Типа твоего базара с Йохумом?

— Заткнись.

— Какого хрена мне говорить-то? Не буду, особенно после письма Бранко.

Поднялся легкий ветерок. Впервые за много дней. Неожиданно, как по заказу, он обвевал их лица, и ненадолго они забыли про свой разговор. Малосрочник сел, стараясь выжать все возможное из того, что на миг перестало быть беспощадным зноем. Отвернувшись, он увидел его на прогулочной дорожке вдоль бетонной стены — рыжеватый, с бородой, один из двух новичков, тот, которого доставили утром. Малосрочник пристально смотрел на него, следил за каждым его шагом. Вытащил пачку сигарет и зажигалку, закурил. Он глаз не сводил с одинокой фигуры, постепенно раздражаясь, замахал руками.

— Вон он. Аксельссон. Ни один черт на зоне не знает, кто он такой. Сам говорит, что сидит за жестокое обращение. Да пошел он, этот хмыренок даже футбольный мяч обоссать не способен! Насильник он, чтоб я сдох! Нюхом чую, от них воняет, я где хошь этих извращенцев унюхаю.

От неожиданной прохлады Хильдинг ожил. Тоже сел, рядом с Малосрочником, наблюдая за медленной прогулкой Аксельссона.

— Я тут слыхал базар вертухаев. Про нашу зону. Типа мест нет. В каждой гребаной камере по насильнику. Небось потому он и здесь. Им его больше некуда впихнуть.

Малосрочник раздраженно пнул ногой гравий. Белая пыль на фоне голубого неба. Он отшвырнул окурок в белое облако, огонек еще тлел секунду-другую и медленно погас.

— Сконе.

— Да.

— Сюда смотри.

Сконе обернулся к нему:

— Да?

— Тебе задание.

— Чё ты, блин, несешь?

— Тебя вроде ждет шестичасовая увольнительная. Так?

— Так.

— Без конвоя. Так?

— Так.

— Стало быть, ты знаешь, что делать. Разыщешь приговор Аксельссона.

— Да не могу я, блин. У меня другие планы. Шесть жалких часов, а у меня, мать вашу, невеста есть.

Малосрочник расхохотался.

— Забудь про это, Сконе. Идиотам, которые удваивают ставку в футболе после ничейного первого тайма, вякать не полагается.

Он указал на них пальцем, сперва на Сконе, потом на Хильдинга, потом снова на Сконе.

— Хильдинг-Задиринг, ты, будь добр, выясни личный номер Аксельссона, передашь его Сконе, а он, с этим номерком в клюве, использует завтра свою увольнительную, чтобы двинуть в стокгольмский суд и добыть там приговор. И всем по яйцам. Всем по яйцам.

Хильдинг до крови разодрал болячку на носу, долго откашливался, но Малосрочник не дал ему рта раскрыть:

— Никакого базара. За дело.


Леннарт Оскарссон стоял в кабинете у окна, выходящего на прогулочный двор и футбольное поле. Смотрел, как взрослые мужики, которые угрожали, истязали, убивали, лежат на солнце за своими воротами и тяжело дышат. Он узнал Малосрочника и его холуев, видел, как они глядят на Хокана Аксельссона, гуляющего по посыпанной опилками дорожке. Оскарссон беспокойно сглотнул, он предупреждал Бертольссона, нельзя помещать педофила среди обычных заключенных, это наверняка плохо кончится. Он уже видал такое, и только тот, кто не жил в этой странной реальности, мог думать иначе.

Сам же он находился при смерти. С минуты на минуту умрет.

Две его жизни стремительно сокращались. Они как бы истребляли одна другую, пожирали, а не обогащали; два раскрытых объятия, две страсти, две любви — всё вот-вот кончится.

Сейчас Нильс сидел перед ним. Раньше они поддерживали друг друга. Признавали, что нуждаются друг в друге. Потом Нильс предъявил ультиматум.

Леннарт понимал. Дело не в этом. Жить одиноко, быть для кого-то близким, никогда по-настоящему не принадлежать к обществу, он понимал и всегда сознавал, что рано или поздно они окажутся именно в таком положении, с мерзким ультиматумом между собой.

Он снова повернулся к окну. Скользнул взглядом по домам за стеной, стандартным секционным постройкам. Там он жил. Там была целая жизнь. Жена, которую он всегда любил.

Нильс тоже встал, прислонился к его спине. Другая жизнь. Мужчина, рядом с которым он хотел состариться.

У него не осталось сил постоянно носить с собой эту ложь.

Он знал.

Завтра лгать больше не придется.

Шлюха кричала, когда он снимал с нее красные туфли. Он прижимал ее к земле, к траве, конечно, шлюхам положено кричать, но в округе слишком много любителей свежего воздуха — бегунов и гуляющих пенсионеров. Ей не понравилось, когда он стал целовать красный лак и пряжки из металла, она кричала громче других, красиво кричала, иначе не скажешь. Ее ноги пришлось целовать после, может, он обошелся с ней чересчур жестко, слишком долго прижимал ее лицо к сухой земле. Сложно с этими шлюхами, если ты с ними по-хорошему, им сразу хочется члена. И эта такая же.

Ноги у нее красивые. Кожа светлая, пальчики маленькие. Он почти что забыл, какие они, маленькие шлюхи. Четыре года жаждал, дрочил-дрочил-дрочил, но теперь это уже без надобности, теперь они опять с ним.

Хуже всего они были потом. Когда получали наконец свой член. Когда молчали.

Эту он спрятал. Большая ель, нижние ветви касались земли, она как раз уместилась под ними. Вся грязная, зря он так сильно ее придавил, но дочиста вылизал ей ноги, вкус у них был земляной.


Он сидел тут уже три часа. Хорошая скамейка, не слишком близко, но все равно видно всех выходящих и входящих. Садик, похоже, хороший, он бывал здесь раньше, дети всегда выглядели счастливыми.

Дело в охране. Обыкновенная полицейская мелкота, конечно, но все равно мешают, придется идти в обход. В Стренгнесе они торчали по двое возле каждого детского сада. Но тут-то Энчёпинг, в тридцати километрах оттуда, он даже не предполагал, что их и тут везде понатыкают.


Маленькие, маленькие шлюшки.

Он уже многих видел.

Почти все светленькие, он предпочитал белых шлюх, они мягче, их кожа, все сосудики на поверхности видны, когда сильно надавишь, остаются красные пятнышки.

Красивая церковь. Гордая, белая, величественная, она возвышалась над деревушкой, слишком большая, слишком претенциозная, — интересно, ее строили с учетом численности прихожан или же по стандартам того времени, когда христианство было законом, а люди словно бы казались больше?

Фредрику она очень нравилась. Он давным-давно вышел из Шведской церкви, для него существовало только то, что он видел, а он не видел жизни после смерти, но именно с этой церковью, с этим кладбищем связано так много. Его жизнь. Его детство. Из года в год, каждое лето, он с восторгом ходил вместе с дедом, отцом матери, церковным сторожем, к нему на работу. Смотрел, как дед копает глубокие могилы, без конца стрижет траву, устанавливает на черной доске золотистые металлические цифры — номера псалмов. Дед разрешал ему немножко помочь: каждую субботу он нажимал на кнопку, управляющую церковным колоколом, после каждой службы собирал оставленные Библии и складывал на тележку со ржавыми колесами, на алтаре ставил в тяжелые бронзовые подсвечники длинные стеариновые свечи, белые, гладкие, а потом проверял, ровно ли они стоят. Он понимал, это ностальгия и приукрашенные воспоминания, да это и неинтересно, интересно другое: вместо футболиста Йоханна Круиффа его кумиром тогда стал дед, и он по-прежнему любил этого теперь уже девяносточетырехлетнего седого старика, который на больных ногах ковылял по своей кухне и без конца пил горячий кофе, да, счастливое время — единственное будущее, какое он сегодня признавал.

Вдали он заметил Агнес. Не в трауре, они договорились — светлая летняя одежда и опущенный взгляд. Вид у нее изможденный. В свои сорок лет она всегда выглядела не старше двадцати. Три дня — и годы настигли ее, рано или поздно они всегда настигают. Ему хотелось обнять ее. Хотелось, чтобы она обняла его. Они нужны друг другу сейчас и в ближайшее время, ведь скоро они вместе умрут и без Мари практически разойдутся.

Похороны будут скромные. Ни объявления, ни приглашений. Фредрик и Агнес. Микаэла. И всё. Больше никого. Двое полицейских, которые вели следствие, изъявили желание присутствовать, якобы по оперативно-разыскным причинам, он весьма нерешительно согласился, но, пока они держат язык за зубами и стоят позади всех, пусть делают что угодно.

В одиночестве Фредрик медленно шел по траве между посещаемыми могилами с массой цветов и заброшенными памятниками, покрытыми черным мхом, — надписи толком не разберешь. Ребенком он ходил здесь, туда-сюда, смотрел на памятники, читал имена, высчитывал, сколько им было лет, удивляясь, что одна родилась в 1861-м и умерла в 1963-м, а другой родился в 1953-м и умер в 1954-м, удивляясь, как это жизнь может быть настолько разной по продолжительности — кто-то вырос и нашел себе дорогу, а кто-то даже ходить не научился.

Его собственную дочь скоро предадут земле. Ей исполнилось пять лет.

— Фредрик?

Он не заметил, как она подошла. Она осторожно положила руку ему на плечо.

— Фредрик, как ты?

Он резко повернулся.

— Я тебя не слышал.

Она улыбалась. Хороший она человек. Он знал ее всегда, сколько себя помнил. Дедушка очень ее любил, все время ей помогал, продолжал работать аж до семидесяти пяти лет и особенно поначалу, когда она только-только сдала экзамены, не имела опыта, вдобавок была женщиной в мужском царстве, он ее поддерживал, защищал, всячески ратовал за нее, за нового приходского священника. Позднее Фредрик сообразил, что в ту пору она была очень молода, ребенком он видел в ней одну из множества старших, взрослым же вдруг стал ее ровесником.

— Мне никогда не понять, как ты себя сейчас чувствуешь. Но я думаю о тебе. Каждую секунду, со вторника.

— Ребекка. Я рад, что служить будешь ты.

— Я уже три десятка лет пастор. Сегодня самый хреновый день за все эти годы.

Фредрик вздрогнул. Ругательное слово отскочило от него, от памятников, от ее веры. Он всегда смотрел на нее как на этакий надежный оплот, но сейчас ее лицо раскололось, мягкое, спокойное стало твердым, напряженным, разбитым.

Фредрик смотрел на гроб. Доски, на них цветы, прямо перед ним. Он держался за Агнес, они стояли у передней скамьи, каждое движение гулко отзывалось в пустой церкви. Он не мог понять, что там лежит ребенок. Его ребенок. С которым он всего несколько дней назад разговаривал, смеялся, которого обнимал. Агнес плакала, он притянул ее к себе, обнял крепче.

У него не было слез. Горе навалилось во вторник, обокрало, опустошило его, осталась лишь дыра в груди.


Ее больше нет.

Ее больше нет.

Ее больше нет.

Наверное, ему полагалось петь. Кантор что-то играл на органе.

Они вместе вышли из гулкого здания. Ребекка окропила гроб святой водой, сказала все, что нужно, потом обняла и его, и Агнес, старалась утешить, но не могла, собственное горе, злость, уязвимость вынудили ее резко оттолкнуть их от себя, посмотреть на них, тотчас вновь притянуть к себе, обнять и просто уйти.

Они молча стояли на дорожке. Солнце, как и раньше, лето, такое же долгое лето, как в ту пору, когда он ходил здесь с дедом.

Сейчас ее предадут земле, среди многих других.

— Мои соболезнования.

За спиной полицейские — хромой, что уже в годах, и Сундквист, который их допрашивал. Оба в черном.

Сами догадались или таков полицейский этикет? — подумал Фредрик.

— У меня нет детей, поэтому мне, наверное, не понять, но я терял близких и знаю, каково это.

Хромой пожилой полицейский смотрел вниз, на дорожку. Слова его звучали неуклюже, чуть ли не жестко, но Фредрик понял, что шли они от сердца и стоили больших усилий, чем казалось.

— Спасибо.

Они поздоровались, пожали друг другу руки. Сундквист что-то сказал Агнес, он не разобрал, что именно.

Молчание. Слышался лишь легкий ветерок, играющий вокруг, он дул уже несколько дней, может, дело к дождю, последний раз дождь шел три недели назад, и все, казалось, успели забыть, что существует что-то, кроме вечной жары.

Пожилой откашлялся и снова заговорил:

— Не знаю, имеет ли это для вас значение, но скоро мы его поймаем. Все наши люди брошены на поиски.

Фредрик пожал плечами.

— Верно. Вы не знаете, имеет ли это для нас значение.

— А что, имеет?

— Нет. Наша дочь умерла. Что бы вы ни сделали, этого не изменить.

Пожилой полицейский кивнул:

— Понимаю. Со мной было так же. Для нас это работа. Мы обязаны наказать преступника и предотвратить новые преступления.

Фредрик как раз взял Агнес за руку, собираясь уйти, немного побыть наедине со своим горем. Но сейчас обернулся к полицейским, посмотрел сперва на старшего, потом на второго, на Сундквиста:

— Что вы имеете в виду?

— Со вторника мы держим под наблюдением каждый детский сад, каждую школу.

— Поскольку ожидаете, что именно там он появится?

— Да.

Фредрик отпустил руку Агнес, перехватил ее взгляд, она ждала и могла подождать еще немного.

— Какие же это детские сады и школы?

— Здесь. В округе. Во многих местах, на большой территории.

— Вы наблюдаете, так как думаете, он сделает это снова?

— Мы наблюдаем, так как уверены, что он попытается еще раз.

— Почему?

— Нам известно, как он действовал раньше. И мы располагаем профильным заключением, психиатры и психологи обследовали его намного детальнее, чем любого другого заключенного в стране, он наверняка будет делать это снова и снова, пока не останется иного выхода, кроме самоубийства.

— Вы вправду уверены?

— Уже одно то, что он не прятался от вас перед… перед этим, по мнению психологов, означает, что он преступил последний рубеж, за которым существуют только разрушение, ненависть к себе, и больше ничего.

Он снова взял Агнес за руку. Кладбище такое огромное. Он одинок. И она одинока.

Они будут жить дальше, он, возможно, с Микаэлой, она с кем-то другим. Но оба всегда будут одиноки.


С кладбища они поехали в ресторан в центре Стренгнеса. Он высадил Микаэлу по дороге к их общему дому, долго держал ее в объятиях.

Дальше он поедет с Агнес, побудет с ней вдвоем, еще чуть-чуть.

Они сидели на воздухе, в неказистом внутреннем дворике, который в летний сезон становился частью ресторана. Столик был втиснут между стояком для выбивания ковров и велопарковкой, зато в тени, на легком ветерке, и поодаль от других посетителей.

Потом они поехали на станцию, но, когда Агнес уже собиралась купить билет в табачной лавке, служившей по совместительству билетной кассой, передумали. Фредрик предложил отвезти Агнес домой, в Стокгольм, тогда они еще немного побудут вместе, не станут прощаться именно здесь и сейчас, они выговорили себе сотню километров по запруженному шоссе, чтобы попробовать разобраться, как вышло, что они потеряли не только ребенка, но утратили связь друг с другом, двое взрослых людей, которых завтра будет соединять лишь общее горе.

Говорили они не очень много. Сказать-то нечего. Фредрик высадил ее на площади Санкт-Эриксплан, она сказала, ей нужно в магазин, не хотела идти прямо домой, в пустую квартиру. Они обнялись, она легонько поцеловала его в щеку, он провожал ее взглядом, пока она не исчезла за углом Бирка гатан.

Он бесцельно колесил по центральным улицам. Лето в разгаре, горожане разъехались, народу мало — одинокие туристы на пути к указанным на карте достопримечательностям, старики с тростями, которым уже не по силам выбраться за город, да кое-кто помоложе, у кого нет на это средств, а в остальном только пышущий зноем асфальт. Фредрик купил мороженое, сел под зонтиком, рядом с какой-то девушкой, и стал есть, меж тем как мимо проезжали пустые автобусы и редкие легковушки, потом остановился заказать минеральной воды у скучающего владельца кафе, потом поехал дальше по городу, который медленно возвращался домой, ужинал, ложился спать. По-настоящему так и не стемнело, короткая ночь и искусственное освещение большого города не подпускали настоящую темноту, и вскоре Фредрик уснул на переднем сиденье машины, прислонясь к боковому стеклу, на парковой аллее Юргордена.


Одежда прилипла к телу. Светлый костюм измялся, да и умыться не мешало бы. Проснулся он рано, по-утреннему бодрые утки кричали наперебой с пьяными тинейджерами, которые возвращались домой. Стокгольм улыбался, и Фредрик немного прошелся, чтобы расправить спину, болевшую после пяти часов сна в сидячем положении.

Он снова сел в машину, проехал по Юргорденскому мосту, мимо концертного зала имени Бервальда, остановился на парковке перед Шведским телевидением. Последний раз они виделись три года назад, Винсент ушел из «Дагенс нюхетер», стал телевизионщиком, редактором в редакции новостей, выпускающей «Раппорт» и «Актуэльт», когда Фредрик заходил, он сидел в дальнем конце огромного зала, полного гула голосов, раздавал репортерам телеграммы и короткие информационные сообщения. Позднее, примерно год назад, он перебрался в утренние новости, кромсал ночные происшествия, варил из них новую кашу, как он сам выражался, и стал с тех пор стандартной деталью огромной фабрики новостей, и при наличии жены, детей и быта это пока вполне его устраивало.

Фредрик ждал у бюро пропусков. Попросил постного вахтера в форме предупредить Винсента Карлссона, и немного погодя тот сообщил, что минут через десять редактор Карлссон подойдет.

Винсент верен себе. Фредрик увидел его сквозь оконное стекло: приветливый, высокий, темноволосый, в нем чувствовалась этакая притягательная сила, которая заставляла женщин улыбаться ему; Фредрик не раз был тому свидетелем, когда они еще студентами Института журналистики заворачивали по дороге домой в кабак и Винсент вдруг упирался взглядом в барную стойку, говорил «Она будет моей», подходил к самой очаровательной девчонке во всем заведении, затевал разговор, смеялся, дотрагивался, а потом уходил оттуда с ней под ручку, такой уж он уродился, легко вызывал симпатию, а вот послать его к черту было невозможно, даже когда он этого заслуживал.

Винсент помахал вахтеру, попросил открыть запертую дверь.

— Фредрик, что ты здесь делаешь? Ты знаешь, который час?

— Пять.

— Четверть шестого.

Синий линолеум и белые стены, они шли по коридору, которому не было конца.

— Я хотел с тобой связаться. В смысле — приватно. Но боялся помешать, не знал, черт возьми, что сказать, я понятия не имею, что сказать сейчас, чтобы не брякнуть… нелепость.

— Вчера мы похоронили Мари.

Фредрик видел, как Винсенту нелегко, как ему не хватает слов, как он растерян перед тем, чего никогда не поймет.

— Не надо ничего говорить. Я знаю, ты стараешься, и ценю это, но, честное слово, забудь, мне сейчас требуется совсем другое.

Бесконечный коридор, теперь уже новый.

— Что же тебе требуется? Вид у тебя ужасный, ты знаешь, что можешь прийти сюда или ко мне домой когда угодно, но почему именно сейчас, в пять утра, на следующий день после похорон Мари?

— Мне нужна твоя помощь. Именно твоя. Это единственное, что мне сейчас требуется.

Вверх по лестнице. Мимо большого редакционного зала.

— Туда тебе сегодня нельзя. Ни в коем случае. Половина нашего эфирного времени заполнена Бернтом Лундом, и тобой, и Мари, и полицией. Слишком многие удивятся. Поэтому зайдем лучше вот сюда. Тут до восьми никого не будет.

Винсент провел его в небольшое помещение — три письменных стола по трем углам. Потом вышел и быстро вернулся с двумя чашками кофе.

— Держи. Думаю, тебе на пользу.

Фредрик кивнул:

— Спасибо.

Минуту-другую оба молча пили кофе, избегая смотреть друг на друга.

— Времени у нас достаточно. Я попросил второго утреннего редактора ненадолго подменить меня. Толковая дамочка, куда лучше меня. Если это пойдет в эфир, оно и к лучшему.

Фредрик потянулся к одному из письменных столов.

— Сигаретка. Можно мне одну, как думаешь?

— Ты ведь бросил.

— Сегодня закурю.

Он с трудом выковырял из пачки сигарету, без фильтра, марка заграничная, незнакомая.

Закурил, выпустил дым, их окутала белая пелена.

— Помнишь, как ты помог мне прошлый раз?

— Конечно. С Агнес.

— Я думал, она трахается с тем ублюдком-экономистом. И ошибался. Но именно благодаря тебе выяснил, кто он такой.

Винсент демонстративно отмахнулся от дыма. Фредрик немедля затушил сигарету о дно чашки.

— А теперь?

— То же самое.

— То же самое?

— Личные данные. Все, что сможешь откопать.

— Кто?

— 640517-03501.[4]

— Кто?

Фредрик достал листок из внутреннего кармана пиджака.

— Бернт Лунд.

Они повысили голос, аргументировали за и против, схватка, в которой победила жалость. И почти договорились.

— Закон я не нарушу. Но растопчу то, что считал дружбой.

— Ничего подобного.

— Неужели не понимаешь? Если я помогу тебе с личными данными убийцы твоей дочери, то сделаю, пожалуй, единственное, чего делать не должен.

— Только это. Единственное, что мне требуется.

— Ты правда на шатком пути.

— Хватит болтать, лучше помоги.

Винсент встал, скорее для виду, опять сел, включил компьютер.

— Ну.

— Что?

— Что тебе требуется, черт побери?

— Все. Все, что сможешь нарыть.

Винсент прикрыл высвеченные на мониторе входящие сообщения и эфирный план утренних выпусков новостей. Ввел имя, пароль, открыл первую страницу базы данных. Рубрика за рубрикой.

Реестр акционерных обществ, реестр торговых фирм и объединений, реестр персональных адресов, шведская справочная служба, автомобильный реестр, реестр недвижимости.

— Цифры. Ты их называл. Личный номер.

— 640517-0350.

Экран замигал. Попадание.

— Ты хочешь знать, где он жил. Сейчас выясним.

Утреннее солнце проникло сквозь стеклянную стену. Стало жарко, воздух замер без движения.

— Можно открыть окно? Дышать нечем.

— Открывай.

Фредрик встал, настежь распахнул два окна, он и не заметил, что продолжает потеть в своем светлом костюме. Два глубоких вдоха — Винсент взмахнул рукой.

— Бернт Асмодеус Лунд. Последние данные — адрес посредника.

— Ну?

— Шеппаргатан, двенадцать, через Хокана Аксельссона. Это на востоке Стокгольма, в Эстермальме. Правда, адресу уже несколько лет. С тех пор он в общем-то сидел, никакого другого адреса не указано. Шеппаргатан — последний официальный.

Фредрик так и стоял позади Винсента, спина еще болела после ночного сна, и он наслаждался свежим воздухом, обдувающим его из широко открытых окон.

— Еще адреса?

— Два предыдущих. До Шеппаргатан у нас есть Кунгсгатан, три, в Энчёпинге. А до Энчёпинга — Нельсонстиген, город Питео.

— Это всё?

— Всё, что нашлось здесь. Если тебе нужны еще более ранние сведения, позвони в местные налоговые органы Питео.

— Этого хватит. Но мне нужно больше данных. Других данных.

Фредрик ждал у Винсента за спиной около часа. Делая записи на пустом бланке с логотипом Шведского телевидения, взятом с того же стола, что и пачка сигарет, он по пунктам резюмировал сведения из реестров.

Недвижимость в коммуне Ветланда, зарегистрированная на Бернта Лунда: доходный дом, обложенный очень высоким налогом, по адресу недалеко от окраины города.

Через реестр платежных претензий вырисовывался длинный список неоплаченных долгов: минусовый налоговый счет, минусовый стипендиальный счет, несколько неудачных попыток принудительной описи имущества.

Отобранные водительские права.

Два замороженных акционерных общества по торговле ценными бумагами.

Ранее четыре руководящие должности в спортивных клубах.

Бернт Лунд вел на воле жизнь, которую трудно отследить, часто переезжал, из-за постоянных финансовых проблем, иногда пытался вступить в контакт с людьми. Фредрик писал, стараясь понять, что именно ему нужно, стараясь вычитать то, чего не видел.

Винсент обернулся, посмотрел на Фредрика.

— Мне бы очень хотелось, чтобы ты плюнул на все это.

Фредрик не ответил. Стиснув зубы, глядел на друга и молчал.

— Можешь, черт побери, глазеть сколько угодно. Я остаюсь при своем.

Винсент встал, взял чашки и вышел в коридор. Фредрик проводил его взглядом, потом наклонился, снял трубку одного из двух телефонов на письменном столе. Набрал ее номер.

— Привет. Это я. Он ее разбудил.

— Фредрик?

— Да.

— Я слишком устала. Приняла снотворное.

— У меня только один вопрос. Куда ты дела те два мешка с вещами из квартиры твоего отца?

— Ты о чем?

— Просто хочу знать.

— Я их не брала. Они на чердаке. В Стренгнесе.

В кабинет вернулся Винсент с полными чашками в руках. Фредрик положил трубку.

— Агнес. Тяжело…

— Как она?

— Паршиво.

Винсент кивнул, отдал Фредрику его чашку, поднес свою ко рту.

— Давай заканчивать. Мне пора в редакцию, запарка там небольшая, авиакатастрофа под Москвой.

Он снова сел за монитор, вошел в главное меню, в реестр торговых фирм и объединений. Ввел в два прямоугольных поля личный номер Бернта Лунда, этот универсальный ключик в официальной Швеции. Странная штука, думал он, это право через личный номер выяснить подробности жизни чужого человека, так практично и так неслыханно странно.

— «Такси Б. Лунда».

Фредрик расслышал, но все равно переспросил:

— Что ты сказал?

— Таксомоторная компания. Зарегистрирована как «Такси Б. Лунда». Не ликвидирована.

Он подошел к письменному столу, сел рядом с Винсентом, чтобы прочесть своими глазами.

— Когда?

— Основана в тысяча девятьсот девяносто четвертом.

Фредрик коротко рассмеялся. Винсент оторвал взгляд от монитора.

— Ты чего?

— Да так.

— Ты смеешься просто так? Черт, за кого ты меня принимаешь?

Фредрик снова засмеялся.

— Правда ничего такого.

— Ничего? Слышь, может, хватит, а? Сидишь тут без малого через сутки после похорон дочери, по-прежнему в похоронном костюме, и ржешь? Над чем? Просто так? Иди ты.

— Успокойся.

— Успокоиться? Черта лысого. Отлично. Просто замечательно. Что еще тебе требуется? Финансовое положение предприятия?

— Мне достаточно.

— Имя того, кто имеет право подписи? Номера входящей корреспонденции?

— Мне вполне достаточно.


На улице шел дождь.

Три недели без осадков — и ни с того ни с сего капли по голове. Он открыл дверцу, сел в машину. Дворники не спеша скользили по лобовому стеклу, воды кот наплакал, после нескольких движений дворников стекло очистилось, и он их выключил.

По городу он ехал быстро, все еще раннее субботнее утро, движение отсутствовало. Он выехал через Хурнстулль, по мосту Лильехольмсбру, в сторону Стренгнеса. Листок с записями положил на приборную панель, осторожно поглядывая на него во время езды.

Доходный дом в Смоланде. Неудачные попытки описи имущества. Адреса в Питео, в Энчёпинге, в Эстермальме. Это он пропустил. Продолжение не там. Оно ниже, в торговом реестре, в «Такси Б. Лунда». Предприятии, существовавшем много лет.

Фредрик наклонился вперед, сунул руку под водительское сиденье, пошуровал там в корзине. Надо послушать музыку По дороге из уродливых стокгольмских пригородов до Стренгнеса. Он будет слушать «Creedence» и «Proud Маrу» и громко подпевать, забудет, что горе подпевать не желает.


Когда он подъехал к дому, дождь лил как из ведра. Словно кто-то бережно смывал пленку, облепившую людей, дома, жизнь, это было избавление и радость, и, хотя дождь поливал город, он не видел ни одного зонтика, никто не бежал в поисках укрытия, мужчина и женщина впереди шли неторопливо, одежда у них промокла до нитки, а они улыбались и смотрели вверх. Фредрик почувствовал, как костюм отклеился от тела, как легко ему стало, как воздух насытился кислородом. Он медленно направился к дому, давая осадкам смыть три недели жары и песка.

Открыв дверь, он увидел в прихожей ее. С масками в руке — Страшного Серого Волка и Поросенка. Она крикнула «папа!» и хотела пойти гулять, хотела играть, скорей, скорей, такая нетерпеливая, как все пятилетние дети.

Он сел за кухонный стол. Достал из холодильника пакет сока, опорожнил его, за три больших стакана. Дом, такой тихий, такой требовательный.

Передвинул стул от стола к телефону на стене. Скоро придет Микаэла, нужно торопиться. Два звонка. И всё.

Фредрик поискал энчёпингский справочник, нашел, в самом нижнем ящике, под местным стренгнесским изданием. Просмотрел «желтые страницы». Отыскал номер, знакомые цифры рядом с большим логотипом предприятия, несколько раз он звонил туда.

Женский голос:

— «Энчёпингское такси».

— Здравствуйте. Меня зовут Свен Сундквист. Будьте добры, отдел кадров.

— Минуточку. Соединяю.

Несколько секунд. Фредрик откашлялся, глубоко вздохнул.

— «Энчёпингское такси», Лив Стеен.

— Свен Сундквист, инспектор, убойный отдел стокгольмской полиции.

— Слушаю вас.

— Мне нужна информация об одном водителе, с которым вы в прошлом сотрудничали. О Бернте Лунде. Личный номер 640517-0350. Его фирма называлась «Такси Б. Лунда».

— Вот как.

— Дело срочное.

— Что именно вы хотите узнать?

— Мне нужны его постоянные маршруты в то время, когда он работал с вами.

— Ну… их много…

— Мне достаточно постоянных маршрутов в детские сады и школы.

— Что ж… даже не знаю, обычно мы таких сведений не даем.

Фредрик колебался. Девушка действует правильно. Он не привык лгать, не нравилось ему это, всегда сложно определить, где граница и не преступил ли ты ее.

— Я расследую убийство.

— Вряд ли я смогу вам помочь.

— Возможно, вы читали об этом. Пятилетняя девочка. Убийство на сексуальной почве.

Трудно выговорить. Сил почти не осталось. А девушка все медлила.

— Простите, Сундквист, так?

— Да.

— Мне нужно посоветоваться.

— Конечно.

Долгая пауза.

— Ладно, не буду чинить препятствий. Сейчас все найдем.

— Спасибо.

Он услышал, как она роется в папках. Характерный щелчок, когда открываются и закрываются металлические скобки регистраторов.

Он чувствовал, что мокрый от дождя костюм опять прилип к телу, как раньше, когда он потел.

— Восемь постоянных маршрутов в детские сады. Четыре в Стренгнесе и четыре в Энчёпинге.

— Будьте добры, адреса.

Она еще полистала. И дала ему адреса. Четыре в Стренгнесе хорошо знакомы. Один из них — «Голубка». Лунд знал этот детский сад. Он много раз бывал там, почти целый год, снова и снова. И вернулся туда, где уверенно ориентировался, где знал, как передвигаются дети, как выглядят входы и выходы.

Фредрик поблагодарил за помощь, положил трубку. Еще один звонок. Агнес.

— Это опять я.

— Я не в силах говорить.

— Знаю. Мне только нужен ключ от чердачного отсека. Ты не знаешь, где он?

— Никакого ключа нет. Потому что нет замка. Меня это никогда не волновало. Это все вещи отца, не имеющие ко мне отношения.

— Спасибо.

Фредрик хотел закончить разговор. Ведь узнал все, что нужно.

— Зачем тебе это?

— Там есть кой-какие вещи Мари. Из тех, что она мастерила в садике и дарила ему. Я хочу их сохранить.

— Зачем?

— Просто хочу. Нужно объяснять?

Он стоял перед холодильником. Хотелось пить. Еще один пакет сока.

Он написал записку, несколько строчек: мол, ушел ненадолго и скоро вернется. Магнитной божьей коровкой прилепил листок к двери холодильника.

Дождь пока не кончился, хотя немного утих. Фредрик пересек улицу, направляясь к дому напротив, восьмиквартирному, похожему на виллу. Поднялся лифтом наверх, на чердак.

Он встал со скамейки.

Жесткая, толстые деревянные планки, испещренные граффити. Он сидел тут с утра, четыре часа, все тело затекло и болело.

Этих шлюшек он видел уже много раз, знал, как они двигаются, как выглядят, когда разговаривают друг с дружкой. Красивые шлюшки, как та другая, не очень-то много груди, зато длинные стройные ноги и глаза, уже видавшие член.

Больше всего ему нравились две из них, блондинки, веселые такие. Он знал их имена, они так громко болтали; он их фотографировал и когда они приходили, и когда уходили, а потом долго рассматривал снимки и представлял, будто уже их знает.


Довольно большие.

В этом возрасте шлюхи знают, чего хотят.

Когда родители уходили, они почти не махали на прощание, уже их не видели, он часто думал именно о таких шлюхах, которые воображали, будто они командуют, о том, что им скажет, как с ними обойдется.

Он чувствовал себя одиноким. Смотрел уже так долго. Им пора быть вместе, втроем.

Родители придут поздно, с такими родителями всегда так. Он посмотрел на часы. Пять минут двенадцатого. У него в запасе почти шесть часов.

После полудня.

Как с остальными.

Шлюхи тогда обычно гуляют, до сих пор стояла жара, а теперь, под дождем, они будут гулять еще дольше, все вместе, как всегда. Будет суматоха, все разом во дворе, полицейские ничего не заметят.

Он в точности знал, как действовать.

Темно. Фредрик побывал здесь однажды, когда они разгребали в квартире Биргера и выставляли на чердак немногочисленное его имущество, которое пока не превратилось в сущий хлам. Биргер скончался прямо посреди вздоха, в один миг ушел из жизни, они нашли его голым в постели, с «Газетой корабельных новостей» в руках, он полулежал-полусидел, ночник горел, на столике рядом лежал дневник с записью, сделанной в тот день: он указал температуру и осадки, записал поход за едой на обед в магазин ИСА и в табачную лавку, чтобы сделать ставку в футбольном тотализаторе, а несколькими строчками ниже пометил, что чувствует себя усталым, непонятно почему, что принял две таблетки альведона, чтобы не разболелась голова.

Фредрик так и не узнал его как следует. До этого человека трудно было достучаться. Крупный, толстый, агрессивный, в голове не укладывалось, что это отец Агнес, они такие разные — и характером, и внешностью.

Он открыл незапертый отсек. Несколько коробок с одеждой, торшер, два мягких кресла, четыре удочки, велосипед с тележкой. В дальнем углу два джутовых мешка. Он забрался в тесное помещение, весь сжался, чтобы пролезть между креслами, и вдруг услышал, как дверь на чердак открылась.

Он замер. Молча ждал в полутьме.

По меньшей мере двое. Они шептались.

Звонкий мальчишечий голос:

— Эй!

Снова шепот.

— Эй! Мы идем! И еще куча народу!

Фредрик узнал голос. Улыбнулся. И уже хотел откликнуться, но тут заговорил второй посетитель, что до сих пор молчал. Постарше, посмелее.

— Ха! Вот видишь! Я так и знал. Всегда срабатывает.

Двое мальчишек ощупью двинулись по чердачному коридору. Оба громко сопели, ничего не говорили. Через минуту-другую Фредрик увидел их, близко, в нескольких отсеках от него. Он не хотел их пугать.

— Привет, Давид.

Слишком поздно. Они испугались, вздрогнули, отчаянно озираясь по сторонам.

— Это я. Фредрик.

Теперь и они увидели его. Пошли на голос в темноте, увидели, как он стоит между креслами и машет рукой. Давид, с коротким темным ежиком волос, на голову ниже товарища, крепкого рыжеватого парнишки, которого Фредрик раньше не видел. Они глядели то на него, то друг на друга, ведь только что встретили привидение, которого боялись, и оттого испытывали разочарование, какое могут испытывать только два охотника за привидениями, обнаружив, что страшная невидаль всего-навсего чей-то заблудившийся папа. Давид показал на Фредрика:

— А-а. Да это же просто папа Мари.

Давид был закадычным другом Мари. Они росли бок о бок, с первых шагов, играли на одной площадке, ходили в один детский сад, часто ужинали вместе, ночевали друг у друга, просыпались раньше всех. Словно брат с сестрой. Давид только что сказал «просто папа Мари» и сразу затих, пристыженно опустил взгляд, он не хотел огорчать папу Мари, не хотел произносить имя Мари, она ведь умерла, ее больше не будет.

Он потянул товарища за руку, ему хотелось уйти, уйти с чердака и от папы мертвой Мари.

— Мальчики, постойте.

Давид плакал, когда обернулся:

— Извини. Я забыл.

Фредрик выбрался из чердачного отсека. Понимают ли пятилетние дети, что такое смерть? Понимают ли, что умершего больше нет, что он больше не дышит, не видит, не слышит, что умерший никогда больше не придет играть на детскую площадку. Вряд ли. Он и сам-то не понимает.

— Давид, иди сюда. И ты, ты тоже, как тебя зовут?

— Лукас.

— Ты тоже, Лукас.

Фредрик сел на пол, на красно-коричневый кирпич, грязный, угловатый. Указал на пол рядом с собой: мол, садитесь.

— Я кое-что расскажу.

Они сели. По обеим сторонам от него. Он обнял их за плечи.

— Давид.

— Да?

— Ты помнишь, как мы недавно играли?

Давид улыбнулся.

— Ты был Страшным Серым Волком. А мы Поросятами. Мы победили. Мы всегда побеждаем.

— Вы победили. Как обычно. Но вам было весело?

— Да. Еще как весело. С Мари здорово играть.

Она стояла там. Улыбалась. Попросила сыграть еще разок. Он вздохнул, как всегда, она рассмеялась, и они опять начали игру.

— Было. С ней было здорово играть. И она много смеялась. Ты же знаешь, Давид.

— Да. Знаю.

— Так вот. Тогда ты должен знать, что тебе незачем бояться произносить имя Мари. Ни при мне, ни в других случаях.

Давид долго смотрел в кирпичный пол. Старался понять. Повернулся к Лукасу, потом к Фредрику.

— С Мари весело играть. Я ее знаю. И знаю, что она умерла.

— Умерла.

— Ты не обижаешься, что я называю ее имя?

— Не обижаюсь.

Они еще посидели на полу, с полчаса. Фредрик рассказывал о похоронах, о том, как священник посыпал гроб землей, о том, как его опустили в землю. Давид и Лукас. Тысяча вопросов: почему у человека кровь в животе? Почему ребенок может умереть раньше взрослого? И как странно, что сначала с кем-то можно говорить, а потом уже нельзя.

Он обнимал их обоих, а когда они ушли, осознал, что впервые облек ее смерть в слова. Они его вынудили. Он объяснял, а они снова приставали с вопросами, и он снова объяснял. Даже говорил о скорби, о том, что еще не плакал, а они с жаром допытывались почему, и он сказал все, как оно есть, что не знает, что это невозможно понять, но что иногда внутри накапливается масса горечи, а выплеснуть ее некуда.

Они закрыли за собой дверь чердака, и Фредрик опять остался один. Некоторое время царила полная тишина. Он прыгнул в отсек, между креслами, в дальний угол, к джутовым мешкам. Поднял их, перевернул. Большая куча — книги, кастрюли, старая одежда. Оно лежало во втором мешке. Большое, застряло в мешковине, пришлось дернуть посильнее.

Хорошее ружье. Так говорил Биргер. Он много охотился в последние годы, на лосей, косуль, зайцев. Гордился своим ружьем, содержал его в порядке. Фредрик рисовал себе такую картину: Биргер вечером за кухонным столом, разбирает ружье, усердно чистит деталь за деталью, снова собирает, а после долго сидит и целится во все и вся.

Фредрик поднял ружье с полу. Положил в пустой мешок, сунул под мышку и ушел.

Сив Мальмквист распевала так, что стены дрожали.

«Ты мною лишь играл», оригинал: Foolin'around, 1961 г.

Ее голос будто отскакивал от стен, сталкивался сам с собой и становился дуэтом, еще громче, еще назойливее.

Ах, мною ты играл, так убирайся прочь
и прихвати кольцо, подарок твой в ту ночь.
Эверт Гренс прицыкнул на посетителей: мол, три человека — это толпа народу, и остаться можно, только если они будут помалкивать. Сейчас он запустил уже третью песню, чуточку увеличивая громкость перед каждой новой дорожкой. Свен Сундквист и Ларс Огестам смотрели друг на друга, Огестам вопросительно, Свен пожимая плечами: ничего не попишешь, придется сидеть тут, пока Сив не допоет до конца, другого выхода нет. Эверт держал в руке ее фотографию, которую сам снял в Кристианстаде, в Народном парке, во время ее турне 1972 года, он подпевал, слово за словом, громче всего припев. Сив умолкла, несколько секунд на пленке слышалось только шипение винила, Огестам открыл было рот, но тут грянуло вступление к следующей песне. Эверт еще прибавил громкости и раздраженно отмахнулся от Огестама: дескать, сиди и держи язык за зубами.

Понятно, ты собрался уходить,
так, значит, правду говорит молва…
Ларсу Огестаму стало невмоготу. У него нет времени, и вообще, он тут начальник.

Он по горло сыт сексуальными процессами, эксгибиционистами, педофилами, насильниками. Ему хотелось большего, хотелось подняться выше, выше, выше.

А вчера ему поручили это дело.

Опять сексуальное.

Но и, так сказать, билет в будущее.

Он с трудом удержался от смеха, когда его назначили руководить предварительным расследованием и розыском Бернта Лунда. Каждый выпуск новостей, первые полосы всех газет, вся страна затаила дыхание, убийство пятилетней девочки, совершенное осужденным и посаженным за решетку сексуальным убийцей, занимало все медийное пространство. Это его шанс. На время он стал одной из самых интересных персон в стране.

Ведь раз тебе так мало, что я тебя люблю,
прочь убирайся ты, не то сама уйду.
Всё, баста! Больше ни строчки этой дурацкой песни.

Он встал, подошел к письменному столу Эверта, шагнул к стеллажу, к неуклюжему кассетнику, нагнулся и нажал на «стоп».

Тишина.

В комнате повисла полная тишина.

Свен уставился в пол. Эверта трясло, лицо побагровело. Ларс Огестам знал, что вот сию минуту нарушил самое старое неписаное здешнее правило, но ему было наплевать.

— Извините, Гренс. Но я не в силах слушать эти скверные куплеты.

— Убирайся к чертовой матери из моего кабинета! Карьерист вонючий! — завопил Эверт.

Огестам не отступил:

— Вы тут сидите и слушаете допотопные шлягеры, вместо того чтобы делать свою работу. Черт побери, я просто обязан выключить!

Эверт встал, продолжая орать:

— Я слушал эти песни и работал как вол, еще когда ты пеленки пачкал! Всё, катись к черту, иначе я за себя не ручаюсь!

Огестам отошел к стулу, с которого недавно встал, и упрямо сел.

— Я хочу знать положение вещей. Когда вы меня просветите, я подкину вам след, которого у вас наверняка нет. Если и правда нет, я останусь. В противном случае обещаю уйти. О'кей?

Эверт уже приготовился собственноручно вышвырнуть за дверь эту мелкую сволочь. Как он презирал этих мерзких карьеристов из прокуратуры, университетских пай-мальчиков, которых никогда не били по морде. Этот уползет отсюда на четвереньках. Он шагнул к Огестаму, но на пути встал Свен:

— Эверт. Опомнись. Пусть он сделает то, что говорит. Пусть попробует дать нам след, которого мы не увидели. Если не получится, он сам уйдет.

Эверт медлил. Огестам воспользовался случайной паузой, быстро обернулся к Свену:

— Итак, что мы имеем?

Свен откашлялся.

— Мы проверили все его ранее известные адреса. Держим их под наблюдением.

— Как с его дружками-педофилами?

— Мы побывали у всех. Наблюдаем.

— Подсказки общественности?

— Идут потоком. Выпуски новостей, газеты, народ слышит, народ видит: мы захлебываемся в информации, к настоящему времени его, в принципе видели по всей стране. Мы, конечно, проверяем. Но пока ничего мало-мальски полезного.

— Возможные будущие объекты?

— Мы взяли под охрану все, что можно, держим связь с каждым детским садом и с каждой школой в радиусе пятидесяти километров от прежнего объекта.

— Что еще?

— В общем, это все.

— То есть вы застряли?

— Да.

Огестам молча ждал. Эверт стукнул календариком по столу, повысил голос:

— Теперь твой черед, пижон мелкий. Говори и отваливай.

Огестам встал, неторопливо прошелся по кабинету. От стены к стене.

— Я долго водил такси. Так зарабатывал на учебу. Целых пять лет возил людей по всему стокгольмскому лену. Неплохие деньги, в общем. Еще до того, как такси появились на каждом углу.

— И что? — рявкнул Эверт.

Огестам пропустил агрессивный выпад мимо ушей.

— Я многому научился. И знаю, как функционирует такси. Даже открыл сайт в Интернете, такси-инфо, ну, вы знаете, всевозможная информация, которую в одном месте не найдешь: номера телефонов, структуры предприятий, сравнение тарифов. Полный набор. Я стал своего рода экспертом, к кому туристы и репортеры обращались за информацией.

Снова Эверт, не поймешь, слушал ли он или нет, похлопывает по столу и громко сопит, Свен видел его и недовольным, и озлобленным, но никогда таким — напрочь забывшим о чувстве собственного достоинства, о самоконтроле.

— И что из того, засранец мелкий?

— Бернт Лунд работал на такси. Так?

Свен утвердительно кивнул.

— Он даже основал собственную фирму. «Такси Б. Лунда», — продолжал Огестам. — Верно?

Тут он повернулся к Эверту, молча ожидая ответа.

Четыре минуты.

Долгий срок, когда назревает взрыв, когда все не в такт — мысли, чувства, тела.

— Ну, основал, — прошипел Эверт. — Много лет назад. Мы в курсе. Мы всё вверх дном перевернули в этом окаянном разорившемся логове.

Тощие ноги Ларса Огестама без устали сновали по кабинету; рассуждая, он уже не ходил от стены к стене, он почти бегал, словно торопился, словно нервничал. Светлые волосы растрепались, большие очки запотели, он, как никогда, походил на школьника, который решился на бунт и ни в какую не желал отступать.

— Вы проверили экономику компании, структуру, объем. Прекрасно. Но не проверяли, чем он фактически занимался.

— Баранку крутил. Возил разных идиотов и получал за это бабки.

— Кого он возил?

— Таких реестров никто не ведет.

— Конечно, по частным клиентам. Иначе обстоит с постоянными маршрутами. По договорам с коммунами и губернским советом.

Огестам остановился. Молча стоял между Эвертом за письменным столом и Свеном в посетительском кресле. Он говорил с ними обоими, обращался к ним по очереди, показывая, кого именно имел в виду.

— Мелкому перевозчику на одних только частных клиентах прокормиться трудно. Большинство ищет постоянные маршруты, школьные, как мы их называли. Расценки пониже, зато заработок постоянный. Обычно это доставка детей в детские сады и подготовительные школы. И если таксомоторная компания существовала довольно долго, как у Лунда, велика вероятность, что практиковались постоянные маршруты. Тем более что речь идет о психически больном человеке. Думаю, если вы проверите, имел ли Лунд такие маршруты, то выясните, в какие детские сады он совершал регулярные рейсы. Сады, которые он знает. О которых мечтал. Куда мог бы вернуться.

Огестам вынул из заднего кармана расческу, пригладил волосы. Безупречная внешность: галстук, белая рубашка, серый костюм; ему нравилось чувствовать себя элегантным, уравновешенным, готовым ко всему.

— Ну что, проверите?

Эверт молчал, глядел в пространство перед собой, бешенство кипело внутри, требовало выпустить его наружу или умереть. Нечасто его так провоцировали, здесь его кабинет, его музыка, его рабочая методика — либо уважай все это, либо сиди в коридоре с остальными идиотами. Он не знал, откуда взялась эта могучая, концентрированная злость, так получилось, и всё, со временем и с возрастом каждый заслуживал право просто существовать и ни перед кем не отчитываться. Кое-кто мнит, будто подобрал этому точное определение, называет это горечью. Ему начхать, пусть называют как заблагорассудится, он не нуждается во всеобщей любви, знает, каков он есть, и старается с этим жить.

Он понял, что молодой прокурор подсказал возможный следующий шаг, но не хотел подавать виду. Свен, напротив, выпрямился, смотрел одобрительно.

— Звучит неплохо. Вполне вероятно. В таком случае охраняемая территория резко сократится. Времени у нас в обрез, ресурсов недостаточно, мы пытались обеспечить то и другое, а это ох как непросто. Если все обстоит, как ты говоришь, мы выиграем время, сможем сконцентрировать ресурсы, приблизимся к нему. Пойду проверять, прямо сейчас.

Свен вышел из кабинета, заспешил прочь по коридору. Огестам и Эверт остались, сидели молча, Эверт был не в силах кричать, а Огестам вдруг обнаружил, как сильно устал, какое напряжение испытывал все это время.

Ни тот ни другой не шевелились. Тишина, пауза. В конце концов Ларс Огестам шагнул к Эверту, прошел мимо, к стеллажу, и снова включил магнитофон.

«Порви и брось», оригинал: Lucky lips, 1966 г.

Ты, говорят, мелькаешь там и тут
в компании красоток. Неужто люди врут?
Заезженные, навязчивые куплеты, фальшивый задор. Огестам вышел, закрыл за собой дверь.

Дождь кончился. Последняя капля упала на землю, когда он вышел из подъезда. Воздух чистый, дышится легко. Облака уже посветлели, вот-вот выглянет солнце, скоро опять станет жарко, сухо, душно.

Джутовый мешок Фредрик держал в руке. Быстро пересек улицу, подошел к машине, положил мешок на пустое заднее сиденье. В голове все еще вертелся недавний разговор с двумя маленькими мальчиками и их отношение к смерти. Давид и Лукас сидели рядом с ним на твердом чердачном полу, слушали, понимали, но и отбивали его ответы назад новыми вопросами, размышлениями пятилетнего и семилетнего о теле, о душе, о тьме, которой никто не видит.

Он думал о Мари. Думал о ней со вторника, каждую секунду, видел ее мертвую, ее молчаливое лицо блокировало любую попытку увидеть что-то другое, но сейчас он искал еще живую Мари, ту, ради которой жил, и спрашивал себя, как она представляла себе смерть, они никогда об этом не говорили, повода не было.

Понимала ли она?

Боялась ли?

Зажмурилась или боролась?

Чувствовала ли она вообще, что смерть может наступить в любой миг и что это не что иное, как вечное одиночество в белом деревянном ящике с цветами под свежеподстриженным газоном?

Он ехал по узким улицам Стренгнеса. Взглянул на список адресов: четыре детских сада в Стренгнесе, четыре — в Энчёпинге. Он наверняка прав. Лунд сидит перед одним из них. Ждет, как ждал перед «Голубкой». Фредрику вспомнился хромой полицейский на кладбище, как уверенно он сказал, что Лунд будет продолжать, снова и снова, пока его не остановят.

Сперва «Голубка». Садик числился в списке, и Лунд мог сидеть там точно так же, как и в любом другом месте, будто зверь, ведь там недавно была еда. Фредрик ездил по этой дороге почти четыре года. Знал каждый дом, каждую табличку с названием улицы и ненавидел все это. С виду похоже на надежность и привычку, но на самом деле печаль, которая медленно сжимает горло, душит. Он дома, но домом это никогда уже не будет.

Он припарковался метрах в ста от входа. У калитки стояла машина охранной фирмы «Секьюритас» с людьми, вооруженными дубинками, чуть дальше патрульная машина с двумя полицейскими в форме. Странно сидеть у того же сада, где шесть дней назад он оставил дочку, на считаные часы с половины второго до пяти. Ну зачем, зачем они сюда поехали! Ведь безбожно опоздали, Мари ныла, а он чувствовал себя виноватым, что проспал. Если бы он тогда остался дома, если бы взял дочку за руку и прогулялся с ней в город, купил мороженое в порту, как обычно. Если бы сказал ей, что, как и другие дети, она может остаться в доме, когда придет жара. Он посидел в машине, подождал, потом сходил в лес за оградой, поискал вокруг садика, все обшарил, пока не удостоверился, что Лунда поблизости нет, что он не держит сад под наблюдением.

Фредрик врубил движок и уехал оттуда, направился к «Рощице», что на несколько километров ближе к городу. Включил радио, без малого половина первого, новости на первом канале. Сначала авиакатастрофа под Москвой, сто шестнадцать погибших, вероятно техническая неполадка, русский самолет в запущенном состоянии. Потом Мари. Розыск ее убийцы продолжается. Прокурор, назначенный руководителем предварительного расследования, давал интервью, но сказать почти ничего не мог. Затем полицейский, тот пожилой, с кладбища, по фамилии Гренс, громко послал репортера подальше. В заключение говорил судебный психиатр, несколько раз обследовавший Лунда, предупредил, что поведение преступника характеризуется навязчивым повторением, внутренним принуждением, которое можно унять, только совершая насильственные действия.

Фредрик остановился, прочесал окрестности детского сада «Рощица». Потом поехал дальше, через город, к «Скверику» и «Ручейку».

Охрана, патрульные машины.

Бернта Лунда там нет, он там не появлялся.

Фредрик выехал из Стренгнеса по трассе 55, в направлении Энчёпинга. Прибавил скорость, осталось еще четыре адреса.

Посмотрел на джутовый мешок.

Сомнений он не испытывал.

Что справедливо, то справедливо.

На прогулочном дворе без деревьев стало вдруг терпимо. Дождь поливал Аспсосское учреждение, и несколько часов кряду десятки заключенных в синих тюремных шортах и с голым торсом бегали взад-вперед по гравию и весело вопили, можно хотя бы не щуриться, не кашлять от пыльного воздуха, не обливаться потом при каждом движении.

Прерванный в четверг футбольный матч продолжился, второй тайм и двойная ставка, десять кусков. Полное время, и по-прежнему ничья. Они лежали как тогда, каждая команда за своей клеткой ворот, только теперь под дождем, лицом к небу, к прохладе.

Малосрочник лежал между Хильдингом и Сконе, потом поменял позицию, и те, что рядом, последовали за ним, перебрались чуток подальше.

— Все-таки ты полный идиот, Сконе! Как можно, мать твою, удваивать ставку, когда бабок нету, с самого начала ни гроша?

Сконе заерзал, посмотрел на Хильдинга, но поддержки не получил.

— Да ладно, блин, ничья же. Чего ты взъелся? Не продули ведь пока что.

— Пока что, нарик хренов. У нас же ни шиша нету. Кому-нибудь вообще мяч-то достался в этом тайме? — Он приподнял голову, огляделся по сторонам. — Чё, не так? Тут хоть кто-нибудь что-то делал, кроме как бегал да догонял? Овертайм, едрена мать! Сечешь? Мы так и будем гоняться, а они так и будут передавать друг другу мяч. Мудак ты вонючий, козел!

Хильдинг глазел вверх, на капли, с трудом заставляя себя лежать спокойно, не тянуться пальцем к язве на носу. Он нервничал и мыслями был далеко от этого вонючего футбольного матча с несколькими тысячами на кону. То и дело косился на Сконе, пытался привлечь его внимание. Пока что знали только они двое, и они же достаточно хорошо знали Малосрочника, чтобы понимать: он вправду замочит того мерзавца.

Сконе взял свои бесконвойные шесть часов утром. С семи до часу. Побывка в городе без вертухаев. Он починил тачку брата и на ней погнал в Тебю, к даме сердца, они позавтракали на кухне ее двухкомнатной квартиры, потом чуть ли не застенчиво раздели друг друга, а после он молча лежал, прижавшись к ее обнаженному телу, она гладила его по щеке и говорила, что ждала, мечтала, тосковала, понимая, что найдет силы ждать еще четыре года. Он задержался у нее на полчаса и в город ехал быстрее, чем следовало, на въезде были пробки, и он потерял терпение, оставил машину у сосисочного киоска возле Рослагстулля и дальше пошел пешком, прыгнул в автобус на Уденгатан и вышел на Флемминггатан, заскочил в здание суда, чиновник еле поворачивался, но в конце концов нашел этот чертов приговор, и он выбежал оттуда, снова к машине, назад в Аспсос. У него оставалось семнадцать минут в запасе, когда он позвонил у ворот тюрьмы.

В приговоре было именно то, чего он опасался. В отделение он вернулся прямо перед матчем, договорился с Малосрочником после финального свистка обсудить все, что теперь знал, о чем догадывался: Хокан Аксельссон получил срок за хранение детской порнографии. Аксельссон — один из странной семерки педофилов, которые в определенное время показывали друг другу в Интернете собственную документацию грубого насилия. Бернт Лунд тоже из этой семерки, двух других осудили раньше, и они уже сидели в отстойнике Аспсоса. Во время матча, когда на секунду очутился рядом с Хильдингом, Сконе рассказал ему, что узнал и что теперь будет. Хильдинг с остервенением зачесал нос, он все понял; если Малосрочник узнает обо всем до того, как Аксельссон исчезнет, дело кончится расправой, а никому из них этого не хотелось, расправа всегда усугубляла меры безопасности и давала право на бесконечные личные досмотры, повсюду будут шастать вертухаи и переворачивать камеры вверх дном, пока не смекнут, что ни хрена не узнают.

Хильдинг встал, отряхнул гравий, который от дождя прилип к телу. Малосрочник раздраженно буркнул:

— Куда, блин, собрался? Игра ведь идет.

— В сортир надо. До начала еще несколько минут. Не могу ж я, блин, обосраться тут, на улице.

Он зашагал к серому корпусу, к двери на торце. Открыл дверь в отделение, побежал к камере Аксельссона. Пусто. В сортир, в душ, на кухню. Пусто. Хильдинг поскреб нос, содрал болячку, пошла кровь, потом побежал в тренажерный зал. Выждал несколько секунд у входа, огляделся по сторонам, зашел.

Вот он где. Лежит на спине на скамье, обхватив ладонями штангу над грудью, то опускает ее вниз, то выжимает вверх. Грудные мышцы тренирует. Восемьдесят килограммов. Хильдинг ждал. Аксельссон, тяжело дыша, снова опустил металлическую штангу. Несколько быстрых шагов, Хильдинг оказался рядом, прежде чем он до конца выжал вес, перехватил гриф, навалился всем телом на штангу и на Аксельссона, придавил гриф к его горлу.

— Слышь, я делаю это не потому, что ты мне нравишься.

Аксельссон лягался, побагровел лицом, начал хватать ртом воздух.

— Какого хрена?

Хильдинг прицыкнул на него, прижал штангу еще сильнее.

— Заткнись, извращенец гребаный!

Аксельссон уже не лягался, прекратил сопротивление. Хильдинг немного ослабил нажим.

— Я только что говорил со Сконе. Он сегодня раздобыл твой приговор. Извращенец гребаный, ты трахал маленьких детей!

Хокан Аксельссон испугался. Говорить он не мог, но глаза — он понял, в чем дело.

— Но тебе чертовски повезло, извращенец. Пойми, убийства в отделении мне на фиг не нужны. Слишком много неприятностей. Поэтому дам тебе маленький шанс. Считая с этого момента подожду десять минут, а потом расскажу все Малосрочнику. Если он узнает, а ты еще будешь здесь, радуйся, если уедешь отсюда на «скорой».

Красная физиономия Аксельссона побелела, он задрожал, опять начал лягаться, пытаясь освободиться, натужно выдавил:

— Почему ты мне все это рассказываешь?

— Ты чё, оглох? На тебя я плевать хотел. Но убийства мне тут не нужны.

— А что делать-то? Куда я отсюда денусь?

Хильдинг последний раз прижал штангу ему к горлу. Аксельссон закашлялся, хватая ртом воздух.

— Если хочешь дожить до завтра, слушай внимательно. Усек?

Аксельссон закивал.

— Я сейчас уйду. А ты немедля тащишь свою поганую жопу в отделение, к вертухаям, и умоляешь их посадить тебя в изолятор. Просишь добровольную изоляцию, объяснив, что у нас на руках твой приговор. Базара не будет. Но ты ни в коем случае не вякнешь, кто тебя предупредил! Усек?

Аксельссон закивал, еще усердней. Хильдинг выпрямился, коротко хохотнул, собрал слюну, демонстративно двигая щеками, вытянул губы, завис прямо над физиономией Аксельссона и медленно сплюнул.

Эверт Гренс не хотел идти домой. Он устал, после побега Лунда каждый вечер оставался в кабинете, как всегда, когда случалось что-то из ряда вон выходящее. Годы уже не те, это понятно, седой, под шестьдесят, вдогонку за автобусом бежать трудновато, тело двигалось медленнее, в руках нет былой твердости, где-то в груди таилась эта проклятая внутренняя необходимость, она заводилась и заводила его, ей было плевать на месяцы, отнятые у жизни, она подгоняла его до тех пор, пока он не получал мало-мальски пригодные ответы — в итоге какой-нибудь псих отправлялся за решетку. Он чувствовал, силы пока есть, но все чаще думал о том, что ждет его через несколько лет, о пенсии, о конце, о смерти. Он подменил настоящую жизнь этой вот мнимой жизнью, был своей профессией, и только, не частным лицом, не дедом, не отцом, а теперь даже и не сыном, он был комиссаром уголовной полиции Гренсом, пользовался уважением и преимуществами, нередко связанными с этим рангом, и ужасался убожеству своего существования и грядущему одиночеству, вдвойне отвратительному оттого, что он его не желал.

Нынче вечером он тоже не пойдет домой. Будет бродить по коридорам, сидеть в своем кабинете и слушать Сив, а когда сутки подойдут к концу, устроится в посетительском кресле и вздремнет, по обыкновению беспокойно, четыре-пять часов, пока не вернутся свет, желание, необходимость. Короткая прогулка, сейчас, когда воздух ненадолго посвежел и дышалось легко. Он взял берет и вышел из кабинета, направился в маленький безымянный парк поблизости. И уже собирался закрыть дверь, как вдруг прибежал Свен.

— Эверт, подожди-ка.

Эверт посмотрел на Свена: худое лицо напряжено, щеки горят.

— Вид у тебя чертовски затравленный.

— Еще бы. Возникли дополнительные проблемы.

Эверт кивнул в конец коридора, на выход.

— Хочу прогуляться. Воздухом подышать. Раз надо поговорить, идем со мной.

Они шли рядом, Эверт медленно, как обычно, Свен нетерпеливо, короткими шажками, чтобы поспеть в том же темпе.

— Проблемы, говоришь?

— Я действовал как договорились.

Свен набрал воздуха, соображая, за что бы зацепиться, с чего начать.

— Давай к делу, парень!

— Теория Огестама насчет такси. Я обзвонил все таксомоторные предприятия в Мелардалене.

— Ну?

— «Энчёпингское такси». Совсем недавно.

Они вышли на тротуар, выхлопные газы и мусороуборочные машины не помешали Эверту глубоко вздохнуть, давненько уже вздох не доставлял ему такого удовольствия.

— Вот те на.

— Проблема в том, что женщина, с которой я говорил — очень толковая, действительно знает эту фирму от и до, — так вот она утверждает, что я уже звонил, сегодня утром, и задавал те же вопросы.

Они пересекли улицу, вошли в парк. Несколько деревьев, газон, две детские площадки, не оазис, конечно, но как-никак полоска тени длиной в сотню-другую метров.

— Что-то я не догоняю. Так ты звонил?

— Огестам прав: в «Энчёпингском такси» подтвердили, Лунд ездил по школьным маршрутам. Мне дали адреса восьми детских садов. Четыре в Стренгнесе, четыре в Энчёпинге. «Голубка» — один из них.

— Черт! Черт!

— Я уже связался с охранной фирмой и с нашими. Мы усилили наблюдение на всех восьми.

Эверт остановился посредине парковой аллеи.

— Что ж. Теперь уже недолго. Он не выдержит. Больной ведь, сволочь, а больному нужно лекарство.

Он хотел было продолжить прогулку, но снова замер.

— Что ты имел в виду, когда сказал, что уже звонил раньше, утром?

— То, что сказал. Кто-то звонил утром и задавал те же вопросы. Назвался он Свеном Сундквистом. И тоже догадался о возможных школьных маршрутах Лунда. Он тоже разыскивает Лунда и, вероятно, не стремится отдать его под суд.

Они шли молча, бок о бок. Эверт чувствовал, что Свен рассказал не все и по-прежнему сгорает от нетерпения, но он-то покинул кабинет, чтобы сделать перерыв, и, собственно, на перерыв и рассчитывал. Продолжая прогулку, Эверт насвистывал, громко и фальшиво, «Девчонки на заднем сиденье», насвистывал, дышал и знал, что скоро конец — школьным маршрутам, отчаянию Лунда и времени, делавшему гонимого человека слабым, — все сжималось, как сжималось всегда, он долго жил среди психов, встречал их снова и снова и знал, как знает только поживший человек, что осталось уже совсем немного.

— Давай, Свен. Выкладывай остальное.

Свен остановился у скамейки, жестом предложил Эверту присесть. Оба сели, рядом, перед детской площадкой, где трое трехлетних малышей возились в песочнице.

— Об Эверте Гренсе говорили СМИ, у Эверта Гренса брали интервью. Стало быть, меня там не было. Вернее, я был, но для очень немногих. Для наших из управления, конечно, для одного-другого в Аспсосе, для судмедэксперта, для окружения Мари Стеффанссон, которое я опрашивал, тогда, на месте происшествия. Среди них совсем мало таких, у кого есть хоть какой-то мотив. Я их проверил. Начал с отца. Дальше идти не пришлось.

Эверт кивнул, нетерпеливо махнул рукой, делая знак продолжить.

— Я поговорил с теперешней подругой Фредрика Стеффанссона, Микаэлой Свартс, которая в «Голубке» работает. Она не видела его с самого убийства во вторник. Он, понятно, был в плохом состоянии, что неудивительно. Но она тревожилась. Фредрик не горевал, по-настоящему не позволял себе этого. Она искала контакта с ним, как-никак они прожили вместе несколько лет, но, по ее словам, не могла до него достучаться, не узнавала его. Сегодня утром, когда она была на работе, он явно находился дома, в квартире, и оставил короткую записку на холодильнике, магнитиком прикрепил, просил прощения и обещал скоро вернуться.

Эверт снова нетерпеливо покрутил рукой.

— Кроме того, я поговорил с Агнес Стеффанссон, матерью девочки. Умная женщина, убитая горем, но все же сразу поняла и подтвердила впечатление Свартс. Фредрик Стеффанссон не только не горевал, он вел себя по меньшей мере странно, дважды звонил ей после похорон и задавал нелепые вопросы. Она решила, что он пытался установить контакт и поговорить, а теперь испугалась.

— Продолжай.

— Я звонил ей на мобильный, она была в Стренгнесе, забирала вещи Мари из «Голубки», но неожиданно попросила разрешения прервать наш разговор и перезвонить позже. Я ждал. Она перезвонила через двадцать минут. Уже не из «Голубки», а из дома, где жил ее отец до своей кончины четыре года назад. Она объяснила, что вопросы Фредрика побудили ее подняться на чердак, к давнему отцовскому отсеку, который до сих пор остается за ними. В свое время они сложили вещи отца в мешки и оставили там.

Свен откашлялся, он волновался, с трудом успевал сортировать слова, рвавшиеся наружу.

— На чердаке хранилось охотничье ружье покойного отца. Штуцер, для лосиной охоты. «30–06 Карл Густав», мощная оптика, лазерный прицел… Какого черта люди хранят ружья в незапертом чердачном отсеке!

Эверт сидел молча, ждал. Свен медлил, словно, пока не выскажешь, ничего вроде и не случилось.

— Она испугалась. Плакала. Ружья на месте нет.


Ларса Огестама тошнило. Он стоял, наклонясь над раковиной, в просторном туалете прокуратуры. Еще недавно все казалось так просто. Он получил серьезное дело, о котором мечтал. Вступил в схватку и одержал верх над одним из самых ожесточенных представителей отжившего поколения — знаний о таксистской деятельности Лунда хватило и чтобы дать пощечину Гренсу, и чтобы сократить преимущество Лунда.

Так было до доклада Свена Сундквиста.

Теперь он стоял здесь в одиночестве.

Ему совсем не нужен отец, мстящий за убитую дочь.

Он понимал, чем это чревато. Убитая по сексуальным мотивам пятилетняя девочка — тут все четко и ясно, все просто и понятно: внимание СМИ, добро против зла, общественное мнение никуда направлять не надо. Но если отец успеет первым, если применит оружие и с трехсот метров уложит свою мишень — это уже совсем другое дело. Черт знает что, безумие, плевок в добро. В таком случае ему придется возбудить уголовное дело против родителя, действовавшего в отчаянии от своей утраты, и он немедля станет в глазах общественности палачом, палачом маленького человека, и прорыв обернется гибелью.

Он сунул два пальца в рот. Выбора нет. Надо выблевать все это, чтобы обрести ясность мыслей, так он обычно поступал.

На часах без малого пять. Детский сад «Фрейя» в Западном Энчёпинге закроется через час. Расположен живописно, как бы в долине, в окружении невысоких холмов. Фредрик сидел в машине и ждал, уже тридцать минут. Он припарковался на лужайке, на самом высоком холме, откуда открывался вид на весь детский сад. И, приехав туда, действовал так же, как и везде: оставил машину, осторожно прочесал широкими кругами местность вокруг построек.

Только когда вернулся, когда собирался открыть дверцу машины, — только тогда он заметил Лунда.

Тот сидел слегка наклонясь вперед, в сущности прямо перед ним.

Отчасти скрытый небольшими кустами, он прислонился спиной к корню поваленного дерева, на холме пониже, между Фредриком и детским садом, в нескольких сотнях метров от двух белых построек. Зеленый тренировочный костюм, в руке бинокль. Сидел он неподвижно, уже целых полчаса, обернувшись к игровой площадке, к детям за оградой. Фредрик посмотрел в собственный бинокль и убедился: это Лунд, с ним он здоровался шесть дней назад, то же лицо, та же поза.

Он убил его дочку, отнял ее у него, а теперь сидел тут, чуть поодаль.

Фредрик старался заглушить чувства, гнал от себя боль.

У входа в здание стояла патрульная машина. Двое полицейских в форме сидели на переднем сиденье, наблюдали, лениво отсчитывали время, оставшееся до конца смены, глядели на запертую калитку. Жарко, а в неподвижной железной скорлупе автомобиля вообще пекло, за то короткое время, пока Фредрик на них смотрел, каждый успел дважды вылезти из машины, прислониться к капоту и закурить. В низине безветренно, дым хорошо виден.

Изредка пролетала птица, временами шум от дороги поодаль, в остальном же тишина, сонный покой.

Фредрик открыл переднюю дверцу, вышел, стал возле капота. Опустился на колени. Светлые костюмные брюки слегка позеленели на коленях, он весь сжался, положил локти на капот, примерился, опираясь на черный лак, передвигаясь и понарошку прицеливаясь, пока не нашел удобную позицию.

Фредрик глубоко вздохнул. Он чувствовал себя бодрым, тело мягкое, гибкое, двигаться легко.

Он достал с заднего сиденья джутовый мешок, вытащил ружье. Тяжелое. Много времени минуло с тех пор, как он из него стрелял, должно быть лет семь, он тогда ходил с Биргером на охоту, Мари еще не родилась, и они отчаянно искали точки соприкосновения. Единственной темой для разговора была охота, обоим удавалось ненадолго притвориться зятем и тестем, сделать вид, будто их соединяет что-то еще, кроме любви к Агнес.

Фредрик взвесил ружье в руке, несколько раз приподнял и опустил. Потом снова стал на колени, обеими руками сжимая ружье, опершись на капот, прицелился, теперь по-настоящему, — в перекрестье прицела он видел спину Бернта Лунда.

Он ждал. Не хотел стрелять в спину.

Четверть часа. Но вот Лунд встал, на миг корни дерева и кусты совсем его не загораживали, он потянулся, сделал несколько наклонов вперед, разминая затекшее тело.

Лазерный луч медленно скользил по нему, беспокойно скакал по живому человеку. Замер на секунду у него на ширинке, потом пополз вверх.

Бернт Лунд внезапно обнаружил подвижную красную точку, начал хлопать по ней ладонью, как по осе, бестолково размахивая руками.

Фредрик спустил курок.

В тишине выстрел грянул оглушительно, секунду-другую казалось, будто существовал лишь этот грохот.

Мельтешащие руки исчезли, Лунда отшвырнуло назад, он тяжело рухнул наземь.

Попытался встать, медленно. Фредрик перевел лазерную точку ему на лоб, подождал. Когда голова разлетелась на куски, все выглядело совсем не так, как он себе представлял.

И снова тишина.

Фредрик положил ружье на капот. Сполз на землю, сначала сидел, потом лег, обхватил голову руками, сжался в комок.

Он рыдал.

Впервые с тех пор, как не стало Мари. Как же больно. Страшная скорбь, не находившая выхода, копившаяся внутри, наконец вырвалась наружу, он плакал и кричал, будто прощался с жизнью.


Ведущий допрос Свен Сундквист (ВД): Прошу.

Адвокат Кристина Бьёрнссон (КБ): Сюда?

ВД: Как вам угодно.

КБ: Спасибо.

ВД: Допрос в Крунуберге, время двадцать часов пятнадцать минут, допрашивается Фредрик Стеффанссон. Кроме Стеффанссона, присутствуют ведущий допрос Свен Сундквист, руководитель предварительного расследования Ларс Огестам и адвокат Кристина Бьёрнссон.

Фредрик Стеффанссон (ФС): (Неслышно.)

ВД: Простите?

ФС: Мне бы глоток воды.

ВД: Вода перед вами. Прошу вас.

ФС: Спасибо.

ВД: Фредрик, не могли бы вы рассказать, что случилось?

ФС: (Неслышно.)

ВД: Пожалуйста, громче.

ФС: Минутку.

КБ: Все в порядке?

ФС: Нет.

КБ: Вы готовы сотрудничать?

ФС: Да, готов.

ВД: Тогда еще раз: вы можете рассказать мне, что произошло?

ФС: Вы знаете что.

ВД: Я хочу, чтобы вы описали случившееся.

ФС: Осужденный сексуальный маньяк убил мою дочь.

ВД: Я хочу знать, что случилось сегодня, в Энчёпинге, у детского сада «Фрейя».

ФС: Я застрелил убийцу моей дочери.

КБ: Простите, Фредрик, подождите минутку.

ФС: Что?

КБ: Мне нужно с вами поговорить.

ФС: Слушаю?

КБ: Вы уверены, что хотите рассказать о сегодняшнем происшествии именно таким образом?

ФС: Не понимаю, о чем вы.

КБ: Мне кажется, вы собираетесь рассказывать о том, что сегодня произошло, вполне конкретным образом.

ФС: Я собираюсь отвечать на вопросы.

КБ: Вам известно, что умышленное убийство грозит пожизненным сроком. От шестнадцати до двадцати пяти лет.

ФС: Вполне возможно.

КБ: Советую вам высказываться осмотрительнее. Хотя бы до тех пор, пока мы с вами не найдем время для продолжительной беседы с глазу на глаз.

ФС: Я все сделал правильно.

КБ: Выбор за вами.

ФС: Да, за мной.

ВД: Вы готовы?

КБ: Да.

ВД: Тогда продолжим. Фредрик, что сегодня произошло?

ФС: Вы дали мне информацию.

ВД: Дали информацию?

ФС: На кладбище. После похорон. Вы и тот хромой.

ВД: Комиссар Гренс?

ФС: Да, верно.

ВД: На кладбище?

ФС: Один из вас сказал: очень велик риск, что он сделает это снова. Мне кажется, так сказал тот хромой. Вот тогда я и принял решение. Больше такое не повторится. Не будет новой жертвы, новой потери. Я могу встать?

ВД: Конечно.

ФС: Полагаю, вы понимаете, что я имею в виду. Он сидит в тюрьме. И совершает побег. Вы не в состоянии его поймать. Он насилует Мари и убивает ее. А вы, черт бы вас побрал, никак не можете его поймать. Знаете, что он снова будет убивать. Знаете. И оказывается, не можете это предотвратить.

Ларс Огестам (ЛО): Можно мне?

ВД: Пожалуйста.

ЛО: Вы отомстили.

ФС: Если общество не способно защитить своих граждан, граждане должны защищаться сами.

ЛО: Вы хотели отомстить за смерть Мари убийством Бернта Лунда?

ФС: Я спас жизнь как минимум одному ребенку. Я уверен. Вот что я сделал. Вот каков мой мотив.

ЛО: Вы верите в смертную казнь, Фредрик?

ФС: Нет.

ЛО: Ваши действия на это указывают.

ФС: Я верю, что можно спасти жизнь, отняв жизнь.

ЛО: То есть вы хотите сказать, что вправе решать, чья жизнь дороже?

ФС: Ребенок, играющий в песочнице во дворе детского сада, или беглый сексуальный маньяк, замышляющий осквернить, унизить, а потом убить играющего ребенка. Разве их жизни равноценны?

ВД: Я не понимаю, почему вы не предоставили полиции взять его под стражу?

ФС: Я думал об этом. Но отверг такой вариант.

ВД: Вы ведь могли просто подойти к патрульной машине, стоявшей прямо у калитки.

ФС: Он сумел сбежать из тюрьмы. А ранее — из психбольницы. Позволь я полиции схватить Лунда, его бы приговорили к тюремному заключению или снова посадили в психушку. Что, если бы он снова сбежал оттуда?

ВД: То есть вы решили сами стать судьей и палачом?

ФС: Решал не я. Другого выхода не было. Я думал только об одном: убить его, чтобы он ни при каких обстоятельствах не имел возможности повторить то, что сделал с Мари.

ЛО: У вас все?

ФС: Да.

ЛО: Что ж. Значит, вот какие дела, Фредрик.

ФС: Да?

ЛО: Я вынужден говорить официально.

ФС: Да?

ЛО: Я должен сообщить вам, что вы арестованы серьезному подозрению в убийстве.

III (Один месяц) Примерно наши дни

Городок назывался Талльбакка. В общем, городок как городок, скорее даже деревня: две тысячи шестьсот жителей, универсам ИСА, один киоск, контора Объединенного Сбербанка, открытая по вторникам и четвергам, простенький обеденный ресторан с правом на реализацию спиртных напитков и открытый по вечерам, заброшенная железнодорожная станция, две независимые церкви помимо большой, недавно отремонтированной, пустой.

День прошел — и слава богу, такое вот место.

Где было только сегодня.

И жили те, кто здесь родился.

Жили в общем не хуже других, никто не уезжал, не выпендривался. Дни текли за днями, ровной чередой, хоть сюда и подведены два новеньких съезда с шоссе, где скорость ограничена до семидесяти.

Несмотря на это, а может, именно поэтому Талльбакка станет, пожалуй, ярчайшим примером того, что за несколько месяцев создало в Швеции пропасть между правом в зале суда и последствиями, вытекающими из обывательского толкования этого самого права.

Словом, лето выдалось необычное, из тех, о каких не любят вспоминать.

Голый Ёран. Так его прозвали. Сорока двух лет от роду, учитель, правда, по специальности он никогда не работал. На последнем курсе пединститута он был на практике в старших классах средней школы в нескольких десятках километров от Талльбакки. С тех пор минуло двадцать лет, чуть не полжизни, а он так и не понял, почему все это случилось. Просто случилось, и только. Однажды после обеда, по дороге домой, он вдруг остановился посреди школьного двора и начал раздеваться. Все с себя снял. Стоял голый в нескольких метрах от зоны курения для учеников и громко пел. Глядя на окно директорского кабинета, спел государственный гимн, оба куплета, громко и фальшиво. Потом снова оделся, пошел домой, подготовился к завтрашним урокам и лег спать.

Институт он закончил, экзамены сдал. Искал вакансии по всей округе, откликался на каждое опубликованное и еще не опубликованное объявление, каждую неделю на протяжении нескольких лет снимал копии с аттестатов и характеристик, пока не понял, что учителем ему не работать. Копировать приговор не было нужды, он все равно неизменно лежал поверх всех его документов и заслонял все остальное: денежный штраф и вечный позор за раздевание перед несовершеннолетними во время уроков на школьном дворе. Несколько раз он подумывал уехать, поискать работу в другой части страны, подальше от приговора и людской молвы, но, как и многие другие, был слишком труслив, слишком ничтожен, слишком пропитан Талльбаккой.

По-прежнему жарко. Не такое пекло, как на Смоландской возвышенности, куда он ездил накануне за черепицей, но все равно в длинных брюках ходить невмоготу, все равно обливаешься потом, а триста метров, отделяющих дом от магазина, представляются огромным расстоянием.

Он услышал их, еще когда шел через улицу. Обычно они толпились у киоска, многие выросли у него на глазах, совсем большие теперь, по пятнадцать-шестнадцать лет, и голоса уже не мальчишеские.

— Ну-ка, засвети шары!

— Слышь, педик, кому сказал, засвети!

В руках они держали банки с кока-колой, кое-кто поспешно их опустошил, пошвырял на землю. Обеими руками они схватились за промежность, выстроились в ряд и завихляли задами.

— Свети шары, педик! Свети шары, педик!

Он на них не смотрел. Решил ни при каких обстоятельствах не смотреть. Крики стали громче, кто-то кинул в него банку.

— Гребаный голый педик! Иди домой и раздевайся, иди домой и дрочи!

Он продолжал идти, еще несколько метров — и поворот за старую почту, они больше не видели его и не кричали. Впереди маленький универсам, магазинчик, выживший два других, менее конкурентоспособных, и оставшийся теперь в гордом одиночестве, пестрел красными ценниками и заманчивым товаром дня.

Он устал. Как уставал каждый день этим жарким, длинным летом. Присел на скамейку возле магазина, тяжело дыша от быстрой ходьбы и наблюдая за людьми, которых знал по именам, смотрел, как они входят и выходят с тяжелыми сумками, идут к машине или к велосипеду Неподалеку, на другой скамейке, сидели две девочки лет двенадцати-тринадцати. Соседская дочка и ее одноклассница. Они хихикали, как все девчонки в их возрасте, — хохочут, будто не могут остановиться. Они никогда на него не кричали. Не замечали его. Для них он просто сосед, который приходит и уходит, а иногда подстригает газон, и только.

«Вольво».

Подъезжает к магазину. У него всегда начинало неприятно посасывать под ложечкой, когда он видел эту машину, он знал, что будет скандал, что кто-то охотится, а он убегает.

Машина резко затормозила. Скользнула вперед, замерла. Бенгт Сёдерлунд открыл дверцу, выскочил наружу. Рослый, сильный мужчина сорока пяти лет, в кепке с эмблемой «Строительная фирма Сёдерлунда» на козырьке, в синих рабочих штанах, со складным метром, молотком и большим складным ножом. Он шел к скамейке девочек, крикнул им, Голому Ёрану, всей Талльбакке:

— В машину! Сию минуту!

Он схватил обеих девочек за плечи, те съежились, сообразив, как он зол, хотели поскорей убраться отсюда. Побежали к машине, сели на заднее сиденье, захлопнули дверцу.

Мужчина прошел к следующей скамейке, схватил Голого Ёрана за шиворот, рванул, заставил встать.

С силой встряхнул — больно, воротник врезался в шею.

— Ах ты, сволочь! Наконец-то я поймал тебя, гада, с поличным!

Девочки в машине смотрели на обоих мужчин, потом отвернулись, в полном недоумении.

— Черт тебя подери, гаденыш, это же моя дочь, на нее, что ли, губы раскатал?

Тинейджеры услышали визг тормозов, крики, увидали, что Сёдерлунд сцепился с Голым Ёраном, а это весело. Мигом подбежали, здесь нечасто что-то случалось, и нужно быть рядом, ежели что.

— Мочи педика!

— Мочи педика!

Все в ряд, все вихляют задами.

Бенгт Сёдерлунд на юнцов не смотрел, еще разок хорошенько встряхнул Голого Ёрана, потом отпустил его, пихнул на скамейку. Пошел к машине, отпер дверцу ключом, обернулся и крикнул:

— Не знаю, дошло до тебя или нет, ублюдок! Две недели. Вот сколько тебе дается. Две сраные недели. Если к тому времени не исчезнешь, мы тебя уроем.

Он сел в машину, врубил движок.

Юнцы по-прежнему стояли чуть поодаль. Они видели Бенгта Сёдерлунда. И разом перестали вихляться и кричать хором.

Поняли, он говорил всерьез.


Прекрасный вечер. Двадцать четыре градуса, безветренно. Бенгт Сёдерлунд вышел из дома, посмотрел на соседский, который привык ненавидеть, плюнул в ту сторону. Он родился в Талльбакке, ходил здесь в школу, начал работать в семейной строительной фирме, а через несколько лет возглавил ее, за считаные недели до смерти обоих родителей, которые медленно таяли и однажды исчезли. Раньше он никогда не думал о смерти. Она ведь не имела к нему касательства. И вдруг он очутился посреди нее, она чавкала под ногами, затягивала, как трясина; похоронив мать и отца, он осознал, что был собственным прошлым, да-да, что все это — его будни, его праздники, его надежность, его приключение. С Элисабет они учились в одном классе, с девятого класса ходили за ручку и теперь имели троих детей, двое уже уехали из дома, а третья, младшенькая, пока жила при них, уже не ребенок, но еще не девушка. Он знал здешние запахи.

Знал звук мимоезжих машин на пути куда-то.

Чувствовал здешнее время, час здесь длился дольше, его хватало на множество дел.

Ресторан возле универсама ИСА днем заполняли талльбаккские холостяки, которые нигде не работали и так и не научились готовить, они покупали обеденные талоны, получая десятый бесплатно, ели простую пищу, пытались общаться между собой, наблюдали, как на смену утру приходит день. На вечернее время имелся незатейливый паб — два покерных автомата в углу, еженедельное пиво и арахис за бесценок, накурено, грязно, но в Талльбакке это было единственное нейтральное место встреч для тех, кто не желал участвовать в собраниях общины Независимой церкви.

Он попросил их прийти туда, позвонил, как только пришел домой, взбудораженный, напуганный, решительный. Элисабет идти отказалась, она не одобряла их ненависть, но Ула Гуннарссон пришел, и Клас Рильке, и Уве Санделль со своей женой Хеленой. Он знал их всю жизнь, они вместе ходили в школу, сезон за сезоном играли в футбол в СК «Талльбакка», первый раз попробовали спиртное на местных праздниках, были детьми, оставшимися здесь, чтобы повременить с взрослением.

О нем они говорили уже не раз.

Но в любом процессе есть решающая фаза, когда все прекращается или продолжается дальше. К этому-то пределу они как раз и подошли. С перспективой на продолжение.

Бенгт Сёдерлунд заказал всем по большому крепкому и по двойной порции арахиса. Он сгорал от нетерпения, хотел выплеснуть из себя нынешний день, Голого Ёрана, скамейку у магазина и девочек, сидевших совсем рядом, он все рассказал, потом быстро глянул на остальных, поднес стакан ко рту, смочив губы белой пеной. В руках он держал бумажку. Показал ее, развернул.

— Вот он. Сегодня разыскал в суде. Всё, баста, пора кончать! Я так разозлился, когда его тряс, рванул в город и как раз успел до закрытия. Насилу нашел, дело-то давнее, архивировано от руки, компьютеров тогда не было, обычные папки в алфавитном порядке.

Все вытянули шеи, стараясь прочесть, даже вверх ногами.

— Приговор этого ублюдка. Черным по белому. Тряс членом перед детьми. Одного поля ягоды — что он, что тот, которого под Энчёпингом кокнули. — Бенгт Сёдерлунд закурил сигарету, пустил пачку по кругу. — Там ведь были твои младшие сестренки, Уве.

Он посмотрел на Уве Санделля. Знал, как его зацепить.

— Он показывал им свой член. Моим младшим сестренкам. Меня там тогда не было. Я бы этого козла урыл к чертовой матери. В два счета уделал бы.

Они чокнулись. Юнцы, те, что вихлялись у магазина, вошли в паб, прошагали к покерным автоматам, стали за спиной у играющих. Смотрели, аплодируя нечастым выигрышам. Пиво заказывать не пытались — все равно не дадут, не пытались даже разменять мелочь для автомата, наклянчились уже, до восемнадцати нельзя, возрастной ценз есть возрастной ценз, в том числе и в Талльбакке.

Хелена Санделль нетерпеливо постучала по столу, чтобы привлечь внимание. Обвела взглядом всех по очереди и остановилась на своем муже.

— У нас теперь свои дочки, Уве.

— Да.

— Когда придет их черед?

— Кастрировать его надо было. Тогда. Когда судили.

Бенгт кивнул, встал из-за стола и сделал жест в ту сторону, откуда пришел.

— Вам понятно? В этом городишке живут две с лишним тысячи человек. Какого же черта именно мне достался в соседи вонючий педофил? А? Кто-нибудь может объяснить?

Вихляющейся компании юнцов надоело смотреть поверх чужих плеч на покерные автоматы. Они взяли с барной стойки пульт, включили телевизор. Слишком громко, Бенгт раздраженно замахал на них, пока они не убавили громкость.

— Вы не ответили. Что делать? Нам ни в коем случае нельзя терпеть тут этого хмыря. Ни в коем случае.

Хелена Санделль завопила так, что голос сорвала:

— Пусть убирается! Пусть убирается! Слышишь, Уве!

Немного арахиса, Бенгт неторопливо прожевал, проглотил.

— Пусть убирается. А не уберется, мы ему поможем. Даю слово: если через две недели он не уберется, я его замочу.

Еще раз по пиву, Бенгт снова заплатил, фирма возместит расход, обычно в квитанции указывали питание.

Они налегли на холодное свежее пиво, как вдруг Уве громко свистнул, звук прямо-таки разрезал густой дым на лоскутья, в баре немедля повисла тишина. Он указал на телевизор, на юнцов с пультом.

— Эй вы, прибавьте-ка громкость.

— Вот блин, то им громко чересчур, то тихо!

— Теперь мы хотим послушать. Живо прибавь звук, мать твою, пока оплеуху не заработал.

Фредрик Стеффанссон в кадре. Медленно идет по коридору крунубергского СИЗО. На голову наброшен пиджак.

— Черт, это же тот папаша. Который застрелил педофила.

В пабе по-прежнему царила тишина. Посетители смотрели на экран, на Фредрика Стеффанссона, как он отмахивается от камеры, как качает головой и исчезает из кадра. Перед ним женщина. Крупным планом ее лицо, адвокат Кристина Бьёрнссон. Говорит в микрофон:

«Верно. Мой подзащитный не отрицает фактических обстоятельств. Он застрелил Бернта Лунда и планировал это несколько дней».

Камера еще приближает ее лицо, репортер пытается перебить ее вопросом, но она, повысив голос, продолжает:

«Однако речь идет не об убийстве. Здесь кое-что совсем другое. Мы заявляем необходимую самооборону».

Бенгт Сёдерлунд с восторгом хлопнул рукой по столу.

— Ну дела!

Он огляделся по сторонам, остальные медленно кивали, следя за каждым движением камеры, за каждым новым заявлением.

«Мы знаем, Бернт Лунд повторил бы свое преступление, рано или поздно. Об этом говорят заключения психиатров. Вот почему мой подзащитный Фредрик Стеффанссон заявляет, что, застрелив Лунда, он спас жизнь как минимум одному ребенку».

— Так и есть. Верно, черт возьми!

Уве Санделль с улыбкой наклонился, поцеловал жену в щеку.

Снова голос репортерши, вопрос, который ей недавно не удалось задать:

«— Как он себя чувствует?

— Учитывая обстоятельства, хорошо. Он потерял дочь. Он разочаровался в обществе, членом которого является и которое не сумело защитить ни его дочь, ни других вероятных жертв. Ведь теперь именно он сидит за решеткой в ожидании расследования, именно он испытывает последствия беспомощности общества».

Хелена Санделль погладила мужа по щеке, взяла его за руку и встала, подняв за собой и его.

— Он прав.

Она подняла свой стакан, чокнулась с Бенгтом Сёдерлундом, Улой Гуннарссоном, Класом Рильке и, наконец, с мужем.

— Вы знаете, кто он, этот Стеффанссон? Представляете себе, кто он такой? Герой! Понимаете? Самый настоящий герой. Выпьем, выпьем за Стеффанссона!

Они все подняли стаканы, выпили в тишине до дна.


Сидели они дольше обычного. Решение принято. Они еще не решили как, но решили точно. Сделали шаг, продолжили процесс. Это их Талльбакка, их жизнь, их будни.

Народу было немного, дело не в этом, но он все равно не мог найти нужный отдел, как всегда в больших торговых центрах. Шесть этажей, эскалаторы, и дегустация, и голоса из громкоговорителей, и номерки, и контроль кредитных карт, и покупки-покупки-покупки, и очереди, и кто-то сильно пахнущий потом, и кричащие дети, и парфюмерный отдел с худосочными продавщицами, и женщина, уронившая платья перед примерочной, и мужчина, ищущий плавки, и все-все-все доставлено, упаковано, оценено.

Ларс Огестам устал еще прежде, чем вошел. Но он не знал другого магазина, никогда не покупал музыку, слушать недосуг, ведь в машине есть радио. Он вошел в отдел компакт-дисков, в глазах тотчас зарябило от длинных полок с неведомыми знаменитостями, они словно бы грозили обрушиться на него, он даже отпрянул в испуге. Посредине — информационная стойка, молодая девушка, вероятно красивая, хотя толком не понять — слишком накрашена, и челка скрывает глаза.

Он стал перед ней, в ожидании.

— Слушаю вас.

— Сив Мальмквист.

— Да?

— Она у вас есть?

Девушка улыбнулась, не то снисходительно, не то понимающе — кто ее знает. Как вообще улыбаются молодые девушки?

— Конечно есть. Где-то в шведском отделе. Что-нибудь определенно найдется.

Через маленькую дверцу девушка вышла из-за стойки, жестом предложила пройти с ней; он смотрел ей в спину и густо покраснел — платьице на ней прямо прозрачное. Она просмотрела одну из полок, вытащила пластиковый футляр с фотографией женщины, которая была молода так давно.

— «Классика Сив». Так называется альбом. Вы это ищете?

Он взял футляр в руки, взвесил — пожалуй, правда то, что надо.

Девушка широко улыбнулась, принимая деньги. Он опять покраснел, но ощутил и досаду: она смеялась над ним.

— Что тут смешного?

— Ничего.

— Вы будто надо мной смеетесь.

— Нет-нет, что вы.

— Смеетесь.

— Просто вы не похожи на любителей Сив.

Он улыбнулся:

— А как они выглядят? Чуть постарше?

— Одеты не так строго.

— Вот как?

— И круче.


Он шагал по Кунгсгатан с «Классикой Сив» и мороженым в руках, прошел на Кунгсхольм, миновал свою контору в прокуратуре, свернул на Шеелегатан, к убойному отделу.

Нервы напряжены, он слишком долго медлил у двери, не решаясь постучать.

Раздраженный голос. Он вошел.

Как и прошлый раз, Эверт Гренс сидел за письменным столом, на самом краешке кресла, наклонясь вперед, облокотившись на колени. И встретил его взглядом, посылавшим всех к чертовой матери. Я тебя не звал, вообще никого не звал.

Огестам шагнул в кабинет. В облако презрения.

— Вот. — Он положил диск на стол. — Прошлый раз я вел себя бесцеремонно.

Гренс посмотрел на него, но ничего не сказал.

— Не знаю, есть ли у вас такой диск. Я видел только ваш кассетник.

Ни звука. Эверт Гренс поджал губы, молчал.

— Мне хотелось бы немного поговорить с вами. Буду откровенен, как в понедельник. Да, я считаю вас брюзгливым, упрямым бараном. Но вы мне нужны. Потому что ни на ком другом я не могу себя проверить, наверняка никто больше не окажет мне сопротивления, не задаст правильных вопросов.

Огестам кивнул на посетительское кресло, жестом спросил разрешения сесть. Эверт по-прежнему молчал, только устало махнул рукой, вроде как пригласил.

Огестам откинулся на спинку кресла, размышляя, с чего начать.

— Вчера меня вырвало. Я стоял в туалете и хрипел, как теленок, выблевал и завтрак, и обед. Мне было страшно. И до сих пор страшно. Это дело могло бы стать для меня самым важным. Теперь же, когда сексуальный убийца застрелен скорбящим отцом, все пойдет наперекосяк, я не настолько глуп, чтобы не понимать, какая начнется свистопляска.

Эверт покачал головой. Издал смешок. В первый раз с тех пор, как гость вошел в кабинет, он открыл рот:

— Очень может быть.

Ларс Огестам считал. Молча, про себя. Считал секунды, по привычке, тринадцать секунд. Он открыл карты. Попросил помощи. А старикан как бы и не видит, в престиж играет. Ладно, не будем обращать внимание.

— Я собираюсь требовать пожизненного срока.

Сработало. Он замечен. Его мнение имеет смысл.

— Ты что говоришь?

— То, что слышали. Не хочу, чтоб кто-то там разгуливал на свободе и устраивал самосуд.

— Какого черта ты говоришь это мне?

— Не знаю. Наверное, хочу испытать свои мысли. Посмотреть, выдержат они или нет.

Эверт опять хохотнул:

— Вот ведь чертов карьерист! Пожизненный срок?

— Да.

— Все они сплошь идиоты, я всегда так считал. Половина из тех, кто сидит в наших тюрьмах, по крайней мере один раз, а то и несколько, получали срок за насильственные преступления. Идиоты, конечно, но это не мешает им быть еще и людьми. Почти все они сами подвергались насилию, зачастую со стороны собственных родителей. И даже я могу понять, что иногда всякое получается.

— Я знаю.

— Тебе надо бы усвоить все это, Огестам, в смысле — по-настоящему. Собственным умом дойти, а не вычитывать из книжек, не верить на слово.

Огестам достал из внутреннего кармана пиджака записную книжку в черном переплете. Полистал, разыскивая какую-то запись.

— Стеффанссон признал, что планировал убийство. У него было четыре дня, чтобы одуматься. А он решил, что вправе быть сразу полицией, прокурором, судьей и палачом.

— Он не знал, осуществит ли все это. Не знал, объявится ли Лунд.

— Времени у Стеффанссона было достаточно. Он мог связаться с вами. Ваши люди стояли всего-навсего в сотне-другой метров, охраняли вход. Свяжись он с вами, ему бы не понадобилось стрелять в Лунда.

— Конечно, это убийство. Кто бы спорил. Но пожизненный срок? Никогда. В отличие от тебя я сорок лет отпахал в этом городе по-настоящему, на полную катушку. И видал, как психи покруче Стеффанссона отделывались меньшими сроками, и пижонистых прокуроров навидался, которые изображали суровость.

Огестам глубоко дышал, пропуская сарказмы и личные выпады мимо ушей, он выше этого и не наступит снова на те же грабли. Опять полистал блокнот. Проглотил злость, мало-помалу заулыбался, он ведь именно этого и хотел, брюзгливый хрыч оказался точно таким, как он думал. Судебный процесс словно бы уже начался, он оттачивал свои вопросы, свою аргументацию, не глядя долистал записи до конца, как же здорово, как приятно посасывает под ложечкой, это ведь экзамен.

Пауза раздосадовала Эверта, он чертыхнулся, на сей раз вполне внятно.

— Чем, черт побери, ты там занят? Аргументы ищешь в своей книжонке? Да, это убийство. Но убийство со смягчающими обстоятельствами. Требуй, черт возьми, длительный срок, если приспичило, но удовольствуйся восемью-десятью годами. Общество — это мы с тобой. Понимаешь? То самое общество, которое не сумело защитить ни дочь Стеффанссона, ни кого другого.

Прямо как заключительная речь. Он уже записал все столбиком, привык так делать, подытоживать, формулировать все в целом, чтобы увидеть совокупность, а затем разбить на отдельные вопросы. И теперь он поднял голос, знал, что голос у него тонкий, ничего не попишешь, но поднять-то его можно, можно придать ему нарочитую вескость.

— Я слышу, что вы говорите, Гренс. Но разве слабость общества дает ему право казнить подозреваемого сексуального убийцу? Что, если Лунд невиновен? Вы же ничего не знаете. А главное, Стеффанссон тоже ничего не знал. По-вашему, мы что же, должны сказать, что расправа над Лундом справедлива, поскольку его видели вблизи места преступления? В таком обществе вы хотите быть полицейским? В обществе людей, которые выходят на улицы и сами вершат правосудие? Приговаривают других людей к смерти? Не знаю, в своде законов, каким я располагаю, нет ни слова о смертной казни. На нас лежит ответственность, Гренс. Мы должны показать каждому отдельному гражданину, что если он поступит как Стеффанссон, то сядет пожизненно. Пусть он даже скорбящий отец.

Под потолком у Гренса висел вентилятор. Как в средиземноморских гостиницах. До сих пор Огестам не замечал его, увидел только сейчас, когда вентилятор отключился и в комнате настала полная тишина. Посмотрел вверх, потом снова на пожилого человека перед собой, ища в его лице горечь, озлобленность, пытаясь понять, откуда же берется весь этот страх, он не сомневался, что это именно страх, обернувшийся неприступностью и агрессивностью. Чего он так боится? Отчего ему так трудно выказать участие, говорить без ругательств и обвинений? Сколько историй он слышал про Гренса, еще когда учился в университете, — полицейский Гренс, самостоятельный, лучше всех остальных. А теперь? Он не видел того, о ком слыхал. Видел надутого индюка, загнавшего себя в угол и сидевшего там, одинокого, изработавшегося, неспособного выбраться оттуда, он насмешничал, ненавидел и понятия не имел, как ему попасть домой.

Я не хочу стать таким, думал Огестам. Озлобленность отвратительна, почти так же отвратительна, как одиночество.

Эверт ждал, с компакт-диском в руках. «Классика Сив», двадцать семь композиций. Открыл футляр, вынул тоненький пластмассовый диск. Пальцы оставили на блестящей стороне жирные следы. Повертел-покрутил, сунул обратно в футляр.

— Ты закончил?

— Пожалуй.

— Тогда можешь забрать это. У меня нет такого аппарата.

Он протянул диск Огестаму, который покачал головой:

— Он ваш. Не хотите слушать, выбросьте.

Гренс отложил диск в сторону. Сегодня среда, вторая неделя с тех пор, как Лунд избил двоих конвоиров и сбежал. Маленькая девочка умерла. Ее убийца тоже. Отец девочки сидел в нескольких кварталах отсюда, под замком, в ожидании решения об аресте и начала процесса. Пижонистый прокурор скоро потребует для него пожизненного срока.

Иногда ему становилось невмоготу. Иногда он с нетерпением ждал того дня, когда все кончится.

В жару с мертвыми телами обстояло хуже. Они напоминали ему фильмы о природе, которые он с годами возненавидел: фальшиво бодрые голоса дикторов, ведущие зрителя по залитой палящим солнцем безлюдной африканской саванне, мухи, назойливо жужжащие у микрофона, хищник, готовый к охоте, за несколько секунд настигающий слабого противника, набрасывающийся на него, раздирающий на куски, пожирающий все, что можно сожрать, и бросающий остатки окровавленного мяса, на которое тотчас кидались снова, на сей раз жужжащие мухи, составная часть процесса распада, зловонного, спешного, уничтожительного.

Вот что он видел перед собой, эту картину он всегда носил с собой за запертой дверью и узкой лестницей по дороге в подвал Института судебной медицины, в секционный зал.

Они приходили сюда неделю назад, он отвернулся, когда подняли простыню, невредимое, умиротворенное лицо девочки и изувеченное тело. Эверт кивнул ему, дав понять, что он может не смотреть, что ему незачем вбирать в себя еще больше безнадежности, вникать в бессмысленное.

Она была нереальной. Совсем маленькая, все еще впереди, все только-только начиналось. Он вспомнил ее ножки. Маленькие, как у всех пятилеток. На них нашли слюну. Лунд их лизал. После ее смерти.

— Свен?

— Да?

— Как ты?

Эверт спросил не свысока, без сарказма. Спросил просто потому, что хотел знать.

— Ненавижу это место. Не понимаю его. И Эррфорс, вроде нормальный человек, как он мог выбрать себе такую работу? Это же конец. Кому это нужно, кто это выдержит? Как действует человек, режущий тела, которые совсем недавно действовали?

Они миновали большой архив. Свен был там однажды. Регистраторы, архивные ящики, папки. Полка за полкой за раздвижными дверьми. Каталог умерших. В тот раз он искал наугад, вместе с молодым судебным медиком искал фотографии, но так и не нашел. Умершие собраны на бумаге, в виде машинописных записей, в алфавитном порядке. Он надеялся, что ему не придется вновь открывать эту дверь, идти туда — все равно что топтать могилы, хватать руками последнее, что оставалось.

Людвиг Эррфорс сердечно поздоровался. На сей раз он не в стерильном халате. И обоим полицейским тоже халатов не предложил. Они вошли в секционный зал, тот же, где лежала Мари Стеффанссон. Судмедэксперт указал рукой на стол.

— Странно. Я вскрывал обеих скарпхольмских жертв. И малышку Стеффанссон. А теперь и их убийцу.

Эверт легонько стукнул лежащего на столе мужчину по ноге.

— Этого мерзавца? Ему суждено было очутиться здесь. Но вы, стало быть, уже точно знаете? Совершенно точно знаете, что на этот раз насильничал тоже он?

— Я еще на прошлой неделе говорил. Способ действия тот же. То же чрезмерное насилие. Я проработал здесь дольше, чем рекомендуется, и никогда раньше не видел подобного насилия по отношению к ребенку.

Он кивнул на труп под простыней.

— Скоро мы все докажем. Черным по белому. К началу процесса все получите. Анализ ДНК, у нас ведь осталась сперма с прошлого раза. Я на сто процентов уверен, ну а обвинителю, судье и присяжным представлю все в письменном виде.

— Пижон прокурор намерен требовать для Стеффанссона пожизненного срока.

Свен удивленно взглянул на Эверта.

— Да. Именно так. Он старается не потерять лицо.

Эррфорс немного подвинул тело, прямо под лампу. Потом с дружеской улыбкой обратился к Свену:

— Вид довольно неприглядный. Не знаю, прошлый раз вам нелегко пришлось. Наверное, смотреть не стоит.

Свен кивнул, быстро переглянулся с Эвертом и стал к ним спиной. Эррфорс поднял простыню.

— Видите? От лица мало что осталось. Стеффанссон попал ему в лоб. Как взрыв. Мы только по зубам смогли установить личность.

Эррфорс чуть подвинул стол, направив свет на живот.

— Первая пуля попала в бедро. Прошла навылет, частью раздробив костяк. Два выстрела. Один в бедро, один в голову. Это также совпадает с показаниями свидетелей, которые говорили о двух хлопках.

Свену не было нужды смотреть. Он слушал. И все-таки видел.

— Вы закончили?

Эррфорс снова накрыл тело простыней.

— Да, закончили.

Свен снова повернулся — к контурам человеческого тела. Смотрел и видел перед собой лицо Лунда. В чем смысл жизни такого больного человека? Много ли он понимал в том, что случилось, в том, что он сделал? Уничтожая себе подобных, оставался ли человек по-прежнему человеком? Он не раз уже задавал себе эти вопросы, они всегда возникали здесь, набирая ясности перед бездыханными трупами.

Они собрались уходить, надели пиджаки, потихоньку заканчивали разговор.

— Думаю, перед уходом вам стоит посмотреть кое на что еще. — Эррфорс отошел от стола, открыл стеклянный шкаф у стены. — Вот. Его вещи. Нашел, когда раздевал его.

Пистолет. Нож. Две фотографии и рукописная записка.

— Этот пистолет, который наверняка знаком вам лучше, чем мне, был прикреплен к щиколотке. А этот нож — кстати, я таких никогда раньше не видел, с чрезвычайно острым лезвием, — находился в другом чехле, на предплечье.

Эверт взял пластиковые пакеты. Значит, он был вооружен. Готов к самообороне.

— А наш пижон решил требовать пожизненного срока. За вооруженного до зубов помешанного ублюдка, который подстерегал маленьких девочек у детского сада.

Свен взял фотографии и записку. Поднес к свету, долго рассматривал любительские снимки. Не сводя с них глаз, заговорил:

— Девочки сняты перед тем садом, где его застрелили. Обе одеты по-летнему. Снимки недавние. Девочки явно из этого сада. Мы проверим. Хотя понятно, что так оно и есть.

Эверт вернул Эррфорсу оружие, стал рядом со Свеном. Взглянул на фотографии, на исписанную бумажку. Фыркнул так же, как утром, при Огестаме.

— Лунд даже имена их узнал. Именно такой улики нам недоставало. Стало быть, он собирался убить еще двух.

Эверт снова поднес фотографии к свету: две девчушки, того же возраста, что и малышка Стеффанссон, светлые, выгоревшие на солнце волосы, улыбаются, сидят на краю песочницы и улыбаются чему-то известному только им. Эверт продолжил:

— Вы понимаете, что это означает, черт возьми? Пристрелив Бернта Лунда, Фредрик Стеффанссон, скорее всего, спас жизнь этим двум девочкам. Две девочки, которым нет еще и шести лет, благодаря Стеффанссону завтра смогут снова улыбаться.

Затем он исполнил свой обычный ритуал, какому Свен неоднократно был свидетелем: несколько раз стукнул покойника по плечу, по бедру, потом ущипнул за ногу, за пальцы, укрытые простыней, щипал, теребил и что-то приговаривал отвернувшись, так что расслышать было трудно.

Пятый год подряд Бенгт Сёдерлунд проводил отпуск дома. Однажды они снимали дачу на Готланде, в нескольких километрах от Висбю, оказалось дорого и дождливо, он тогда впервые отправился на этот остров, о котором все говорили, и, проторчав там бесконечно долгую неделю, решил больше туда не ездить. На следующий год — Истад, другая дача, довольно ветрено, да и места так себе, в общем, повидали Эстерлен, и хватит. Два лета путешествовали в трейлере — пробки на дорогах, дети боялись спать; один раз смыкались на Родос, две недели тридцативосьмиградусной жары, под конец они выходили из номера только по вечерам, чтобы пообедать; несколько раз ездили на автобусе в Стокгольм, кругом сплошь торопыги, которые даже по эскалатору бегом бегут. Нет уж, спасибо, сыты по горло. И фирме хорошо, когда они дома, и самим тоже; купаться и в Талльбакке можно, даже в двух местах, считая маленький пруд; дети развлекались сами по себе, а у них, у взрослых, было время прогуляться по городу, а не то спокойно заняться сексом, когда дети все разом уходили, позавтракать в саду, пригласить друзей на ужин.

Они сидели за кухонным столом, Бенгт и Элисабет, когда мимо открытого окна прошли Уве с Хеленой. Они помахали им, приглашая зайти, ведь как раз одиннадцать, время пить кофе, крепкий, черный, с коричными булочками. С Уве и Хеленой легко общаться. Лет десять назад случился короткий период напряженности, когда они несколько месяцев старательно избегали друг друга: как-то раз, когда вся компания угощалась раками, Уве с Элисабет слишком пылко обнимались, и дружба на время охладела, но в конце концов они смекнули, что в таком крошечном городишке друг от друга не скрыться. Вот почему в один прекрасный вечер мужики долго скандалили возле киоска, орали, пока не высказали всё, пока все не уразумели, что ни Уве, ни Элисабет не собирались разрушать семьи, виноваты хмель и любопытство, накопившееся еще со школьной скамьи, и, зажги кто-нибудь тогда на кухне верхний свет, они бы и при яркой лампе закончили то, чего на самом деле не было. Позднее, после того вечера возле киоска, об этом никогда не вспоминали, каждый остался при своем.

Уве держал в руке газету. На кухонном столе у Бенгта лежала такая же. Интересных новостей нет, обсуждать особо нечего, авиакатастрофа в России расследована, оставался только стокгольмский педофил, который по сексуальным мотивам убил пятилетнюю девочку, и ее отец, застреливший его. Вторую неделю на страницах газет преобладали новости по этому делу, последние интервью, последние аналитические комментарии. Это их история, все вправе иметь свою точку зрения, девочка и ее отец стали членами каждой семьи.

Они обсуждали стокгольмского педофила при каждой встрече, с тех пор как все началось, с момента побега и убийства. Все, кроме Элисабет, она отказывалась участвовать, сидела молча, а когда ее спрашивали почему, отвечала, что они ведут себя по-детски, а их ненависть и повышенный интерес совершенно не к месту. Они пытались объяснить, защититься, но в конце концов оставили ее в покое, ребячливость пока никому не заказана, а если ей неохота разговаривать, пускай молчит.

Бенгт налил кофе, крепкого, ароматного, от такого запаха чувствуешь себя по-домашнему — тепло, уютно. Подал каждому по чашке, предложил корзинку со вчерашними коричными булочками, их удобнее окунать в кофе, когда они сверху подсыхали.

Потом он показал на фотографию Фредрика Стеффанссона. Паспортную, которую публиковали несколько дней подряд.

— Я бы поступил так же. Глазом бы не моргнул.

Уве окунул булочку в чашку, прижал к донышку.

— И я. Когда у самого есть дочери, ясное дело, думаешь именно так.

Бенгт взял газетный лист, повертел-покрутил.

— Только я бы сделал иначе. Не стал бы о других думать. Расправился бы с ним ради себя самого. Из чистой мести.

Он огляделся по сторонам, наблюдая за их реакцией. Уве кивнул. Хелена тоже. Элисабет высунула язык.

— Ты чего?

— Как же я от вас устала. Талдычите одно и то же с утра до вечера! При каждой встрече. Голый Ёран, педофилы, ненависть!

— Не хочешь, — не слушай.

— Месть? Что за чушь! Какая месть? Ёран ведь ничего не делал. Пальцем никого не тронул. Просто постоял голый у флагштока. А вы раздули кадило — слушать смешно! — Она шмыгнула носом, откашлялась, чтобы выровнять голос, глаза заблестели. — Я вас не узнаю. Сидите у меня на кухне и прикидываетесь, будто жутко заинтересованы. Всё, с меня хватит!

Хелена поставила чашку на стол, положила ладонь на руку Элисабет:

— Послушай. Успокойся.

Элисабет сердито стряхнула ее ладонь. Бенгт заметил, возвысил голос:

— Плевать на нее. Ей нравятся эти мерзавцы. А? Педофилы! — Он повернулся к жене: — По-твоему, я ради этого всю жизнь пахал? Вкалывал как лошадь? Ради того, чтобы общество арестовало и посадило за решетку человека, спасшего жизнь маленьким детям?

Он отвернулся к окну, со злости смачно плюнул на улицу. Проследил взглядом за плевком, увидел, как он приземлился на газоне. И тут услышал скрип двери. Напротив. Он точно знал, какая это была дверь.

— Черт! Опять эта сволочь! — Он шагнул ближе к окну, выглянул. — Этот ублюдок собрался выходить.

Голый Ёран стоял на крыльце, запирал дверь. Бенгт обернулся к остальным, взглянул на Элисабет.

— Смешно, говоришь? — Он высунулся из окна, заорал: — Ты что, ублюдок, по-шведски не понимаешь? Видеть тебя не хочу! Дома сиди, мать твою!

Голый Ёран глянул в сторону голоса, который прекрасно знал. Потом пошел дальше, по гравию дорожки, к калитке. Бенгт щелкнул пальцами. Дважды. Пес тотчас прибежал из передней, ротвейлер.

— Ко мне.

Собака метнулась к окну, мимо кухонного стола. Бенгт крепко взял ее за ошейник и резко скомандовал:

— Бакстер! Фас!

Он отпустил собаку, которая мгновенно выпрыгнула из окна, помчалась по лужайке, по саду, перемахнула через забор. Голый Ёран услышал собаку, на бегу она громко лаяла. До сарая с газонокосилкой, инструментом и всякими деревяшками рукой подать, Ёран бросился туда, сердце стучало молотом, желудок барахлил, он обделался, бежал, а по ноге стекали собственные испражнения. Ручка, вот она, он распахнул дверь и снова захлопнул за собой. Собака яростно бросилась на деревянную панель, залаяла еще громче. Бенгт по-прежнему стоял у окна вместе с Уве и Хеленой, истерично аплодировал.

— Молодец, Бакстер! Можешь сидеть там до вечера, ублюдок! Сторожи, Бакстер!

Собака перестала лаять, села у двери сарая, уставясь на дверную ручку. Бенгт все еще аплодировал и хохотал, потом обернулся к Элисабет, которая сидела за столом, увидел, что она качает головой, почуял ее презрение.

Кикимора. Он вдруг разглядел, до чего она некрасивая. Лицо, искаженное гримасой, грудь обвисла.

Никогда больше она не разбудит в нем желания.

Казалось, избавительный дождь прошел давным-давно. Недолгий прохладный день миновал, и снова воцарилась жара. В тюрьме она особенно ощутима. Высокая стена, открытый двор, засыпанная гравием площадка — воздух тоже ограничивал ее, запирал, контролировал. Хильдинг в одиночестве прогуливался по футбольной площадке, в коротких штанах, с голым тощим торсом. Он нервничал. Скоро Малосрочник все узнает, поймет, кто тут потрудился, и не посмотрит, что это его ближайший друг. Изобьет, как пить дать изобьет! Хильдинг даже ожидал взбучки, так уж заведено: стырил что-то у кореша — получишь выволочку, а он, Хильдинг, как раз кое-что стырил.

Ведь Аксельссон скрылся из-за него. Педофил нажаловался вертухаям, и они клюнули, через считаные минуты он по собственному желанию отправился в изолятор. Малосрочник прямо осатанел от ярости, догадался, что кто-то предупредил, но не был вполне уверен, а главное, не знал кто. Орал как ненормальный, лупил по стенам, но потом угомонился, а ближе к вечеру даже резался в мулле[5] в телеуголке и сумел получить две крестовые десятки в одной сдаче.

Хильдинг расковырял язву на носу. Ходил от одних футбольных ворот до других. Считал круги. Шестьдесят семь. Осталось тридцать три. Зря он взял дурь. Но, черт возьми, история с Аксельссоном доконала его, скорее это было как бы вознаграждение, он ведь заслужил, и взять-то хотел чуть-чуть. Стоял один в душевой, поднял потолочную плиту и достал «стеклянного турка». Выкурил маленькую трубочку, обалденную, как прошлый раз, по телу снова растекся покой, он выкурил еще чуток, до упора, вставило немерено, потом пошел в камеру спать, а когда ночью проснулся и понял, что произошло, сел на койке и стал ждать утра и выволочки. Но Малосрочник так и не пришел. Не обнаружил пока. Несколько суток минуло. Скоро заметит. Скоро налетит. Часы шли. Хильдинг только ждал да расковыривал язву, кружа возле ворот без сетки.

Сто кругов намотал. Пот лил ручьем, от корней волос, по шее, груди, животу. Может, еще сотню сделать? Когда ходил, он все равно что стамеской работал, на солнце мысли текли себе потихоньку. Он решил ходить, пока другие не вышли. Сто пятьдесят семь кругов. Потом явился русский с мячом под мышкой. Хильдинг увидел его и ушел с площадки.

Он принял холодный душ. Вода на лице, язву щиплет, но пот больше не блестит. Оделся — чистые трусы, носки, шорты. Вышел в коридор, стал бродить туда-сюда, отгоняя беспокойство. Снова считал. Триста раз, по коридору, мимо камер, до бильярдного стола и обратно. Телевизор включен, он всегда включен, в остальном же тишина, по телику опять твердили про убийство маленькой девчонки и про убийство Лунда, пока он ходил и поневоле слушал, отвлекался от остального.

Он изнывал от страха. Давно с ним не случалось такого, рядом с Малосрочником он чувствовал себя в безопасности, а теперь обокрал его. Тревога грызла Хильдинга, сидела в нем и ненавидела. Курева не осталось. Он должен был как-то заглушить тревогу. Должен был заглушить.

Он постучал в камеру Йохума.

Никто не ответил.

Постучал снова.

Спит.

— Кто тут, мать твою?

— Хильдинг.

— Вали отсюда.

— Я только хотел спросить, может, ты выпить хочешь?

Он решился. Стырить еще. Надо избавиться от невыносимой боли в груди. С Йохумом будет полегче. Малосрочник на него не попрет.

Йохум открыл дверь.

— Где прячешь?

— Сейчас покажу.

Йохум снова вошел в камеру, надел тапки, закрыл за собой дверь. Он всегда ее закрывал. Хильдинг ни разу там не бывал. Они прошагали мимо кухни, мимо душевой, мимо бильярдного стола, где Хильдинг недавно триста раз поворачивал.

Он подошел к огнетушителю на стене. Красный металлический баллон с черным шлангом и подробным руководством по эксплуатации на боку, куча слов, которые никто не успеет прочесть, когда кругом будет бушевать пламя. Осмотрелся — вертухаев поблизости не видать, — потом открутил черную резиновую крышку баллона, отложил в сторону. Из кармана шорт достал стаканчик для зубных щеток.

— Обыкновенная вода, жирная гребаная скугахольмская буханка и несколько яблок. — Он взял огнетушитель, перевернул вверх ногами, наполнил зубной стаканчик. — Фу, дьявол, какая гадость! — Сусло резко пахло, его чуть не вырвало. — Ну и ладно, подумаешь! — Поднес стакан ко рту, проглотил мутную жидкость. — Главное, блин, ощущение, а не вкус, эффект, мать твою! — Он снова наполнил стакан, протянул Йохуму. — Три с половиной недели. Почти готов. Минимум десять градусов.

Йохум подавил тошноту, залпом выпил.

— Наливай еще.

Выпили каждый по пять стаканов. Тепло растекалось по жилам, снова покой, спиртное проникало в душу. Раньше эту выпивку держали в чулане для уборочного инвентаря, в дальнем углу, в ведре, но так куда лучше — пустой огнетушитель, буханка хлеба для спиртяги, фрукты для вкуса, процесс брожения в легкодоступном закрытом сосуде. Они пили, пока не услышали в коридоре сиплый голос, вроде как Сконе:

— Вертухай в отделении!

Охранники заходили в отделение нечасто, и система предупреждения всегда работала исправно: кто-нибудь крикнет, и все в курсе. Хильдинг показал на резиновую крышку, Йохум бросил ее ему, и он быстро прикрутил ее на место. Они двинули прочь, встретили вертухая, который молча посмотрел на них, прошли к дивану, сели.

Оба слегка захмелели, на время стали собутыльниками — кто откажется от кружки сусла? — и Хильдинга с Йохумом ненадолго объединил общий секрет.

Телевизор, те же новости, все отделение напряженно следило за розыском Лунда, но теперь эта история уже начала приедаться, ведь все кончилось, папаша разнес мерзавцу черепушку, и каждый вонючий насильник знал, что его ждет. Оба откинулись назад, смотрели, как на экране мелькают девочкин отец и Лунд, не слушали, целиком отдавшись ощущению покоя, которое завладело ими.

— Кстати, куда цыган-то твой подевался? Я уже несколько дней не видел его.

— Малосрочник?

— Ага. Шалтай-Болтай.

Йохум ухмыльнулся, Хильдинг тоже. Шалтай-Болтай.

— Он почти все время в камере сидит. Не любит он все это. Дерьмо по телику.

— Ты о чем?

— Я не знаю.

— Я не знаю?

— У Срочника свои заморочки. Почем я знаю. Невмоготу ему слушать про девчушку и насильника. Он же мог замочить его раньше.

— И чё теперь?

— Тогда бы ничего не случилось.

— Так уже случилось.

Хильдинг огляделся. Вертухай возвращался, уходил из отделения. Он понизил голос:

— У него тоже есть дочь. Вот почему.

— И чё?

— Ну, потому он об этом и думает.

— Да мало ли у кого есть дети. У тебя что, нету?

— Она живет там. Где была убита та девочка. Где-то под Стренгнесом. Он так думает.

— Думает?

— Он никогда ее не видел.

На секунду Йохум оторвал взгляд от телевизора, провел ладонью по бритой голове, посмотрел на Хильдинга:

— Не понимаю.

— Для Срочника это важно.

— Так убита ведь не она?

— Нет. Но могла бы оказаться и она.

— Да ладно.

— Он так считает. У него фотка есть. Сам увеличил. На всю, блин, стену.

Йохум запрокинул голову на спинку дивана и громко расхохотался — так смеются, когда хмель подзуживает.

— Ну, цыган гребаный! Да он, черт побери, совсем больной на голову. Ходит, блин, тут и ломает себе башку над тем, чего не произойдет и не может произойти, потому что насильник уже застрелен, нету его! Видать, с ним еще хуже, чем я думал. Глюки у мужика. Вот кому надо бы хлебнуть сусла.

Хильдинг замер, опять изнывая от страха.

— Тише ты! Молчи!

— О чем?

— О сусле.

— Чё, боишься цыганенка Срочника?

— Молчи, и всё.

Йохум снова захохотал, подняв указательный палец. Обернулся к телевизору, где по-прежнему шли репортажи о расправе над насильником: интервью с прокурором, прижатым к стенке на лестнице суда, этакий лощеный хмырь в костюме, светлый чуб зачесан набок, микрофон у лица, точь-в-точь как они все, слишком молодой, слишком зацикленный на карьере, встряска ему отнюдь не повредит.

Пожалуй, только когда Фредрика Стеффанссона взяли под стражу, Ларс Огестам понял, о чем идет речь.

О чем идет речь во всей этой истории.

Он ведь посмеивался втихаря, поначалу, когда ему поручили дело педофила и когда разговор еще шел о сексуальном маньяке и совершенном им убийстве маленькой девочки. Потом Огестама вырвало в туалете прокуратуры, когда ситуация резко переменилась и неожиданно появился скорбящий отец и совершенное им убийство сексуального маньяка.

Потому-то арест Стеффанссона оказался для Огестама не просто очередной упущенной возможностью профессионального взлета в шведской судебной системе.

Тут было нечто намного большее.

Собственный страх, невозможность перейти улицу без оглядки по сторонам, жизнь, смерть.

Когда решался вопрос об аресте, он настаивал, чтобы Стеффанссона в связи с подозрением в совершении убийства по очевидным мотивам держали под стражей до начала процесса.

Адвокат Стеффанссона, Кристина Бьёрнссон, которой он на днях фактически проиграл процесс Аксельссона, утверждала, что действия Стеффанссона суть необходимая оборона, и потому отвергала арест.

Она заявила, что явно существовала угроза для жизни других людей, подчеркнула, сколь невелик риск, что Стеффанссон затруднит расследование или уклонится от предстоящего судебного процесса, сказала, что будет вполне достаточно обязать его ежедневно отмечаться в эскильстунской полиции.

Но председатель суда ван Бальвас уже через несколько минут постановила, что Фредрик Стеффанссон, подозреваемый в совершении убийства по очевидным мотивам, останется под арестом до начала процесса, точная дата которого будет определена позже.

Эхо от удара молотка еще не утихло, а уже грянуло сущее светопреставление.

Сначала те, что стояли за дверью.

Те, что с микрофонами, прижавшие его к каменной стене на лестнице.


Ведь Стеффанссон герой.

Вот как?

Он спас жизнь двум маленьким девочкам.

Нам об этом неизвестно.

Бернт Лунд носил при себе их фотографии.

Стеффанссон убил человека.

У Лунда были их имена. Он следил за детским садом.

Стеффанссон совершил убийство, вот что он сделал. И это для меня главное.

Значит, по-вашему, тот, кто предотвратил смерть невинных людей, должен получить длительный тюремный срок?

Я не комментирую подобные замечания.

Вы считаете, он действовал неправильно?

Да.

Почему?

Это было умышленное убийство.

Да?

Умышленное убийство необходимо карать именно так.

Пожизненным заключением?

Самой суровой мерой наказания, предусмотренной законом.

То есть вы хотите сказать, лучше бы тех двух девочек убили?

Я хочу сказать, что в случае умышленного убийства закон не предусматривает скидок для скорбящих отцов.

А у вас-то есть дети?


Потом остальные, публика, те, что видели, слышали, читали. Те, что кричали, угрожали; едва он клал трубку, как телефон снова начинал трезвонить.


Прихвостень чертов!

Я всего лишь исполняю свои обязанности.

Холуй проклятый!

Я не могу поступить иначе.

Крыса канцелярская!

Если человек нарушает закон, моя обязанность привлечь его к ответственности.

Только попробуй — мигом сдохнешь!

То, что вы сейчас сказали, называется прямой угрозой.

Сдохни!

Это называется прямой угрозой, а она наказуема.

Вся твоя семейка сдохнет!


Он испугался. Все происходило на самом деле. Они сумасшедшие, но они и есть широкая общественность. Они ненавидели и говорили всерьез, он чувствовал это и воспринимал тоже всерьез.

Огестам разыскал Эверта Гренса, тот неохотно принял его.

Их последний разговор, ему казалось, между ними возникла некая задушевность, когда он обнаружил свою неуверенность в обвинении, но Гренс по обыкновению был зол и брюзглив. Насмешливо усмехнулся ему навстречу, и усмешка стала еще шире, когда он рассказал, что ему угрожали, что угрожали его семье, что он испугался и хочет просить защиты полиции. Он чуть не заплакал, совершенно неожиданно, и проклинал, что находится здесь, в этом кабинете, но Эверт Гренс прикинулся, будто не видит, сказал, что угрожали им всем и что этого следует ожидать, если хочешь быть крутым прокурором. А потом добавил: приходите, когда увидите своих призраков наяву, а не только услышите голоса.

Ларс Огестам с треском захлопнул за собой дверь.

На улице духота, он медленно зашагал восвояси.

Купил в киоске газету и бутылку минеральной воды, от духоты он сильно потел, и уже несколько дней подряд моча у него была темно-желтой, жара отнимала больше жидкости, чем он до сих пор думал. Газета — его фотография, заметка о прокуроре, который требует для героя пожизненного заключения. Все вокруг — он то и дело встречал толпы туристов — глазели на него, без сомнения, ходили тут с камерами на шее и картами в руках и глазели. Он ускорил шаг, снова начал потеть, но не сбавлял скорость, всю дорогу через Кунгсхольм, до прокуратуры.

Вошел в свой кабинет.

И сразу же звонок.

Он посмотрел на телефон, не ответил. Снова звонок, и он снова не ответил. Восемь звонков, а он сидел, разложив перед собой материалы предварительного расследования, читал и перечитывал, пока звонки не утихли.

Бенгт Сёдерлунд рассказывал про Бакстера, который просидел у сарая весь вечер и всю ночь до следующего утра, когда по команде хозяина покинул свой пост у дверей. Рассказывал уже в третий раз, теперь уже все слышали эту историю — Элисабет, которая не хотела, Уве и Хелена, сидевшие тогда у Бенгта на кухне, Ула Гуннарссон и Клас Рильке, каждый раз смеявшиеся все громче. Прямо как в ту пору, когда они в школьном коридоре обсуждали какого-нибудь учителя, которого наградили прозвищем и выбрали мишенью насмешек до самого окончания школы, или когда сидели в раздевалке талльбаккского спортклуба, жидкая мазь, крученые мячи и волшебные голы в ворота противника, у которого не вратарь, а полная дыра, общность через унижение на расстоянии. Некоторое время они стояли у покерных автоматов в единственном здешнем ресторане, кормили их десятикроновыми монетами и проиграли несколько сотен, потом отошли к столу, где обычно сидели. Заказали еще по светлому пиву без пены, выпили за жару, заставлявшую пить, и за Бакстера, который их веселил.

Выпили до половины, обычно за вечер выходило по три-четыре кружки, первая наполняла грудь и утоляла жажду, а затем уже начинались дискуссии, ведь алкоголь всегда развязывает языки.

Бенгт пил медленнее обычного. Он знал, чего ждет от этого вечера. Решение принято, целую неделю он взвешивал за и против, изучал юридические справочники, читал сухие тексты законов.

Он поднял кружку, кивнул остальным:

— Давайте допьем. А потом я кое-что вам скажу.

Они чокнулись, осушили кружки, один за другим. Бенгт поднял руку, перехватил взгляд хозяина за стойкой: мол, еще круг — и заговорил:

— Я тут подумал немного. И знаю теперь, что нам делать. Чтобы мало-мальски навести порядок в этом городишке.

Другие придвинулись поближе к столу, замерли с кружками в руках. Элисабет покраснела, стиснула зубы, уставилась на стол. Бенгт продолжил:

— Помните, как мы были здесь прошлый раз? Помните Хелену? — Он взглянул на Хелену, улыбнулся. — Под конец она встала, перед самым уходом. По телику показывали убийство педофила, и Хелена попросила нас помолчать. Речь шла об отце, застрелившем сексуального маньяка. Вот тогда-то она и сказала. Что он герой. Герой нашего времени. Он не спустил вонючему педофилу издевательств. Не сидел сложа руки. Раз полиция не сделала того, что положено, взялся за дело сам.

Хелена слушала Бенгта с удовольствием.

— Я так и сказала. Он герой. Вдобавок симпатичный.

Она ласково улыбнулась Уве, легонько подтолкнула его. Бенгт кивнул ей, ему не терпелось продолжить:

— Скоро начнется процесс. Суд будет заседать пять дней. Потом вынесут приговор. И огласят его, должно быть, в последний день процесса. Мы непременно должны при этом присутствовать. — Он победоносно огляделся по сторонам. — Защита отстаивает необходимую оборону. Вся Швеция отстаивает необходимую оборону. Если его посадят, черт-те что начнется. Только не посмеют они. Ведь обычно один судья ученый, а присяжные без юридического образования. Понимаете, да? Суд вполне может оправдать его. Вот тогда-то и мы начнем действовать. Тогда-то придет наш черед.

Остальные за столом по-прежнему не понимали, просто слушали, Бенгт всегда сек фишку.

— Как только огласят приговор, если он окажется оправдательным, мы беремся за дело. Избавимся от этого мерзавца. Мне тут педофил не нужен, и как сосед, и вообще в этом городе. Мы избавимся от него и будем отстаивать необходимую оборону.

Хозяин, толстяк, владевший раньше одним из ныне закрытых продовольственных магазинов, принес новые кружки с пивом, по три в каждой руке. Каждый отхлебнул несколько глотков. Элисабет наконец подняла голову, взглянула на мужа:

— Бенгт, ты теряешь контроль.

— Если тебе не нравится, Элисабет, ступай домой.

— Но ты ведь понимаешь, убийство человека ни при каких обстоятельствах не может быть справедливым способом решения проблемы. Этот отец не герой. Он очень плохой пример.

Бенгт стукнул кружкой по столу.

— Так что же, по-твоему, он должен был сделать?

— Поговорить с ним.

— Что?

— С людьми всегда можно поговорить.

— Всё, хватит, черт побери!

Хелена посмотрела на Элисабет, в ее глазах читалось презрение.

— Не пойму я, что у тебя на уме, Элисабет. Не пойму, отчего ты не способна видеть вещи такими, каковы они есть. Объясни мне, о чем можно говорить с вооруженным сексуальным маньяком, который надругался над твоим ребенком? О чем? О его трагическом детстве? О сломанных игрушках и дурацких тренировках потенции?

Уве положил руку жене на плечо и встал.

— Да, черт подери, там, у детсада, не семинар был по психоанализу! Не говорильня о раскаянии!

Хелена накрыла руку мужа ладонью и, когда он замолчал, продолжила:

— Застрелив педофила, отец поступил неправильно. Но он совершил бы еще большую ошибку, если б не убил его. Это же очевидно! Жизнь неприкосновенна — пока не попадешь в ситуацию, когда твоя личная мораль и этические нормы поневоле вдруг отходят на второй план. Если б я могла выстрелить из того ружья, я поступила бы как тот отец. Неужели непонятно, Элисабет?


Выходя из ресторана, Элисабет все решила. Она только что потеряла мужа. Вернувшись домой, она велела дочери быстро собрать все, что можно унести. Уложила себе и ей по сумке с одеждой. И взяла машину, без машины не обойтись, летний вечер потихоньку уступал место ночи, когда она покинула Талльбакку, навсегда.

Камера Крунубергского следственного изолятора, метр семьдесят на два пятьдесят. Узкая койка, небольшой столик рядом, раковина, чтобы вечером умыться, а ночью отлить. Одет он в мешковатую серо-голубую робу с нашивками «ОИН» на рукавах и штанинах. Все под запретом — ни тебе газет, ни радио, ни телевизора. Никаких посетителей, кроме ведущего допросы, прокурора, адвоката, тюремного священника и тюремного персонала. Свежий воздух один раз в день, положенная по закону прогулка в железной клетке на крыше, раскаленный воздух там не двигался, и он каждый день просил закончить прогулку пораньше, спуститься вниз уже примерно через полчаса.

Сейчас он лежал на койке, не думая ни о чем. Пробовал поесть, поднос с тарелкой и стаканом сока стоял на полу, на вкус не еда, а полное дерьмо, и он отставил ее, едва проглотив несколько кусочков. Он не ел с самого Энчёпинга, все, что глотал, немедля отторгалось, будто желудок просил пощады.

Стены вокруг пустые, серые. Не на чем остановить взгляд, не на что посмотреть. Он зажмурился, трубка люминесцентной лампы как светлая пелена за опущенными веками.

Вдруг скрежет, за дверью. В окошко на него уставилась чья-то физиономия.

— Стеффанссон! Ты хотел повидать священника?

Фредрик посмотрел на окошко, глаза, неотрывно глядящие друг на друга.

— Меня зовут Фредрик. Я не фамилия.

Окошко закрылось и сразу же открылось вновь.

— Как хочешь. Фредрик! Ты желал повидать священника?

— Я желал повидать кого угодно, кто не носит формы и не запирает мою дверь.

Охранник вздохнул.

— Ну так как? Она тут, рядом со мной.

— Нет, надо же! Вон как! Я-то думал, меня держат здесь, чтобы полностью изолировать от внешнего мира. Черт знает почему вы вообразили, что на свободе я опасен для общества, да? А теперь, когда я сижу здесь, решили, что все остальные опасны для меня. Ты вообще в курсе, на кого пялишь глаза?

Он сел на койку, пнул ногой поднос. Стакан с апельсиновым соком опрокинулся, желтоватая жидкость разлилась по всему полу. Охранник молчал. Понял, что Фредрик на грани срыва, ведь не раз видел, как они впадали в агрессию, орали, угрожали. А в конце концов беспомощно падали на пол и мочились под себя. Фредрик шлепал ногой по луже.

— Ты же понятия не имеешь. Ведь смотришь на человека, чье преступление заключается в том, что он преднамеренно казнил детоубийцу. Детоубийцу, который, будь у него возможность, изнасиловал бы и зарезал твоего пятилетнего ребенка. А теперь ты сторожишь человека, который, возможно, спас жизнь твоему ребенку. По душе тебе такая работа? По-твоему, ты делаешь благое для общества дело?

Фредрик поднял пустой стакан. Швырнул его в окошко. Охранник вскрикнул и едва успел захлопнуть его, когда стакан разлетелся вдребезги.

Прошла минута. Потом глаза снова возникли в окошке.

— Вообще-то мне бы следовало вызвать подкрепление. Такой поступок заслуживает смирительной рубашки. Но я отвечу на твой вопрос.

Фредрик ждал. Охранник сглотнул, замялся.

— Нет. Ответ отрицательный. Я не считаю, что делаю сейчас благое дело. Я не считаю, что ты вообще должен тут сидеть. Ты поступил правильно, застрелив его. Но теперь ты сидишь тут. Так уж вышло, и всё. Я повторю вопрос. Хочешь повидать священника или нет?

Запертая дверь. Он внутри, остальные снаружи. Мимолетные образы, запертая дверь, он ненавидел ее, нет там никакого окошка, в этой двери тройные стекла, как в ванной, мутные, все нечетко, расплывчато, отец с Франсом в гостиной, телевизор включен, отец кричит Франсу, чтобы тот раздевался, а потом бьет, Фредрик видел руку и голое тело Франса, и все становилось карикатурным в кривом стекле, Франс, который не издавал ни звука, мать, которая, нажаловавшись и сказав, за что Франс заслужил взбучку, просто уходила на кухню, пила горячий чай и курила «Кэмел», а отец все бил, и бил, и бил, пока Франс не начинал дерзко кричать, что он бьет недостаточно сильно, что можно бы и посильнее, ведь почти не чувствуется, и тогда отец обычно прекращал.

Запертая дверь. Охранник с неподвижным взглядом.

— Еще раз. И мы уходим. Ну так как?

Фредрик зажмурился. Двери нет.

— Запускай чернорясого.

Дверь открылась. Он остолбенел.

— Ребекка?

— Фредрик.

— Почему ты?

— Я некоторое время служила здесь. А теперь сама попросилась. Подумала, может, ты захочешь повидаться со мной, раз тебе нельзя встречаться с посторонними. Не возражаешь?

— Заходи.

Ему было стыдно. Стыдно, что он сидит в камере площадью четыре квадратных метра, в мешковатой серо-голубой робе, и что недавно мочился в раковину, стыдно за сок, растекшийся по всему полу, и за недавнюю вспышку, и за то, что заплакал от радости, когда Ребекка села на его койку.

Она обняла его. Погладила по волосам, по щеке.

— Я понимаю. Тебе незачем просить прощения. Я видела людей, которые в таких запертых помещениях ведут себя куда хуже.

Он посмотрел на нее, попробовал улыбнуться.

— Думаешь, я поступил неправильно?

Она долго молчала, взвешивая ответ.

— Да. По-моему. Ты не вправе судить о жизни и смерти.

Фредрик кивнул. Он ожидал такого ответа.

— Но ты знаешь, что мой поступок спас жизнь другим детям? Не убей я Лунда, сейчас они бы были мертвы. Ты знаешь. И по-твоему, так было бы лучше?

Ребекка снова долго молчала. Этого мужчину она знала еще ребенком. А неделю назад похоронила его дочь. Ее слова значили очень много, и ответственность велика.

— Это сложный вопрос, Фредрик. Не знаю…

Она осеклась.

Неожиданно дыхание Фредрика участилось. Она положила руку ему на грудь.

Дрожа всем телом, он лег на койку.

— Прости. Я ничего не могу поделать. Все так бессмысленно.

Похороны. Кладбище. Холодный пол. Гулкие звуки органа. Гроб, маленький, короткий, узкий. В цветах. И Ребекка. Она стояла рядом, что-то говорила. Мари лежала в гробу. Он не видел ее, деревянную крышку закрыли, но девочку сделали красивой, причесали, надели платье.

Несколько глубоких вздохов, он собрался с духом:

— Мари больше нет. Она уже не чувствует. Не видит. Не слышит. Ушла, навсегда. Ее нет, вообще нет. Понимаешь? Понимаешь, о чем я говорю?

— Ты знаешь, я с тобой не согласна. Но я понимаю твою позицию.

Окошко в запертой двери опять открылось. Внимательные глаза.

— Что-то громковато. Все в порядке?

Ребекка взмахнула рукой.

— Все хорошо.

— Ну что ж. Позовите, если что.

Фредрик по-прежнему лежал на койке. Тяжело дышал, но дрожь прекратилась.

— Когда я понял, что Бернт Лунд будет убивать снова и снова, я принял решение: надо его застрелить. Убить убийцу. Опередить его. — Он подбирал слова. — Вы думаете, это месть. А месть тут совершенно ни при чем. Я умер вместе с Мари. Но когда решил расправиться с ним, снова ожил.

Он встал. Ударил по столу. Сперва рукой, потом наклонился и стал биться головой. Раскровенил лоб.

— Я убил его. Ради чего теперь жить?

Дверь открылась. Тюремщик быстро шагнул в камеру, следом его коллега, в такой же одежде, с таким же выражением лица. Оба прошли мимо Ребекки к Фредрику, подхватили его под руки и оттащили от стола. Прижали к койке и крепко держали, пока он не перестал дергать головой.

В тот день, когда начался процесс, шел дождь. На редкость знойное лето — и всего-навсего второй день с осадками, тихий дождь, из тех, что поджидают еще на рассвете и терпеливо моросят до вечера, до темноты.

Длинная очередь выстроилась у входа ни свет ни заря. Самый громкий судебный процесс в Швеции за последние несколько лет состоится в здании стокгольмского суда, в тамошнем старинном зале безопасности. Журналисты и публика задолго до девяти толпились в каменном фойе у лестницы, количество сидячих мест ограничили четырьмя пронумерованными рядами, которые в основном зарезервировали за несколькими крупными информационными агентствами, поэтому, когда двери распахнутся, нужно стоять как можно ближе.

Охрана на каждом шагу — полицейские в форме и в штатском, персонал охранной фирмы. Властям повсюду мерещилась безликая угроза; за недели, минувшие после побега и убийства Лунда, разочарование и агрессивность привели к всплеску коллективного возмущения среди тех, кто обычно разве только читал да комментировал на расстоянии, — возмущения, соединенного с всеобщей ненавистью к педофилам, оно как бы выжидало, запоминало, готовилось.

Микаэла стояла впереди. Заняла очередь в самом начале восьмого, дождь тогда лил сильнее, было чуть ли не холодно. Фредрика она не видела без малого две недели, с похорон Мари.

Он исчез. Как она теперь знала, выслеживал Лунда. А потом попал в крунубергское СИЗО.

Ее терзал страх.

Первый раз в жизни она войдет в зал суда, и мужчина, которого она любит, будет сидеть всего в нескольких метрах от нее, обвиняемый в убийстве и допрашиваемый обвинителем, который потребует пожизненного тюремного заключения.

У нее была семья.

Фредрик, рядом с которым она спала каждую ночь, которого привыкла считать опорой. Мари, которая была ей как родная дочка, которую она кормила, одевала, воспитывала. Такой семьи она никогда раньше не имела.

Несколько недель — и все кончилось.

Она постаралась улыбнуться охраннику, проверявшему содержимое ее сумки, но ответной улыбки не дождалась. Потом она трижды прошла под электронной аркой металлоискателя, пока он не перестал пищать, в кармане жакета у нее лежал ключ, от велосипеда Мари. Ей досталось хорошее место, в третьем ряду, сразу за ТТ[6] и двумя телеканалами. Кое-кого из репортеров Микаэла узнала, обычно они вели репортажи с мест тех или иных событий, а сейчас сидели здесь и делали заметки — маленькие блокноты, короткие фразы; она попробовала разобрать, что они писали, но не сумела, разглядела только, что в самом верху они указали время и рядом с каждой новой записью тоже непременно помечали точное время. Чуть дальше сидели двое рисовальщиков. Карандаши так и летали по белым листам, очертания стен, пола, стульев, они набрасывали обстановку зала и скоро заполнят ее людьми.

Она увидела Агнес. Сзади, в последнем ряду. Слишком засмотрелась, и та ее заметила, кивнула, она тоже вежливо кивнула в ответ. Странно, они ни разу не разговаривали. Несколько раз она подходила к телефону, когда звонила Агнес и спрашивала Мари, короткое «сейчас позову» и короткое «она идет» — вот и все общение за три года. Еще дальше в зале те двое полицейских, что допрашивали и ее, и детей, и родителей, и всех остальных, кто в тот день находился вблизи «Голубки». Старший, хромой, главный, и молодой, терпеливый, немного похожий на сектанта. Они тоже заметили ее, оба кивнули, она кивнула в ответ.

Зал был полон. Многие остались за дверью, она слышала протесты тех, кого не впустили. Один возмущенно кричал на охранников, другой обзывал их фашистскими свиньями.

За возвышением располагалась дверь. Микаэла увидела ее, только когда она открылась и они вошли один за другим, гуськом. Впереди судья, женщина, ван Бальвас. Потом присяжные, раньше она лишь читала о них в газете, все уже в годах, коммунальные политики, освобожденные от будничных дел. Прокурор, Ларс Огестам, она видела его по телевизору, мелкий зазнайка, из молодых да ранний, всего на несколько лет старше ее, но, глядя на него, она невольно чувствовала себя сопливой девчонкой. Адвокат, Кристина Бьёрнссон, уверенная, спокойная, как и тогда, когда они встречались в ее конторе напротив Хумлегордена.

Последним вышел Фредрик. В сопровождении двух конвоиров.

На него надели костюм, никогда раньше она не видела его в галстуке. Лицо бледное. Ему страшно, как и ей.

Он глядел в пол, избегал смотреть в зал.


Ван Бальвас (ВБ): Ваше полное имя.

Фредрик Стеффанссон (ФС): Нильс Фредрик Стеффанссон.

ВБ: Адрес?

ФС: Хамнгатан, двадцать восемь. Стренгнес.

ВБ: Вы знаете, почему мы собрались здесь сегодня?

ФС: Дурацкий вопрос.

ВБ: Повторяю: вы знаете, почему мы собрались здесь сегодня?

ФС: Да.


В перерыве она выкурила три сигареты. Один из журналистов стал рядом с ней в унылой комнате ожидания с темными, массивными дубовыми панелями на стенах и жесткими, истертыми деревянными скамьями весьма внушительного вида, установленными посредине, он спросил ее, как чувствует себя Фредрик, и она ответила, что не знает, им не разрешили поговорить, ведь, хотя они и жили вместе, до посетителя она не дотягивала. Потом он распечатал пачку балканских сигарет без фильтра, предложил ей, и она с благодарностью согласилась. Знала, что Фредрик терпеть не мог, когда она курит, и с последнего раза прошло уже несколько месяцев, но теперь курила, жадно, торопливо, одну за другой, и у нее закружилась голова от крепости и с непривычки. Агнес стояла чуть в стороне, одна, пила из бутылки минеральную воду. Они избегали смотреть друг на друга, не искали контакта. Зачем? В этом нет нужды, их ничто не связывает, обеим достаточно всего остального. Лысоватый молодой журналист сидел на скамье, в наушниках, делая заметки с диктофона. Рядом с ним другой, постарше, из тех, кого она узнала, он смотрел на рисунок, который ему протягивал рисовальщик, эпизод слушания: Фредрик, взмахнувший рукой, и прокурор, показывающий фотографию детского сада в Энчёпинге, снятую с того места, откуда Фредрик стрелял.


Ларс Огестам (ЛО): Фредрик Стеффанссон, я не понимаю. Не понимаю, почему вы не предупредили полицейских, которые сидели всего в сотне-другой метров от вас.

ФС: Я не успел.

ЛО: Не успели?

ФС: Два специально обученных конвоира не справились с Бернтом Лундом, закованным в кандалы! Так разве же два полусонных полицейских сумели бы схватить вооруженного Бернта Лунда?

ЛО: Вы ведь даже не пробовали с ними связаться?

ФС: Я не мог рисковать, вдруг бы он снова исчез. Еще с одной девочкой.

ЛО: Все равно не понимаю.

ФС: Не понимаете?

ЛО: Не понимаю, что заставило вас убить Бернта Лунда.

ФС: Да что же тут, черт побери, непонятного?!

ВБ: Господин Стеффанссон, будьте добры, сядьте.

ФС: Вы не слышите, что я говорю? Вы уже продемонстрировали неспособность держать его под замком. Вы не смогли избавить Лунда от его проблемы. Не смогли даже схватить его после убийства Мари. Что еще объяснять?

ВБ: Повторяю: господин Стеффанссон, будьте добры, сядьте. Адвокат, помогите, пожалуйста.

Кристина Бьёрнссон (КБ): Фредрик. Успокойтесь. Чтобы отстаивать свои позиции, вы должны оставаться здесь.

ФС: Вы можете убрать вот их?

КБ: Успокойтесь, и конвоиры сядут на свои места.


Один-единственный раз их взгляды встретились. После часовой вступительной речи, во время первого допроса со стороны обвинения. Фредрика силой усадили на стул после яростной вспышки, и, уже сидя, он обернулся, посмотрел на нее и на Агнес, со слабой улыбкой, Микаэла не сомневалась, он пробовал улыбнуться. Она поднесла руку к губам, послала ему воздушный поцелуй, сердце разрывается смотреть, как он сидит там, в костюме, при галстуке, с побелевшим лицом, словно уходит навек.


ЛО: Позвольте напомнить вам, Фредрик, что Швеция одна из многих стран, где в Уголовном кодексе отсутствует статья о смертной казни.

ФС: Если бы полиция сумела взять Лунда, то на сей раз его бы посадили в психбольницу, в закрытое отделение. Оттуда сбежать еще проще.

ЛО: Вот как?

ФС: Если бы Бернта Лунда схватили, мы бы только отсрочили неизбежное. Новые детоубийства.

ЛО: И в таком случае вы предпочитаете взять на себя роль полицейского, прокурора, судьи и палача.

ФС: Вы предпочитаете понимать меня превратно.

ЛО: Отнюдь.

ФС: Повторяю еще раз. Я убил его не потому, что хотел наказать, а потому, что, пока был жив, он оставался опасен. Так поступают с бешеной собакой.

ЛО: С бешеной собакой?

ФС: Ее умерщвляют, чтобы избавить людей от опасности. Бернт Лунд был бешеной собакой. Я его умертвил.


После каждого допроса она подолгу оставалась в зале. Надеялась, что его проведут мимо нее, что она сможет увидеть его, встретиться с ним. Она сидела у разных выходов, у разных дверей, но никогда не видела конвоиров, никогда не видела его.

Он перестал бриться уже после первого дня слушаний. И галстук больше не надевал. Казалось, будто его ничто уже не волновало, будто он потихоньку сдавался. Иной раз их взгляды встречались, он оборачивался, и она старалась выглядеть спокойно, словно знала: все будет хорошо.

Агнес не появлялась, кое-кто из репортеров исчез, те два дознавателя присутствовали по очереди, она немного поговорила с молодым, по имени Сундквист, симпатичный, без той жесткости, что обычно свойственна полицейским.

После каждого слушания она возвращалась в Стренгнес, в их общий дом.

По ночам ей спалось плохо.

Ларс Огестам вышел из метро на станции «Окесхув» и не спеша зашагал по кварталу особняков. Он тихо напевал, такой уж выдался вечер, воздух веял прохладой, а день давно кончился. Только свернув на свою улицу, он увидел это.

Первым делом в глаза бросился автомобиль. Нанесенная спреем надпись. Черный текст на красном лаке.

Буквы накинулись на него, навалились.

Любитель педофилов.

Насильник детей.

Говнюк.

Кто этот психопат?

На обеих дверцах. На крыше. На капоте. Кто-то распрыскал свою ненависть, после чего расколотил все, что можно, и окна, и фары, а зеркала заднего вида отломал.


Его вырвало в раковину прокуратуры, когда он узнал, что отец девочки совершил расправу.

Он понял уже тогда.


Дом сороковых годов, несколько построек под одной крышей, оштукатуренный, желтый, вся родня помогала красить, в самом конце весны.

Теперь же по всему фасаду, от кухонного окна слева, мимо входной двери, до окна гостиной справа тянулась кричащая надпись.

Та же черная краска из баллончиков. И писала та же рука. Две строки, от фундамента до водосточного желоба.

Чтоб ты сдох,

холуй проклятый.

Марина, его жена, сидела в саду, в нескольких метрах от корявого текста. Зажмурив глаза, с отсутствующим видом качалась в гамаке, купленном неделю назад на аукционе.

Она закашлялась, словно от напряжения, и ничего не сказала, когда он подошел и обнял ее.


После трех дней слушаний случилось то, что должно было случиться, рано или поздно.

Отец, застреливший убийцу дочери и рискующий получить пожизненный срок, был везде и всюду.

Безликая угроза поднялась во весь рост.

Он был не в силах оставаться в доме, испоганенном надписью по всему фасаду.

Проснулся он оттого, что понадобилось в туалет, а потом больше не смог заснуть. Лежал в постели, голый — в одеяло закуталась Марина, — и смотрел в потолок.

Под окнами кухни стояла его машина, разбитая, забрызганная краской.

Он любитель педофилов. Насильник детей. Говнюк и психопат.

Глаза у жены опухли, она не могла смотреть на него, смотрела в сторону. Он спросил, не страшно ли ей, и она покачала головой, спросил, не оскорблена ли, и она покачала головой, он обнял ее, а она отвернулась к стене, и он остался наедине с каракулями про психопата и с разбитой машиной и немного погодя задышал учащенно, она заметила, но по-прежнему смотрела в стену, а он снова и снова шептал ее имя, и в конце концов она обернулась, попросила прощения, и они обнялись, прижались друг к другу, занимались любовью дольше обычного, а после долго лежали рядом, пока она опять не отвернулась к стене.

Он встал с кровати, голый прошелся по дому.

Посмотрел на часы. Половина четвертого.

Пошел на кухню, вскипятил воду, насыпал в чашку растворимый кофе, нарезал сыра на два бутерброда, налил в один стакан нежирный кефир, в другой — апельсиновый сок. Читал вчерашние выпуски «Дагенс нюхетер» и «Свенска дагбладет», удивляясь текстам, рисункам, тому, сколько места отведено процессу, который в народе окрестили «педофильским».

Все без толку. Тревога, волнение, злость кружили в голове, и, выпив всего полчашки кофе, он прервал ранний завтрак, оделся, принес портфель. Подошел к кровати, поцеловал Марину в плечо, а когда она испуганно вздрогнула, сказал, что пройдется пешком, успокоит мысли, пока город пробуждается. Она что-то пробормотала, он не расслышал и, оставив ее лежать лицом к стене, вышел из комнаты.

Семь шагов по бетонным плитам в траве. Потом он обернулся.

Чтоб ты сдох, холуй проклятый.

В утреннем свете буквы казались еще больше, еще чернее. Некрасивый детский почерк. Корявый, угловатый, неуверенный. Словно бы написано не по-настоящему и вот-вот липкими кучками сползет вниз по стене на клумбы с розами.

Он прошел мимо машины. Куплена всего год назад. Кредит еще не выплачен. Развалина, варварски разбитая, разграбленная, вроде тех, какие он видел на окраинах больших южноамериканских городов.

Пускай стоит. Пока кто-нибудь не заберет. Пока эта надпись не перестанет лезть в глаза.

Он направился к центру. Двухчасовая прогулка по западным пригородам. В руке портфель, пиджак за спиной, на ногах черные ботинки, которые немного трут. Есть время подумать. Постараться понять. В чем же все-таки дело? Он хотел стать прокурором. И стал им. Хотел получить громкое дело. И получил его. Тут все и кончилось. Оказалось, он не дорос. Слишком молод. Не сдюжил. Громкий судебный процесс означал повышенное внимание. А внимание влекло за собой известность и угрозы. Он же знал об этом. Видел у старших коллег. Так почему надписи на машине и на доме так его напугали? Почему в те минуты, когда они занимались любовью, в безмолвии Марининых объятий, он вдруг осознал, что отдаляется, что утратил свою мечту, стал старше? Он доведет этот процесс до конца. Добьется самого длительного срока, какой только возможен. А там будь что будет. Прежней ясности больше нет. Он словно бы остался в одиночестве.

В самом начале седьмого он добрался до Кунгсхольма и Шеелегатан. Вокруг здания суда царила тишина, лишь несколько чаек копошились в урнах, разыскивая съестное, а больше ни души, пусто. Он подошел к внушительному подъезду, достал из портфеля ключ, отпер дверь. Сколько ночных и утренних часов проведено здесь! Вахтер, регулярно обходивший здание, впускал его, пока суд низшей инстанции не принял уникальное решение изготовить комплект ключей для молодого обвинителя, который практически поселился в этом ветхом каменном здании.

По неудобной лестнице он поднялся в зал безопасности. Вошел, сел на то место, какое ему полагалось занять через три часа. Открыл свои папки, достал документы, необходимые в этот день. Те, что не поместились на столе, разложил на полу, в порядке использования.

Он проработал сорок пять минут, когда дверь открылась.

— Огестам.

Ларс Огестам услышал ненавистный сиплый голос. И не поднял головы от бумаг.

— Твоя жена сказала, ты здесь. Кажется, я ее разбудил.

Эверт Гренс не спросил разрешения войти. Хромой шаг, жесткая обувь, гулкое эхо прокатывалось по большому залу каждый раз, как он опускал на пол правую ногу. Проходя мимо Огестама, он покосился на кучу бумаг, поднялся на возвышение и сел в кресло судьи.

— Я тоже привык начинать рано. В тишине и покое. Без болтливых идиотов.

Огестам продолжал просматривать документы, запоминал вопросы, наблюдения, ответы.

— Может, оторвешься от своих занятий? Я с тобой разговариваю.

Огестам повернулся к нему. Лицо исказила ярость.

— С какой стати? Мне на вас начхать. Как и вам на меня.

— Потому я и пришел. — Эверт Гренс откашлялся, постукивая пальцами по деревянному молотку на столе. — Я ошибся в оценке ситуации.

Огестам замер. Посмотрел на брюзгливого старика, подбирающего слова.

— Когда ошибаюсь, я так и говорю.

— Замечательно.

— И я ошибся. Мне следовало серьезно отнестись к твоей болтовне.

В зале суда царила та же тишина, что и за большими, некрасивыми окнами. Раннее утро жаркого летнего дня.

— Тебе требовалась полицейская защита. И теперь ты ее получишь. Одна наша машина уже стоит возле твоего дома. Вторая стоит здесь, внизу. Он сейчас поднимется.

Огестам подошел к окну. Полицейский только что открыл дверцу машины, потом захлопнул ее и направился к подъезду.

Огестам вздохнул. Его вдруг охватила усталость, будто упущенный ночной сон решил взять свое.

— Поздновато.

— Так уж вышло.

— Вы сами это сказали.

Эверт Гренс держал в руке судейский молоток. Стукнул им по столу, резкий звук разнесся по залу. Он сказал то, что хотел, но уходить не собирался. Огестам ждал продолжения, но Гренс молчал. Хромоногий мерзавец просто сидел, будто ожидая чего-то.

— У вас все? Мне надо работать.

Эверт причмокнул. Неприятный звук.

— Полагаю, это знак, что у вас все.

— Есть еще одна вещь.

— А именно?

— Я купил сиди-плеер. В кабинете поставил. Рядом с магнитофоном. Теперь могу слушать твой диск.


Он сидел еще долго. В кресле судьи. Ничего не говорил, и немного погодя Огестам вернулся к работе. Подбирал самые убедительные доводы, которые разъяснят находящимся под давлением СМИ присяжным, что умышленное убийство необходимо судить именно так, независимо от обстоятельств. Он писал, зачеркивал, переписывал. Гренс временами причмокивал, неприятный посторонний звук, будто он показывал, что по-прежнему здесь. Сидел откинувшись назад, запрокинув голову, — похоже, дремал.

В половине девятого с улицы донеслись голоса. Крики людей, проникшие сквозь толстые оконные стекла.

Оба подошли к окнам, открыли одно. Теплый воздух пахнул в лицо. Они высунулись наружу, посмотрели на площадку четырьмя этажами ниже, совсем недавно пустую.

Сейчас там толпился народ. Оба начали считать про себя — человек двести наберется. Все лицом к подъезду. Людская масса в движении, будто наэлектризованная, по толпе будто пробегали волны, она делала несколько шагов вперед, а полицейские с пластиковыми щитами оттесняли ее назад, на прежнее место. Люди кричали, многие держали плакаты, громогласно демонстрировали против судебного процесса, который через тридцать минут будет продолжен, глумились над обществом, решившим привлечь к ответу и наказать человека, который обеспечил этому обществу защиту, тогда как оно само оказалось не способно защитить себя.

Они посмотрели друг на друга. Эверт Гренс покачал головой.

— Вот болваны. Чего они рассчитывают добиться, стоя там и разевая рот? Думают, наши полицейские впустят в здание всяких говнюков, которые еще и угрожают?

Кто-то бросил камень, приземлившийся рядом с крайним полицейским оцепления. Ларс Огестам вздрогнул, подумав о машине, о доме и о Марине, которая, вероятно, уже проснулась, там стояла патрульная машина, наверное, этого достаточно. Он перехватил взгляд Гренса, почувствовал, что должен что-то сказать:

— Они просто боятся. Боятся сексуальных маньяков, боятся до ненависти. И когда несчастный отец убивает такого мерзавца, сам он, естественно, становится для них героем. Ведь он сделал то, что хотели сделать они сами, но не решились.

Гренс хмыкнул.

— Знаешь, я не люблю подонков. Всю жизнь ловил их. Но подонок подонку рознь. Этого парня никто героем не делал. Он вправду герой. Он же сделал то, чего мы сделать не смогли. Дал им защиту.

К двенадцати к полицейским у здания суда подоспело подкрепление. Еще два микроавтобуса, по шесть полицейских со щитами в каждом, быстро подъехали к толпе.

Они резко затормозили, когда двое демонстрантов вырвались за оцепление и пошли прямо на них. Двенадцать новых полицейских выскочили из автобусов, присоединились к своим коллегам, сделав человеческую стену шире.

Нападающие мало-помалу успокоились, крики поутихли, острая ситуация сменилась выжиданием.

Огестам закрыл окно, отрезав внешние звуки. На миг ему захотелось толкнуть Гренса, в интонации которого все время сквозили назидательные, критические нотки, но он обуздал себя и продолжил свою аргументацию, излагая те же доводы, какие будет очень скоро использовать в ходе слушаний.

— О чем вы, Гренс? Не понимаю, что вы хотите сказать. Какой еще герой? Какая защита сограждан?

— Благодаря ему они почувствовали себя в большей безопасности.

— Он убийца. Да-да, он тоже. Его действия не отличаются от действий Лунда. Он отнял жизнь. То, что внизу считают героизмом, в нормальном судебном процессе даже как смягчающее обстоятельство не примут.

— Ты, черт возьми, все равно должен согласиться, что мы не сумели их защитить. А он сумел.

Внизу, за закрытым окном, стояли люди. Обыкновенные люди, иначе не назовешь. И они сделали свой выбор. Отец девочки поступил правильно. А вот он, привлекая этого человека к ответу, поступал как последняя сволочь.

Ему полагалось быть как они. Он и был таким. И не таким.

— Это не дает права ни Фредрику Стеффанссону, ни любому другому скорбящему отцу распоряжаться жизнью и смертью. Вы меня не знаете, Гренс. Не знаете, считаю ли я в глубине души, что он действовал правильно, что он совершенно справедливо размозжил голову сексуальному маньяку. Вы понятия не имеете. И я не намерен вам помогать. Так как все, кроме длительного тюремного срока, будет большой ошибкой. Он должен искупить свою вину. Людям с улицы никаких иных сигналов давать нельзя.

Огестам отошел от окна к куче бумаг на полу. Собрал документы, разложил по порядку в две папки. Эверт Гренс еще постоял, бросил последний взгляд через стекло на толпу, которая начала расходиться. Потом направился в дальний конец зала к скамьям для публики, сел на то же место, где сидел первые три дня.

Двери открылись. Вошел охранник, за ним длинной вереницей потянулись представители прессы и публика, отстоявшие очередь за дверьми и прошедшие затем усиленный контроль безопасности.

Начался пятый, и последний, день судебного процесса против Фредрика Стеффанссона.

Бенгт Сёдерлунд проснулся рано. От отпуска осталось две недели. Свободные дни нужно использовать по полной, на прошлой неделе он спал ночью считаные часы. Находясь в движении, чем-то занимаясь, он меньше всего думал о том, что Элисабет уехала и он даже не знает, где она и дети. В первые сутки он как одержимый названивал всем — ее родителям, и подругам, и старым коллегам по работе, но никто ее не видел, а раз не видел, то он и не рассказывал, почему позвонил. Не фига им сидеть и веселиться за его счет.

Встреча назначена на полдевятого. Еще несколько минут. Бенгт выглянул в окна гостиной. Они уже там. Уве и Хелена. Ула Гуннарссон и Клас Рильке. Он щелкнул пальцами, Бакстер прибежал из кухни. Они вышли.

Большой садовый сарай стоял прямо напротив сарая Голого Ёрана. Он наверняка увидит, как они туда заходят, и наверняка задумается, что им там понадобилось, будет гадать и класть в штаны.

Они поздоровались, за руку, как обычно, как привыкли с детства. Он не знал почему, просто такой в Талльбакке обычай.

В сарае было два верстака — козлы, а на них длинная широкая доска. Бенгт поставил их рядом, широкая доска стала вдвое длиннее. Уве и Клас держали в охапке по большому пластиковому мешку с пустыми бутылками. Сорок штук. Половина — винные бутылки по семьсот пятьдесят миллилитров, половина — бутылки из-под минералки, по триста тридцать. Все стеклянные. Они расставили их на верстаках. Ула Гуннарссон тем временем открыл большую нефтяную бочку, которая стояла в углу сарая, за газонокосилкой, и была до краев наполнена бензином. Ула погрузил туда канистру, на поверхности забулькали большие пузыри, пока она наполнялась. Он вынул ее, по бокам стекал бензин. Хелена смотрела на него, ожидая, когда все будет готово, потом подошла к первой винной бутылке и вставила в горлышко пластиковую воронку. Ула Гуннарссон налил в бутылку бензин, до половины. Воронка и канистра переместились к следующей бутылке. Так они продолжали, разлив по бутылкам приблизительно десять литров бензина. Бенгт меж тем развернул старую простыню, которую прихватил из корзины с грязным бельем и бросил на поленницу. Теперь он ножом разрезал ее на одинаковые куски, тридцать штук по тридцать сантиметров. Свернул каждый в рулончик и воткнул в бутылки, из горлышка торчало совсем немного, как шляпка на гвозде. Потом они сообща составили бутылки в ящик на полу, одна вплотную к другой, чтобы не перевернулись. В маленький ящичек рядом положили десять зажигалок, каждому по две, на случай поломки.

Времени на все это ушло не очень много, до полудня оставалось еще несколько часов.

Фредрик сидел посреди зала суда.

Сидел зажмурившись, хотел посмотреть по сторонам, но


Ларс Огестам (ЛО): Стеффанссон убил Бернта Лунда без малейшего сочувствия, не задумываясь о его жизни. Я не вижу никаких смягчающих обстоятельств касательно действий Стеффанссона и потому требую привлечь его к ответственности за совершение убийства и назначить ему наказание в виде пожизненного тюремного заключения.


не сумел. Это был пятый, и последний, день, он хотел вернуться в камеру и


Кристина Бьёрнссон (КБ): Фредрик Стеффанссон стоял у детского сада. Его действия должно рассматривать как необходимую оборону, потому что, не застрели он Бернта Лунда, тот бы изнасиловал и убил еще двух пятилетних девочек — нам даже удалось установить их имена.


помочиться в раковину, вот и всё.

Зал полон, множество людей вокруг, и он среди них — до ужаса одинокий.

Как в то Рождество, когда Агнес его бросила, за несколько недель до знакомства с Микаэлой. Он тогда забыл о днях, о времени, о тех, кто делал все обычные дела, и неожиданно оказался наедине с сочельником, хотел отбросить его и не мог, а в пять часов вечера, когда совсем стемнело, пошел в один из немногих открытых стокгольмских пабов и никогда не забудет тамошних людей, всеобщее одиночество, перед которым все сидели ссутулив спины. У него перехватило дыхание от этой горечи, и стало совсем невмоготу, когда начался «Сочельник с Карлом Бертилем Юнссоном» и телевизор в углу бара на полчаса сделался центром внимания, телепрограмма рассказывала как бы о них самих, они смеялись, и ненадолго стало уютно, потом вечер подошел к концу, еще одно пиво, еще одна сигарета, все разошлись по домам и квартирам, непроветренным, неприбранным.

Фредрик глянул по сторонам. Как и тогда, он сидел среди чужих людей в какой-то системе, которой не понимал, обманутый собственным будущим. Прокурор,


ЛО: Согласно главе третьей Уголовного кодекса, статья первая, лицо, которое лишает жизни другого человека, должно быть приговорено за тяжкое убийство к тюремному заключению на срок в десять лет или пожизненно требовавший пожизненного срока, и адвокат,


КБ: Согласно главе двадцать четвертой Уголовного кодекса, статья первая, абзац первый, деяние, совершенное лицом в состоянии самообороны, образует преступление, только если, учитывая характер преступного нападения, важность его объекта и обстоятельства в целом, оно явно неоправданно.


отстаивавшая необходимую оборону, и присяжные, которые, похоже, большей частью вообще не слушали, потом журналисты за его спиной, те, что писали и рисовали, но читать он не имел права и не знал, кто они и каковы их позиции, дальше за ними публика — любопытные, которых он возненавидел, которые с восторгом хлопали себя по коленям, ну как же, ведь они наяву, вблизи могут беспрепятственно таращиться на отца-чья-дочь-была-убита-и-который-потом-застрелил-убийцу,


ЛО: Фредрик Стеффанссон в течение четырех дней планировал убийство Бернта Лунда. Таким образом, Стеффанссон располагал достаточным временем, чтобы одуматься. Стеффанссон совершил убийство, чтобы, по его собственному выражению, избавить общество от бешеной собаки.


он избегал оборачиваться, они пожирали его лицо, норовили прочесть мысли. Несколько раз он все же обернулся, чтобы встретиться взглядом с Микаэлой, ему хотелось что-нибудь сказать ей, что-нибудь выказать,


КБ: Необходимая оборона имеет место, когда опасность угрожает жизни, здоровью, собственности или другим важным интересам, охраняемым законом. Мы считаем, что имелась очевидная опасность для жизни двух девочек и что деяние Стеффанссона спасло две детские жизни.


но он боялся рыщущих глаз и вынюхивающих носов и потому отрешился от всего. Час за часом он сидел лицом к судье, зажмуривался, отказывался слушать и видел Мари, засунутую в мешок на столе Института судебной медицины, видел ее лицо, очень красивое, и ее зашитую грудную клетку, и ее промежность, изорванную в клочья металлическим предметом, и ее ноги, совершенно чистые, со следами слюны, слышал прокурора, который выступал против него, и адвоката, которая была на его стороне, и отвечал на их вопросы, но казалось, ничего этого вовсе не происходило, девочка в мешке на столе — вот что целиком занимало его мысли.

Лето потихоньку увядало. Жара, царившая неделю за неделей, выдохлась, на смену пришла прохлада, удушливого зноя словно никогда и не было, еще недавно жара одолевала всех и вся, но неожиданно быстро канула в забвение. А когда кратковременные дожди превратились в непрерывные осадки, кое-кто начал сетовать на то, что неделю-другую назад казалось невозможным, они мерзли, влага проникала под загорелую кожу, шорты и блузки уступили место длинным брюкам и пиджакам, когда первые полосы вечерних газет вдруг изменились; судебный процесс против отца, застрелившего педофила, сменили немецкие старики, которые предсказывали погоду по рыбьим потрохам, предвещавшим дождливую осень и долгую холодную зиму.

Шарлотте ван Бальвас дышалось легко. Она с нетерпением ждала дождя, прохлады, чтобы спокойно прогуляться по улицам Стокгольма, с насквозь мокрыми волосами, чтобы наконец не потеть на каждом шагу, не щуриться от слепящего солнца. Скоро бледность опять станет приемлемой; от солнца ее светлая кожа ужасно краснела, и она каждый раз задерживалась в зале суда дольше, чем нужно, а потом пряталась по ресторанам и библиотекам, дожидаясь возможности снова выйти на улицы, как другие, выглядевшие такими счастливыми.

Ей было сорок шесть лет, и она боялась.

Она видела, что случилось с прокурором, с Огестамом, видела, как ему угрожали, как вандалы обошлись с его домом, оттого что он представлял общество и исполнял свой долг: требовал пожизненного заключения за умышленное убийство. Сама же она — судья, и ей подсунули целую шайку клоунов, присяжных заседателей, назначенных сюда после долгой и верной политической службы, именно с ними она через некоторое время встретится в совещательной комнате за залом суда, именно их ей предстоит убедить, что по закону, который они вместе решили соблюдать, отец виновен в убийстве и должен быть наказан длительным тюремным заключением.

У нее нет выбора.

Она представляет общество, а в обществе нет места для линчевателей, для сброда, вершащего самосуд.

Она пересекла площадь Кунгсхольмсторг, направилась к зданию суда. Смотрела на встречных прохожих, которые, сгорбившись, спешили мимо под зонтиками. Интересно, что они думают. Спустили бы они курок, если б могли выбирать? Считали ли, что один человек может иметь больше права на жизнь, чем другой? Интересно, узнают ли они ее, ведь почти во всех газетах публиковались крупные фотографии ее и присяжных.

Они вынесут решение по педофильскому процессу.

Они определят, было ли убийство справедливым.

Они могут ввести в Швеции смертную казнь.

Она покупала газеты, видела эти шапки, но сами статьи никогда не читала.

Как наяву она видела перед собой этого отца. За пять дней изучила его лицо, такое хрупкое, такое измученное, он старался не смотреть на гиен на скамьях для публики и потому неотрывно глядел в пространство. Ей нравился этот человек. Вечерами она даже читала одну из его книг. И понимала, что дело обстояло именно так, он действительно не дал Лунду надругаться над еще двумя девочками. Понимала, что выстрелил он именно поэтому. Господи, она могла бы погладить это хрупкое лицо, могла бы догола раздеться для него, он не пугал и не стремился отомстить, она верила, когда он говорил, что застрелил убийцу дочери, чтобы другим родителям не довелось пережить то же самое.

Один из присяжных спросил ее, как бы она рассуждала, если бы он спас ее собственного ребенка. Если бы она жила там, рядом с детским садом в Энчёпинге.

У нее не было детей.

Но ей хватило ума понять, что в таком случае она бы, наверное, испытывала другие чувства.

Она не знала. И ушла от ответа.

Здание суда уже совсем близко.

Одновременно дождь припустил еще сильнее. Крупные капли быстро образовывали огромные лужи. Гроза.

Она остановилась. Одежда промокла до нитки.

Вода, бегущая по щекам, по шее, успокаивала, придавала храбрости, ей достанет сил провести обсуждение, где она постарается повлиять на остальных участников процесса, чтобы единогласно приговорить скорбящего отца к пожизненному тюремному заключению.

На улице шел дождь. Он стоял у зарешеченного окна, высматривая источник раздражающего, трескучего звука. Полуоторванный, болтающийся кусок железного подоконника. Он видел его, металл медного цвета, видел стучащие по нему капли, это причиняло боль, что-то рвалось в нем всякий раз, когда металл дребезжал. Лег на койку — грязный потолок, голые стены, запертая дверь с закрытым окошком, — пробовал зажмуриться, отключиться, но в последние дни спал так много, что уже не мог уйти в сновидения, нельзя столько спать.

В СИЗО он сидел уже без малого три недели.

Охранники смеялись, когда он жаловался, говорили, что в Швеции чуть ли не самые долгие в мире сроки предварительного заключения, к тому же по его делу уже шло разбирательство.

Некоторые сидели месяцами, едва ли не годами в ожидании судебного процесса и приговора.

Ему повезло, говорили они, ведь он застрелил педофила, напугавшего всю страну, и оказался в центре внимания СМИ, ведущих свое расследование, требовательных, напористых. Он, черт побери, понятия не имеет о бесконечном ожидании, которое иной раз доводит людей до самоубийства, особенно ночью. Кто-то пришел.

Он быстро прикинул в уме — до обеда не меньше часа. Посмотрел на дверь. В коридоре кто-то стоял. Глаза в окошке.

— Фредрик?

— Да?

— К тебе посетители.

Он сел на койку, пригладил волосы, впервые за много дней подумал, как выглядит его прическа. Дверь открылась.

Священник и адвокат. Ребекка и Кристина Бьёрнссон. Одновременно шагнули в камеру. Обе прямо-таки сияли.

— Привет.

Он не сумел ответить.

— А на улице дождь.

Он молчал. Эти люди ему симпатичны, надо бы встать, поговорить с ними, но сил больше нет, общаться неохота. Они пришли с добрыми намерениями, но здесь его камера, даже люминесцентная лампа, которая вконец обезображивала все, и та принадлежит только ему, а ничего другого в жизни нет, по крайней мере сейчас.

— Что вы хотите?

— Сегодня прекрасный день.

— Я устал. Чертов стук. — Он указал на окно. — Слышите?

Они послушали, утвердительно покивали. Некоторое время Ребекка теребила пасторский воротничок, потом протянула руку, взяла его за плечо.

— А теперь, Фредрик, пожалуйста, внимательно послушай. У Кристины хорошие новости.

Она обернулась к Кристине Бьёрнссон, которая присела на койку, рядом с ним. Полное тело, спокойный голос.

— Ну так вот. Фредрик, вы свободны.

Он выслушал ее. Но не ответил.

— Вы понимаете? Свободны! Вас только что признали невиновным. Мнения суда разделились, но присяжные признали ваши действия самообороной.

Ее слова, откликнуться на них нет сил.

— Послушай, ты можешь выйти из камеры, снять с себя эту робу. Сегодня вечером ты запрешь свою дверь, только если захочешь.

Он снова встал, подошел к окну, к железному подоконнику, громыхавшему еще громче прежнего. Дождь усилился. Будет гроза.

— Я не знаю…

— Что ты сказал?

— Не знаю, имеет ли это значение.

— Что не имеет значения?

— Я вполне могу и здесь остаться.

Почему-то он вспомнил армейскую службу. Как он ее ненавидел, как считал минуты, как в один прекрасный день она кончилась и он с ощущением пустоты молча вышел за ворота; и радость, и тоска, и предвкушение вмиг исчезли, все это время они питали его жизненной силой — и выгорели. Вот и сейчас, как тогда.

— Вряд ли вы поймете. Я кончился.

Ребекка и Кристина Бьёрнссон переглянулись.

— Да. Мы вправду не понимаем.

Ему не хотелось объяснять. Хотя они заслуживали попытки объяснить.

— Я больше не существую. У меня ничего нет. Была дочка. Ее нет. Ее искромсал человек, который и прежде рвал и резал. У меня был человеческий облик. Теперь его нет. Я считал жизнь неприкосновенной — и насмерть застрелил другого человека. Я не знаю. Не знаю, черт побери! Когда теряешь жизнь — что остается?

Они так и сидели на его койке, ждали, пока он менял одежду, менял окружающий мир.

Фредрик больше не принадлежал к миру заключенных.

Он кивнул охраннику с неподвижными глазами, по дороге задержался в коридоре, купил кофе в пластмассовом стаканчике из глухо гудящего автомата, прошел дальше к выходу, напрямик мимо двух десятков журналистов, точь-в-точь как в зале суда, им хотелось урвать клочок его лица, а он ничего не говорил, ничего не выказывал, обнял Ребекку и Кристину Бьёрнссон на тротуаре и сел в ожидающее такси.

Бенгт Сёдерлунд во всю прыть бежал через Талльбакку. От своего дома. Бедро болело, во рту привкус крови, как в детстве, когда он бегал кросс на школьных соревнованиях и приходил к финишу первым, не потому, что был самым сильным и тренированным, а потому, что твердо решил быть первым. Теперь он бежал снова. Словно боялся не успеть, словно должен учесть каждую секунду, приберечь на будущее.

Вдали виднелся дом Уве и Хелены, они дома, машина стоит у гаража, на кухне горит свет. Он взбежал по лестнице, не позвонив в дверь, сразу ворвался в прихожую и, размахивая листом бумаги, крикнул в гостиную:

— Пора! Время пришло!

Хелена сидела в кресле, нагишом. Читала книгу и испуганно глянула в сторону человека, кричавшего у нее в прихожей. Он никогда раньше не видел ее голой: если б видел, то знал бы, что она красивая, он и теперь ее не видел, смотрел, но не видел, не мог остановиться, не мог спокойно стоять на месте, вошел в гостиную, не сняв ботинки, и принялся сновать вокруг, размахивая бумагой и стараясь высмотреть в окна, где Уве — может, в саду, а может, его вообще нет дома.

— Где он?

— В чем дело?

— Где он?

— В подвале. Душ принимает.

— Я схожу за ним.

— Он сейчас придет.

— Я схожу.

Бенгт открыл дверь в подвал, громко топая, неуклюже сбежал по высоким ступенькам. Он знал, где находится душ, ведь не раз пользовался им, когда несколько лет назад они перестраивали ванную, Элисабет захотелось ее расширить, и он сломал стену гардеробной и настелил новый пол в гостиной. Открыв следующую дверь, он подошел к пластиковой занавеске с большими птицами на синем фоне, отдернул ее. Уве вздрогнул от неожиданности и съежился, но потом увидел, кто перед ним.

— Вот. Вот оно! Время пришло!

Уве закрыл кран душа, небрежно обтерся и, обернув бедра полотенцем, поднялся наверх, Бенгт шел следом, держа свою бумагу на вытянутой руке, главный приз для ликующей публики. Торопливые шаги через прихожую и снова в гостиную. Хелена по-прежнему сидела там, молча, теперь уже в халате.

— Вы понимаете? Понимаете?!

Он положил бумагу на стол, развернул. Уве и Хелена подвинулись ближе, смотрели на его руки, чтобы увидеть.

— Я скачал это из Сети. С сайта телеграфного агентства. Выложили двадцать минут назад. Или даже девятнадцать. Видите? Одиннадцать ноль-ноль.

Уве и Хелена стали читать. Две страницы, большой текст. Бенгт ждал, нетерпеливо расхаживая по комнате.

— Дочитали? Вам понятно?! Его освободили! Самооборона! Он застрелил мерзавца педофила, спас жизнь маленьким девочкам, и суд присяжных признал его действия необходимой обороной! Он уехал домой! Он уже дома, пьет грог! Четыре голоса против одного, только судья воздержалась, остальные даже не сомневались!

Уве снова стал читать, Хелена откинулась на спинку кресла, подняла руки. Бенгт нагнулся, обнял ее, потом подтолкнул Уве:

— Время пришло! Пора его убирать! Это наше законное право! Его нужно убрать, это самооборона. Самооборона, черт побери!


Они подождали, пока стемнеет. С самого обеда сидели у Бенгта, разговаривали мало, просто сидели вместе, зная, что нужно сделать. Еще по чашке кофе, еще по булочке, потом часы пробили половину одиннадцатого, стемнело, не совсем, но достаточно, чтобы скрыть лица.

Они вышли в сад. Бенгт, Уве, Хелена, Ула Гуннарссон, Клас Рильке. Подождали, пока глаза привыкнут к смутным очертаниям. Тихо кругом. Ближе к ночи в Талльбакке всегда тихо. Многие окна уже погасли, день здесь рано начинался и рано кончался. Бенгт попросил остальных подождать, зашел в дом, на кухню, щелкнул пальцами и тотчас почувствовал, как Бакстер лизнул руку, коротко похлопал собаку и вместе с ней вышел в сад. Затем они гуськом прошли по дорожке к сараю, отперли амбарный замок, вынесли ящики, сначала тот, что побольше, с двадцатью винными бутылками по ноль семьдесят пять и двадцатью бутылками из-под минералки, по ноль тридцать три, которые были до половины наполнены бензином и заткнуты тряпками, потом другой, поменьше, с десятком зажигалок. Уве и Клас Рильке вдвоем осторожно вытащили ящик с бутылками, Ула Гуннарссон нес зажигалки, две оставил себе и по две раздал остальным.

Еще несколько метров. Дом соседа, весь освещенный. Несколько минут они постояли затаившись, видели, как он ходит там внутри, из кухни в гостиную, из гостиной в туалет. Когда зажегся свет в туалете, Бенгт сделал Бакстеру знак сидеть, а сам шагнул к столбу впереди и полез наверх. Ловко и проворно взобрался на верхушку, достал из бокового кармана рабочих штанов кусачки, перекусил телефонный провод. Свет в туалете все еще горел, хозяин дома стоял возле раковины. Бенгт быстро соскользнул вниз, ладони как огнем обожгло, он перебежал к следующему столбу, четырехгранным ключом отпер шкафчик, подвешенный в метре-двух от земли. Шкафчик точь-в-точь такой же, как у него, и он знал, где находится главный силовой рубильник.

Дом погрузился во тьму.

Они ждали.

Времени прошло больше, чем они рассчитывали. Сперва зажглись стеариновые свечи, по одной в каждой комнате. Потом фонарик. Луч заплясал по стенам.

Еще несколько секунд.

Фонарик приближался к прихожей, к входной двери.

Бенгт держал Бакстера за ошейник. Собака знала, ее время пришло. Пора бросаться в атаку. Хозяин вот-вот даст команду.

— Бакстер! Фас!

Фонарик осветил дверь. Она открылась.

В тот самый миг, когда Голый Ёран вышел на крыльцо, Бенгт спустил Бакстера с поводка. Собака с громким лаем метнулась по газону к дому, Голый Ёран слишком поздно сообразил, что происходит. Обернулся, снова распахнул дверь, когда собака уже подбежала к крыльцу, и едва успел захлопнуть ее за собой, когда животное прыгнуло.

— Сидеть, Бакстер!

Собака замолчала, села у двери, в полной готовности.

Бенгт старался следить в окна за тенью, сновавшей по дому, несколько раз он замечал ее и, почти не сомневаясь, что Голый Ёран остался на кухне, крикнул в ту сторону:

— Что, испугался, Ёран? Ведь стало темно и холодно! Мы тебе пособим, Ёран. Сейчас снова будет светло и тепло.

Он сделал знак Уве, Уле и Класу, те быстро побежали к открытому сараю, за бочкой с бензином.

Бочка была тяжелая, совместными усилиями они подняли ее, вынесли на газон, опрокинули и подкатили к дому Голого Ёрана. Отверткой Уве сбил крышку, и они снова приподняли бочку, чтоб бензин вытекал, и обнесли вокруг дома, вылив все до последней капли на цветочные клумбы и на дорожку.

Хелена тем временем вынула из ящика стеклянные бутылки, поделила на пять одинаковых кучек. Каждый взял в охапку свою долю, вооружился зажигалкой. Они подожгли тряпичные затычки, в полном молчании держали наготове бензиновые бомбы, которые скоро взорвутся, и по сигналу Бенгта все разом швырнули в темноту пять горящих бутылок.

Бутылки попали в разные части дома. Но взорвались одновременно.

А они бросали снова и снова, целясь в другие места. Каждый по восемь бутылок. Дом уже горел, пламя охватило его со всех сторон.

Из того же кармана, где лежали кусачки, Бенгт достал бумагу. Дом полыхал вовсю, а он громко читал. Судебный приговор Фредрику Стеффанссону. Читал об отце, застрелившем убийцу дочери, не позволившем педофилу надругаться над другими детьми, освобожденном, потому что его деяние служило во благо обществу и расценивалось как самооборона.

Когда он закончил, окно кухни открылось.

Голый Ёран с криком бросился вниз.

Он тяжело упал на землю, лежал и не двигался. Бенгт успел подумать, что Элисабет, наверное, поняла бы, если б увидела, жаль, что ее нет рядом.

Он увидел, как Голый Ёран пошевелился, и отдал команду Бакстеру, который сидел, охраняя входную дверь. Собака сбежала с крыльца, устремилась к пытавшемуся встать человеку, накинулась на него и начала рвать зубами руку, которой он пробовал защититься.

IV (Однажды летом) Примерно наши дни

Талльбакка полыхнула в тот же день, когда вынесли приговор.

Тем самым нападение на примерно сорокалетнего мужчину, который двадцатью годами раньше разделся догола на школьном дворе и был приговорен к денежному штрафу, стало в Швеции первым из девяти актов насилия, проистекающих из обвинений в педофилии и случившихся в течение одной недели, под предлогом необходимой самообороны. Трое из тех, кто подвергся нападению местных линчевателей, получили тяжкие телесные повреждения и скончались.


Ведущий допрос (ВД): Начинаем допрос.

Бенгт Сёдерлунд (БС): Валяйте.

ВД: На сей раз допрос касается случившегося после того, как вы бросили бензиновые бомбы.

БС: Ну-ну.

ВД: Мне не нравится ваше отношение к делу.

БС: Чего?

ВД: Ваш сарказм.

БС: Не хотите слушать мои ответы, так я не против и уйти.

ВД: Мы можем сидеть тут сколько угодно. Будете отвечать на мои вопросы — быстрей закончим.

БС: Вы так считаете?

ВД: Что случилось, когда вы бросили последнюю бутылку?

БС: Все загорелось.

ВД: Что делали вы?

БС: Читал.

ВД: Что читали?

БС: Приговор.

ВД: Можно поконкретнее, черт побери?

БС: Я читал приговор.

ВД: Какой еще приговор?!

БС: Помните стренгнесского папашу? Того, который застрелил педофила, убийцу своей дочери? Я читал его приговор.

ВД: Зачем?

БС: Общество ведь одобрило его выстрел. Понимаете? Этих подонков пора убирать.

ВД: Что вы делали потом? Когда дочитали?

БС: Я увидел, как Голый Ёран прыгнул.

ВД: Куда?

БС: Из окна. Из окна кухни.

ВД: Что вы тогда сделали?

БС: Натравил на него собаку.

ВД: Натравили собаку?

БС: Да.

ВД: Зачем?

БС: Он собирался сбежать. Начал подниматься.

ВД: И тогда вы натравили на него свою собаку?

БС: Да.

ВД: Что сделала собака?

БС: Покусала подонка.

ВД: Как покусала?

БС: Руки. Ляжки. Пару раз лицо хватанула.

ВД: Горло?

БС: И горло тоже.

ВД: Как долго она кусала?

БС: Пока я ее не отозвал.

ВД: Как долго?

БС: Минуты две-три.

ВД: Минуты две-три?

БС: Три. Наверняка три.

ВД: А потом?

БС: Мы ушли.

ВД: Ушли?

БС: Домой. Мы вызвали пожарных. Слишком уж сильно горело, и я не хотел, чтоб огонь распространился. Я ведь живу совсем рядом.


Помимо Голого Ёрана из Талльбакки, который скончался от того, что собака перегрызла ему горло, в Умео был убит мужчина, отсидевший два срока за сексуальные преступления: когда он проходил мимо детской площадки на окраине города, четверо подростков железной трубой забили его до смерти.


Ведущий допрос (ВД): Я снова включаю диктофон.

Ильриян Райстрович (ИР): Все в норме.

ВД: Полегчало?

ИР: Мне нужен был перерыв, блин.

ВД: Итак, продолжим.

ИР: Да пожалуйста.

ВД: Ты нанес больше всего ударов?

ИР: Не знаю.

ВД: Так сказали остальные.

ИР: Ну, значит, так и было.

ВД: Зачем ты бил?

ИР: Он же, блин, педик.

ВД: Педик?

ИР: Типа лапал девчонок за сиськи. Подружек своей дочки. Ну, блин, понимаете?

ВД: Как ты бил?

ИР: Просто бил. По нему.

ВД: Сколько раз?

ИР: Да откуда ж я знаю?

ВД: Примерно.

ИР: Ну, раз двадцать. Или тридцать.

ВД: Пока он не умер.

ИР: Типа того.


А два дня спустя в Стокгольме произошло, пожалуй, самое жестокое из убийств: пьяный мужчина, которого средь бела дня окружила группа кричащих молодых людей, вооруженных бейсбольными битами.


Ведущий допрос (ВД): Где ты сидел?

Рогер Карлссон (РК): На другой скамейке.

ВД: Что ты там делал?

РК: Глядел на него. Я знаю, кто он. Он никак не мог перестать.

ВД: Перестать?

РК: К телкам клеиться. К маленьким.

ВД: Что он делал?

РК: Он их обзывал. Трех телок. Кричал, что они шлюхи.

ВД: Он кричал «шлюхи»?

РК: А потом норовил схватить их за задницы, когда они проходили мимо.

ВД: Схватил?

РК: Да он тормоз. Но хотел.

ВД: Что делал ты?

РК: Телки убежали. Он их напугал. Он всегда их пугает.

ВД: Что ты тогда сделал?

РК: Двинул его.

ВД: Как?

РК: Битой. В живот. Со скамейки свалил.

ВД: Только ты один?

РК: Остальные тоже подошли.

ВД: Остальные?

РК: Нас много было. Мы все ждали.

ВД: У всех было оружие?

РК: Ага, биты.

ВД: И что он сделал, когда ты его ударил?

РК: Заорал чего-то. Типа «какого черта?».

ВД: И что ты тогда сделал?

РК: Тоже заорал. Что он мерзкий ублюдок.

ВД: А дальше?

РК: Мы стали его бить. Все сразу. Но недолго.

ВД: Когда он умер?

РК: У меня еще кастет был с собой. Я его тоже применил.

ВД: Когда ты его применил?

РК: После. Чтоб удостовериться.

ВД: В том, что он мертв?

РК: Да. Бешеных собак можно убивать. Это законно.


Установить личность убитого оказалось сложно, двое районных участковых догадались по одежде, что это Гурра Б., местная знаменитость; уже лет тридцать он, пребывая в состоянии вечного алкогольного опьянения, сидел на скамейке в Васапарке и осыпал черной бранью каждого, кто проходил мимо.

Они разделись догола, едва закрыли за собой входную дверь. Как давно они не занимались любовью! И теперь прижимались друг к другу, пока от тепла кожа не сделалась гладкой и скользкой, и целые сутки не отпускали друг друга. Словно в любую минуту кто-то мог войти и отнять у них эту близость, словно телесный контакт дарил не просто защищенность, но силу жить и выжить. Никогда раньше Фредрик не испытывал к женщине таких чувств, он нуждался в ней, нуждался в другом человеке. Он вдыхал ее запах, ласкал, входил в нее, но этого как бы не хватало, он не мог насытиться ею, хотел еще большей близости, несколько раз куснул ее, в ягодицы, в бедро, в плечо, она смеялась, а он был серьезен, хотел завладеть ею, поглотить ее целиком.

Всю неделю он не выходил из дому. На улице караулили журналисты; их вопросы, камеры, улыбки — он подождет, когда они уберутся. Микаэла дважды выходила за покупками, так они не отставали ни на шаг, шли за ней от забора по Стургатан до самого ИСА Бенгтссона, ходили за ней по магазину, спрашивали, как он себя чувствует, она молчала, как договорились, кто-то громко выкрикнул ее имя, когда она закрыла за собой входную дверь.

Комнату Мари Фредрик обходил стороной. Ведь она там, да, там, а в то же время и не там, эта комната, от которой ему никогда не отрешиться, высасывала из него все жизненные силы, и он просто-напросто не хотел там бывать, знал, что рано или поздно придется переехать, если жизнь вообще где-то и продолжается, то уж точно не здесь, не среди развалин прошлого.

Он был свободен, но по-прежнему сидел взаперти. Газет не читал, не хватало сил, телевизор не смотрел. Убитая девочка и отец, застреливший убийцу, — ничего больше для него не существовало, он не мог понять, что и несколько недель спустя есть повод для публикаций, что по-прежнему есть общественный интерес. У него была жизнь, теперь ее нет, и эту жизнь, которой у него нет, они отнимали у него, делали общественным достоянием.

На второй день он тоже крепко обнимал Микаэлу Они снова и снова любили друг друга, со всей энергией, и скорбью, и утешением, и виной, и страхом, а последние разы соитие происходило уже чисто механически, они надавливали на те точки, на какие нужно надавить, чтобы как можно скорее достичь оргазма. Им было невмоготу смотреть друг на друга, чувствовать друг друга, оба испытывали только напряжение и беспокойство и в конце концов лишь плакали, склонив голову и следя, как пенис медленно входит во влагалище, сил уже не осталось, еще одного раза им не выдержать, они знали, что удушливый страх по-прежнему внутри и тотчас проснется, едва они оторвутся друг от друга.

Весь третий день Фредрик пил. Именно так ему с давних пор представлялась собственная смерть, когда однажды его время истечет, когда тело так ослабеет, что он поймет: пора. Он был уверен, так будет легче, легче умереть. И теперь сделал попытку — конечно, алкоголь действовал парализующе, на время отталкивал день прочь, но мучительный страх оставался, как и проклятое одиночество.

Потом он большей частью валялся в постели. Целых три дня, но заснуть так и не мог, все время крепко обнимал Микаэлу, но и заняться любовью не мог, принес было бутылку, но не мог ни пить, ни даже есть. Несколько раз Микаэла уговаривала его обратиться к врачу, Фредрику уже предлагали помощь врачей и психологов, но он отказался, и тогда, и теперь.

Пожалуй, именно поэтому он весьма безразлично отнесся к вечернему звонку Кристины Бьёрнссон. Было полдвенадцатого, они переглянулись, решили, что это журналисты, но в конце концов все-таки сняли трубку.

Микаэла — поняв, в чем дело, — начала истерично сыпать вопросами еще во время разговора, а Кристина, похоже, старалась на свой юридический лад утешить его, однако он не мог разделить их чувства, совершенно не мог, ведь ничего не существовало, по крайней мере здесь.

На самом деле известие, что прокурор обжаловал постановление суда и принял решение на следующий день снова потребовать его ареста, он воспринял чуть ли не с облегчением.

Они опять лишат его обыденности.

Превратят часы в процесс, во что-то существующее вовне и оттого как бы нереальное, но все равно заставляющее его участвовать и таким образом не видеть другое, реальное, заключенное в его душе, отныне и навек.

Закончив разговор, он снова лег в постель. Долго целовал Микаэлу, он снова постарается заняться с ней любовью.

Черный автомобиль, они всегда черные, с дополнительными зеркалами заднего вида и стеклами, сквозь которые ничего не видно. Приехали за ним рано утром, трое полицейских; двоих — хромого и вежливого — он уже знал, третий, молодой здоровяк, сидел за рулем. Все трое в штатском, встретили его у дверей, говорили мало, позволили ему обнять Микаэлу, подождали, когда он соберется. В полном молчании они проехали через Стренгнес — он сидел на заднем сиденье рядом с хромым, с Гренсом, — и за несколько минут добрались до трассы Е-20, где еще увеличили скорость. Второй черный автомобиль шел сзади, впереди — полицейский мотоцикл.

Гренс попросил сидящих впереди убавить громкость радиосвязи и вставить в сиди-плеер диск, который он держал в руке. Вежливый, Сундквист, спросил, неужели и на обратном пути без этого не обойтись, Гренс раздраженно заворчал, и в конце концов молодой здоровяк сказал «черт с вами, давайте сюда ваш диск» и включил плеер.

Сив Мальмквист. Фредрик был совершенно уверен.

Как сладко о мехах и о машинах
ты мне шепчешь
и думаешь, приду, лишь пальчиком поманишь.
Гренс закрыл глаза, медленно покачиваясь взад-вперед. Фредрика передернуло. Текст невыносимый, как и ее бойкий, озорной голосок конца пятидесятых — начала шестидесятых, времен наивной Швеции, неиспорченной, полной надежд, времен расцветающего мифа, и выглядело все тогда не так, конечно, он был в ту пору ребенком, но помнил отца и побои, помнил мать и ее сигареты «Кэмел», когда она отводила глаза, не было никакой Сив Мальмквист, ни тогда, ни теперь, это чистой воды самообман и бегство, и он едва не спросил зажмурившегося полицейского, от чего он убегал, почему упорно не желал оставить то, что даже тогда, давным-давно, не существовало, в какой норе он с тех пор прятался?

Сив пела всю дорогу. Пятьдесят минут до крунубергского СИЗО. Гренс ни разу не открыл глаза. Двое впереди смотрели перед собой, мысленно находились в другом месте.

Они увидели их сразу, как только свернули на Бергсгатан.

Еще больше, чем в прошлый раз.

Тогдашние две сотни демонстрантов обернулись пятью сотнями.

Люди стояли лицом к зданию СИЗО, кричали хором, грозили плакатами, плевались, насмехались, время от времени швыряли булыжники в сторону подъезда. Несколько секунд — и один из толпы заметил приближающийся мотоцикл и две легковушки. Все побежали навстречу, взялись за руки и быстро окружили машины. Потом цепью легли на землю, мотоцикл и машины не могли двинуться ни вперед, ни назад. Молодой здоровяк обвел взглядом своих пассажиров, как бы ища поддержки, после чего схватил микрофон полицейской радиосвязи:

— Прошу подкрепления! Повторяю, прошу подкрепления!

Почти сразу из динамика послышалось:

— Количество противников?

— Несколько сотен! Демонстранты возле Крунуберга.

— Подкрепление будет с минуты на минуту.

— Есть опасность, что они попытаются освободить арестованного!

— Езжайте дальше. Езжайте дальше!

Фредрик видел людей вокруг машины. Слышал, что они кричат, видел надписи на плакатах, но не понимал. Что они здесь делают? Он их не знает. Зачем они используют его имя? Случившееся не имеет к ним никакого касательства. Это его схватка. Его кошмар. Большинство из них лежали на земле, прямо под ним. Рисковали жизнью. Ради чего? Знают ли они? Он их не просил. Они ничем не отличаются от репортеров, стоявших у его забора. Что те, что другие паразитируют на чужой беде. В данный момент на его собственной. Почему они так делают? Разве они потеряли единственную дочь? Разве застрелили другого человека? Эх, если б у него достало храбрости опустить стекло и спросить их, заставить посмотреть ему в глаза.

Они молча сидели в машине, окруженные, парализованные. Молодой здоровяк явно нервничал, тяжело дышал, размахивал руками, то отпуская ручной тормоз, то дергая рычаг коробки передач. Сундквист и Гренс не шевелились, будто не обращали внимания на происходящее, терпеливо ждали.

Снова голос из динамика:

— Всем постам. Сотруднику возле Крунуберга, на Бергсгатан, нужна помощь. Около пятисот демонстрантов, вооруженных камнями. Приказываю разогнать демонстрацию, но больше ничего не предпринимать. Ваше личное мнение держите при себе.

Гренс посмотрел на него. Хотел увидеть его реакцию. Но не увидел. Фредрик слышал сообщение, удивился его содержанию, но ничего не выказал, ничего не сказал.

Молодой здоровяк включил задний ход. Движок взревел. Машина сдала назад на несколько дециметров, он словно проверял храбрость демонстрантов.

Они по-прежнему лежали.

Кричали.

Он врубил первую передачу, проехал вперед метр-другой, мотор снова взревел. Демонстранты лежали, теперь уже насмехались, распевая песни о легавых свиньях.

Внезапно некоторые встали, направились к машине.

Подобрали булыжник, швырнули в заднее стекло. Оно разбилось, камень отскочил от сиденья между Фредриком и Гренсом, ударился о спинку водительского кресла и упал на пол. Фредрик почувствовал, как на шею посыпались осколки.

Больно. Он посмотрел на Гренса, у того по щеке текла кровь. Молодой здоровяк, чертыхаясь, опустил боковое окно, достал оружие. Направил пистолет в небо, сделал предупредительный выстрел.

Демонстранты бросились на землю. Водитель так и держал пистолет за окном.

Неожиданно его ударили по плечу, раз и другой — пистолет выпал из его ладони. Парень лет двадцати мигом подобрал оружие, встал и, держа его обеими руками, прицелился в лицо молодого здоровяка.

— Езжай! — гаркнул Эверт Гренс. — Езжай, мать твою!

В голову водителя целился пистолет. Впереди на земле лежали люди. И позади тоже. Он медлил.

Пуля прошла в нескольких сантиметрах от его левого уха и, пробив лобовое стекло, вылетела наружу.

Он ничего больше не слышал, устремил взгляд на дерево впереди и нажал на газ. Люди за окном кричали, когда он проехал по ним. Их тела беспорядочно стучали о днище автомобиля. Машина выбралась на Бергсгатан и уехала, как раз когда прибыли первые два автобуса с подкреплением. Демонстранты уже вскочили на ноги и толпой бросились к вновь прибывшим полицейским, окружили их, навалились на автобусы, раскачали и перевернули. Потом отступили, подождали, пока полицейские, снаряженные для борьбы с уличными беспорядками, выбрались наружу и выстроились шеренгой. Кое-кто из демонстрантов спустил штаны и принялся мочиться.

Его поместили в другую камеру, не в ту, что прошлый раз. На другом этаже, ближе к середине коридора. Но она точь-в-точь такая же. Четыре квадратных метра: койка, стол и раковина для мытья и справления нужды. Снова та же мешковатая роба. Ни газет, ни радио, ни телевизора, ни посещений.

Он не возражал.

Им его не сломить. Как вышло, так и вышло. Он не хотел читать, не хотел никого видеть, не хотел тосковать.

Когда его вели по коридору в камеру, навстречу попался один из заключенных. Они узнали друг друга. Фредрик много раз видел его на фотографиях, это один из самых известных в стране преступников, из тех, что неизменно вызывали у народа симпатию и пользовались широкой популярностью, оттого только, что по выходе из тюрьмы сразу же совершали какое-нибудь мелкое преступление, словно стремились уйти от другого общества, существовавшего за пределами зоны. Увидев Фредрика, заключенный вздрогнул, шагнул к нему, крепко хлопнул по спине и по плечу и сказал, что он-де герой, и что ему нельзя падать духом, и чтоб он сообщил, если вертухаи вдруг начнут донимать, он мигом призовет их к порядку.

Вертухай не донимал. То ли сам раскумекал, то ли помогли ему — так или иначе, в дверное окошко никто подолгу не пялился, кофе Фредрику подавали чаще, чем положено, а на «проветривание» в клетке на крыше отводили куда больше часа, он это знал, и вертухай тоже, и несколько дней ему доставалась двойная порция — целых два часа за забором и колючей проволокой, но с небом над головой.

Кристина Бьёрнссон приходила к нему через день. Она ссылалась на документы и на стратегию, но фактически с прошлого раза ничего не изменилось, аргументация апелляционного суда не будет отличаться от аргументации суда низшей инстанции; адвокат приходила, главным образом чтобы приободрить его, передать приветы от Микаэлы, внушить ему веру в продолжение, в будущее.

Он ценил ее старания, слухи не лгали, она действительно прекрасный специалист. Но на сей раз, нет, на сей раз ничего не выйдет, в суде низшей инстанции единственный юрист — судья — воздержался. Теперь же, в апелляционном суде, заседали только юристы, неспециалистов здесь не было, а юристы смотрели на реальность с точки зрения буквы законы, с точки зрения параграфов и профессиональной практики. Он сдался. И сказал ей об этом, а она загорячилась, объявила, что сдавшийся уже, считай, приговорен, что это чувствуется в зале суда, что это равнозначно признанию вины. Она приводила пример за примером, многие приговоры были ему знакомы, она защищала людей, которые совершали самые идиотские преступления, и их оправдывали, потому что они не сомневались в оправдании, их внутренний настрой становился всеобщим ощущением в зале суда.

Охранник постучал в дверь. В окошке появился поднос с соком, куском мяса и картошкой. Он покачал головой. Еда его не интересовала. Наверняка вкусно. Но есть не хотелось. Ему словно бы вообще стало противно есть, ведь с едой ты словно продолжал жить как ни в чем не бывало. А если не ешь, то ни в чем не участвуешь. Это не его жизнь. Он ее не выбирал.

Когда процесс возобновился, его каждое утро отвозили в новый зал безопасности на Бергсгатан, куда после угроз перенесли слушания. В апелляционном суде действовала сокращенная процедура, некоторые свидетельские показания представляли в аудиозаписи, иные вопросы задавались сугубо формально. Процесс занял три дня. Он сидел на том же стуле, что и раньше, отвечал на те же вопросы. Похоже на спектакль — прошлый раз они репетировали, а теперь играли премьеру, которая будет отрецензирована. Он старался сидеть выпрямившись, выглядеть спокойным, уверенным, что его снова оправдают, но получалось плоховато, ведь ему было все равно, и он не чувствовал уверенности, что хочет домой, и они наверняка это замечали, видно же.

Фредрик больше не тосковал. Исчерпал тоску до дна. Вечерами после дневных слушаний лежал на койке и смотрел в потолок, стараясь в желтой, как моча, краске разглядеть былую жизнь. Один час.

Друзей у него немного, и так было всегда, те, что остались, жили теперь далеко, один в Гётеборге, другой в Кристианстаде, в сущности, они не участвовали в его будничной жизни, а потому тюремный срок не изменил бы их взаимоотношения.

Еще час.

Ни братьев, ни сестер у него нет, как нет и родителей.

Еще час.

У него есть Микаэла, он думал, что любит ее, и это правда, но Микаэла по-прежнему молода и не может жить с ним в скорби по его ребенку, это несправедливо.

Еще час.

Она говорила, что хочет этого, и он верил, когда она так говорила, сейчас, но однажды им придется идти дальше, и она не выдержит, не сможет жить с убитым пятилетним ребенком, запечатленным в каждом вдохе и выдохе.

Еще час.

Потолок цвета мочи.

Еще час.

Странное дело.

Еще час.

Всю жизнь он провел на бегу, до краев заполняя каждое мгновение, боясь, что все вдруг опустеет, перестанет существовать.

Еще час.

Так и жил, цеплялся за дни, чтобы заглушить вечное беспокойство и уйти от одиночества.

Еще час.

Даже в ту пору, когда вокруг были люди, от которых он зависел, когда он ловил настоящее, чтобы увидеть их.

Еще час.

И вдруг, когда их не стало, когда ему нет надобности в этом треклятом настоящем, только оно и осталось — желтый, как моча, потолок, время, мысли, ничто больше не имело значения, он не мог ни на что повлиять, ничего изменить, и это внушало спокойствие, он был совершенно спокоен, как мертвец.


Слушания продолжались почти неделю. Вынесение приговора дважды откладывали, каждая буква важна, каждое слово, этот приговор будут детально анализировать все СМИ, его целиком напечатают крупные газеты, телегеничные эксперты будут разбирать его в выпусках новостей; за судьбой отца, застрелившего убийцу пятилетней девочки, следили люди, разделявшие его скорбь о потерянной дочери,

люди, считавшие, что убийство есть убийство, независимо от обстоятельств,

люди, уважавшие его за мужество и за защиту, какую он им обеспечил, сделав то, чего не сумело сделать общество,

люди, говорившие о непростительной мести и требовавшие длительного тюремного срока, в назидание остальным,

люди, которые истязали и убивали других сексуальных преступников, ссылаясь на выводы суда низшей инстанции о необходимой самообороне.


Приговор вынесли в субботу. Утром, в девять часов четырнадцать минут. Полный текст можно было получить у охранника зала безопасности в здании стокгольмского суда. Журналисты выстроились в очередь, с мобильными телефонами в руках, чтобы быстро передать в редакцию новый текст, рядом фоторепортеры, чтобы отснять во всех ракурсах кипы документов; присутствовали там и прокурор Огестам, и Кристина Бьёрнссон, и кое-кто из любопытной публики. Фредрик узнал обо всем через ненавистное дверное окошко. От охранника, приносившего ему дополнительный кофе и продлевавшего прогулки. Тот сказал, что ему очень жаль, что это ужасно, что поднимется несусветная шумиха.

Десять лет.

Апелляционный суд приговорил его к десяти годам тюрьмы.

Малосрочник сожалел. Зря он так. Зря так отметелил Хильдинга. Чертов Хильдинг! Кретин вонючий! Какого дьявола ему понадобилось ныкать всего «стеклянного турка»? Какого хрена он тусовался с крутым бугаем, до дна опустошив огнетушитель? Все сусло драной кошке под хвост. Как тут не отметелить. Хорошенькое дело, если б Хильдинг все заглотал, а после безнаказанно отплясывал по отделению! Так нельзя. Нельзя! Только вот зря он этак его уделал. Видок-то у Хильдинга был аховый. Наложат швы, это понятно, но назад он уже не вернется. Сюда точно не вернется. В Тидахольм отправят. Или в Халль. Они всегда так делают. Назад никогда не отсылают. Маловато их осталось.

Хильдинг в больничке. Вонючий педофил Аксельссон, который после предупреждения сбежал в карцер и засел там, поджав хвост. Бекир, хотя нет, этот уже откинулся.

Сконе. И Драган. Блин, трубочку не с кем выкурить. Потом бугай этот. И русский. И другие психи.

Да, погорячился он. Зря бил так долго. Зря не перестал, когда Хильдинг отрубился.

На улице по-прежнему дождь. Уже которую неделю. Ни хрена не поймешь. Сперва несусветная жара неделю за неделей, даже член не вставал. Потом мокрота, да какая — никто носу не высунет на воздух. Никак им не угодишь, мать их так. Идиоты вонючие.

Он посмотрел в окно. Дождь стекал по стене. Футбольные ворота того гляди сдует. Двое типов шли по прогулочной дорожке. Он не мог разглядеть, кто это, оба в плащах с капюшонами.

Малосрочник обернулся. Четверо у бильярдного стола, русский, ворча, ходил вдоль бортика, натер мелом кий, забил несколько шаров и передал ход Яношу. Тот тоже ворчал, особенно громко, когда загнал в лузу черный и проиграл. Малосрочник никогда не любил бильярд, бабская игра — двигать длинными палками по зеленому столу. Он играл в карты. В мулле, иногда в покер. Но не сегодня. Не сейчас. Неохота. Сейчас там сидит Йохум со Сконе и Драганом, раздает да мухлюет. Все не то, все не так без Хильдинга-Задиринга.

Малосрочник решил выйти — один хрен, что там, что тут. Ему нужен свежий воздух, плевать, что дождь поливает. Он пошел к выходу. Подойдя к двери, заглянул в караулку. Трое вертухаев. Чем они только, мать их так, занимаются целыми днями? Просиживают дыры в штанах, да еще и бабки за это получают? Черт подери!

Он остановился у самого стекла. Не видел их. Но слышал. Разговаривают-то громко. Голоса вроде как возбужденные. Полных фраз он не ухватывал, слова разбегались во все стороны, невозможно собрать в более-менее осмысленное целое.

Несколько слов он разобрал. Сексуальный маньяк. Он слышал их много раз. Длительный срок. Он четко услышал: длительный срок. Потом уловил обрывок предложения: у Оскарссона в камере.

О чем они там базарят, черт побери? Еще один насильник? Здесь? Они что, ничего не поняли? Не видели разве, как удирал отсюда Аксельссон? Они ведь раздобыли его личный номер, и узнали приговор, и до смерти бы забили, если б кто-то его не предупредил.

Эти вертухаи никогда ни слова не говорили. Расхаживали себе взад-вперед по отделению, гремя связками ключей, и помалкивали в тряпочку. А теперь вон как разволновались. Наперебой тарахтят. Он услышал: герой. Услышал: убийца. И снова: сексуальный маньяк.

Мало тут одного засранца педофила! Нового приволокли! Черт бы их побрал!

Малосрочник с трудом стоял на месте. Внутри нарастало бешенство, он чувствовал, как побагровело лицо, как от злости перехватило горло.

Стулья шаркнули по полу. Они там встали. Малосрочник поспешно шагнул назад. Вертухаи вышли из караулки, продолжая разговор, один, как ненормальный, размахивал руками. Малосрочник уловил последние фразы, они стояли совсем рядом, и он отчетливо их слышал. Первый спросил, какого черта этому герою здесь делать. Второй сказал, что не знает, что заключенных с таким длительным сроком здесь еще не бывало. Снова первый: мол, опасность миновала, больше он нападать не станет, он свое дело сделал. Они вошли в отделение. Русский поднял взгляд от бильярдного стола, крикнул: вертухаи в отделении! Малосрочник двинул дальше, мимо караулки, стал выбирать дождевик. Нашел подходящий и пару сапог, малость великоваты, но сойдут. Вышел под проливной дождь, широким шагом направился к прогулочной тропинке. Злость, сдавившая горло, требовала выхода, его затрясло, он заорал: «Ну, погодите, сволочи!» Решено: он разберется с этим ублюдком, нечего им сызнова пихать насильника к нему в отделение, черта с два он это допустит! Если вонючий педофил сюда попадет, то отсюда он уже не выйдет.

Он помочился в раковину. Не было у него желания звать охранника, чтобы тот проводил его в туалет, не было желания отвечать на любопытные вопросы о приговоре.

Десять лет.

Он даже не понимал, сколько это. Кристина Бьёрнссон навещала его накануне. Пришла после обеда, разбирала вместе с ним приговор, объясняла отдельные пункты. Она собиралась обжаловать приговор в Верховном суде. Хотела создать прецедент, испытать силу права на самооборону. Он ответил, что не хочет продолжать. Хватит. Неинтересно ему. Что случилось, то случилось. Он застрелил человека, отнявшего у него дочь. И ему этого достаточно. А тюрьма или нет — без разницы.

Десять лет.

Ему будет почти пятьдесят.

Он ополоснул руки, стал посередине камеры.

Осужденный сексуальный убийца совершил побег, втыкал Мари в промежность острые металлические предметы, онанировал на нее, искромсал ее. Отец убитой девочки помешал ему сделать это снова. За это его посадили в камеру, отрезав от реальной жизни, на десять лет, сейчас ему сорок, а выйдет он почти в пятьдесят. Он невольно рассмеялся. Пнул ногой раковину и хохотал, пока не закололо в груди.

Охранник, тот, что давал ему дополнительные поблажки, обеспокоенно постучал в дверь, открыл окошко:

— В чем дело?

— А что?

— Шуму многовато.

— Уже и смеяться нельзя?

— Можно.

— Ну и оставь меня в покое.

— Просто я не хочу, чтобы ты наделал глупостей.

— Я не собираюсь делать глупости.

— С таким приговором люди иной раз совершают ошибки.

— Слушай, я просто смеюсь, о'кей?

— Ладно. Я зайду через несколько минут. Собирайся.

— Собираться?

— Тебе нашли место.

Он сел на койку. Желтый, как моча, потолок, белые стены, грязный пол. Его увезут отсюда. Надо собираться. А что собирать-то? Целлофановый пакет с зубной щеткой, пастой и мылом? Он встал, открыл пакет, сложил туда туалетные принадлежности. Всё. Готово.

Охранник постучал. Открыл дверь. Молодой парень, не старше двадцати пяти. Волосы дыбом. В одной ноздре колечко. Он музыкант. Или хотел стать им. И часто говорил об этом. Словно думал, что Фредрику интересно знать. Словно показывал, что он не только охранник, но и человек, со своими мечтами. А это просто заработок, пока он ждет контракта на запись. Ждет уже несколько лет и готов ждать еще несколько. Пока не станет слишком стар. Лет до тридцати, примерно. Вот сейчас он вошел в камеру, положил руку Фредрику на плечо.

— Ты знаешь мое мнение.

— Извини, но твое мнение меня не интересует.

— С ума сойти. Сажать тебя — дичь какая-то, в голове не укладывается.

— Мне неинтересно.

— Мы все так считаем. И охранники, и зэки, мы все думаем одинаково. А я подобного согласия не припомню.

Фредрик протянул свой пакет:

— Я собрался.

— Понятно, в моих словах не больно-то много утешения.

— Я готов к выходу.

— Тебя должны были оправдать.

— Я готов.

— Во дворе довольно много народу. Они знают, куда тебя повезут.

— А я и этого не знаю.

— Нас много, которые знают. Мы постарались, чтоб их услышали. В смысле — протесты.

— Ты прав. Никакого утешения.

Фредрик снова остался один. Стал ждать. Ему вернули обычную одежду. Он наденет ее на несколько часов. Потом снимет, запрет шмотки в шкаф до того дня, когда снова выйдет на свободу. Вместо этой одежды ему выдадут другую. Мешковатую. Тюремную робу.

На этот раз никто не стучал. Они неожиданно распахнули дверь, вошли. Двое охранников и двое полицейских в форме. Чуть позади Гренс и Сундквист.

Фредрик знал, что они придут. И все равно удивился. Отвернулся от четверых, что вошли в камеру, стараясь перехватить взгляд Гренса.

— Зачем?

Гренс вроде как не понял.

— Зачем так много? Зачем полицейские в форме?

Свен вилять не стал. Ответил:

— Мы так решили.

— Вижу. Интересно, зачем?

— Есть информация, что при перевозке в Аспсос могут возникнуть проблемы.

Фредрик вздрогнул:

— В Аспсос? Это туда меня определили?

— Да.

— Он ведь именно оттуда сбежал.

— Вы попадете в другое отделение. В общережимное. Лунд сидел в спецотделении для сексуальных преступников.

Фредрик шагнул в сторону двери, к Свену. Полицейские в форме тотчас стали между ними, задержали его. Он с раздражением передернул плечами, раз-другой, пока они не разжали хватку, и вернулся в камеру.

— Вы сказали «проблемы»?

— Вас будут транспортировать с полицейским сопровождением.

— Что, похоже, будто я намерен сбежать?

— Это все, что я могу сказать.

Раннее утро. На улице дождь, капли мерно стучали по металлическому подоконнику за решеткой, так же упорно, так же безостановочно, как все предшествующие дни.

Он будет прямо-таки скучать по этим звукам.

Он шел к микроавтобусу. Дождь лил как из ведра, и он здорово промок на коротком пути от подъезда крунубергского СИЗО до автобуса с включенным мотором, стоявшего у тротуара на улице. Шаги получались семенящие, ножные кандалы не давали как следует поднять ногу.

Вряд ли его считали кандидатом на побег.

Ему лишь приписывали небольшой риск повторить свое преступление; он уже застрелил того, кого хотел застрелить.

Тем не менее при перевозке приняли максимальные меры безопасности. Две патрульные машины с включенными мигалками в нескольких метрах впереди автобуса. Два мотоцикла с полицейскими в форме позади. Демонстрация, состоявшаяся несколько недель назад у Крунуберга, еще не забыта, одна мысль о ней наводила страх. Лежащие на земле люди, по которым проехал автомобиль, пистолет, направленный в висок полицейского, перевернутые автобусы и демонстранты, мочившиеся на тех, кто из них вылезал. Такое не должно повториться.

Ни в коем случае.

Он сидел на заднем сиденье, между Эвертом Гренсом и Свеном Сундквистом. Они казались ему давними знакомыми. Ведь когда пропала Мари, они стояли перед «Голубкой», допрашивая одного за другим. Они ждали в Институте судебной медицины у стола, где она лежала. Одетые в черное, присутствовали на похоронах. Они забрали его из Стренгнеса перед апелляционным процессом, целый час Сив Мальмквист. На сей раз тоже. Потом они оставят его в покое.

Завязать бы с ними разговор. Сказать что-нибудь.

Он не мог.

И нужды не было.

Вежливый, по имени Сундквист, начал сам:

— Мне сорок. — Сундквист посмотрел на него. — Исполнилось в тот день, когда убили вашу дочь. У меня в машине лежали торт и вино. До сих пор не отпраздновал.

Фредрик Стеффанссон не понял. Он что, насмехается? Или считает, что его надо пожалеть? Он не ответил. Нужды нет. Сундквист не ждал диалога.

— Я двадцать лет в полиции. Всю мою взрослую жизнь. Ужасная профессия. Но другой у меня нет. Это все, что я умею.

Оставалось проехать километров пятьдесят. Тридцать пять — сорок минут. Фредрик больше не хотел слушать. Хотел зажмуриться. Считать часы. Отсчитывать десять лет.

— Я всегда считал, что приношу пользу. Делаю доброе дело. Поступаю справедливо. Может, так оно и есть. — Все это время Сундквист сидел повернувшись к нему лицом, Фредрик чувствовал его дыхание. — Но сейчас. Вы понимаете? Конечно, понимаете. Понимаете, как мне стыдно сидеть здесь и охранять вас, перевозить вас в учреждение, где вас посадят за решетку. Черт подери! Обычно я никогда не ругаюсь, но сейчас… Черт подери, Стеффанссон, черт подери!

Наверное, это симпатия. Только вот Фредрик плевать хотел на симпатию.

Сундквист наклонился вперед, потянул Фредрика Стеффанссона за мокрую рубашку.

— Несколько месяцев назад здесь точно так же сидел Лунд. А теперь вы. Как обыкновенный убийца. А я слежу, чтобы обошлось без эксцессов. Стеффанссон, я искренне прошу у вас прощения.

До сих пор Эверт Гренс молчал. Теперь же он откашлялся и произнес:

— Свен. Достаточно.

— Достаточно?

— Да, достаточно.

Некоторое время ехали в тишине. Трасса с ограничением скорости до девяноста, в нескольких десятках километров к северу от Стокгольма. Дождь не унимался. Дворники двигались вправо-влево, сгоняя воду, хлеставшую по лобовому стеклу.

Автобус съехал с магистрали, миновал кольцевую развязку, две бензоколонки, свернул на дорогу поуже, с домами по обеим сторонам. Именно здесь появились первые демонстранты.

Километр за километром. Длинная вереница людей, которые пели, кричали хором, размахивали большими плакатами.

У Фредрика засосало под ложечкой, как во время демонстрации у Крунуберга. Чужие люди скандировали его имя, они не знали его, не имели к нему ни малейшего отношения. Что давало им такое право? Они стояли здесь не ради него. А ради самих себя. Это их манифестация, не его. Их страх, их ненависть.

Последние сотни метров — строй демонстрантов уплотнился. Щебеночная дорога к большим воротам Аспсосского учреждения. Фредрик потупил взгляд, неотрывно смотрел на свои колени. На сей раз обстановка спокойнее, в атмосфере нет ни угрозы, ни агрессии, но он не мог на них смотреть, не мог, и всё, будто испытывал отвращение.

На некотором расстоянии от ворот автобус остановился. Дальше просто-напросто не проехать. Эверт Гренс быстро прикинул — демонстрантов тут несколько тысяч. Молча стоят. На дороге. Между автобусом и воротами Аспсосского учреждения.

— Просто сидим. И ждем. — Эверт обращался к молодым коллегам на переднем сиденье, к Фредрику, к Свену. — Такого, как прошлый раз, не будет. Они только показывают свое отношение. Не провоцируйте их. Скоро их уберут.

Фредрик не поднимал глаз. Он устал. Хотел спать. Хотел покинуть автобус и людей за окном, хотел надеть бесформенную тюремную робу и лечь на койку в своей камере. Хотел увидеть потолок, лампу на нем, считать часы.

Ждали они двадцать минут. Демонстранты не пели, не кричали, просто стояли безмолвной стеной. Пока не подъехало подкрепление. Шестьдесят полицейских. Со щитами и дубинками они приблизились к толпе, начали расчищать дорогу. Никакого шума, никаких угроз. Они методично уносили от ворот недвижимых людей, которые мешком висли у них на руках. Когда просвет достаточно расширился, автобус медленно тронулся с места. Те, кого унесли, назад не бежали. Они вообще не шевелились. Автобус проехал буквально в нескольких сантиметрах от стены демонстрантов. Люди стояли выпрямившись, смотрели, как он едет мимо, приближается к воротам и въезжает на территорию тюрьмы.

Эверт и Свен держали Фредрика за плечи. Последние метры до караульного помещения они прошли пешком. Оба посмотрели на него, коротко кивнули, повернулись и пошли прочь. Они уже не в ответе за Фредрика Стеффанссона. Они арестовали его, он получил приговор и доставлен на зону. Где и останется под надзором. На десять лет. Чтобы не совершить снова то же преступление.

Фредрик проводил полицейских взглядом. Они возвращались в другое общество, в то, что вовне. Двое охранников провели его внутрь, в первую комнату слева, с открытой дверью. Там его внесут в списки.

Оба наблюдали, как он раздевался. Надев резиновые перчатки, осмотрели его рот, потом раздвинули ему ягодицы, прощупали анальное отверстие. Забрали его одежду, положили в шкаф. Выдали ему мешковатую робу, он ее принял, надел. Он заключенный, на нем тюремная роба, он один из многих. Охранники провели его в другое помещение — койка, стол, решетка на окне и стена поодаль, — велели ждать и заперли дверь, сказав, что скоро его отведут в отделение.

Целый час он сидел на стуле в ожидании.

Снаружи лил дождь, на газоне между серой бетонной стеной и зарешеченным окном появились лужи.

Он старался думать о Мари, но не получалось.

Она не хотела оставаться в его мыслях. Ускользала. Ее лицо — как в тумане, ее голос, он его не слышал, не помнил, как он звучал.

В дверь постучали.

В замке повернулся ключ. Вошел мужчина в форме охранника. Вроде бы знакомый, Фредрик видел его раньше, только вот где?

— Прошу прощения, я ошибся.

Охранник быстро огляделся и шагнул к выходу.

Фредрик напряг память. Знакомый. А может, и нет.

— Постойте!

Охранник обернулся:

— Да?

— Что вы хотели?

— Ничего. Я ошибся дверью.

— Я вас знаю. Кто вы?

Охранник медлил. Несколько месяцев он пытался подавить чувство вины, и теперь оно нахлынуло вновь.

— Меня зовут Леннарт Оскарссон. Я начальник одного из здешних отделений. Так называемого отстойника. Это одно из двух отделений, где содержатся сексуальные преступники.

По телевизору. В интервью. Вот где Фредрик видел его.

— Это ваша вина.

— Я отвечал за него. Я дал добро на перевозку в больницу, и он сбежал.

— Это ваша вина.

Леннарт Оскарссон смотрел на человека, который сидел в метре-другом от него. И думал о времени, минувшем с тех пор, как Лунд совершил побег, с тех пор, как отец, сейчас винивший его, потерял свою дочь. Уже тогда Оскарссон носил в себе чувство вины — его измена Марии, чувства к Нильсу, он пытался любить обоих, но все провалилось. Потом Лунд и девочка, изрезанная, лежащая под елкой, — казалось, чувство вины уже переполнило чашу; Мария, и Нильс, и Бернт Лунд, и Мари Стеффанссон, и Фредрик Стеффанссон преследовали его днем и ночью, он прятался, лежал в постели, не смел встать.

— Я много говорил о вас с одним коллегой. С коллегой, которому доверяю. Фактически мы вместе живем. Я всегда его слушаю. И мы одного мнения. Лунд сидел здесь, но мы обеспечивали ему весь возможный уход. Испробовали все существующие формы терапии.

Леннарт Оскарссон по-прежнему стоял в дверях. Они ровесники. На лбу у него выступил пот, волосы взмокли.

— Я очень сожалею о случившемся. Но теперь мне надо идти.

— Это ваша вина.

Леннарт Оскарссон протянул руку:

— Желаю удачи.

Фредрик посмотрел на его руку, но не пожал.

— Опустите руку. Я не стану ее пожимать.

Слова Фредрика — как пощечина, Оскарссон сник, тяжело задышал, умоляюще глядя на него.

Рука по-прежнему висела в воздухе. И дрожала. Фредрик отвернулся.

Леннарт Оскарссон подождал, потом на мгновение положил руку на плечо Фредрика, закрыл дверь и запер ее за собой.


Сразу после обеда дождь кончился, единственный звук, который он слышал, стук по оконному стеклу, прекратился чуть ли не внезапно. Много дней подряд лило не переставая, и вдруг тишина, пустая тишина. Он подошел к окну, посмотрел на небо, у горизонта уже посветлело, ближе к вечеру, наверное, прояснится.

В ожидании он просидел на стуле еще шесть часов. Мимо демонстрантов у ворот они проехали утром, а когда два охранника отперли дверь и вошли, день уже клонился к вечеру. Эти здоровяки с дубинками и властной походкой, похоже, не впервые забирали новичков и знали, что теперь-то и нужно показать, кто тут главный, внушить уважение. Один, в очках с синей оправой, держал в руке несколько бумажек, перелистал их, коротко прочел:

— Стеффанссон. Это ваше имя?

— Да.

— Так вот. Сейчас мы отведем вас в отделение.

Фредрик по-прежнему сидел.

— Слушайте, я просидел здесь семь часов.

— Ну и что?

— Почему?

— Так вышло.

— Вы хотите мне что-то сообщить?

— Вы о чем?

— Мне поэтому пришлось так долго ждать?

— Ничего особенного тут нет. Так вышло, и всё.

Фредрик вздохнул. Встал, приготовился.

— Куда пойдем?

— В ваше отделение.

— Что это за отделение?

— Обычное отделение.

— Что за народ там сидит?

Охранник решил сохранять спокойствие. Обвел взглядом стерильное помещение — голые стены, койка без белья, стул, теперь пустой.

— Слишком много вопросов.

— Я хочу знать.

— Что вы хотите услышать? Отделение общего режима. Те, кто там сидит, совершали все преступления, какие только можно совершить. Кроме сексуальных. Для этого у нас есть специальное отделение. — Он умолк, развел руками. — Вы, похоже, еще не поняли, Стеффанссон. Теперь это ваш дом. А остальные вроде как друзья.

Они медленно шли по подвальному коридору. Фредрик глядел на разрисованные стены — терапевтическая работа заключенных, бездарные рисунки без смысла. Прошли через три запертые двери, возле каждой повторялся один и тот же ритуал: охранник смотрит в камеру слежения, дверь щелкает, когда ее отпирают откуда-то из дежурки, охранник снова кивает в камеру, вроде благодарит. Фредрик считал шаги, коридор длинный, не меньше четырехсот метров. Навстречу попадались другие заключенные, в сопровождении других конвоиров, кивали ему, он кивал в ответ. Последний поворот, белые стрелки на стене с пометкой Отд. X. Вот, значит, как оно называется, его отделение.

Вверх по двум лестничным маршам. Снова запертая дверь. Табличка Отд. X, теперь уже на двери.

Сильно пахнет едой. Чем-то жареным. Салакой, что ли? Конвоир, открывший дверь, заметил, что он повел носом.

— Только что был ужин. Вам потом принесут.

Впереди тянулся неприглядный коридор.

В самом начале — комната с телевизором, где несколько зэков, полулежа на диване, играли в карты. Дальше — узкий проход с камерами, большинство дверей приоткрыты. Потом небольшое помещение со столом для пинг-понга.

— Вам дальше. Почти в самый конец. Камера номер четырнадцать.

Картежники подняли головы, когда он проходил мимо. Один — смуглый, в шрамах, с золотой цепочкой — совсем недавно громко разговаривал, а теперь уставился на него. Рядом с ним здоровенный детина с бритой головой, на вид вроде культуриста. Напротив — иностранец, маленький, чернявый, с усами, турок или, может, грек. В углу — худой, костлявый мужик, сразу видно, наркоман.

Он вошел в открытую пустую камеру. Размером чуть больше, чем в СИЗО. В остальном такая же. Койка, стол, стул, узкий шкаф, рукомойник. Зарешеченное окно, вид на стену тюрьмы. Бледно-зеленые стены, желтый, как моча, потолок. Он сел на незастланную койку. В ногах одеяло и простыня, в изголовье подушка без наволочки.

Он поступил так же, как утром в камере СИЗО, выпустил боль, хлопнул ладонью по стене и громко захохотал.

— В чем дело?

— Ни в чем.

Охранник теребил очки в синей оправе.

— Вы смеетесь.

— А что, нельзя?

— Я подумал, у вас нервный срыв.

Фредрик взял одеяло и простыню, застелил кровать. Ему хотелось отдохнуть. Хотелось закрыть дверь и смотреть в потолок.

— Пожалуй, вы отчасти правы.

Фредрик взглянул на охранника, а тот продолжал:

— Вы действительно долго сидели в приемной. Может, хотите принять душ? Я принесу полотенце.

Фредрик выпустил подушку.

— Пожалуй.

— Тогда сейчас принесу.

Фредрик окликнул его:

— А не опасно?

— Что именно?

— Душ принимать.

— Душ?

— Риск изнасилования.

Охранник улыбнулся.

— Можете быть совершенно спокойны, Стеффанссон. В шведских тюрьмах заключенные не терпят педерастов и сексуальных маньяков. В душевой никто никого не трахает.

Фредрик сел на полузастеленную койку и стал ждать. Надо бы достелить, выложить из пакета туалетные принадлежности. Он стал считать черточки. Кто-то накорябал красной ручкой длинные черточки вдоль плинтуса. Он стал их считать. Дошел до ста шестнадцати, когда вернулся охранник, с полотенцем в руках.

В банных тапках он зашагал по коридору. Двое зэков, очевидно его ближайшие соседи, поздоровались с ним, крепко пожали руку. Он прошел мимо телеуголка и картежников. Наркоман возмущался насчет того, что в колоде оказался лишний король, смуглый с золотой цепочкой приказал ему заткнуться. Фредрика смуглый заметил не сразу, но уставился так же, как раньше, бешеными глазами, он ненавидел его, а Фредрик не знал за что.

Большое помещение. Четыре душа. Он был один. Закрыл дверь в коридор, чтобы не слышать голоса, остаться наедине с водой, которая будет сбегать по телу, поможет на время покинуть действительность.


Малосрочник видел новичка. Он помнил возбужденную беседу вертухаев накануне в караулке. Помнил, что они говорили. Когда этот мерзавец снова прошел мимо с полотенцем через плечо, он прямо посреди игры сложил карты.

— Черт. В сортир надо. — Потом обернулся к Сконе: — Слышь, Сконе.

— Чего тебе?

— Доиграй за меня. И смотри, блин, чтоб построил вышку и выложил на нее мулле.

Он передал карты Сконе, направился к туалету, потом глянул назад и, увидев, что другие продолжают игру, прошел мимо и открыл следующую дверь, в душевую. Пробыл он там от силы минуту, не больше.


Звук был похож на стук в дверь. По крайней мере, так впоследствии говорил охранник, который отреагировал первым. Словно кто-то стукнул в запертую дверь, чтоб его услышали и выпустили. Потом он увидел, как Фредрик открыл дверь и чуть ли не вывалился в коридор, и первым делом ему бросилась в глаза рука Фредрика, прижатая к животу, к тому месту, откуда хлестала кровь, где нож проник глубже всего. Охранник поднял тревогу и подбежал к упавшему на пол человеку, который пытался что-то сказать, а кровь ритмичными толчками выплескивалась у него изо рта. Он так и не сумел произнести ни слова и тогда стал искать глазами Малосрочника Линдгрена, он был напуган, по словам охранника, в глазах читался страх. Подошли еще двое сотрудников, совместными усилиями они остановили кровотечение, потом пощупали пульс. Подняли раненого с пола и поняли, что держат мертвеца.


Карты кучками лежали на столе. Они тотчас бросили играть, когда новенький открыл дверь и, истекая кровью, рухнул на пол. Им всем доводилось видеть, как несколько ударов ножа способны располосовать внутренние органы, и они понимали, что парень вот-вот перестанет дышать. Йохум стоял чуть поодаль, в коридоре. Бритая голова взмокла от пота, всего несколько минут назад он поздоровался со Стеффанссоном, сказал, что живет в соседней камере, что следил за его судьбой по выпускам новостей и чтобы он дал ему знать, если понадобится помощь. А теперь этот человек лежал на полу, мертвый. Мимо охранников, пытавшихся остановить кровотечение, Йохум быстро прошел к столу с картами. Наклонился к Малосрочнику, прошипел ему в физиономию:

— На кой черт ты это сделал?

Малосрочник причмокнул губами:

— Не твое собачье дело.

Йохум повысил голос:

— Сволочь… ты хоть знаешь, мать твою, кого завалил?

Малосрочник — он теперь улыбался — с довольным видом прошептал в нависшее над ним лицо:

— Еще как знаю. Еще как знаю. Насильника. Мерзкого, вонючего насильника. Теперь он больше не будет трахать малышей.

Дверь отделения распахнулась. Пятнадцать человек. В касках с забралом, со щитами.

Отряд быстрого реагирования полукругом выстроился перед заключенными.

— Вам известно, каков порядок!

Йохум оттолкнул Малосрочника. Посмотрел на гребаного вертухая, который лупил дубинкой по столу и орал:

— Без базара! Вы знаете порядок! По камерам, живо, один за другим!

Стоявшие дальше всех в коридоре уходили первыми, по очереди. Двое охранников шли позади и запирали двери, после того как зэки входили в камеры. Потом к открытым дверям молча двинулись те двое, что стояли на кухне, в отделении вообще стояла мертвая тишина. Затем отдававший команды охранник указал на диван, на картежников:

— Ты.

Сконе встал, уставившись на ненавистных вертухаев, сделал непристойный жест и вышел из-за стола.

— И ты.

Охранник указал на Малосрочника. Тот не встал.

— В камеру.

— Еще чего!

— Живо!

Малосрочник встал. Но вместо того чтобы пройти в коридор, а потом в камеру, наклонился, схватился руками за стол и перевернул его на охранников в черной форме. Карты разлетелись по комнате, приземлились у ног спецотряда. А Малосрочник вскочил на диван и ловко сиганул к большому аквариуму у стены.

— Гребаные фашисты-вертухаи! Что, уже и в мулле поиграть спокойно нельзя, а? Ну ладно, сволочи, сейчас вы у меня попляшете!

Продолжая орать, он уперся руками в стеклянные стенки аквариума и навалился на него. Четыреста литров воды хлынули на охрану, когда прямоугольный сосуд полетел на пол. Прежде чем первые в касках успели добраться до Малосрочника, он ринулся к бильярдному столу, схватил со стены кий и, как сумасшедший, начал размахивать деревянной палкой, ударил первого подбежавшего к нему, крепко угостив его по шее. Потом помчался к караулке, распахнул дверь, запер ее за собой и вдребезги разнес кием все, что попадалось на пути: телевизор, коммуникационное оборудование, холодильник, лампы, цветочные горшки, зеркала. Пятеро охранников пытались тем временем выбить дверь и через несколько минут вломились в караулку, с поднятыми щитами, чтобы защититься от длинного оружия Малосрочника. Окружили его со всех сторон, отрезав пути побега.

Командир отряда быстрого реагирования остался в коридоре, у разбитого аквариума.

— Держите его там! — скомандовал он. — Отправим его вниз, в карцер!

В коридоре по-прежнему ждали четверо заключенных, которых не успели вывести и запереть в камеры. Они наблюдали за безумной выходкой Малосрочника, за его бегством, за погоней. Йохум раздраженно смотрел на него через пуленепробиваемое стекло караулки, на вертухаев, стоявших вокруг. Потом повернулся к Драгану, коротко шепнул что-то на ухо. Драган кивнул, он все понял. Неожиданно он подбежал к одному из вертухаев, стоявших возле караулки, и со всей силы пнул его между ног. Вертухай упал, остальные обернулись. Секунда замешательства. Йохум только того и ждал. Треснул в висок вертухая, стоявшего ближе всех, быстро шагнул к караулке. Прорвался сквозь стену охранников вокруг Малосрочника, стал рядом с ним.

Малосрочник улыбнулся, закричал:

— Черт подери, Йохум! Черт подери, чавон! Ну, теперь этим свиньям несдобровать!

Малосрочник повернулся к вертухаям, размахивая бильярдным кием, он снова почувствовал себя сильным, ведь рядом еще один заключенный. Он даже не успел заметить движение руки Йохума, только ощутил кулак — сначала на лице, потом в солнечном сплетении. И со стоном согнулся пополам.

— В чем вопрос!

Йохум набросился на согнутое тело, крепко зажал под мышкой его голову и с разбегу впечатал ее в стену. Малосрочник отрубился, когда к ним подоспели охранники.

Эверт Гренс захлопнул дверцу машины. Обернулся к коллеге и покачал головой.

— Это никогда не кончится. Все лето испоганили. Никак не успокоятся.

Свен Сундквист смотрел в землю. На камень, который ему хотелось пнуть.

— Я сказал Юнасу, что все закончилось. Что отца посадили. Что его подержат там некоторое время, а потом снова выпустят. Юнас сказал, это клево. Именно так и сказал. Клево, что этого папашу наказали, это справедливо, как справедливо и то, что он снова выйдет на свободу, ведь сперва убили его дочь. Не знаю, что говорить теперь. Он наверняка уже все знает. Слишком много новостей по телевизору показывают.

Они подошли к стене. К небольшой двери рядом с главными воротами. Эверт нажал на звонок.

— Да?

— Гренс. И Сундквист. Городская полиция.

— Я вас узнал. Проходите.

Они прошли через внутреннюю парковку тюрьмы к главному караульному помещению. Там снова сидел Берг, он помахал им: мол, проходите.

В просторном вестибюле они остановились. Отсюда уже недалеко, они зарезервировали одну из комнат свиданий, расположенных совсем рядом. Дверь была открыта, они вошли. Помещеньице не ахти. Эверт только головой покачал, кивнув на пластиковую пленку поверх кровати, на рулон бумажных полотенец на столе, даже подумать противно, что придется сидеть в комнате, где заключенные раз в месяц на час встречались с женами и трахали их, отгоняя самые мучительные свои страхи. Они перенесли стол на середину комнаты, по одну сторону поставили два стула, вернулись в вестибюль, принесли еще один стул, который поставили по другую сторону. Кассетный магнитофон на столе, по бокам два микрофона.

Он пришел под конвоем двух охранников. Эверт поздоровался с ним, потом обратился к конвоирам:

— Можете подождать за дверью.

Один из них, насмешивший его своими уродливыми очками в синей оправе, громко запротестовал:

— Мы останемся здесь!

— Нет. Вы подождете за дверью. Если понадобитесь, мы позовем. Допрос не предназначен для посторонних ушей.


Эверт Гренс (ЭГ): Так, включаю запись.

Йохум Ланг (ЙЛ): Ну-ну.

ЭГ: Полное имя.

ЙЛ: Йохум Ханс Ланг.

ЭГ: Та-ак. Ты знаешь, зачем мы здесь?

ЙЛ: Нет.


Эверт быстро взглянул на Свена. Он устал. И ему понадобится помощь. Этот мерзавец говорить явно не хочет. Знает, но говорить не хочет.

ЭГ: Ты должен ответить на вопросы. Должен сказать, почему Фредрик Стеффанссон упал, открыв дверь душевой, и сразу после этого превратился из человека в труп.


С минуту в комнате царила тишина. Эверт смотрел на Йохума, а тот смотрел в зарешеченное окно на улицу.


ЭГ: Видом наслаждаешься?

ЙЛ: Ага.

ЭГ: Черт побери, Йохум! Мы знаем, что Фредрика Стеффанссона зарезал Малосрочник!

ЙЛ: Замечательно.

ЭГ: Мы знаем!

ЙЛ: Я и говорю, замечательно. Зачем же меня-то спрашиваете?

ЭГ: А затем, что ты по какой-то гребаной причине вырубил Малосрочника. Я хочу знать почему.


Эверт ждал ответа. И рассматривал Йохума. На свободе этот малый был явно опасен. Здоровенный, широкоплечий, с бритой головой и прямым, твердым взглядом, на его счету не одно убийство.

ЙЛ: Он мне деньги задолжал.

ЭГ: Да брось ты!

ЙЛ: Довольно много.

ЭГ: Кончай придуриваться! Драган отвлек спецотряд, а ты шарахнул Малосрочника по голове. Вы оба рассвирепели из-за того, что он пырнул Стеффанссона ножом.


Эверт Гренс встал. Лицо побагровело. Он наклонился через стол к Йохуму, понизил голос.


ЭГ: А ну-ка, напряги мозги, черт побери! В порядке исключения мы сейчас на одной стороне. Только скажи, что это сделал Малосрочник, обещаю, никто не узнает, что ты сказал. Пойми, если никто из вашего отделения не расскажет, что произошло, убийца Фредрика Стеффанссона останется безнаказан.

ЙЛ: Я ничего не видел.

ЭГ: Помоги мне!

ЙЛ: Ничегошеньки не видел.

ЭГ: Ну!

ЙЛ: Выключи магнитофон.


Эверт обернулся к Свену. Развел руками. Свен пожал плечами, потом кивнул. Эверт довольно долго искал кнопку, но в конце концов выключил кассетник.

— Доволен?

Йохум наклонился к магнитофону, убедился, что он вправду выключен. Потом поднял голову, на лице отразилось напряжение.

— Черт побери, Гренс! Ты же знаешь здешние правила игры. Какое бы преступление ни произошло внутри этих стен, тот, кто заложит, считай, покойник. Скажем так. А теперь слушай меня внимательно. Да, Гренс, мы знаем, кто завалил Стеффанссона. И того, кто это сделал, вынесут отсюда навсегда. Ногами вперед. Вот и все. А сейчас я хочу обратно в камеру.

Он встал, пошел к двери. Эверт Гренс не стал его останавливать.

Четверть девятого. Допрос Йохума даже получаса не занял. Эверт вздохнул. Впрочем, другого он и не ожидал. Ему хоть раз удавалось заставить кого-нибудь в тюрьме говорить? Правила чести у них, видите ли. Прикончить человека — это у них запросто. Но рассказать об этом никак нельзя. Тоже мне честь, мать их!

Он хлопнул рукой по столу, Свен вздрогнул.

— Как думаешь, Свен? Что нам теперь делать?

— Похоже, выбор у нас невелик.

— Да. Пожалуй.

Эверт включил магнитофон, перемотал пленку немного назад, потом запустил воспроизведение. Хотел удостовериться, все ли сработало. Сперва голос Йохума, ленивый, безразличный. Потом его собственный, как обычно злой, напористый; звучание хорошо знакомое, но, слушая, он все равно каждый раз удивлялся, что голос выше и агрессивнее, чем ему казалось. Свен тоже прослушал запись, потом оторвал взгляд от пола.

— Думаю, не стоит допрашивать его сегодня вечером. Наверняка не услышим ничего нового, он скажет не больше, чем Йохум. Давай просто навестим его, побеседуем, в неформальной обстановке. Хуже не будет.


Вечером начальник тюрьмы Арне Бертольссон принял решение изолировать все отделение X. Впредь до особого приказа все сидели под замком в своих камерах, без права выхода в отделение. Ели, мочились, считали часы взаперти. Зато Эверт и Свен свободно ходили по пустому коридору. Недавно здесь умер человек. Человек, которого оба уважали и успели полюбить. Они вошли в раскуроченную караулку, где Йохум прорвался через заслон спецотряда к Малосрочнику и вмазал его головой прямо в стену. Эверт ощупал стену рукой — заметная вмятина с бледными следами крови там, где обои треснули. Под ногами хрустели осколки зеркала и оборудования радиосвязи, острые обломки врезались в обувь. Перед караулкой, в телеуголке, валялся перевернутый стол, на полу разбросаны карты. Чуть дальше разбитый аквариум, осколки стекла на песке и мертвые блестящие рыбки. Линолеум на полу все еще мокрый, оба то и дело скользили, а подошвы ботинок оставляли влажные следы, когда они направились к камерам.

Возле душевой оба остановились, на полу виднелись большие пятна крови. Он лежал здесь, совсем недавно. Эверт взглянул на Свена, тот качнул головой. Следуя за пятнами, они вошли в душевую — Стеффанссона несколько раз пырнули еще прежде, чем он вообще дошел до душа, неподалеку от умывальника, белый фаянс окрашен ярко-красным.


Малосрочник лежал на койке, в тренировочных штанах, без майки. Лежал и курил — самокрутку.

Они поздоровались, за руку. Малосрочник широко улыбался, физиономия расцарапана, один глаз заплыл, золотая цепочка поблескивает на груди.

— Гренсик и его легавый лакей. Черт, какие люди! Чему обязан?

С любопытством они оба оглядели камеру. Обжитая, уютная. Кто-то провел здесь уже много времени. И считал ее своим домом. Телевизор, кофеварка, горшки с цветами, занавески в красную клеточку, одна стена обклеена афишами, на другой — фотография в огромном увеличении.

— Дочка моя. И тут тоже. — Малосрочник кивнул на рамку, стоявшую на ночном столике. Та же девочка, еще довольно маленькая, улыбка, светлые волосы, косички с бантами. — Чайку?

— Нет, спасибо, — поблагодарил Эверт. — Мы уже отведали помоев. Когда с Йохумом встречались.

Малосрочник и бровью не повел. Если он и отреагировал на сообщение, что они уже допрашивали кое-кого из остальных, то виду не подал.

— Черт! Чаю не хотите. Ну, тогда я сам выпью. — Он взял кувшин с водой, наполнил чайник. Засыпал несколько полных ложек заварки из пластмассовой банки. — Чего стоите? Садитесь!

Эверт и Свен сели на койку. Чистая камера. Пахнет свежестью. На карнизе подвешены душистые шарики. Эверт провел рукой по воздуху.

— А ты неплохо устроился.

— Давно сижу. Это вроде как мой дом.

— Цветы, занавески.

— А у тебя дома такого нет, Гренсик?

Эверт стиснул челюсти, пожевал с закрытым ртом. Свен успел подумать, что не знает, есть ли у Эверта цветы и занавески, он просто-напросто никогда не бывал у него дома. Странно, ведь они хорошо знакомы, часто друг с другом разговаривали, Эверт не раз приходил в гости к нему и Аните, а вот сам он никогда не посещал Эверта Гренса и его квартиру.

Малосрочник налил себе чаю, стал пить. Эверт ждал, пока он поставит чашку на стол.

— Мы ведь несколько раз встречались, Стиг.

— Верно.

— Я помню тебя еще подростком. Мы арестовали тебя в Блекинге, когда ты воткнул железный шип в мошонку своему дяде.

Видения, они снова захлестнули Малосрочника, он увидел истекающего кровью Пера, вспомнил, как хотел кастрировать его, разорвать ему мошонку, а потом расхохотаться.

— Ты ведь понимаешь, есть подозрения, что ты снова взялся за нож. Или как? Мы здесь потому, что считаем: именно ты несколько часов назад зарезал Фредрика Стеффанссона. Понимаешь?

Малосрочник вздохнул. Закатил глаза. Снова вздохнул, спектакль разыгрывал.

— Я понимаю, что есть подозрения. Очень даже понимаю, что я под подозрением. Я — и все остальные в отделении.

— Я сейчас с тобой разговариваю.

Малосрочник посерьезнел.

— Между прочим, одно могу вам сказать: он получил по заслугам. Только это и скажу. Вонючий насильник получил по заслугам.

Эверт слушал. Слушал, но не понимал.

— Стиг. Мы об одном и том же говорим? Конечно, Фредрика Стеффанссона можно назвать по-всякому. Но только не насильником. Скорее наоборот.

Малосрочник поставил чашку, которую нес ко рту. Удивленно посмотрел на полицейских, в голосе сквозило напряжение:

— В каком, блин, смысле?

Эверт заметил, что он удивился, почуял перемену в настроении. Фальши не было. Малосрочник реагировал совершенно искренне.

— В каком смысле? А в очень простом. Ты хоть иногда телевизор смотришь?

— Ну, бывает. А при чем тут это?

— Тогда ты наверняка следил за новостями об отце, который застрелил насильника и убийцу своей пятилетней дочери?

— Следил — не следил. Вначале смотрел. Но мне такое не нравится. Маленькая девчушка… не знаю, сил нет смотреть. — Малосрочник снова кивнул на фотографию на ночном столике, на светлые волосы с косичками. — Я не очень-то смотрел, но понял достаточно. Понял, что папаша этот — самый настоящий герой. Туда им и дорога, мерзавцам. Чтоб им всем сдохнуть! Но при чем тут, блин, здешний насильник?

Эверт обернулся к Свену. Оба подумали об одном. Он снова повернулся к Малосрочнику. Молча посмотрел на него.

— В чем, блин, дело, Гренсик? При чем тут этот насильник?

— Тот папаша — Фредрик Стеффанссон.

Малосрочник встал. Лицо дергалось.

— Да ладно тебе! Брось! Какого черта гонишь всякую херню?!

— Эх, если б херню. — Эверт снова обернулся к Свену, жестом показал на его портфель. — Достань-ка.

Свен открыл портфель, расстегнул молнию главного отделения. Порылся в бумагах и пластиковых папках и наконец достал две газеты, положил на стол. Эверт взял их, развернул перед Малосрочником.

— Вот. Читай.

Две вечерние газеты. Выпущены на следующий день после того, как Фредрик Стеффанссон застрелил Бернта Лунда. Крупные черные заголовки в обоих изданиях, одинаковый текст:

Он застрелил убийцу дочери — и спас жизнь двум другим девочкам.

Рядом две фотографии, те, что судмедэксперт нашел у Бернта Лунда. Следующие жертвы, уже намеченные и сфотографированные, во дворе детского сада в Энчёпинге, обе улыбались, у одной светлые волосы и косички.

Малосрочник долго смотрел на первые полосы газет.

На текст.

На снимки двух пятилетних девочек.

Потом на фотографию в рамке, стоявшую на ночном столике, и на увеличенную, что на стене.

Словно это была она. Словно там, в газетах, была его девочка.

Он по-прежнему стоял.

И кричал.

От авторов

Порой писать роман — странная работа. Сидя за клавиатурой, словно бы управляешь миром, указываешь и говоришь, как он должен выглядеть.

Мы так и делали. Использовали тюрьмы, леса, дороги, которых никто не видел, меняли местоположение детских садов в Стренгнесе и Энчёпинге, использовали кабинеты отдела насильственных преступлений стокгольмской полиции, которых не существует.

С другой стороны, хотелось бы, чтобы некоторые вещи оставались выдумкой, нашими преувеличениями, созданными ради повышения драматичности сюжета и спроса на книгу.

Увы, это не так.

Извращенец, плюющий на себя, занятый саморазрушением, совершенно реален — Бернт Лунд, облизывающий ступни, измывающийся над маленькими девочками, неспособный эмоционально отождествить себя с другими людьми. Он существует. Малосрочник, в детстве подвергшийся насилию и впоследствии втыкавший железные шипы во все, что напоминало ему об этом, — он существует. Фредрик и Агнес Стеффанссон, утратившие единственное, что у них было, и вынужденные затем искать в себе силы жить дальше, несмотря ни на что, — они существуют. Леннарт Оскарссон, презирающий насильников, на которых строит свою карьеру, — он существует. Хильдинг Ольдеус, который потерял способность чувствовать и оттого оглушает себя героином, который, изнывая от страха, сидит за решеткой и, чтобы хоть на время унять страх, лижет зад тем, кто может его защитить, — он существует. Голый Ёран, раз в жизни совершивший ошибку, а затем приговоренный окружающими к пожизненному наказанию, — он существует. Бенгт Сёдерлунд, у которого в красивом саду перед виллой играют красивые дети и который считает, что если закон не обеспечивает безопасность, то он вправе трактовать его по-своему и тем обеспечить безопасность, — он существует.

Все они существуют где-то среди нас, слишком абсурдные, чтобы их выдумать.


Спасибо многим людям — тебе, Ролле, за то, что ты делишься мыслями, которые приходят, когда сидишь взаперти; тебе, издатель София Браттселиус Тунфорс, за то, что ты одновременно и сговорчива, и требовательна и удерживаешь нас на земле, не мешая летать; тебе, Фиа, за то, что ты наша первая читательница, заставляющая снова и снова переписывать текст; тебе, Эва, ведь ты открывала дверь в комнату, когда это было нужно; тебе, Дик, за то, что ты внушил нам смелость рискнуть, и тебе, читатель, дочитавший аж досюда.

Стокгольм, март 2004

Примечания

1

Имеется в виду закрытое отделение Сетерской психиатрической больницы. (Здесь и далее прим. перев.)

(обратно)

2

Сконе — историческая провинция в Южной Швеции, где говорят на диалекте, весьма отличном от стандартного шведского.

(обратно)

3

Имеются в виду персонажи книги Астрид Линдгрен «Эмиль из Лённеберги» — Эмиль и его сестра Ида.

(обратно)

4

Личный номер, который в обязательном порядке присваивается каждому гражданину Швеции и необходим при трудоустройстве, оформлении документов и т. п.

(обратно)

5

Мулле — популярная в Швеции тюремная карточная игра на основе покера.

(обратно)

6

«Тиднингарнас телеграмбюро» — шведское информационное агентство.

(обратно)

Оглавление

  • Предположительно четыре года назад
  • I (Одни сутки) Примерно наши дни
  • II (Одна неделя) Примерно наши дни
  • III (Один месяц) Примерно наши дни
  • IV (Однажды летом) Примерно наши дни
  • От авторов
  • *** Примечания ***