Первая волна мирового финансового кризиса (fb2)

- Первая волна мирового финансового кризиса 3.46 Мб, 237с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Джордж Сорос

Настройки текста:



Джордж Сорос Первая волна мирового финансового кризиса: Промежуточные итоги Новая парадигма финансо­вых рынков

Предисловие

Последовательно развивая мысли, знакомые читателям еще по «Алхимии финансов», в новой книге Джордж Сорос дает объяснение причинам возникновения бумов и спадов на финансовых рынках в свете теории рефлексивности, а так­же подробное пошаговое описание течения кризиса, охва­тившего сейчас мир. Следя за тестированием «новой пара­дигмы финансовых рынков» в режиме реального времени и сравнивая итоги работы фонда под управлением Джорджа Сороса с усредненными результатами инвестиционных и хеджевых фондов за период с середины 2007 года по 2009-й, мы должны признать очевидные преимущества теории Сороса.

Экономическое сообщество всегда знало Джорджа Сороса как успешного инвестора; те же, кто возьмет на себя труд изучить его книги, узнают его и как философа, проверяюще­го правильность своих взглядов на практике в стрессовых условиях финансового кризиса.

«Первая волна мирового финансового кризиса: проме­жуточные итоги» — продолжение книги «Новая парадигма финансовых рынков», написанное Джорджем Соросом че­рез год после публикации ее первого издания. В нем осве­щены новейшие события и те шаги, которые Сорос, высту­пая публично, предлагал предпринять с целью скорейшего выхода из кризиса и смягчения его последствий. Эта часть помещена в новом издании в начало как наиболее актуаль­ная и одновременно обобщающая.

Первоначальная версия книги «Новая парадигма финан­совых рынков» также полностью включена в настоящее изда­ние, со всеми предисловиями и заключительными статьями.

Чтобы поделиться своими впечатлениями, придется на­чать немного издалека и обратиться к «Копенгагенской ин­терпретации» квантовой механики, предложенной Нильсом Бором, которая подразумевает неспособность научных методов установить или продемонстрировать такую един­ственно верную («глубокую») реальность, которая лежала бы в основе всех остальных реальностей. Возможности по­знания всегда будут ограничены несовершенством научного инструментария, особенностями человеческой нервной системы и, что важно в нашем контексте, — способностью человеческого мозга фильтровать воспринимаемую инфор­мацию, упрощать, изменять и усваивать в соответствии с желаемым или привычным контекстом.

Тем не менее ученые и философы не оставляют попыток создать наиболее приближенную к «реальности» модель мира или функционирования его отдельных систем. Мно­гие из таких попыток привели к созданию излишне обоб­щающих моделей; некоторые из них стали популярны и ши­роко используются, несмотря на слабую эффективность.

Джордж Сорос — один из немногих, кто решился противо­поставить свои идеи общепринятым научным теориям, один из немногих, кто ясно видит: простота понимания и исполь­зования популярных моделей принимается как неоспори­мое преимущество и отстаивается, несмотря на многократ­но подтвержденную опытом несостоятельность.

Автор апеллирует к гипотезе эффективности, на кото­рой строится современное понимание функционирования рынка ценных бумаг. Эффективность рынка предполагает немедленное и полное отражение в ценах новой информа­ции. Также считается, что управляемые одинаково профес­сиональными участниками рынки стремятся к равновесию, а любые отклонения случайны.

Сорос справедливо указывает на имеющееся противоре­чие: в ценах отражаются не факты, а интерпретация фактов участниками и, кроме того, их желания относительно буду­щей динамики цен.

Взглянув на графики рыночных котировок, мы увидим «случайные» отклонения иногда на 100 и более процентов от «справедливых» цен, рассчитанных на основе современ­ных аналитических моделей, включающих большое чис­ло входных данных, но не учитывающих влияния самих участников.

Бесценная заслуга Сороса, как мы считаем, заключается в том, что он соединил накопленный практический опыт инвестиционной деятельности, современные знания об эко­номике, основы квантовой механики, когнитивной логики второго уровня и здравого смысла. Краеугольным камнем новой парадигмы стала теория рефлексивности, описы­вающая влияние мышления участников инвестиционных процессов не только на рыночные цены, но и на фундамен­тальные основы, стоящие за этими ценами, что, замыкая цепочку, дает участникам новую пищу для осмысления.

Автор признает, что, вероятно, одному человеку не под силу завершить научное описание столь сложной теории (совершенно так же, как на данном этапе представляется крайне сложным дать единое описание квантовой механики и теории относительности), однако ему удалось расширить границы научных подходов, применяемых к изучению по­ведения фондовых рынков.

Теория рефлексивности, в силу новаторского подхода, еще не скоро станет доступной для широкого использова­ния, но уже сейчас может дать бесспорные преимущества в понимании жизненных процессов финансовых рынков и инвестиционной деятельности.

Ольга Гурудэва, управляющий директор, стратег

Fleming Family and Partners Asset Management LLC

МИРОВОЙ ЭКОНОМИЧЕСКИЙ КРИЗИС И ЕГО ЗНАЧЕНИЕ

Вступление

В 2008 году в книге «Новая парадигма финансовых рын­ков» я представил читателям мою концепцию финансово­го кризиса, как раз тогда набиравшего обороты. Понимая, что кризис оказался гораздо разрушительней, чем многие были готовы признать, я все же и не предполагал, что в ре­зультате обрушится мировая финансовая и экономическая система. Раньше, когда мы оказывались на грани кризиса, на выручку приходили финансовые власти. Вопреки моим ожиданиям в 2008 году ничего подобного не произошло. 15 сентября 2008 года компании Lehman Brothers было раз­решено заявить о банкротстве без обычных подготовитель­ных процедур. В течение нескольких дней всю финансовую систему поразил сердечный приступ, и она была подключе­на к внешним системам жизнеобеспечения. Эти события по своему воздействию на мировую экономику сопоставимы с коллапсом банковской системы во времена Великой депрес­сии. Нынешнее крушение — относительно новое явление, последствия которого мы еще не почувствовали в полной мере. Произошедшее противоречит моим прогнозам на 2008 год. Но хотя я сильно недооценил степень тяжести фи­нансового кризиса, тем не менее оказался прав в том, чтомы имеем дело с чем-то большим, чем кризис на рынке суб­стандартных закладных (subprime mortgage) или пузырь на рынке недвижимости. Не было ошибочным и предположе­ние, что нами достигнут предел в развитии кредитной экс­пансии, начавшейся после Второй мировой войны и превра­тившейся в сверхпузырь в 1980-х годах.

Признать этот факт крайне важно для того, чтобы по­нять, где мы находимся и какую политику нам следует про­водить, а также насколько верна или ошибочна была вы­двинутая мною ранее концепция. На следующих страницах я оценю нынешнее положение дел, а затем поговорю о кон­цепции. Рассмотрев наиболее важные события 2008 года сквозь призму принятых мной инвестиционных решений, я расскажу об обязательных, по моему мнению, шагах по улучшению ситуации.

Оценка деятельности

Перечитывая главу 7 («Мой взгляд на 2008 год») первого издания книги «Новая парадигма финансовых рынков», я понимаю, что во многом предвидел наступавшие собы­тия и достаточно хорошо выстроил свои позиции. Однако я допустил ошибку, которая дорого мне обошлась: с точки зрения кризиса между развитыми и развивающимися стра­нами почти не было различий. Фондовые рынки Индии и Китая пострадали даже сильнее, чем рынки Соединенных Штатов и Европы. А так как мы не уменьшили степень сво­его присутствия, то потеряли в Индии больше денег, чем смогли заработать за год до этого. Руководитель нашего подразделения в Китае показал результаты лучшие, чем рынок в целом; нам сильно помогло укрепление китайской валюты. Мне пришлось поработать с моим макротрейдинговым счетом для того, чтобы компенсировать и эти, и дру­гие потери, понесенные нашими внешними менеджерами. Подобная политика имела один крупный недостаток: я вел торговлю в чрезмерных размерах. Открытые мною пози­ции были слишком большими в условиях усиливающейся волатильности рынков и затрудняли управление рисками, я не мог позволить себе совершать значительные шаги про­тив основного тренда. Мне пришлось предпринимать мно­жество попыток и ловить минимальные колебания рынков, вследствие чего становилось все сложнее поддерживать ко­роткие позиции.

Зависимость между риском и доходностью при корот­кой торговле обратная по отношению к торговле длинны­ми позициями. Если вы находитесь в длинной позиции и рынок движется против вас, ваши риски снижаются. Если же вы находитесь в короткой позиции — растут. В резуль­тате игроки, занимающие короткую позицию, не могут так же легко относиться к потерям, как обычные инвесторы. Вследствие того, что на короткой стороне оказалось слиш­ком много игроков, потери от принудительного закрытия коротких позиций при движении рынка вверх были ужаса­ющими. Несмотря на мой достаточно большой опыт работы в коротких позициях, несколько раз рынку удавалось меня подловить, а в конце концов я пропустил самое крупное па­дение, случившееся в октябре-ноябре.

Рост волатильности являлся выражением роста неуверен­ности. Именно об этом я писал в заключении моей книги, изданной в 2008 году, говоря о периоде повышенной неуве­ренности. Однако мне не удалось на основе сделанного вы­вода выстроить правильную тактику работы. При меньшем уровне рискованности действий я мог бы придерживаться своих стратегических позиций, что позволило бы зарабо­тать больше.

Причем именно «позволило бы», а не «дало возмож­ность», потому что, хотя я в основном и находился в корот­ких позициях, немногие открытые мною стратегические длинные позиции стоили мне огромных денег. Воодушев­ленный потенциалом недавно обнаруженного глубоко­водного месторождения в Бразилии, особенно в свете бы­строго истощения уже известных месторождений, я купил крупный стратегический пакет в компании Petrobras. А за­тем наблюдал, как мои акции за один день потеряли в цене 75%. Инвестиции в бурно развивающуюся нефтехимиче­скую отрасль в странах Персидского залива также не при­вели к успеху.

Еще один пример моей неспособности извлечь выгоду из собственных верных умозаключений был связан с пузы­рем на рынке сырьевых товаров. Я понимал, что отток с ва­лютных рынков приведет к формированию долгосрочного растущего тренда (а затем и пузыря) на сырьевом рынке, и рассказал о своей точке зрения на слушаниях в Конгрессе. Мы вовремя отказались от нашей стратегической длинной позиции по бумагам A Companhia Vale do Rio Doce (CVRD), бразильского производителя железной руды, а также ушли в короткие позиции по бумагам других крупнейших добы­вающих компаний, однако упустили шанс на рынке самих сырьевых товаров — отчасти потому, что я по своему опыту знал, насколько тяжело ими торговать.

Я не успел быстро отреагировать на изменение тренда по доллару, вследствие чего был вынужден отдать обратно значительную часть нашей прибыли. Нам удалось зарабо­тать на рынке Великобритании благодаря действиям ново­го руководителя нашего инвестиционного подразделения. Мы сделали ставку на то, что краткосрочные процентные ставки в стране снизятся, и вошли в короткую позицию по фунту стерлингов к евро. Кроме того, мы получили хоро­шие деньги, открыв длинные позиции на кредитных рын­ках США после наступившего на них коллапса.

Наконец-то мне стало понятно: сила доллара была связа­на не с тем, что инвесторы предпочитали держать активы в этой валюте, а с их неспособностью погасить обязательства, номинированные в долларах, или перевернуть свои по­зиции против него. Сила доллара, подобно лихорадке при простуде, была знаком болезни финансовой системы. Осо­знав это, я спокойно встретил известие о снижении курса доллара в конце 2008 года. В итоге мы закончили год с не­большой прибылью, почти соответствовавшей моим ожи­даниям: я рассчитывал достичь не менее 10-процентного возврата на инвестиции, несмотря на то что большую часть года мы несли убытки. С моей точки зрения, этот результат можно считать значительным достижением в условиях поч­ти повсеместного разрушения благосостояния.

Крах 2008 года

Банкротство Lehman Brothers, объявленное в понедельник, 15 сентября 2008 года, изменило правила игры. Как я уже за­метил, до этого момента финансовые власти всегда приходи­ли на помощь, если система оказывалась на грани краха. На этот раз они не вмешались. Последствия были катастрофи­ческими. Рынок кредитных дефолтных свопов (credit default swaps) немедленно рухнул, и American International Group (AIG), ранее открывшей крупные короткие позиции по CDS, грозил неминуемый дефолт. На следующий день, во вторник, министр финансов Генри Полсон все-таки при­шел на помощь AIG, хотя и предложил для спасения компа­нии жесткие, почти карательные условия. Но худшее было впереди. Lehman являлась одним из основных игроков и эмитентов на рынке коммерческих бумаг (краткосрочные долговые бумаги). Ее бумаги находились в портфеле неза­висимого фонда, оперировавшего на денежном рынке. Так как у фонда не было значительных резервов про запас, ему пришлось сделать то, что на жаргоне американских финан­систов называется Break the Buck, — прекратить принимать паи к выкупу по номиналу. Началась паника среди вклад­чиков, и к четвергу бегство из фондов, оперировавших на денежном рынке, достигло своего пика. Паника распро­странилась и на фондовый рынок. Федеральная резервная система (ФРС) была вынуждена расширить гарантии для всех фондов, работавших на денежном рынке, открытие коротких позиций по акциям финансовых компаний было временно заморожено, а министерство финансов объявило о закачке 700 миллиардов долларов в банковскую систему. Это вызвало временное облегчение на фондовом рынке.

Антикризисный пакет Полсона в размере 700 миллиар­дов долларов был продуман недостаточно хорошо; точнее, он вообще не был продуман. Как ни странно, министр фи­нансов, позволив Lehman Brothers обанкротиться, оказался попросту не готов к последствиям своих действий. Когда финансовая система обрушилась, он бросился за помощью в Конгресс, при этом совершенно не представляя себе, каким образом использует испрашиваемые деньги. В его распоря­жении была лишь рудиментарная концепция создания чего-то напоминавшего Resolution Trust Corporation, которая во времена кредитного кризиса 1980-х годов позволила приоб­рести, а затем распродать реструктуризированные активы обанкротившихся сберегательных и кредитных учрежде­ний. Генри Полсон попросил о полной свободе действий, в том числе и об иммунитете от возможных исков. Нет ничего удивительного в том, что Конгресс ему отказал. Несколько человек (в том числе и я) высказывали свои доводы в поль­зу того, чтобы за счет этих денег пополнить капитал банков, а не выкупать «токсичные» активы. Постепенно министр Полсон смог сформулировать идею, однако не сумел ее тол­ком реализовать. Мое мнение по поводу действий в этой си­туации высказано в двух статьях в приложении.

Условия работы финансовой системы продолжали пор­титься. Рынок краткосрочных долговых бумаг встал, став­ка Libor[1] выросла, спрэды[2] по свопам расширились, ры­нок CDS развалился, а инвестиционные банки и другие финансовые учреждения, не имевшие прямого доступа к Федеральной резервной системе, не могли воспользо­ваться краткосрочными и овернайт-кредитами. ФРС была вынуждена бросать игрокам один спасательный круг за другим. В это непростое время 11 октября 2008 года в Ва­шингтоне открылась ежегодная конференция Междуна­родного валютного фонда (МВФ). Европейские лидеры покинули ее достаточно быстро и организовали встречу в Париже в воскресенье, 12 октября. На этой встрече они приняли решение о том, что не позволят рухнуть ни одному крупному европейскому финансовому учреждению. Одна­ко договориться о совместных действиях по всей Европе не удалось, и каждая страна установила собственные механиз­мы реализации этого решения. Соединенные Штаты вскоре последовали примеру ЕС.

Эти договоренности вызвали непредвиденный и неблаго­приятный побочный эффект. Они лишь повысили степень давления на страны, которые не могли дать своим финансо­вым учреждениям аналогичные гарантии. К этому моменту Исландия уже оказалась в состоянии коллапса. Крупней­ший банк Венгрии подвергся «налету медведей». Стреми­тельно упали курсы валют и котировки правительственных облигаций как в самой Венгрии, так и в других восточноев­ропейских странах. То же произошло в Бразилии, Мексике, у «азиатских тигров», а также в несколько меньшей степе­ни в Турции, Южной Африке, Китае, Индии, Австралии и Новой Зеландии. Евро рухнул, а иена выросла. Курс долла­ра укрепился по отношению к валютной корзине. Торговые кредиты в странах, находящихся на периферии мировой финансовой системы, прекратились. Стремительные дви­жения национальных валют привели к жертвам. Крупные бразильские экспортеры, имевшие обыкновение продавать опционы против своей растущей валюты, внезапно стали неплатежеспособными, что привело к краху на местных рынках.

Все эти потрясения оказали огромное влияние на пове­дение потребителей, компаний и финансовых учреждений по всему миру. Финансовая система находилась в кризисе еще с августа 2007 года, однако это было почти незаметно для широкой публики, а компании (за редкими исключе­ниями) работали как всегда. Все изменилось за несколь­ко недель, прошедших с 15 сентября 2008 года. Мировая экономика рухнула в пропасть, что стало очевидным при появлении первых статистических данных за октябрь и ноябрь. Последствия оказались невероятными. Пенсион­ные фонды, фонды университетов и благотворительные учреждения потеряли от 20 до 40% своих активов всего за пару месяцев — и еще до того, как стало известно о сканда­ле с 50 миллиардами долларов фонда Бернарда Мэдоффа. Практически повсеместно было признано, что наступила глубокая и длительная рецессия, которая, возможно, при­ведет к депрессии.

ФРС предприняла силовые действия, снизив 26 декабря 2008 года ставку по федеральным фондам почти до нуля и приступив к плану наращивания денежной массы в эко­номике. Администрация Обамы готовит рассчитанный на двухлетний период пакет стимулирующих мер, предусма­тривающий возврат налогов на сумму 850 миллиардов дол­ларов, а также собирается применить другие радикальные средства.

Международная реакция представляется более сдержан­ной. МВФ одобрил новый механизм, позволяющий перифе­рийным странам с нормальным финансовым положением занимать средства в размерах, в пять раз превышающих их обычные квоты, без дополнительных условий. Однако даже такие суммы крайне малы, и эта мера не позволяет избежать проблем. В результате механизм не используется. ФРС открыла своп-линии с Мексикой, Бразилией, Кореей и Сингапуром. Между тем президент Европейского цент­рального банка Жан-Клод Трише решительно не согласен с подобной финансовой безответственностью, а Германия попрежнему выступает категорически против чрезмерной денежной эмиссии, способной заложить основу для буду­щих инфляционных процессов. Использование различных подходов значительно усложняет совершение согласован­ных международных действий. Кроме того, это может при­вести к сильным колебаниям валютных курсов.

В ретроспективе банкротство Lehman Brothers сопо­ставимо с масштабным крахом банков, происходившим в 1930-х годах. Как власти могли такое допустить? Ответ­ственность лежит исключительно на финансовых властях, в особенности на министерстве финансов США (казначей­стве) и Федеральной резервной системе. Они заявляют, что не располагали необходимыми полномочиями, но это отго­ворка. В чрезвычайных условиях они должны были сделать все для предотвращения коллапса системы. Именно так и было в других случаях. По сути, они просто позволили краху произойти. Почему?

Я бы хотел провести различие между министром финан­сов Генри Полсоном и председателем Федеральной резерв­ной системы Беном Бернанки. Министр финансов несет ответственность потому, что компания Lehman Brothers яв­ляясь инвестиционным банком, не находилась под эгидой Федеральной резервной системы. По моему мнению, Полсон отказывался от использования денег налогоплательщиков, думая, что это повлечет увеличение контроля со стороны правительства. Он был истинным рыночным фундамента­листом. Он верил, что методы и инструменты, вызвавшие проблемы на рынках, способны и помочь в сложившейся ситуации. Эта точка зрения привела его к реализации не­удачного плана по созданию супер-SIV, призванных под­держать SIV, не справляющиеся со своей задачей. Полсон присоединился к доктрине, согласно которой рынки в целом обладают большей способностью к адаптации, чем любые отдельно взятые участники. Возможно, он считал, что через шесть месяцев после кризиса с Bear Stearns рынки получили достаточно четкий сигнал для того, чтобы подготовиться к поражению Lehman Brothers. Вот почему у него не было ре­зервного плана на случай их обрушения.

Бен Бернанки является идеологом в гораздо меньшей степени. Однако он выходец из академических кругов, поэтому лопнувший пузырь застал врасплох и его. Бер­нанки утверждал, что пузырь на жилищном рынке — это частное явление, способное привести к потерям в пределах 100 миллиардов долларов, что вполне можно пережить. Он не понимал всей неправильности теории равновесия и потому не мог предвидеть, что всевозможные методы и инструменты, основанные на неверном утверждении о случайных колебаниях цен вокруг теоретического равно­весия, станут отмирать один за другим. Вместе с тем Бер­нанки быстро учится. Поняв, что же происходит на самом деле, он резко снизил процентные ставки — сначала в ян­варе, а затем и в декабре 2008 года. К сожалению, осознание случившегося происходило гораздо медленнее, чем разво­рачивались события. Вот таким образом ситуация и вышла из-под контроля.

Если же копнуть глубже, то банкротство Lehman Brothers окончательно доказало ложность гипотезы об эффективных рынках. Возможно, мои аргументы и неоднозначны, однако они заставляют задуматься над очень интересными вопро­сами. Каждое из трех приведенных ниже умозаключений позволит читателю открыть неизведанные ранее земли.

Для начала необходимо признать, что между короткими и длинными позициями на фондовом рынке существует асимметрия (длинная позиция означает, что вы владеете ценными бумагами; короткая позиция — что вы продаете ценные бумаги, которыми не владеете в действительности). Как уже отмечалось, длинная позиция обладает неогра­ниченным потенциалом роста, но ограниченным риском при падении. Короткая позиция — совсем другое дело. Эта асимметрия выражается следующим образом: потеря в условиях длинной позиции снижает ваш риск, а потеря в короткой позиции его увеличивает. В результате вам про­ще сохранять терпение, когда вы совершаете неправильные действия, находясь в длинной позиции, но не можете этого сделать в короткой позиции. Асимметрия препятствует ро­сту коротких позиций при торговле ценными бумагами.

Далее, вы должны осознать тот факт, что рынок CDS пред­ставляет собой удобный способ выстраивания коротких позиций на рынке облигаций. На этом рынке асимметрия риск-доходность работает противоположным образом по сравнению с рынком акций. Открытие короткой позиции по облигациям за счет покупки контракта CDS несет огра­ниченный риск, но неограниченный потенциал по извлече­нию прибыли; продажа CDS, наоборот, ограничивает вашу прибыль и делает риски безграничными. Асимметрия поо­щряет спекуляцию на коротких позициях, которая, в свою очередь, толкает вниз цены на облигации, лежащие в осно­ве CDS. Если ожидается неблагоприятное развитие собы­тий, негативный эффект может стать чрезмерным, потому что CDS обычно оцениваются не как опционы, а как своего рода варрант — люди покупают их не потому, что ожидают дефолта, а потому, что предполагают: в случае неблагопри­ятного развития событий CDS вырастут в цене. Никакие арбитражные сделки не могут скорректировать неверную оценку. Это особенно заметно на примерах правительствен­ных облигаций США и Великобритании: настоящая цена облигаций гораздо выше той, что подразумевается оценкой CDS. Такую асимметрию сложно разрешить, применяя ги­потезу об эффективных рынках.

Наконец, необходимо принять во внимание рефлексив­ность и понять, что неверная оценка финансовых инстру­ментов способна повлиять на фундаментальные причины, которые и должны отражать рыночные цены. Это явление сильнее всего заметно в финансовых учреждениях, воз­можность работы которых зависит от доверия и взаимопо­нимания. Снижение цен на их акции и облигации способно повысить стоимость получения и обслуживания займов. Следовательно, «налеты медведей» в финансовые учрежде­ния могут осуществляться без разрешения уполномочен­ных инстанций, а это вступает в прямое противоречие с ги­потезой эффективных рынков.

Если мы сопоставим все три умозаключения, то придем к выводу, что Lehman Brothers, AIG и другие финансовые учреждения были разрушены в результате «налета медве­дей», когда короткие позиции по акциям и покупка CDS уси­ливали и подталкивали друг друга вперед. Неограниченные объемы коротких позиций стали возможны вследствие от­мены так называемого правила «плюс тик» (которое могло бы ограничить «налеты медведей», позволяя открывать ко­роткие позиции только в случае роста цен). Неограничен­ное открытие коротких позиций по облигациям усилива­лось за счет рынка CDS. Вместе эти два факта образовали смертельное сочетание. Вот чего не смогла понять AIG, одна из самых успешных страховых компаний в мире. Ее бизнес состоял в продаже страховок, и когда она увидела серьезно недооцененный риск, то принялась страховать его, буду­чи уверенной, что диверсификация способна его снизить. Компания могла заработать огромные деньги в долгосроч­ной перспективе, однако в краткосрочной перспективе дело привело к ее падению. Она не понимала, что продает на са­мом деле не страховку, а варрант для коротких операций по облигациям.

Моя доказательная база поддается эмпирическому ис­следованию. Факты говорят о том, что рынок CDS гораздо крупнее, чем все рынки облигаций, вместе взятые, — на пике его объем составлял рекордные 62 триллиона долларов в номинальном выражении. Существуют лишь отдельные свидетельства того, что имел место сговор между людьми, открывавшими короткие позиции по акциям и покупавши­ми CDS, однако этот вопрос можно расследовать и дальше. Наше заключение подтверждается при самом поверхност­ном взгляде на проблему.

В свою очередь, это приводит к новым интересным во­просам. Что могло бы произойти, если бы правило «плюс тик» сохраняло силу и спекуляции с помощью CDS были незаконными? Возможно, удалось бы избежать банкрот­ства Lehman Brothers, но что случилось бы со сверхпузы­рем? Можно только догадываться. Полагаю, в этом случае сверхпузырь сдувался бы медленнее, последствия оказа­лись бы не такими катастрофическими, но отзывались бы еще долго. Это было бы похоже не на то, что мы видим в на­стоящее время, а на то, что на протяжении многих лет про­исходит в Японии.

Какова надлежащая роль коротких позиций? Разумеется, они дают рынкам большую глубину и непрерывность, делая их более эластичными. Но здесь возникают свои опасности. «Налеты медведей» могут производиться без чьего-либо утверждения или разрешения, а следовательно, долж­ны находиться под жестким контролем. Если бы гипотеза эффективных рынков была верной, она априори давала бы нам основания отказаться от каких-либо ограничений. По сути, и правило «плюс тик», и возможность открывать короткие позиции только при наличии покрытия в виде акций, взятых в долг, представляют собой вполне прагма­тичные меры, работающие без какого-либо теоретического обоснования.

А что насчет кредитных дефолтных свопов? Здесь моя точка зрения более радикальна, чем у большинства. При­нято считать, что они должны продаваться на регулируе­мых площадках. Я же убежден, что эти инструменты крайне «токсичны» и применять их нужно лишь при наличии предписания. Например, их можно было бы использовать в качестве страховки для реально выпускаемых облигаций, однако вследствие их асимметричного характера они не могут быть предметом спекуляций, направленных против компаний или государств[3]. CDS не единственный синтети­ческий финансовый инструмент, продемонстрировавший свою «токсичность». То же определение применимо и к на­резанным и перетасованным обеспеченным долговым обя­зательствам (Collateralizet debt obligations, CDO), и к порт­фелям страховых контрактов, вызвавшим крах фондового рынка в 1987 году (это лишь два инструмента из тех, что привели к наиболее значительным потерям). Выпуск акций жестко контролируется Комиссией США по ценным бума­гам и биржам; почему такая же степень контроля не распро­страняется на выпуск производных ценных бумаг и других синтетических инструментов? Выявленные мной асимме­трия и роль рефлексивности должны привести к отказу от гипотезы эффективных рынков и тщательному пересмотру систем регулирования рынков.

И хотя банкротство Lehman Brothers так же сильно воз­действовало на поведение потребителей и компаний, как падение банков в 1930-х годах, проблема, стоящая перед администрацией Обамы, как минимум в два раза серьезнее той, с которой в свое время столкнулся президент Рузвельт. Это можно понять, произведя простое вычисление.

В 1929 году объем кредиторской задолженности состав­лял 160% от величины ВВП, а к 1932 году он вырос до 260% вследствие наращивания внутреннего долга и сокращения величины ВВП. Мы подошли к краху 2008 года с показа­телем 365%, который, вполне вероятно, вырастет до 500% (или еще выше) после того, как все отрицательные побоч­ные эффекты проявятся полностью. В этих расчетах не учи­тывается влияние производных ценных бумаг, отсутство­вавших в 1930-е годы, но значительно усложняющих дело в наши дни.

Номинальная стоимость всех контрактов CDS более чем в четыре раза превышает величину ВВП. Хорошо, что у нас уже имеются опыт 1930-х годов и рецепты Джона Кейнса. Его работа «Общая теория занятости, процента и денег» была опубликована в 1936 году; мы можем ознакомиться с ней в любой момент. Позвольте мне, руководствуясь этой книгой, для начала рассказать о политике, которую, на мой взгляд, должна проводить администрация Обамы. Затем я дам свою оценку возможного развития событий.

Программа экономического подъема

Лопающиеся пузыри приводят к сокращению объемов кре­дитования, принудительной ликвидации активов, дефля­ции и уничтожению благосостояния, которые могут стать катастрофическими. В условиях дефляции масса накоплен­ного долга способна утопить банковскую систему и приве­сти экономику страны к депрессии. Этого необходимо из­бежать любой ценой.

Для предотвращения подобного развития событий воз­можно увеличение денежной массы, с тем чтобы решить проблему сокращения объемов кредитования, проведения рекапитализации банковской системы, а также списания (полностью или частично и в соответствии с четкой про­цедурой) накопившихся долгов. Для наилучших результатов стоит совместить все три подхода. Это потребует радикаль­ных и непривычных политических шагов. Если меры ока­жутся успешными и объем кредитов начнет увеличиваться, дефляционное давление сменится инфляционным, власти в таком случае должны изъять избыточное денежное пред­ложение из системы, причем сделать это так же быстро, как они осуществляли денежную накачку чуть раньше. Из этих двух операций вторая кажется значительно более сложной (как с технической, так и с политической точки зрения), од­нако имеющаяся в данном случае альтернатива — депрес­сия и беспорядок в масштабах всего мира — представляется совершенно неприемлемой. Уйти от неравновесной ситуа­ции — глобальной дефляции и депрессии — можно, толь­ко чрезмерно развив ее противоположность, а затем чуть уменьшив масштабы. Другого способа у нас нет.

Как уже было отмечено, проблема гораздо крупнее, чем в 1930-х годах. Ситуация еще более усугублялась случай­ным и произвольным характером действий, предпринимав­шихся для ее решения администрацией Буша. Общество и деловые круги пережили настоящий шок после того, как Lehman Brothers объявила о банкротстве и вся экономика обрушилась в пропасть. Следующие два квартала показали быстрое и значительное ухудшение.

Для того чтобы экономика не скатилась в депрессию, президент Обама должен реализовать радикальный и все­объемлющий план действий, включающий:

1. Пакет стимулирующих финансовых мер.

2. Тщательный пересмотр механизмов, связанных с ипотекой.

3. Рекапитализацию банковской системы.

4. Инновационную политику в области энергетики.

5. Реформу международной финансовой системы.

Вкратце расскажу о каждом из этих элементов.

1. Пакет стимулирующих финансовых мер

Это очевидная мера, и мне особо нечего здесь добавить. Стимулирующий пакет уже достаточно хорошо разрабо­тан. Его внедрение начнется в первую очередь, однако для этого потребуется время, а в результате его реализации мы сможем лишь уменьшить скорость падения. С моей точки зрения, два следующих пункта неразделимы между собой. Для того чтобы развернуть экономику в обратную сторону, необходимо тщательно реорганизовать и запустить заново банковскую систему и механизмы ипотеки.

2. Тщательный пересмотр механизмов, связанных с ипотекой

Крах финансовой системы начался с того, что лопнул пу­зырь на американском рынке жилья. В настоящее время существует опасность, что цены на жилье снизятся до ми­нимальной отметки. Это, в свою очередь, приведет к росту давления на балансы банков. Для предотвращения этого не­обходимо свести к минимуму количество лишения прав вы­купа домов по закладным, а также стимулировать покупку домов как для существующих, так и для новых владельцев.

Однако мы должны пойти еще дальше. Так как ипотеч­ное кредитование лежит в руинах, следует подвергнуть всю систему тщательному ремонту и внедрить новую систему, освобожденную от недостатков, приведших к нынешним проблемам. Системные изменения нужны лишь в крайних случаях, если вообще возможны; сейчас мы столкнулись именно с таким случаем.

Я выступаю за принятие (с некоторыми модификациями) датской системы, которая продемонстрировала свою эффек­тивность сразу же, как только была запущена в 1795 году по­сле Великого пожара в Копенгагене. Наша прежняя система рухнула, потому что создатели ипотеки не оставляли на себе никакого, даже частичного, риска. Они были нацелены на увеличение своего комиссионного дохода. Их интересы как агентов не совпадали с интересами конечных владельцев. В соответствии с датской системой обслуживающие компа­нии сохраняют за собой кредитные риски — они должны продолжать возмещать ипотеку, находящуюся в состоянии дефолта.

Вместо того чтобы полагаться на поддерживаемые пра­вительством предприятия (government-sponsored enterprise, GSE), а именно Fannie Мае и Freddie Маc, датская система остается открытой. Все создатели ипотеки действуют на оди­наковых условиях, а сама система работает без правитель­ственных гарантий. Тем не менее датские ипотечные облига­ции оцениваются достаточно высоко; зачастую их доходность более низкая, чем доходность государственных облигаций. Вследствие общего состояния деморализации на рынках эта система не может быть внедрена в Соединенных Штатах не­медленно, однако мы можем прийти к ней позднее.

Датские ипотечные облигации сильно стандартизирова­ны, а их отличительной чертой является то, что они иден­тичны и взаимозаменяемы с закладными, лежащими в их основе. Домовладельцы могут в любой момент погасить свои ипотечные кредиты за счет купленных на рынке ипо­течных облигаций, которые потом обмениваются на сумму долга по ипотеке. Так как цены на облигации и на объекты недвижимости обычно движутся в одном и том же направ­лении, подобный механизм — принцип баланса — снижает риски того, что стоимость капитала домовладельцев, выра­женная в форме домов, станет отрицательной. Деятельность создателей ипотеки жестко регулируется, а их интересы строго соответствуют интересам владельцев облигаций. Они переносят на владельцев облигаций лишь процентные риски, оставляя все кредитные риски за собой. Вот почему эти облигации так высоко ценятся.

Когда Мексика пыталась проводить секьюритизацию ипо­течных кредитов в целях поощрения домовладения, то пошла с моей помощью по пути внедрения датской системы. Мое предложение получило поддержку министерства финансов США, возглавляемого в то время Полом О'Нилом. Датская модель явно превосходит GSE-модель. Вопрос заключается лишь в том, каким образом мы сможем к ней прийти.

Сначала я предложил внедрить широкомасштабную схему: все ипотечные ценные бумаги, сумма долга по ко­торым превышает текущую рыночную стоимость дома, заменялись бы новыми, выпущенными в соответствии с датским принципом баланса, но имеющими гарантию правительственного агентства. При таком подходе у участ­ников не было бы стимула умалчивать информацию для того, чтобы воспользоваться преимуществами, связанны­ми с реструктуризацией долга. Однако подобный план мог столкнуться с непреодолимыми политическими и даже конституционными сложностями. Разделение и рекомби­нация обеспеченных долговых обязательств создали на­столько крупные конфликты между владельцами разных траншей что ни обязательная, ни добровольная схема ре­организации не представляется в настоящее время возмож­ной.

Отказавшись от поиска оптимального решения, я понял, что возможно реализовать другой план. GSE стали посте­пенно принадлежать правительству, которое, однако, не осуществляет своих полномочий по контролю. Эти компа­нии разрываются между интересами акционеров и обще­ства в целом. Перспективы процветания акционеров за счет повышения стоимости компаний призрачны; тем не менее GSE пытаются получить прибыль благодаря своему квази­монопольному положению, для чего существенно повыша­ют размеры комиссий и вводят ограничительные условия как для новых сделок, так и для сделок по рефинансиро­ванию. Это усиливает проблемы на жилищном рынке. Но ситуацию можно легко изменить, если создать новый ре­гулятор, утверждающий свою власть и использующий GSE в качестве инструмента государственной политики.

После этого GSE могли бы вывести на рынок новый тип ипотечного контракта, основанного на датской модели. Он должен быть прозрачным, унифицированным и опираться на принцип баланса. Затем GSE снизили бы размер своих комиссионных, расширили список видов ипотек, по кото­рым они готовы давать гарантии, и ввели в действие новый тип гарантий (до 90% оценочной стоимости) с высокой пре­мией. Такие гарантии со временем заняли бы место более недействующих частных компаний, занимавшихся страхо­ванием ипотеки. Следует также ввести усовершенствован­ный и дешевый процесс рефинансирования существующих ипотечных кредитов. Эти меры позволили бы значительно снизить расходы, связанные с обслуживанием ипотеки, и создать мощный стимул для преобразования системы ипо­течного кредитования. Владельцы ипотеки, подвергшейся дефолту, могли бы воспользоваться положениями HOPE for Homeowners Act и выручить до 85% оценочной стоимости. В большинстве случаев это было бы более предпочтитель­ным шагом по сравнению с дорогостоящими процессами взыскания задолженности с заемщиков. Если бы владельцы отказались от этого варианта, то он мог бы быть навязан им путем судебного решения по упрощенной процедуре банк­ротства. Так или иначе, количество случаев лишения прав в случае реализации этого плана сильно уменьшится, а за счет доступной и дешевой ипотеки цены на жилье стабили­зируются на более высоком уровне, чем при другом разви­тии событий. Финансовые учреждения смогут компенсиро­вать часть своих потерь с помощью жилищного ипотечного кредитования и выпуска ценных бумаг.

Как ни странно, именно GSE, стоявшие у истоков пробле­мы, могут привести к ее решению. В долгосрочной перспек­тиве их деятельность должна быть прекращена, а портфели перераспределены. GSE должны превратиться в правитель­ственные агентства, отвечающие за гарантии по ипотеке, предоставляемые правительством. Постепенно, когда мо­дифицированная датская система начнет устанавливаться, можно будет отказаться и от этой их функции. В рамках новой системы компании, выдающие ипотечные кредиты, сохранят ответственность в пределах первых 10% любых по­терь, возникающих из-за дефолта. Им будет позволено назна­чать размер комиссионных, определяемых исключительно рынком. По мере развития системы сервисные компании мо­гут посчитать выгодным брать на себя все кредитные риски и не платить комиссию за правительственные гарантии. В этом случае система еще больше станет напоминать датскую.

Порядок, при котором GSE сначала являются важными участниками, а затем их роль снижается, напоминает об­щую последовательность: для того чтобы избежать дефля­ции, нужно сначала вызвать инфляцию, а затем постепенно снижать ее уровень. Внедряя эту модель, не стоит забывать, почему коммунизм оказался обречен: политическая систе­ма не исчезла. Постепенное исчезновение должно быть с са­мого начала частью плана.

Весь процесс может быть реализован с помощью GSE и нового закона о банкротстве, находящегося в настоящее время на рассмотрении Конгресса. Правительство уже кон­тролирует GSE; все, что ему нужно сделать, — это осуще­ствить свои полномочия. Проталкивание положений нового закона о банкротстве встречает активное противостояние со стороны многих финансовых учреждений, связанных с ипотекой; представляется возможным убедить их в том, что вышеизложенная схема реорганизации ипотеки пойдет им только на пользу. Издержки налогоплательщиков будут вы­ражены в виде потерь, которые понесут GSE, однако, прини­мая во внимание влияние предлагаемых действий на цены на жилье и состояние экономики в целом, чистый результат окажется, по всей видимости, положительным.

3. Рекапитализация банковской системы

В настоящее время я не могу предложить вам столь же яс­ную картину того, какой должна быть реформированная банковская система, потому что не вижу подходящих для реализации моделей. Испанская банковская система пе­режила еще больший бум, связанный со строительством жилья, по сравнению с банковской системой США, и в ней имеются некоторые желательные характеристики, од­нако и пострадала от краха 2008 года эта страна сильнее, чем Соединенные Штаты. То, что случилось с банковской системой США после Великой депрессии, само собой, не может служить для нас возможной моделью. На банки была надета смирительная рубашка, узлы начали осла­блять лишь в 1970-х годах. Мы находимся на неизведанной земле.

Основные уроки, которые следует извлечь из нынешне­го финансового кризиса, я суммировал в 2008 году в кни­ге «Новая парадигма финансовых рынков»: финансовые рынки не стремятся к равновесию, а отклонения от него не являются случайными. Развитие и сворачивание креди­тов представляют собой рефлексивные процессы, сначала саморазвивающиеся, а затем саморазрушающиеся в рамках последовательности «бум—спад». Таким образом, кроме де­нежного предложения нужно регулировать условия креди­тования. Это предполагает новую активизацию вышедших из употребления инструментов: регулирование норм резер­вирования и размера минимального капитала, а также из­дание центральным банком директив по банковскому кре­дитованию отдельных секторов экономики. Регулированию должна подвергаться деятельность не только банков, но и всех учреждений, вовлеченных в создание кредита. Цель этого состоит в поддержании стабильности и предотвра­щении ситуаций, когда неправильное ценообразование и другие эксцессы могут превратиться в саморазвивающийся процесс. То же применимо и к финансовым инструментам: необходимо ввести их лицензирование и контроль с тем, чтобы убедиться в их прозрачности, сопоставимости и не­способности дестабилизировать рынки. Кредитное плечо (leverage) должно использоваться крайне осторожно. Недо­статочно страховать риски только количественными огра­ничениями; имея в виду возможность непредвиденных случаев, вызванных рефлексивностью, следует обеспечить дополнительную безопасность. Ценность финансового ин­жиниринга, структурированного финансирования и про­чих нововведений сомнительна; поскольку они позволяют обходить правила или делают их неэффективными, то мо­гут оказаться вредными.

Из моих замечаний ясно, что финансовый сектор стал слишком крупным и прибыльным. В дальнейшем он дол­жен будет сократиться и попасть под более значительный контроль со стороны властей. Финансовые рынки приоб­рели глобальный характер, а власть над ними осталась на национальном уровне. Так как глобальные рынки по своей природе полезны, контроль властей над ними необходимо сделать в большей степени международным, а международ­ные финансовые учреждения должны служить интересам всех своих участников на более справедливой основе.

Со времени публикации предыдущего издания книги финансовые рынки потерпели крах и были переведены на системы искусственного жизнеобеспечения. Предотвраще­ние сползания мировой экономики в депрессию стало более важным делом, чем все другие вопросы. Как мы уже увиде­ли, экономика может изменить свое движение лишь за два шага. Первый — компенсация краха кредитной системы за счет увеличения денежной массы, списания безнадежных долгов и рекапитализации банков. Затем (если и когда эти меры окажутся успешными) избыточное предложение денег должно быть остановлено, а излишки выведены из систе­мы, как только процесс нормального кредитования наберет силу. Это означает, что первый шаг поведет нас в направ­лении, противоположном намеченной цели. Тем не менее она должна влиять на то, каким образом мы выстраиваем наши действия. К сожалению, поведение министра финан­сов Генри Полсона оказалось бессистемным и капризным, и поэтому ситуация вышла из-под контроля. После банкрот­ства Lehman Brothers Полсон, как я уже писал выше, выну­дил Конгресс одобрить выделение антикризисного пакета в 700 миллиардов долларов, не имея при этом ясного пред­ставления о том, как использовать полученные средства для адекватной рекапитализации банков. Мое мнение о том, как это стоило сделать, нашло отражение в статье, опу­бликованной в онлайновом издании газеты Financial Times 1 октября 2008 года в разгар дебатов в Конгрессе. Вот что я предлагал:

Глава министерства финансов сообщает банкам четкие принципы оценки имеющихся активов. К примеру, должно быть однозначно указано, что коммерческая недвижимость потеряет при оценке в среднем 30% своей стоимости. Затем он просит представите­лей банков оценить, какой дополнительный капитал потребуется каждому банку для того, чтобы получить структуру капитала, со­ответствующую нынешним законодательным требованиям. Если руководство банка не способно получить недостающий капитал из частного сектора, оно обращается в министерство финансов. Министерство предлагает банку осуществить выпуск конвертируе­мых привилегированных акций. Привилегированные акции имеют купон с низким значением (например, 5%), что позволит банкам продолжать кредитование на выгодных для себя условиях, а роль акционеров будет в значительной степени размыта вследствие возможности конвертации акций. Тем не менее они будут иметь право подписаться на акции на условиях министерства финансов и при надлежащем использовании своих прав смогут избежать размывания. Условия приобретения нового выпуска акций должны соответствовать текущим рыночным условиям, и министерству финансов необходимо сформулировать условия так, чтобы они были привлекательными. Частные инвесторы, включая меня, могут быть заинтересованы в покупке акций некоторых банков, осущест­вляемой на тех же условиях, что предусмотрены для министерства финансов.

После рекапитализации минимальное требование по размеру капитала может быть снижено, скажем, до 6%. Это будет сти­мулировать банки ссужать деньги, так как в противном случае они, придерживаясь установленных лимитов, могут потерять до 25% от стоимости активов. Банки смогут получить выгоду за счет извлечения крупной маржи, возможности к чему имеются в настоящее время. Экономика вновь оживет. Когда каждый из игроков обладает значительной ликвидностью и имеет возмож­ность заставить ее работать, средства могут быть направлены в менее ликвидные активы. Затем дефляция должна смениться призрачной инфляцией, а систему необходимо будет избавить от чрезмерной ликвидности так же быстро, как ранее наполняли ею. Минимальные требования к капиталу могли бы быть подняты до 8%, а в дальнейшем еще выше. Таким образом, мы снизим долю заемных средств в банковской системе, что представляется нам желательной долгосрочной целью.

Если бы ТARP (Troubled Asset Relief Program)[4] с самого начала была реализована именно таким образом, банков­ская система могла бы подвергнуться удачной рекапитали­зации с привлечением 700 миллиардов долларов или даже меньшей суммы. К сожалению, половина денег уже истра­чена, а основная часть второй половины ТARP будет израс­ходована на затыкание все увеличивающихся дыр. То, что было раньше выполнимо, теперь вряд ли может быть сдела­но. Именно этим опасны финансовые кризисы и другие на­рушения равновесия: план, который возможно воплотить сегодня, завтра уже не может быть применен.

Сейчас приемлемая рекапитализация банковской систе­мы сталкивается с двумя, казалось бы, непреодолимыми препятствиями. Первое связано с тем, что министр финан­сов Генри Полсон «отравил колодец» своими произвольны­ми и непродуманными действиями по внедрению и продавливанию ТАRP с бюджетом 700 миллиардов долларов. Администрация Обамы чувствует, что больше не может попросить у Конгресса ни копейки. Второе препятствие за­ключается в том, что с момента начала реализации ТАRP дыра в балансах банков стала еще больше. Качество активов банков (недвижимости, ценных бумаг, потребительских и коммерческих кредитов) продолжает ухудшаться, а рыноч­ная стоимость акций банка — снижаться. Согласно неко­торым расчетам, для рекапитализации банков в настоящее время может потребоваться до полутора триллионов долла­ров. Поскольку общая рыночная капитализация уменьши­лась примерно до триллиона долларов, ситуация вызывает к жизни призрак национализации — неприятной как с по­литической, так и с культурной точки зрения.

Следовательно, администрация вынуждена делать то, что в ее силах, даже не имея возможности предпринять не­обходимые шаги. Правительство планирует использовать до 100 миллиардов долларов из второго транша ТАRP Для создания банка-агрегатора. Он должен будет приобрести «токсичные» активы, для того чтобы банки могли исклю­чить эти бумаги из своих балансов. За счет предоставле­ния кредитного плеча из баланса Федеральной резервной системы в размере 10:1 банк-агрегатор может получить в свое распоряжение до триллиона долларов. Этого будет недостаточно для очистки балансов банков и перезапуска системы кредитования, но даже такая сумма, скорее все­го, принесет столь долгожданное облегчение. Деятельность банка-агрегатора можно считать полезной промежуточной мерой, если не принимать во внимание, что эта деятель­ность усложнит процесс получения финансирования, не­обходимого для надлежащей рекапитализации в будущем. Банк столкнется с трудностями при оценке «токсичных» ценных бумаг. Даже если ему удастся их преодолеть, его деятельность все равно будет восприниматься как скры­тая субсидия, предоставляемая банкам, стремящимся уве­личить цену своих «токсичных» активов. Это приведет к огромному политическому сопротивлению любым даль­нейшим расходам, направленным на спасение банков. Мо­билизация дополнительных средств значительно услож­нится. Было бы крайне печально использовать вариант с созданием банка-агрегатора, особенно когда существует способ провести рекапитализацию банков с помощью име­ющихся ресурсов.

Позвольте мне рассказать, каким образом это, по моему мнению, может быть сделано. Задача состоит в том, чтобы не удалять «токсичные» активы из балансов банков, а раз­местить их в «боковом кармане», подобно тому, как хеджевые фонды поступают со своими неликвидными активами. В такой карман можно было бы поместить объем капита­ла — акции и субординированный долг[5]. Это позволит рас­чистить балансы и превратить банки в «хорошие», но испы­тывающие недостаточность капитала. Триллион долларов, который в настоящее время планируется использовать для создания банка-агрегатора, можно направить на впрыски­вание капитала в хорошие банки. И хотя дыра гораздо боль­ше, этой суммы было бы вполне достаточно, потому что по­явилась бы возможность привлечь значительные суммы из частного сектора.

В нынешних условиях хорошие банки могут пользо­ваться исключительно хорошей маржой. Маржа будет су­жаться в результате конкуренции, однако к этому моменту банковская система вновь оживет, и нам удастся избежать национализации. Эта ситуация сравнима с последствия­ми разрушительного урагана — капитал компаний, за­нимающихся страхованием недвижимости, испаряется, вследствие чего растут страховые премии, а это, в свою очередь, приводит к привлечению дополнительного капи­тала в отрасль.

Предлагаемая мной схема упростит проблему оценки ценных бумаг и позволит избежать случаев скрытых субси­дий для банков. Именно по этой причине мое предложение может вызвать сильное сопротивление заинтересованных сторон. Поначалу потери будут переложены на плечи ак­ционеров и держателей облигаций; лишь когда потери пре­высят размер капитала самого банка, ответственность ля­жет на Федеральную корпорацию по страхованию вкладов (Federal Deposit Insurance Corparation, FDIC)[6], что сейчас и происходит. Доля акционеров окажется в значительной сте­пени размытой, однако у них появятся права подписаться на акции хороших банков на рыночных условиях, и в слу­чае положительного сальдо в «боковом кармане» средства из него поступят обратно в хороший банк, что позволит акционерам заработать на дальнейшем росте курса акций. Если владельцы облигаций потеряют деньги, это услож­нит банкам задачу по продаже облигаций в будущем. Но именно так и должно быть: банки не должны иметь той значительной доли заемных средств, которой пользовались еще недавно. Пенсионные фонды понесут большие потери; но это лучше, чем переложить все трудности на плечи на­логоплательщиков.

Помимо содействия в перезапуске процесса банковского кредитования моя схема позволяет надолго преодолеть про­блему морального риска. Банковская индустрия привыкла обращаться к государству в условиях кризиса и требовать спасти ее на том основании, что финансовый капитал как средство нормального функционирования экономики дол­жен быть защищен. Учитывая известную степень отвраще­ния государства к получению собственности в банковской сфере, подобный шантаж всегда срабатывал. Вот почему пу­зырь в итоге стал таким большим. Администрация Обамы должна сопротивляться шантажу. Ей необходимо принять приведенную выше схему в качестве прелюдии к выстраи­ванию более качественной финансовой системы. От этого зависит наше будущее.

4. Инновационная политика в области энергетики

Энергетическая политика могла бы играть более инноваци­онную роль в противодействии рецессии и дефляции. Аме­риканские потребители больше не могут быть двигателем мировой экономики. Нужен новый двигатель. В его качестве могли бы выступить альтернативные источники энергии и мероприятия по ее экономии, но лишь в том случае, когда цены на традиционные виды топлива остаются достаточно высокими, чтобы оправдать инвестиции в альтернативные источники. Это способно также привести дефляцию к уме­ренным значениям. Высокие цены на традиционные виды топлива могут оказаться полезными в обоих случаях, одна­ко в этом сложно убедить общественность. До сих пор ни один политик не осмеливался этого делать.

Президенту Обаме потребуется немалое мужество и уме­ние для того, чтобы предпринять правильные действия. Не­обходимо создать прочную основу для цен на ископаемое топливо:

зафиксировав цены на выброс углерода с помощью

а) специального налога или

б) аукционов по продаже лицензий на выбросы (первый вариант представляется более эффективным, а второй — более приемлемым с политической точки зрения);

введя импортные пошлины на нефть, позволяющие держать внутренние цены на уровне свыше 70 долла­ ров за баррель.

Ожидаемый доход от выбросов углекислого газа должен быть распространен среди домохозяйств в полном объеме и заблаговременно. Это позволит компенсировать их издерж­ки, связанные с высокой стоимостью энергии, и сделать (как я надеюсь) схему политически приемлемой. Кроме того, возможно ее применение в качестве временного финансо­вого стимула в наиболее важное время, хотя основная часть доходов, скорее всего, будет накапливаться, а не тратиться. Постепенно цены на эмиссию углерода следует поднять до уровня, при котором будет выгодно использовать техно­логию «чистого» угля. Это станет необходимым условием для надлежащего контроля климатических изменений: «чи­стый» уголь — единственная замена углю, использующему­ся на электростанциях.

Важно убедить общественность в том, что стоимость энергоресурсов будет оставаться высокой в течение некото­рого времени в целях стимулирования инвестиций в раз­работку альтернативных источников энергии и энергосбе­регающих устройств. По мере того как новые технологии начнут применяться и будут требовать меньше инвестиций в разработку, стоимость энергии может снизиться. Однако в процессе развития новых технологий мы не должны пола­гаться лишь на механизмы ценообразования. Необходимы также налоговые льготы, субсидии, стандартизация выбро­сов транспортных средств и создание новых строительных норм и правил. Несмотря на это, ни энергетическая безопас­ность, ни контроль глобального потепления не могут осу­ществляться без формирования механизма ценообразова­ния на эмиссию углерода. Соединенные Штаты не способны выполнить эту задачу в одиночку, однако здесь не обойтись и без лидирующей роли США.

5. Реформа международной финансовой системы

Судьба Соединенных Штатов тесно взаимосвязана с осталь­ным миром. Международная финансовая система, разви­вавшаяся с 1980-х годов, основывалась на доминировании США и Вашингтонском соглашении. Система была далека от того, чтобы обеспечивать равные условия, она благопри­ятствовала Соединенным Штатам, порой в ущерб интере­сам стран, находившихся на периферии. США имеют право вето в международных финансовых учреждениях — Меж­дународном валютном фонде (МВФ) и Всемирном банке. Периферийные страны в отличие от Соединенных Шта­тов, для которых делается исключение, обязаны следовать правилам, продиктованным Вашингтонским соглашением. Подобное положение вещей привело периферийные страны к целой серии финансовых кризисов и заставило их следо­вать проциклической бюджетной политике. Оно позволило США поглотить сбережения всего остального мира и под­держивать постоянно возрастающий дефицит текущего платежного баланса. Это могло бы длиться бесконечно, так как готовность Соединенных Штатов поддерживать хрони­ческий дефицит текущего платежного баланса сопровожда­лась готовностью других стран поддерживать профицит текущего баланса. Подобная система завершилась крахом вследствие лопнувшего пузыря на рынке жилищного стро­ительства, приведшего к формированию огромных долгов домохозяйств.

Нынешний финансовый кризис показал всю неспра­ведливость системы, которая была создана в Соединен­ных Штатах и приносит вред прежде всего периферийным странам.

Ущерб, понесенный странами периферии, — это недав­нее и новое явление, возникшее после банкротства Lehman Brothers, и его значение пока понятно не полностью. Стра­ны, находящиеся в центре системы, успешно гарантировали банковские вклады, однако страны на периферии не могут предложить столь же убедительных гарантий. В результате капитал бежит из стран периферии, в которых становится все сложнее перекредитовать займы с истекающим сроком. Отсутствие финансирования торговли бьет по экспорту.

Теперь международные финансовые учреждения стол­кнулись с новой проблемой: они вынуждены защищать периферийные страны от бури, исходящей из центра, а именно из Соединенных Штатов. Будущее международных финансовых учреждений зависит от того, насколько хоро­шо они справятся с этой задачей. Если они не смогут ока­зать значительную помощь, то в их деятельности больше не будет смысла. Глобальные, многосторонние механизмы в настоящее время столкнулись с угрозой разрушения, вследствие чего финансовый кризис способен переродиться в беспорядок и депрессию по всему миру. Необходима помощь для того, чтобы:

защитить финансовые системы стран периферии, в том числе содействовать финансированию торговли;

обеспечить возможность для правительств стран периферии проводить антициклическую финансово-бюджетную политику.

В первом случае потребуются значительные резервы с возможностью быстрого доступа странам на короткие сроки. Во втором случае не обойтись без долгосрочного фи­нансирования.

Когда стали очевидными неблагоприятные побочные по­следствия банкротства Lehman для стран периферии, МВФ представил новый механизм обеспечения краткосрочной ликвидностью (Short-term Loans, STL) стран, находящихся в нормальном финансовом состоянии. Этот механизм по­зволял проводить на срок до трех месяцев заимствования, в пять раз превышающие их обычную квоту. Однако недо­статочность размеров STL не позволяет использовать их для решения большого количества задач, что крайне непри­ятно, когда помощь со стороны МВФ становится особенно важной. Даже если система сработает, то любая помощь, оказываемая странам верхнего эшелона, приведет к ухуд­шению ситуации в странах нижних уровней. Вопросы пре­доставления международной помощи странам периферии для организации антициклической политики пока даже не рассматриваются.

Дело в том, что у МВФ недостаточно денег для того, чтобы предложить сколь-нибудь значимую помощь. Фонд имеет в своем распоряжении 200 миллиардов долларов неизрас­ходованных средств, однако потенциальные потребности намного выше. Что же предпринять в этой ситуации? Са­мое простое решение — создать дополнительную денеж­ную массу. Уже разработан механизм выпуска специальных прав заимствования (Special Drawing Rights, SDR). Все, что нужно сделать, — получить одобрение 85% стран — участ­ниц МВФ. В прошлом США активно выступали против этой инициативы. Создание дополнительной денежной массы может стать правильным ответом на коллапс кредитной си­стемы. Именно это США делают внутри страны. Почему бы не предпринять то же самое в масштабах всего мира?

SDR вряд ли могут быть применены для обеспечения краткосрочной ликвидности, однако окажут значительное содействие странам, находящимся на периферии, в орга­низации антициклической политики. Богатые страны мо­гут ссудить, а еще лучше — безвозмездно передать бедным странам свои лимиты на SDR. Плюс такой схемы состоит в том, что международные финансовые учреждения полу­чат возможность сохранить контроль над ссуженными или безвозмездно переданными средствами, а также обеспе­чить их надлежащее расходование на программы сокраще­ния уровня бедности, которые уже были подготовлены под эгидой Всемирного банка. Это сильно помогло бы бедней­шим странам, принявшим на себя основной удар мировой рецессии.

В случае применения в больших масштабах — скажем, в пределах 1 триллиона долларов — схема SDR внесет зна­чительный вклад как в борьбу с глобальной рецессией, так и в выполнение целей развития тысячелетия, определенных ООН. Этот, казалось бы, самоотверженный поступок со стороны богатых стран послужит их важнейшим интере­сам, так как не только поставит глобальную экономику на нормальные рельсы, но и укрепит рынок для экспорта.

Поскольку схема SDR. неприменима для обеспечения стран периферии краткосрочной ликвидностью, эта задача могла бы быть решена с помощью других средств, в част­ности.

1. Страны с хроническим профицитом могли бы сделать вклад в целевой фонд, поддерживающий механизм STL, что значительно повысит отдачу этого меха­низма, так как позволит отказаться от ограничений пятикратной квоты. К примеру, в рамках STL Бра­зилия может занять лишь 23,4 миллиарда долларов, в то время как ее собственные резервы превышают 200 миллиардов. Более гибкий вспомогательный фонд мог бы придать механизму STL больший вес. Япония выступила с обещанием предоставить для этих целей 100 миллиардов долларов. Другие страны, имеющие постоянное активное сальдо, по всей видимости, не будут принимать участия в этом процессе, пока не возобновится обсуждение вопроса о квотах. Уступки по вопросу более высокой квоты могут служить сти­мулом для расширения размеров фонда, что позволит его деятельности стать убедительней.

2. Центральные банки развитых стран должны открыть новые своп-линии для развивающихся стран, кроме того, для повышения эффективности деятельности они должны быть готовы учитывать активы в нацио­ нальных валютах. Роль МВФ в этом процессе могла бы заключаться в гарантировании стоимости активов, выраженной в местных валютах.

3. В долгосрочной перспективе международные банков­ ские правила должны облегчить движение кредитных потоков в страны периферии. В краткосрочной пер­ спективе центральные банки развитых стран должны оказать давление на коммерческие банки, находящиеся под их присмотром, с целью расширения имеющихся кредитных линий. Возможно, будет необходимо, чтобы эта деятельность координировалась Банком междуна­ родных расчетов.

Несколько слов о проведении антициклической полити­ки странами периферии:

1. Крупнейшие развитые страны должны помимо вкла­дов в механизм SDR выдать совместные гарантии в согласованных пределах по долгосрочным государ­ственным облигациям, выпускаемым странами пери­ферии. Необходимо способствовать мероприятиям на местах, соответствующим общему видению. К примеру, Европейский инвестиционный банк и Европейский банк реконструкции и развития должны профинан­сировать проведение на Украине работ, связанных с пакетом МВФ. Следует также поощрять интересы Китая в Африке и других добывающих регионах, с условием, что он будет соблюдать требования Инициа­тивы прозрачности добывающих отраслей и других международных стандартов.

2. Страны с постоянным активным сальдо могли бы вложить в обмен на дополнительные права голоса часть своих валютных резервов и суверенных фондов в долговременные правительственные облигации, выпу­скаемые менее развитыми странами. Этот шаг мог бы быть связан с организацией фонда, поддерживающего механизм STL.

Ни одна из этих мер не сможет быть реализована без но­вого обсуждения спорного вопроса о перераспределении квот. Подобный шаг по частичному отказу от прав голоса был бы выгодным для интересов Соединенных Штатов и европейских стран, так как в противном случае у разбо­гатевших стран не будет никакого интереса сотрудничать с МВФ. Они станут заключать двусторонние или регио­нальные соглашения, и роль фонда сильно уменьшится. Возможно, этой проблемы и удастся избежать, однако ее урегулирование займет значительное время. Наилучшее решение в подобной ситуации — получить поддержку ши­рокомасштабной схемы SDR и начать соответствующие переговоры. Отстаивая этот курс, президент Обама сможет оправдать надежды всего мира. По всей видимости, основ­ное противодействие этой идее будет исходить из Герма­нии, но если процессом станут руководить США и будет получена широкая международная поддержка, то мы смо­жем его преодолеть.

Кроме того, потребуются и другие международные меро­приятия.

1. Законодательные акты в области банковского дела должны координироваться на международном уровне. Это станет задачей соглашения «Базель III» (соглаше­ ние «Базель II» было дискредитировано вследствие финансового кризиса).

2. Глобальным должно быть и регулирование рынка.

3. Правительствам государств необходимо координиро­ вать между собой проводимую ими макроэкономи­ ческую политику для предотвращения значительных колебаний валютных курсов и других отклонений.

4. Следует разработать схемы стабилизации в области сырьевых товаров. Особенно полезными они могут оказаться для периферийных стран, зависящих от сырьевых товаров, а также в целях предотвращения всемирной дефляции.

Это краткое, почти тезисное описание действий, которые позволят развернуть мировую экономику. Оно должно по­казать всю сложность стоящих перед нами задач. Пока не­известно, будет ли какая-нибудь из вышеизложенных идей принята в качестве основы дальнейшей политики.

Мой взгляд на 2009 год

Будущее мировой экономики в значительной степени за­висит от того, сможет ли президент Обама принять все­объемлющий и согласованный комплекс мер, сходных с описанными мной выше. Не менее важным будет то, как отреагируют китайцы, европейцы и другие крупные игроки. При наличии хорошего международного сотруд­ничества мировая экономика может начать выбираться из глубокой ямы к концу 2009 года. При отсутствии скоор­динированного подхода мы двинемся к экономическому и политическому беспорядку, а также снижению деловой активности на гораздо более длительный срок. Даже если сотрудничество будет выстроено наилучшим образом, мы столкнемся с несколькими сильными колебаниями рынков.

Не существует способа восстановить равновесие одним махом. Процесс должен пройти как минимум два этапа: прежде всего экономику следует наполнить деньгами для компенсации кредитного коллапса, затем, когда поток кре­дитования нормализуется, ликвидность должна покинуть систему почти так же быстро, как она была впрыснута. Вто­рая операция будет сложнее, чем первая, и с политической, и с технической точки зрения: Конгресс раздает деньги го­раздо легче, чем принимает решения об увеличении нало­гов. Все более важной становится необходимость направить стимулирующий пакет в сравнительно более продуктивные инвестиции. Кризис автомобильной промышленности дол­жен стать исключением, а не правилом.

Проблема агентства

В следующие два года правительство будет играть непро­порционально большую роль в экономике, потому что ста­нет практически единственным источником нового финан­сирования. Ему будет принадлежать значительная часть банковской системы, а через нее — и значительная часть коммерческой недвижимости. Именно правительство ска­жет решающее слово в автомобильной промышленности, но, будем надеяться, не во многих других отраслях. Оно будет активно вовлечено в деятельность рынка жилья. Это создаст огромную агентскую проблему, возникающую в случаях, когда агенты ставят свои интересы выше интере­сов лица, от имени которого они действуют. Агентская про­блема привела к краху социализма и коммунизма. Мир, в котором люди вносят свой вклад по способностям и полу­чают блага по своим потребностям, был бы прекрасен, од­нако на практике тот, кто обладает полномочиями, склонен удовлетворять в первую очередь собственные потребности и потребности своих близких. Как ни иронично это звучит, но агентская проблема оказалась основным фактором краха жилищного рынка в Соединенных Штатах. Когда инвести­ционные банкиры превращали закладные в обеспеченные долговые обязательства, они думали, что снижают риски за счет диверсификации; на самом же деле они создавали новые риски за счет отделения интересов агентов от инте­ресов собственников.

У агентской проблемы нет простого решения. Прозрач­ность и подотчетность, безусловно, хороши, но они часто являются обобщениями, а дьявол кроется в деталях. Нам повезло, что администрация, не верившая в деятельность на общественном поприще, сменилась другой, которая при­держивается противоположной позиции. Президент Обама сумел во многих вдохнуть энтузиазм и, надеюсь, сможет превратить его в дух служения общим интересам и объеди­нения с интересами общества в сложные времена. Но даже при этом условии чрезмерная роль правительства пред­ставляет собой огромную опасность для политического и экономического будущего страны. Я не могу не вспомнить об Италии в период между двумя мировыми войнами: она превратилась в фашистское государство, владевшее почти всей тяжелой промышленностью. Банки в государственной собственности лучше, чем неработающая банковская си­стема, но подобное владение не должно быть постоянным, так как со временем агентская проблема может лишь уси­ливаться.

Рекапитализация банковской системы и реорганизация финансов в жилищной сфере должны быть максимально привязаны к жестким правилам. Монетарные власти, в особенности министерство финансов и Федеральная ре­зервная система, склонны к произвольным и секретным действиям во время кризисов. Это позволяет предотвра­тить ситуации, когда кризис вырывается из-под контроля. Однако руководство Генри Полсона привело к противопо­ложному результату, а своевольное и капризное поведение министра финансов лишь осложнило положение. Решения, принимаемые от случая к случаю, уязвимы для лоббиро­вания и политического влияния. Администрация Обамы должна положить этому конец, приняв участие в систем­ных реформах.

Доллар

Усилия по наполнению экономики деньгами столкнутся со сложностями в двух областях — обменных курсов и про­центных ставок. Доллар оказался под большим давлением с самого начала нынешнего финансового кризиса, однако по мере того, как кризис усугублялся, американская валюта, наоборот, усиливалась. Как я понял с большим опозданием, сила этой валюты во второй половине 2008 года была свя­зана не с ростом желания хранить сбережения в долларах, а с увеличением сложностей, связанных с их заимствовани­ем. Европейские и другие международные банки приобрели значительное количество активов, номинированных в ва­люте США, которую игроки обычно заимствовали на меж­банковском рынке; по мере того как рынок иссякал, игроки все чаще сталкивались с вынужденной необходимостью покупать доллары. В то же время периферийные страны выпустили большое количество облигаций, выраженных в американской валюте, по которым им приходилось осу­ществлять выплаты в долларах в случае невозможности их пролонгации.

Россия и восточноевропейские страны, находящиеся на периферии зоны евро, были гораздо сильнее привязаны к нему. Однако, когда российский рынок рухнул, в отношении доллара возник тот же самый эффект, так как Центральный банк России купил слишком много евро и был вынужден их продавать, чтобы защитить рубль.

Этот тренд временно изменился в конце 2008 года, когда Федеральная резервная система снизила процентные ставки почти до нуля и приступила к плану наращивания денеж­ной массы в экономике. Мощное ралли евро быстро завер­шилось из-за того, что в еврозоне возникли свои трудности. Масштабные беспорядки в Греции привлекли внимание к бедственному положению южноевропейских стран — Ис­пании, Италии и Греции, — а также Ирландии. Ставки CDS в них увеличились, их кредитные рейтинги снизились, а доходность по облигациям, выпущенным правительствами этих стран, выросла относительно уровня облигаций Гер­мании до тревожных масштабов. Евро стал падать с самого начала 2009-го, но падение фунта стерлингов оказалось еще сильнее.

Тот факт, что точка зрения Германии и Европейского центрального банка (ЕЦБ) на проблемы мировой экономи­ки отличается от точки зрения всего остального мира, спо­собен вызвать значительные колебания валютных курсов и препятствовать экономическому восстановлению. ЕЦБ дей­ствует согласно асимметричным принципам: его конститу­ционная обязанность заключается в поддержании стабиль­ности цен, а не полной занятости; в то же время Германия до сих пор помнит Веймарскую республику с ее галопирую­щей инфляцией, ставшей прелюдией к возникновению на­цистского режима. Оба этих соображения препятствуют возникновению финансовой безответственности и неогра­ниченному созданию денежной массы. Теоретически это должно приносить пользу евро как средству сохранения стоимости, но внутренние трения в Европе ведут ее в про­тивоположном направлении.

Факт отсутствия единого общеевропейского механизма защиты банковской системы означает, что страны — чле­ны ЕС должны действовать каждая по своему усмотрению; но их способность сделать это вызывает сомнения. Доста­точно ли хороша система кредитов, принятая в Ирландии? Может ли ЕЦБ принять государственный долг Греции в ка­честве залога для финансирования свыше установленных лимитов? Сотрясаются основы Маастрихтского договора, даже Соединенное Королевство и Швейцария сталкивают­ся с серьезными трудностями при защите своих чрезмерно разросшихся банков. Пытаясь защитить свои банки, на­циональные регулирующие органы могут повредить бан­ковским системам других стран. К примеру, австрийские и итальянские банки сталкиваются с серьезными проблемами в Восточной Европе. Значительная часть бизнеса The Royal Bank of Scotland, почти полностью принадлежащего британ­скому правительству, за границей; а большинство операций с недвижимостью в Великобритании финансируется с помо­щью иностранных банков. В конце концов национальным органам придется начать защищать друг друга, однако это произойдет только перед лицом общей для всех угрозы.

Владельцы состояний могут обратиться к иене или зо­лоту в качестве средства защиты, но, вероятнее всего, на­толкнутся на сопротивление властей — скорее в случае с иеной, чем с золотом. Тогда начнется перетягивание каната между теми, кто жаждет безопасности, и теми, кому нужно использовать резервы, чтобы спасти бизнес. Действие этих противоборствующих сил способно вызвать необычайно сильные колебания валют.

Процентные ставки

Как уже было замечено, путь из дефляционной ловушки предполагает повышение уровня инфляции, а затем его снижение. Это сложная операция, успех ее не гарантиро­ван. Как только экономическая активность в Соединенных Штатах возродится, процентные ставки по государствен­ным облигациям подскочат; более того, кривая доходности, скорее всего, уже на этапе ожидания этого события станет еще круче. В любом случае рост долгосрочных процентных ставок может послужить причиной, по которой возрожде­ние затормозится. Перспектива значительного увеличения денежной массы, повышающего уровень инфляции, вполне вероятно, приведет к возникновению стагфляции. Это мо­жет стать проблемой, однако представляется желательным для нас выходом, так как позволит избежать продолжитель­ной депрессии.

Сложно (хотя и возможно) представить себе, что эконо­мика США в следующем десятилетии будет расти на 3% в год или чуть быстрее. Соединенные Штаты уже сталкива­лись с проблемой хронического дефицита платежного ба­ланса, составившего на своем пике 6% ВВП. Эта ситуация не вечна, и на каком-то этапе мы расстанемся с тяжелым бре­менем внешней задолженности, которая в ближайшие годы будет лишь увеличиваться за счет роста дефицита бюджета. Потребление, выраженное в виде доли ВВП, должно сни­зиться. Сектор финансовых услуг — не так давно самый бы­строрастущий в экономике — будет сокращаться. По мере того как увеличивается число выходящих на пенсию беби-бумеров, демографические тенденции становятся все более неблагоприятными. Это оказывает сильное отрицательное влияние.

Какие положительные изменения следует ожидать? Более справедливого распределения доходов как внутри страны, так и на международном уровне. Повышения качества со­циальных услуг, в том числе образования. Конструктивной политики в области энергетики, ведущей к крупномасштаб­ным инвестициям в альтернативные источники энергии, и мероприятий по экономии энергии. Сокращения воен­ных расходов. Ускорения экономического роста в развива­ющемся мире, обеспечивающего улучшение дел на рынках экспорта и инвестиционные возможности. Но даже при проведении идеальной с точки зрения этих условий поли­тики внутренний рост будет отставать от мировой эконо­мики. Если бы мне пришлось выбирать из разных форм, которые может принимать экономический спад, я бы пред­почел, чтобы он был изображен в виде перевернутого знака квадратного корня и чтобы самая глубокая точка была до­стигнута примерно в конце 2009 года.

Китай

Китай играет наиболее важную роль в развивающемся мире. Эта страна получала самые большие в мире преиму­щества от глобализации, вследствие чего сильно пострадала от снижения объемов экспорта, что отразилось и на вну­треннем потребительском рынке. Однако ее финансовая си­стема в целом не была затронута глобальными потрясения­ми, и страна обладает крупнейшими валютными резервами в мире. В связи с этим у Китая гораздо больше вариантов дальнейшей политики, чем у других.

Сделанный этой страной выбор окажет примерно такое же влияние на будущее экономики, что и действия прези­дента Обамы. Двусторонние отношения Китая и США ста­нут самыми важными в мире. Китай крайне заинтересован в процветании глобальной экономики. Используя этот ин­терес, президент Обама может перестроить международ­ную финансовую систему, однако это потребует значитель­ной тактичности и дальновидности обеих сторон.

Появление нового сильного игрока на мировой арене очень опасно. Уже дважды это заканчивалось мировыми войнами, в которых новички терпели поражение. Един­ственным исключением, пожалуй, служат взаимоотноше­ния между Соединенным Королевством и Соединенными Штатами. Разделение произошло благополучно, но стоит помнить, что в обеих странах говорят на одном и том же языке. Культуры и языки США и Китая существенно раз­личаются между собой. На протяжении многих лет Запад относился к этой стране со страхом и подозрением. И если Китай хочет, чтобы его воспринимали как мирового лиде­ра, он должен измениться. Он совершенно правильно при­нял доктрину гармоничного развития. Вместе с тем у него имеются и другие доктрины — в частности, касающиеся Тайваня и Тибета, — которые ведут к противоположному результату. Вследствие ошибочной политики администра­ции Буша и лопнувшего сверхпузыря Китай слишком рано получил чересчур много власти. Для выстраивания кон­структивного партнерства обе стороны вынуждены будут сделать шаг назад. Президент Обама должен относиться к Китаю как к равному партнеру, а Китай — признать аме­риканское лидерство. Это будет сложно и для одного и для другого государства.

Китаю есть что терять. Эта страна не демократическая, у нее нет ясных и устоявшихся правил изменения состава правительства. Неспособность достичь удовлетворитель­ных темпов роста, обычно определяемых как 8% годовых, может легко привести к политической нестабильности, ко­торая будет иметь катастрофические последствия для все­го мира. К счастью, Китай разработал метод проведения консультаций. Они, хотя и не являются демократическим инструментом управления, позволяют различным заинте­ресованным группам внести свою лепту в формирование политики. Основной недостаток состоит в том, что про­цесс формирования консенсуса медленный и громоздкий; существует опасность, что китайское руководство будет нерасторопно и не сможет быстро противодействовать вне­запному падению мировой экономики. В такой ситуации решительные шаги администрации Обамы могут дать поло­жительный эффект. По моему мнению, Китай столкнется с периодом резкой, но непродолжительной рецессии, глубина которой будет достигнута примерно в середине 2009 года, а по итогам этого года он покажет рост, сопоставимый с 8%.

Индийский субконтинент

Индия более автономна, чем Китай, и у нее должно быть меньше трудностей в поддержании импульса движения вверх. Снижение инфляционного давления будет отчасти компенсироваться уменьшением экспорта. Индийский фондовый рынок был затронут кризисом сильнее, чем в большинстве других стран, но финансовая система, до сих пор испытывающая значительное влияние правительства, пострадала существенно меньше. Скорее всего, сократятся денежные вливания из стран Персидского залива, а аутсорсинговый бизнес будет находиться в подавленном состоя­нии. Однако надеюсь, что активные инвестиции в индий­скую инфраструктуру, развитие которой сильно отстает, продолжатся. Макроэкономическая ситуация в Индии вы­глядит более благоприятно, чем в большинстве стран мира. Наименьшая определенность царит в политических вопро­сах, прежде всего связанных с Пакистаном.

Пакистан как государство находится в сложном поло­жении. Некоторые в военных и разведывательных служ­бах тесно связаны с террористами, и существует опасность того, что они могут взять верх. Террористические нападе­ния в Мумбаи 26 ноября 2008 года были блестяще спла­нированы, организованы и исполнены. Если это не плоды деятельности тех же людей, что планировали атаки 11 сен­тября, то уж наверняка продукт того же типа мышления. Атаки, случившиеся непосредственно перед выборами в Индии, были направлены на то, чтобы столкнуть две страны лицом к лицу, что позволило бы исламистам в Па­кистане как минимум выстоять, а как максимум — взять власть в стране в свои руки. Ситуация чрезвычайно слож­ная и представляет собой самую важную дипломатиче­скую задачу для администрации Обамы. Администрация Буша позволила различным игрокам настраиваться друг против друга: Пакистану против Индии и Афганистана, военным против гражданского правительства в Паки­стане; в самом правительстве — Навазу Шарифу против Асифа Али Зардари. Разные народности, которых военные снабжают оружием для борьбы с пакистанскими талиба­ми, могут начать войну между собой. Задача администра­ции Обамы состоит в том, чтобы привести все фракции к единству в борьбе с общим врагом — исламистскими тер­рористами в Пакистане.

Проблема Пакистана тесно связана с проблемой Афга­нистана. Поначалу американские силы, вошедшие в Афга­нистан, воспринимались как освободители; лойя джирга (конституционная ассамблея страны) создала условия для плавных политических изменений. Однако силы НАТО приняли участие в операции, не имея надлежащего пла­на ведения боевых действий, и после восьми лет войны присутствие иностранных войск уже не приветствуется. Новый план НАТО должен быть направлен на выход из конфликта, но это невозможно в то время, когда Аль-Каида и Талибан набирают силу. Между тем вероятность их победы сомнительна без активной поддержки со сто­роны местного населения. На пути к успеху новой адми­нистрации стоят три препятствия: война с наркотиками, которая настраивает местное население против оккупа­ционных сил, существование убежищ для террористов в племенных районах Пакистана и утрата легитимности и популярности режимом Хамида Карзая. Проблема впол­не разрешима, но потребует экстраординарных навыков и настойчивости.

Нефтедобывающие страны

Нефтедобывающие страны столкнулись с внезапным пово­ротом судьбы. Профицит их бюджетов превратился в дефи­цит, а суверенные фонды и валютные резервы понесли зна­чительные потери. Страны Персидского залива пострадали так сильно из-за того, что частный сектор, включающий некоторые банки, слишком расширил свою деятельность. В Дубае сформировался огромный пузырь в области недви­жимости, и теперь этот эмират вынужден спасаться, зале­зая в большой карман Абу-Даби.

Однако беды нефтепроизводителей вызвали не только отрицательные последствия. Некоторые из крупных нефте­добывающих стран с активным платежным балансом, в частности Иран, Венесуэла и Россия, были врагами суще­ствующего мирового порядка, и теперь их крылья подре­заны: сложно финансировать боливарианскую революцию при цене нефти 40 долларов за баррель. Тот факт, что Иран вынужден в меньшей степени выступать спонсором полити­ческих и террористических движений в соседних странах, уже оказывает благотворное воздействие. Похоже, полити­ческая ситуация и уровень безопасности в Ираке постепен­но приходят в норму, а Сирия, судя по всему, готова стать более податливой в переговорах. Велика вероятность, что иранский президент Махмуд Ахмадинежад не будет пере­избран в июне 2009 года и на передний план выйдет более разумное руководство, готовое к переговорам.

Понемногу улучшается ситуация на Ближнем Вос­токе, что дает надежду на возможное урегулирование израильско-палестинского конфликта. Прежний агрессив­ный подход, характерный для эпохи Буша, привел к изра­ильскому вторжению в сектор Газа, начавшемуся 27 декабря 2008 года. Постепенно положение дел стало выправляться, но неожиданно грянул кризис. И хотя целью Израиля было разрушение военной структуры ХАМАС, происходившие при этом убийства мирных жителей сильно повлияли на общественное мнение и привели к беспорядкам в Египте и других мусульманских странах. Первые же шаги Барака Обамы, в том числе назначение Джорджа Митчелла спец­представителем США на Ближнем Востоке и интервью теле­каналу «Аль-Арабия», свидетельствовали о том, что он на­мерен использовать иной подход.

В отличие от Венесуэлы и Ирана угроза со стороны Рос­сии в результате снижения цен на нефть может скорее вы­расти. При Владимире Путине национализм заменил ком­мунизм в качестве основной идеологии в стране. Люди из Кремля используют контроль над природными ресурсами для восстановления позиций России как политической силы, собственного обогащения и получения контроля над природными ресурсами бывших советских республик с по­мощью обогащения их правителей. Различные цели усили­вают друг друга; вместе они формируют новый порядок — псевдодемократию, выстроенную на контроле за нефтью.

При путинском режиме экономическая власть сосредо­точилась в руках двух групп: тех, кто приобрел собствен­ность, и тех, кто получает долю от денежных потоков. Пер­вая группа состоит из более опытных людей и в большей степени ориентирована на Запад; ее представители хранят в западных странах свои деньги и отправляют туда своих детей. Вторая группа напрямую использует силу государ­ственной машины. Первая группа сильно сократилась в ре­зультате финансового кризиса; вторая же почти не умень­шилась. В результате в государстве укрепилась тенденция произвольного применения силы, а не верховенства закона. К примеру, значительная часть официальных валютных резервов была потрачена на вызволение первой группы из беды или приобретение у нее активов.

По мере ухудшения экономической перспективы режим Путина будет терять возможность удовлетворять экономи­ческие ожидания населения и, по всей видимости, станет опираться на произвольное применение государственной власти. Стоит помнить о том, что в Кремле сидят не осто­рожные бюрократы советской эпохи, а флибустьеры — в свое время они были готовы на все, чтобы оказаться там, где на­ходятся сейчас. Соответственно речь может зайти о военных авантюрах за рубежом и репрессиях в стране. Уже убиты два видных политических оппонента, а на рассмотрение вы­двинут законопроект, согласно которому любая связь с ино­странными неправительственными организациями будет рассматриваться чуть ли не как государственная измена.

Европейские проблемы, связанные с Россией

Я много думаю о России, потому что мое участие в ее судьбе было довольно большим. Когда Михаил Горбачев позвонил в конце 1986 года Андрею Сахарову, находящемуся в ссыл­ке в Горьком, и попросил его вернуться в Москву, чтобы «возобновить свою патриотическую деятельность», я по­чувствовал, что Советский Союз готов к переменам. Я по­сетил страну весной 1987 года и создал в ней фонд, ставший весьма влиятельной силой в вопросах развития демократии и открытого общества. Мои усилия были весьма высоко оценены и горячо поддержаны, в том числе министерством иностранных дел Советского Союза, которое тогда явля­лось частью советской бюрократии, выступавшей за пере­стройку. Хотя я был не так хорошо известен в то время, мне было предложено создать международную рабочую группу по созданию «открытого сектора» в экономике. Этот про­ект постепенно сошел на нет, поскольку централизованная экономика уже была слишком больна для того, чтобы со­хранить зародыш рыночной экономики.

Весной 1989 года на конференции «Восток—Запад», про­ходившей в Потсдаме (тогда он еще был частью Восточной Германии), я предложил внедрить своего рода аналог плана Маршалла для Советского Союза, который мог бы финанси­роваться в основном за счет европейских стран. Мое предло­жение было встречено громким смехом, в частности одного из младших министров в правительстве Маргарет Тэтчер. В октябре 1990 года я направил делегацию молодых экономи­стов во главе с Григорием Явлинским на ежегодное совеща­ние Всемирного банка и МВФ в Вашингтоне. Они выступали в поддержку программы «500 дней» (ранее называвшейся планом Шаталина), предполагавшей роспуск Советского Со­юза и его замену экономическим союзом по образцу европей­ского общего рынка. Этот план не получил международного одобрения, и после возвращения участников делегации на родину Горбачев высказался против его реализации.

В конце концов Советский Союз все-таки распался, однако этот процесс был более беспорядочным. Западные державы, в свою очередь, решили передать функцию содействия Совет­скому Союзу и странам-преемникам Международному ва­лютному фонду, так как не хотели, чтобы на их собственные бюджеты ложилась какая-либо нагрузка. МВФ плохо подхо­дил для решения этой задачи. Принцип его работы заключал­ся в том, чтобы получать от правительств стран, требующих помощи, письма о намерениях, а затем контролировать вы­полнение правительствами заявленной программы. Одна­ко в то время ни СССР, ни Россия (и ни одно из государств-правопреемников) не имели правительства, способного выполнить программу МВФ. Одна программа за другой тер­пела поражение, и Россия пережила период политического, экономического, социального и морального срыва.

Мой фонд, к тому времени охвативший всю территорию бывшей советской империи, сделал все, что было в его силах, в областях культуры, образования, СМИ, построения граж­данского общества и правового государства, хотя с учетом масштабности проблем его влияние было незначительным. Исключение составляла только область науки, где мы смог­ли протянуть руку помощи более чем 30 тысячам ведущих ученых. Если бы Запад в то время занялся примерно такой же программой помощи, но в более широких масштабах, его деятельность была бы положительно воспринята в Рос­сии и история пошла бы по другому пути.

Когда Владимир Путин сменил Ельцина на посту пре­зидента, то сумел создать новый порядок в условиях хаоса, однако этот новый порядок был очень похож на старый. На­дежды на установление демократии по западному образцу так и остались неосуществленными. Западные державы не смогли оправдать чрезмерных ожиданий российских ре­форматоров. Запад не предпринял сколь-нибудь значимых усилий и не пожертвовал ничем для того, чтобы привить России свои ценности; он попросту воспользовался сла­бостью России, чтобы расширить сферу своего влияния дальше на Восток. Это исторический факт, который оказал огромное влияние на поведение России, но который редко признается на Западе. Ничто из того, что западные страны делают сейчас, не способно изменить историю. Так или ина­че, обоим российским правителям и населению Российской Федерации присуще чувство глубокого негодования из-за поведения Запада по отношению к стране, попавшей в беду. Наиболее сильна обида у тех, кто стремился к демократии западного образца.

Геополитические игры кремлевской власти привели к во­оруженному конфликту с Грузией в августе 2008 года. Кор­ни конфликта — в грузинской «революции роз» 2003 года и последовавшей за ней украинской «оранжевой революции». Увенчавшиеся успехом восстания против коррумпирован­ных и бестолковых властей представляли собой мощный вызов новому порядку и вызвали беспокойство в Кремле. Грузия стояла на пути геополитических амбиций Кремля, направленных на то, чтобы вернуть влияние на бывшие со­ветские республики и впоследствии расширить контроль над поставками нефти и газа в Европу. Помимо этого у Вла­димира Путина и Михаила Саакашвили имеется глубокая личная неприязнь по отношению друг к другу.

Прогнозируя агрессию со стороны России, Саакашвили перестроил силы обороны Грузии. Взяточничество питало коррупцию, а коррупция привела к появлению новых про­блем. Режим Саакашвили потерял прежний ореол при­мера демократии и открытого общества. Однако зимой 2006/07 года, когда Россия нанесла упреждающий удар и отключила подачу газа в Грузию и на Украину — а в пер­вом случае произошел еще и подрыв линии электропереда­чи, — Грузия смогла отбиться от нападения более успешно, чем Украина. Саакашвили стал любимцем администрации Буша. Его провозглашали борцом за демократию, и он не понес никакой ответственности за собственные нарушения закона. Напротив, администрация Буша активно содей­ствовала шагам Грузии по вступлению в НАТО.

Успех ударил Саакашвили в голову. Вопреки всем реко­мендациям грузинский президент ответил на провокацию со стороны России в Южной Осетии и инициировал воору­женное нападение в августе 2008 года. Россия воспользо­валась своей огромной военной мощью и раздавила воору­женное сопротивление Грузии. Пока что непонятно, как в точности разворачивались события, и будет полезно, если комиссия по установлению фактов сможет прояснить про­исходившее. По заявлению России, у нее была причина для военных действий. Тем не менее граждане Российской Фе­дерации, о защите которых идет речь, являются на самом деле жителями Южной Осетии, получившими российское подданство незадолго до начала конфликта. Одновременно с тем, как началась военная кампания, российские власти развернули пропагандистскую кампанию и смогли раско­лоть общественное мнение в Европе.

В ходе переговоров о перемирии, проводившихся под ру­ководством Николя Саркози, который занимал в то время пост председателя Европейского союза, был признан факт военного доминирования России, позволившего россий­ским «миротворцам» продвинуться вглубь территории Гру­зии и посеять настоящий хаос в рядах грузинской армии. Военное положение, которое было введено в Южной Осетии, напрямую угрожает нефтепроводу «Баку—Джейхан» и зна­чительно снижает надежность Грузии как связующего звена с нефтяными и газовыми ресурсами Центральной Азии. Гео­политический баланс склонился в пользу России. Сегодня она имеет больше власти и влияния на Европу, чем во време­на «холодной войны».

Утверждение геополитического значения России сдела­ло Путина крайне популярным у населения страны, чего нельзя сказать об отношении к нему на Западе. Вторжение в Грузию принесло политический и военный успех, одна­ко вызвало совершенно непредсказуемые и достаточно не­благоприятные финансовые последствия. Началась утечка капитала из России. Стремительно упал фондовый рынок, а рубль ослаб. Так как все это произошло в одно время с глобальным финансовым кризисом, последствия оказались катастрофическими. Мargin Calls (требования о дополни­тельном обеспечении коротких позиций либо, если обе­спечение не представлено, их принудительное закрытие с потерей имеющегося залога) приобрели постоянный харак­тер и продемонстрировали большую проблему путинского режима: бизнесмены перестали доверять политическому режиму из-за произвольного характера его действий. Они предпочитали держать собственные деньги за границей, а для операционных целей использовать заемные средства. Требования о дополнительном обеспечении привели к волне дефолтов, изменивших всю экономическую картину. Промышленное производство падает, а стандарты жизни (с учетом высокой зависимости потребления от импорта) снижаются из-за слабости рубля. По мере ухудшения эко­номической ситуации режим Путина может начать вести себя более агрессивно — как по отношению к Европе, так и внутри страны.

Каким образом должна реагировать Европа на появле­ние недружелюбной России на своем восточном фланге? Разные страны отреагировали поразному, в зависимости от своего исторического опыта и экономических интере­сов. Тем не менее для Европейского союза важно вырабо­тать единую политику в отношении России и согласовать свои порой противоречивые национальные интересы и взгляды. Европа не может позволить себе спокойно от­носиться к геополитической агрессии со стороны России, и для того чтобы добиться успеха, она должна стать единой. Вместе с тем единая европейская политика не должна быть исключительно геополитической, потому что в этом случае общие интересы не будут достаточно сильны для того, что­бы перевесить национальные интересы. Россия могла бы продолжать разделять и властвовать, как делает это сейчас. В геополитическом смысле она занимает сильную сторо­ну. Превосходство Европы заключается в ее ценностях и принципах открытого, демократического, мирного, про­цветающего и законопослушного общества. Эти ценности обладают значительной привлекательностью для людей в бывшем Советском Союзе (как руководителей, так и части населения), несмотря на тот факт, что в прошлом Запад не смог подкрепить свои ценности и принципы практически­ми шагами. В результате восхищение европейскими ценно­стями и стремление к ним перемежаются разочарованием и обидой.

Несмотря на это, Россия попрежнему считает Европу привлекательной. Исторически Россия всегда стремилась стать частью Европы, а режим Путина признает, что не мо­жет позволить себе вернуться к изоляции, сопутствовав­шей временам Советского Союза. Укрепление геополити­ческих позиций России по отношению к Европе скрывает серьезные недостатки в других областях. Авторитарная политическая система душит частное предприниматель­ство и инновации. Отсутствует верховенство права, а на получение всевозможных разрешений в коррумпирован­ных государственных органах тратится больше усилий, чем на основную деятельность. Соответственно экономи­ческий прогресс происходит медленнее, чем накопление доходов от продажи нефти. Эти проблемы стали усугу­бляться, как только произошло заметное снижение цен на нефть.

Другим большим недостатком является демографиче­ский: Россия обладает огромной территорией, на которой живет всего лишь 140 миллионов человек. С течением времени численный перевес окажется на стороне бывших мусульманских меньшинств, показатели рождаемости среди которых выше, чем у этнических русских. Ожида­ется, что общая численность населения снизится в тече­ние следующего десятилетия на 10 миллионов человек. Богатая ресурсами, но малонаселенная Сибирь граничит с густонаселенным Китаем, где наблюдается нехватка ре­сурсов. Если республики Центральной Азии окажутся от­резанными от Запада, им придется выстраивать отноше­ния с Китаем, чтобы не оказаться полностью зависимыми от России. В долгосрочной перспективе демонстративные действия Путина по отношению к Западу могут оказаться столь же разрушительными, что и демонстративные дей­ствия Саакашвили, направленные на Россию. Однако в краткосрочной перспективе существует опасность, что Россия будет реализовывать свое вековое желание стать частью Европы, но при этом стремясь играть роль доми­нирующей силы.

В этих условиях Европе необходимо использовать своего рода двойную, вилкообразную стратегию. С одной сторо­ны, она должна защитить себя от геополитической угрозы, исходящей от напористой и безрассудно смелой России. С другой стороны, ей следует стремиться к замене господ­ства силы на принцип верховенства права, а ее геополитика должна сочетаться с идеями демократии, открытого обще­ства и международного сотрудничества. Не используя по­добный двусторонний подход, Европейский союз не смо­жет выработать общую политику. В геополитических играх сплошь и рядом встречаются перебежчики и дармоеды. При вилкообразной стратегии каждое государство-участник су­меет найти свое место. Ключом к нейтрализации геополи­тического преимущества России станет создание единой европейской энергетической политики (реализация кото­рой будет производиться наднациональным регулирую­щим органом, имеющим приоритет перед национальны­ми регулирующими органами) и единой европейской сети распределения энергии. Это лишит Россию возможности играть силами одной страны против другой, поскольку энергия, предоставляемая любым национальным дистри­бьютором, сразу же будет становиться доступной для кли­ентов во всех других странах. Энергетические компании начинают это понимать, и степень их противостояния иде­ям общеевропейской энергетической политики снижается. Реализация такого подхода могла бы служить достижению еще одной общей цели — установлению контроля над кли­матическими изменениями.

Вторая часть политики — содействие укреплению верхо­венства закона, международного сотрудничества и прин­ципов открытого общества — должна осуществляться косвенным путем, а именно путем реформирования меж­дународной финансовой системы с учетом соседства с Рос­сией. Например, в тяжелом положении сейчас находится Украина. Финансирование деятельности по созданию ра­бочих мест в восточной части Украины (где наблюдается бедственное положение в сталелитейной промышленности) могло бы сыграть важную политическую и экономическую роль. Также мы могли бы оказать содействие Грузии в вос­становлении после российского вторжения, но эта помощь должна напрямую зависеть от готовности режима Саакашвили соблюдать принципы открытого общества. Пря­мая помощь России маловероятна вследствие чрезмерной зависимости страны от произвола государственной маши­ны, но когда Россия заметит прогресс в международном со­трудничестве, особенно в налаживании наших отношений с Китаем, она не захочет остаться в стороне.

Укрепление и поддержка бывших советских республик помогут обоим направлениям нашей единой политики в отношении России. С точки зрения ценностей открытого общества было бы неправильным позволить России пре­вратить их в страны-сателлиты просто потому, что она об­ладает превосходящей военной мощью. Геополитические интересы Европы состоят в том, чтобы эти страны как ис­точники энергоснабжения оставались открытыми.

Внутренние проблемы Европы

Финансовый кризис и его последствия дают Европейскому союзу возможность протестировать и, надеюсь, развить его учреждения, особенно относительно новые финансовые, формирование которых еще не завершено. У Европы есть единая валюта и Европейский центральный банк, но нет об­щей фискальной или единой резервной политики. Это стало очевидным после банкротства Lehman Brothers, когда дове­рие к банковской системе в целом оказалось подорванным. Европейские лидеры, и прежде всего британский премьер-министр Гордон Браун, поняли всю чрезвычайность ситуа­ции, однако им не хватило институциональных механиз­мов, чтобы решить проблему. После ежегодного совещания Международного валютного фонда европейские министры финансов провели 12 октября 2008 года экстренное совеща­ние в Париже и по его результатам заявили о готовности стран-участниц гарантировать целостность их финансо­вых систем. В результате горячих дебатов, в ходе которых Германия активно сопротивлялась единому для всех стран плану действий, было решено, что каждая страна должна самостоятельно поддерживать свою финансовую систему. Это сложно было назвать настоящим шагом вперед, одна­ко в какой-то степени и на какое-то время могло сработать. В случае недостаточности принятых мер — допустим, если бы Ирландия или Швейцария оказались в сложном положе­нии — были бы сделаны очередные шаги. В этой ситуации возник неожиданный и нежелательный побочный эффект. Рынки валют и облигаций новых стран — участниц ЕС, не присоединившихся пока к зоне евро, в частности Венгрии, начали испытывать сильное давление. Для их спасения при­шлось разрабатывать специальную программу МВФ, а так­же открывать своп-линии с ЕЦБ и Банком Англии.

Эти события продемонстрировали преимущества пере­хода на евро. Так, Греция пострадала меньше, чем Дания, хотя масштаб проблем в ней был намного значительнее. Большинство жителей Европы в настоящее время считают, что евро станет более важной международной резервной валютой, чем доллар. Однако с начала 2009 года недостат­ки европейских финансовых механизмов проявлялись все более отчетливо с каждой минутой. Как я уже отмечал, Гер­мания и ЕЦБ заняли позицию, отличную от позиции всего остального мира, что привело к политическим конфликтам в Европе. Особую тревогу вызывают различия в экономи­ческих и финансовых условиях стран Южной Европы и Ир­ландии, с одной стороны, и Германии — с другой. Агентства снизили рейтинги нескольких стран, а показатель спрэда среди государственных облигаций вырос до угрожающих масштабов.

Тот факт, что регулированием деятельности банков за­нимаются национальные власти, а не единый европейский центр, может привести к решению странами их проблем за счет соседних государств. Например, власти Австрии или Италии могут потребовать от своих банков сокращения объемов кредитования в Восточной Европе, что создаст сложности для стран этого региона. Регулирование должно выйти за пределы узких национальных интересов, но необ­ходимая для этого политическая воля возникнет только на волне зарождающегося кризиса. Кризис уже назревает. Ис­ход его пока неясен, однако, с учетом явных преимуществ единой валюты, можно ожидать, что евро будет укреп­ляться по мере укрепления соответствующих учреждений. Вероятнее всего, ЕЦБ получит дополнительные полномо­чия по регулированию банковской системы и большую сте­пень поддержки со стороны министерств финансов стран-участниц.

Отличительной чертой администрации Буша было стремление вбить клин между «старой» и «новой» Европой. Хотелось бы надеяться, что администрация Обамы станет придерживаться более конструктивного курса. Мир остро нуждается в Европе, объединенной более тесными полити­ческими и финансовыми узами.

Остальной развивающийся мир

Несколько стран, например Бразилия и Чили, готовы к са­мостоятельной реализации антициклической политики при минимальном содействии международных финансо­вых учреждений. Однако большая часть остального разви­вающегося мира сильно зависит от инициатив, описанных мной в предыдущей главе. При отсутствии радикальных международных инициатив эти страны столкнутся с крайне мрачным будущим. В таких странах, как Пакистан, Египет, Марокко и Гаити, уже начались голодные бунты. Другие, в частности Южная Африка и Турция, страдают от серьез­ных перебоев с подачей электроэнергии. У Мексики серьез­ные проблемы с безопасностью, связанные с незаконным оборотом наркотиков. По мере ухудшения экономической ситуации растет возможность возникновения гражданских волнений.

Кредитный крах глобальной финансовой системы оказы­вает на периферийные страны более разрушительное воз­действие, чем на страны, находящиеся в центре. Кредитные линии закрываются, срок погашения кредитов не может быть пролонгирован, а финансирование торговли почти ис­сякло[7]. Я надеюсь, что лидеры развитых стран поймут: по­мощь развивающимся странам служит общим интересам. Привлекательность схемы пожертвований в систему SDR состоит в том, что она не требует прямых затрат от стран-доноров. Все, что им нужно сделать, — это проголосовать за создание SDR, а затем предоставить менее развитым странам возможность получать выгоды от этой системы. Хочется ве­рить, что лидеры ведущих стран окажутся на высоте.

Судьба новой парадигмы

После первой публикации моей книги мы все пережили примечательное историческое событие. Глобальная фи­нансовая система, крайне мощная структура, считавшаяся вполне естественной, фактически рухнула. Это стало силь­ным потрясением, особенно для тех, кто не переживал ни­чего подобного раньше. В частности, для значительного числа людей, живущих в Соединенных Штатах. Я был готов к такому повороту событий несколько больше, потому что, будучи евреем, пережил неоднозначный опыт в Будапеште во время нацистской оккупации. Это подтолкнуло меня к разработке концепции, полезной для понимания именно таких эпизодов. Концепция описывает гораздо более ши­рокие понятия, чем финансовый рынок. Она рассказывает о двусторонних рефлексивных отношениях между мыш­лением участников и ситуацией, в которой они находятся. Финансовые рынки представляют собой прекрасную лабо­раторию для изучения этого вопроса и тестирования моей теории. Я писал книгу «Новая парадигма финансовых рын­ков», думая, что разворачивающийся на моих глазах финан­совый кризис позволит продемонстрировать значимость и действенность моей концепции, суть которой состоит в том, что человеческие заблуждения играют огромную роль в формировании истории. Сложно найти более убедитель­ное подтверждение моим взглядам, чем крах 2008 года.

В книге содержатся ценные идеи (например, гипотеза о сверхпузыре), позволяющие объяснить, что происходит сейчас, и поразмышлять о том, что случится в будущем. Тем не менее теория рефлексивности, по моему мнению, не получила заслуженного признания. Само слово рефлексив­ность вошло в обиход, но идеи моей концепции не были должным образом изучены, вследствие чего значение слова было понято неправильно. Рефлексивность вряд ли можно назвать «новой парадигмой». Для этого требуется прове­дение многочисленных исследований именно в контексте рефлексивности. Пока что такие исследования не пред­приняты.

Доминирующая интерпретация деятельности финан­совых рынков — гипотеза эффективного рынка — во вре­мя краха 2008 года продемонстрировала свою несостоя­тельность. Нынешний финансовый кризис не был вызван каким-либо экзогенным фактором (скажем, образованием или распадом нефтяного картеля). Он стал результатом ра­боты самой финансовой системы. Тем самым опроверга­ется утверждение о том, что финансовые рынки стремят­ся к равновесию, а отклонения от равновесия вызываются исключительно внешними потрясениями. Однако пред­лагаемая мной альтернативная теория механизмов работы рынков — теория рефлексивности — не заняла место ста­рой интерпретации. Экономисты даже не потрудились ее серьезно изучить.

Когда я задаю им вопрос «почему?», то получаю самые разные ответы. Например, мне говорят, что теория рефлек­сивности лишь констатирует очевидное, а именно то, что рыночные цены отражают степень предубеждения участ­ников. Такие ответы означают явное недопонимание моей теории, согласно которой неправильная оценка инстру­мента на финансовых рынках способна при определенных обстоятельствах повлиять на фундаментальные основы, призванные отражать рыночные цены. Другие эксперты го­ворят о том, что моя теория возникновения пузырей уже отражена в существующих моделях.

Люди, симпатизирующие моим взглядам, объясняют мне, что теория рефлексивности не получает достаточного внимания, поскольку не поддается формализации и на ее основе нельзя выстроить модели. Но именно это я и пыта­юсь сказать: рефлексивность порождает неопределенность, не поддающуюся количественной оценке, и вероятность наступления событий, которые невозможно просчитать. Об этом полвека назад говорил Фрэнк Найт в своей работе «Риск, неопределенность и прибыль». Это же признавал и Джон Кейнс. Тем не менее участники рынка, рейтинговые агентства и регулирующие органы стали все чаще строить свою работу в соответствии с количественными моделями расчета рисков.

Вопрос, на который я ищу ответ, заключается в следую­щем: возможно ли моделировать рефлексивность или стоит продолжать использовать количественные модели, прини­мая во внимание рефлексивность и добавляя некий запас, позволяющий корректировать ошибки, связанные с не­возможностью расчета неопределенности? Я подозреваю, что мы должны сделать и то и другое. Рефлексивность не может быть смоделирована в абстрактном смысле, но мы способны моделировать конкретные ситуации, например ее влияние на готовность выдавать ссуду под недвижи­мость, устанавливая на залог определенную цену. В то же время количественные модели могут оказаться полезными для расчета рисков в условиях, близких к равновесным. При этом мы должны помнить, в частности с целью регулирова­ния, что условия могут время от времени довольно сильно отклоняться от равновесия. Все эти вопросы необходимо изучить.

Пока мы просто наблюдаем за зарождением новой пара­дигмы, объясняющей принципы работы рынков и осно­ванной на поведенческой экономике и теории эволюции систем. С большим интересом следя за развитием этих дис­циплин и считая их крайне важными, я тем не менее опаса­юсь, что они упускают из виду несколько важных моментов. По моему мнению, если правила, сформулированные этими научными дисциплинами, станут общепринятыми, это от­рицательно скажется на правильном понимании деятель­ности финансовых рынков. Позвольте объяснить почему.

Поведенческая экономика исследует причуды человече­ского поведения и их влияние на поведение рынка. В резуль­тате ряда экспериментов выяснилось, что люди склонны отступать от рационального поведения. Это отступление выражается в форме конкретных поведенческих предубеж­дений, присущих процессам принятия решений в условиях неопределенности и наносящих ущерб собственным эко­номическим интересам человека. Это ставит под сомнение предположение о рациональности человеческого поведения и гипотезу об эффективных рынках. Сторонники этой ги­потезы ответили следующим образом: они признали суще­ствование недостатков, но посчитали, что недостатки могут быть устранены путем арбитража.

Это утверждение послужило основой для формирования так называемых нейтральных к рынку хеджевых фондов, заявлявших о своей способности получать высокие дохо­ды за счет использования арбитражных возможностей на основе заемных средств. Наиболее известным примером по­добного рода фондов служит Long Term Capital Management (LTCM), потерпевший крах в 1998 году, что чуть не привело к кризису на финансовых рынках. Поведенческая экономи­ка не имеет каких-либо объяснений, почему это произошло именно с LTCM. Можно предположить, LTCM не смог про­тивостоять поведенческой предвзятости. Но это объясне­ние выглядит гораздо менее приемлемым, чем выдвинутая мной концепция самоутверждающегося предубеждения (или концепция пузырей).

По сути, обвинения, выдвинутые против рефлексивно­сти (якобы она лишь констатирует очевидный факт того, что человеческая психология влияет на рыночные цены), могут с не меньшим основанием быть предъявлены пове­денческой экономике. В случае если поведенческая эконо­мика превратится в новую парадигму, мы упустим из виду одно важное заключение. Некорректная оценка рынком активов способна повлиять на фундаментальные основы, а финансовые рынки не просто служат пассивным отраже­нием происходящего, а представляют собой активную силу, способную изменить ход истории.

Рынки часто вынуждают руководство компаний или даже правительства стран действовать определенным обра­зом для решения имеющихся проблем. Что касается челове­ческой психологии, то поведенческая экономика выглядит более отсталой, чем моя теория: она рассматривает только поведенческие предубеждения, а не крупные заблуждения, такие как рыночный фундаментализм. Более того, она от­стает и от гипотезы эффективных рынков, так как не вы­двигает новых всеобъемлющих идей.

С другой стороны, в рамках теории эволюции систем возможно сформулировать такую всеобъемлющую гипоте­зу. Например, Эндрю Лоу из Массачусетского технологиче­ского института выдвинул формализованный подход, на­званный гипотезой адаптивных рынков (Adaptive Markets Hypothesis, AMH), и он не одинок в своих исследованиях. В том же направлении работает Институт Санта-Фе. В по­следнее время стало очень модным в отношении огромного количества вопросов применять теорию Чарльза Дарвина о выживании наиболее приспособленных особей.

АМН рассматривает финансовые рынки как своего рода экосистему, участники которой используют различные стратегии конкуренции друг с другом, направленные на максимизацию запасов своего генетического материала, то есть прибыли. Эта теория позволяет избегать ограничений, присущих гипотезе эффективного рынка, признавая допу­стимость любой стратегии до тех пор, пока она способству­ет выживанию.

Огромное преимущество АМН заключается в возможно­сти выстраивать на ее основе модели, а сами модели могут быть динамическими: в ходе итерации сами стратегии и степень их распространенности определенным образом эво­люционируют. Гипотеза равновесия может быть замещена двусторонним взаимодействием, происходящим с учетом рефлексивности. Подобная методика моделирования уже была разработана для изучения двусторонних отношений между популяциями хищника и жертвы, и результаты ее внедрения оказались очень хорошими. С тех пор подобные «адаптивные» модели стали применяться для изучения не только финансовых рынков, но и множества других вопро­сов, например религии.

Очевидно, что АМН обладает большим сходством с реф­лексивностью. Этот факт очень радует меня, и я надеюсь, что подобный подход будет использован для моделирова­ния рефлексивности — невозможность такого моделиро­вания в настоящее время представляется мне основным препятствием для серьезного восприятия моей концепции. В то же время я боюсь, что мое понимание рефлексивности может быть искажено в процессе адаптации, необходимой для выстраивания модели. Позвольте мне сформулировать мои опасения.

Центральное место в моем мировоззрении занимает идея о том, что человеческие деяния — мероприятия с участием мыслящих субъектов — имеют структуру, принципиаль­но отличную от структуры природных явлений. Послед­ние происходят без какого-либо вовлечения человеческого разума; один факт проистекает из другого в соответствии с причинно-следственной связью. В человеческих делах причинно-следственная цепь не ведет от одного факта к дру­гому — выстраивается двусторонняя связь между ситуацией и мышлением участника, создавая своего рода рефлексив­ный замкнутый цикл.

Поскольку между мнениями и фактическим состоянием дел всегда существует расхождение, рефлексивность вносит в ход событий элемент неопределенности, отсутствующий в случае природных явлений. Боюсь, эта идея может потеряться при работе в рамках АМН, потому что эволюционная теория систем не делает различий между природными явлениями и человеческими делами. Она рассматривает эволюцию любых популяций — от микробов до участников рынка.

Позвольте сказать еще конкретнее: я провожу четкое раз­личие между машинами (например, автомобили и электро­станции) с одной стороны и социальными учреждениями (например, государства, рынки или семьи) — с другой. Я утверждаю, что машины должны быть хорошо сконстру­ированы, чтобы иметь право на существование, то есть они должны выполнять работу, для которой предназначены. Социальные учреждения устроены по-другому. Они могут существовать вне зависимости от того, насколько хорошо служат своей цели. Иными словами, рынки могут быть не­приспособленными. В этом заключается различие, не при­знаваемое АМН.

Я испытываю дискомфорт, когда мы говорим о рынках, государствах или религии в понятиях, принятых в концеп­ции адаптивных систем. Кажется, что она оправдывает су­ществование любой доминирующей силы лишь потому, что та доминирует. А в связи с этим мы упускаем из виду самый важный урок, который можно извлечь из краха 2008 года. Впечатляющая и величественная международная финансо­вая система рухнула не потому, что испытала воздействие извне, а потому, что была недостаточно хорошо продумана. Как такое могло произойти?

Существует различие между социальными структура­ми, такими как банковская система, и материальными кон­струкциями, такими как здания в стиле классицизма, в ко­торых любили размещаться банки. Участники рынка, в том числе и регулирующие органы, увидели это различие, когда понесли значительные потери и испытали ужас во время краха 2008 года; мировая экономика еще не оправилась до конца от последствий этого события. Моя концепция опре­деляет, в чем заключается разница между техническими и социальными структурами: в рефлексивности. АМН от­казывается признать существование какой-либо разницы между этими двумя структурами и тем самым повторяет основную ошибку гипотезы эффективного рынка.

Как могли экономисты создать две гипотезы, страдаю­щие от одной и той же ошибки? Объяснение этому кроется в том, что и гипотеза эффективных рынков, и АМН исполь­зуют при анализе социальной сферы метод аналогии, то есть подход, хорошо зарекомендовавший себя в других областях. Гипотеза эффективных рынков основана на ньютоновской физике, а АМН — на эволюционной биологии. В этой связи я хотел бы сослаться на сформулированный мной постулат радикальной подверженности ошибкам: всякий раз, приоб­ретая полезные знания, мы стремимся распространить их на те области, где они не могут применяться.

Мною был использован иной подход. Для начала я иссле­довал взаимосвязь мышления и реальности. В результате была сформулирована концепция рефлексивности, затем примененная к изучению финансовых рынков. Я утверж­даю, что мой подход позволяет получить лучшие результа­ты, чем гипотеза эффективного рынка или АМН, и катего­рически отвергаю любые попытки примирить мои выводы с любой из этих гипотез. Поскольку гипотеза эффективных рынков полностью дискредитирована, меня больше беспо­коит степень влиятельности родственной ей АМН.

Я понимаю, какие мотивы стоят за АМН: стремление за­щитить научный статус экономики. Но считаю подобные попытки неуместными. С моей точки зрения, они являются продуктом того, что в терминах фрейдистской теории мо­жет быть описано как physics envy со стороны экономистов. Я утверждаю, что социальные и естественные науки изучают совершенно разные вопросы и требуют разных подходов.

Должен заметить, что я обеспокоен тем резким разли­чием, которое сам же провел между человеческими делами и природными явлениями. Подобное разделение несвой­ственно природе. Оно присуще человеку, стремящемуся по­нять смысл бесконечно сложной реальности. В данном слу­чае мой постулат о радикальной подверженности ошибкам действует так же.

И все же мне хотелось бы лучше понять связь между тео­рией эволюции систем и рефлексивностью. Я задал свой вопрос в Институте Санта-Фе, занимающемся изучением комплексных систем, но пока не получил ответа. Необходи­мо, чтобы над этим вопросом задумались и другие.

Я готов признать, что рефлексивность не соответствует принятым в настоящее время стандартам научной теории. Вот почему моя первая книга на эту тему получила название «Алхимия финансов». Тем не менее мы должны либо изме­нить стандарты, либо начать изучение финансовых рынков ненаучным способом. Это может оказаться трудным, так как влечет потерю экономистами их статуса.

Возможно, новая парадигма легче добьется признания, если я назову ее философской, а не научной. Философия зани­мала лидирующие позиции еще до того, как возник научный метод. Этот метод творил чудеса при исследовании природы, но оказался менее успешным при изучении вопросов, связан­ных с человеком. Именно по этой причине я принял сторону Карла Поппера в вопросе о единстве научного метода.

Возможно, было бы целесообразным вернуть философии ее лидерство. В этом случае моя концепция могла бы стать новой философской парадигмой для понимания человече­ской жизни в целом и финансовых рынков в частности. Так получилось, что я более заинтересован в философском зна­чении моей парадигмы, чем в ее проявлениях в сфере фи­нансов (хотя с моей стороны было бы неискренне преумень­шать их важность). Я могу сказать очень много по каждому из этих вопросов, но должен остановиться, хотя и не считаю это завершением дискуссии.

Приложение

Выступление перед комитетом сената США по надзору за торговлей в рамках слушаний по вопросу выработки Федеральной торговой комис­сией усовершенствованных регуляционных норм, противодействующих манипуляциям на нефтяном рынке

Вторник, 3 июня 2008 года

Джордж Сорос, председатель компании Soros Fund Management

Госпожа председатель, уважаемые члены комитета, я считаю большой честью для себя право выступить перед комитетом. Насколько я понимаю, комитет пытается найти объяснение недавнему резному росту цен на рынке неф­тяных фьючерсов и цен на бензин. В частности, хочет понять, является ли это началом роста пузыря, и если так, то способно ли более эффективное регулирование уменьшить вредные последствия.

Пытаясь ответить на эти вопросы, я должен прежде всего подчеркнуть, что не являюсь экспертом в области нефтяных рынков. Однако посвятил зна­чительную часть своей жизни изучению пузырей. Поэтому для начала в общих чертах изложу мою теорию пузырей, которая отчасти идет вразрез с общепринятой, а затем выскажу свое мнение о нынешней ситуации на нефтяном рынке. Я остановлюсь на инвестициях финансовых учреждений в товарные индексы как классе активов, так как это относительно недавнее явление, ставшее своего рода очевидной, но игнорируемой проблемой на рынке фьючерсов.

Согласно моей теории, каждый пузырь состоит из двух элементов: тенденции, основанной на реальности, и заблуждения или неверного толкования этой тенденции. Как правило, финансовые рынки хорошо исправляют неверные представления. Однако иногда неверные представления способны привести к возникновению пузыря. Они могут укрепить существующую тенденцию, усиливая при этом заблуждение, лежащее в ее основе. Это происходит до тех пор, пока разрыв между реальностью и ее интерпретацией рынком не станет невыносимым. В таком случае участники понимают, что находились под властью заблуждения, наступает разочарование, а вслед за ним на­чинается обратная тенденция. Снижение стоимости залогов провоцирует возникновение требований о дополнительном обеспечении, а вынужденные продажи приводят к чрезмерному снижению цен на продаваемые активы на рынке. Обычно падение бывает более глубоким и быстрым по сравнению с предшествовавшим ему ростом.

Подобное положение дел противоречит существующей теории финансовых рынков, выстроенной на убеждении, что рынки всегда правы, а отклонения от равновесного состояния носят случайный характер. Различные синтети­ческие финансовые инструменты, такие как СDО и CLO, которые сыграли столь важную роль в превращении ипотечного кризиса в широкомасштабный финансовый кризис, основывались именно на этом убеждении. Между тем преобладающая в настоящее время теория неверна. Отклонения могут быть саморазвивающимися. Сейчас мы переживаем последствия лопнувшего пузыря на рынке жилищного строительства. В то же время растут цены на нефть и другие сырьевые товары, и этот рост обладает некоторыми из отличительных признаков пузыря. Я считаю, что оба этих явления связаны в так называемом сверхпузыре, формирующемся в последнюю четверть века. Сверхпузырь возник из-за неверного представления о том, что рынки стремятся к равновесию, а отклонения случайны. Так обстоят дела с пузырями в целом. Полагаю, что на нефтяном рынке существуют четыре основных фактора, взаимно усиливающих друг друга. Первый - рост расходов на открытие и разработку новых запасов, а также ускорение истощения существующих месторождений по мере их старения. Обычно этот фактор носит неоднозначное название «пик нефти». Второй - наличие так называемой скошенной кривой предложения. Нефте­добывающие страны по мере роста цен на это сырье получают все меньше стимулов для трансформации своих подземных запасов нефти, стоимость которых, как ожидается, будет расти, в долларовые резервы на поверхности, теряющие свою ценность. Кроме того, высокие цены на нефть позволяют оставаться у власти политическим режимам, являющимся неэффективными и враждебными по отношению к Западу. В частности я имею в виду Иран, Венесуэлу и Россию. Добыча нефти в этих странах снижается. Третий - страны с быстрорастущим спросом, в том числе крупнейшие про­изводители нефти, Китай и другие азиатские экспортеры, искусственно за­нижают внутренние цены на энергоносители путем предоставления субсидий.

Следовательно, рост цен не снижает спрос, как этого можно было бы ожидать в нормальных условиях.

Четвертый — спекулятивные операции, связанные с трендом и индексными покупками, толкают цены вверх. Сырьевые товары превращаются в опреде­ленный класс активов для институциональных инвесторов, которые, следуя своей стратегии индексных покупок, увеличивают бюджеты на покупку этого класса активов. В последнее время цены «спот» поднялись значительно выше предельных издержек производства, а цены форвардных контрактов на длинные сроки выросли намного быстрее, чем цены на рынке сделок «спот». Графики цен приобрели форму параболы, характерную для пузырей в процессе становления.

Так что же такое пузырь? Пузырь возникает там, где существует чрезмерная убежденность в наличии тенденции к росту цен на нефть, имеющая проч­ную фундаментальную основу в действительности. Первые три фактора из упомянутых мной выше уже реальны и сохранятся даже в том случае, если будут запрещены спекуляции и индексные покупки. Рассматривая элементы пузыря, остановлюсь на институциональных покупках товарных индексов как классе активов, идеально подходящем к моей теории пузырей. Индексная покупка основана на неверном представлении. Товарные индексы не связаны с производительным использованием капитала. В момент воз­никновения у этой идеи имелись свои причины. Товарные фьючерсы прода­вались с определенной скидкой по сравнению со сделками с немедленным исполнением, а учреждения могли извлечь дополнительные доходы из этой процедуры, называемой «депорт» (backwardation). Финансовые учреждения косвенно обеспечивали капиталом производителей, заранее продававших свою продукцию с целью финансирования производства. Это было впол­не законной возможностью инвестирования. Однако игровое поле быстро переполнилось, и возможность получения прибыли исчезла. Тем не менее этот класс активов продолжает привлекать дополнительные инвестиции, но лишь потому, что оказался более выгодным, чем другие виды активов. Это классический случай заблуждения, которое может саморазвиваться в обоих направлениях.

По моему мнению, ситуация с покупкой в соответствии с индексом сырьевых цен подозрительно напоминает увлечение покупкой страховых портфелей, которое привело к краху фондового рынка в 1987 году. В обоих случаях все игроки столпились на одной стороне рынка, но при этом имели достаточный вес для того, чтобы привести рынок в состояние дисбаланса. Если бы тен­денция изменилась и участники в массовом порядке направились к выходу, как это случилось в 1987 году, крах был бы неминуемым. Замечу, что крах на нефтяном рынке не является неизбежным. В настоящее время опасность исходит от другой стороны. Рост цен на нефть увеличивает вероятность экономического спада. Только когда рецессия воцарится понастоящему, сокращение потребления в развитых странах, по всей видимости, перевесит другие факторы, перечисленные мной выше. По этой причине желательно отказаться от поощрения торговли в соответствии с индексом сырьевых цен, пока эта деятельность приводит к раздуванию пузыря. Судя по имеющимся данным, институциональных инвесторов необходимо ограничить в возможности применения стратегии покупок, основанных на динамике товарных индексов. Такое положение дел является интеллектуально необоснованным, потенциально дестабилизирующим и несомненно вредным с точки зрения его экономических последствий.

Однако когда разговор заходит о принятии каких-либо нормативных мер, мне сложно дать четкий и однозначный ответ. Регулирование может привести к непредвиденным неблагоприятным последствиям. К примеру, подтолкнуть инвесторов двигаться дальше, на нерегулируемые рынки, менее прозрачные и предлагающие меньшую защиту. Возможно, нам удастся убедить институцио­нальных инвесторов в том, что они нарушают правила «разумного человека», когда ведут себя, как и в 1987 году, будто стадо. Если это не увенчается успехом, то покупка сырьевых товаров - в отличие от инвестиций в пред­приятия, добывающие сырье, - будет подвергнута дисквалификации как класс активов для учреждений, действующих в соответствии с ERISA. Различные методы работы с обманными спекулятивными лимитами по позициям должны быть запрещены при условии, что такой запрет может распространяться и на нерегулируемые, и на регулируемые рынки.

Повышение маржинальных требований не окажет никакого влияния на стра­тегию индексных покупок со стороны финансовых учреждений, поскольку те используют наличные деньги. Тем не менее эти действия могут оказаться оправданными, так как они способны препятствовать спекуляции, а спе­куляция может искажать цены. Изменяющиеся требования по марже и по минимальному размеру резервов представляют собой инструменты, которые должны более активно использоваться для предотвращения надувания пузы­рей. Это один из главных уроков недавнего финансового кризиса. Наконец, работа с элементами пузыря не должна отвлечь наше внимание от взаимосвязанных проблем глобального потепления, энергетической безопас­ности и «пика нефти». И хотя эти насущные вопросы выходят за рамки данных слушаний, они требуют незамедлительных действий. Надеюсь, мои замечания окажутся полезными для вашей работы. Спа­сибо.

Полсону нельзя давать карт-бланш

Опубликовано в Financial Times 24 сентября 2008 года

Джордж Сорос, председатель компании Soros Fund Management

Антикризисный пакет в 700 миллиардов долларов, предложенный Полсоном, столкнулся с проблемами на Капитолийском холме. И в этом нет ничего уди­вительного, ведь план был совершенно непродуманным. Если бы Конгресс дал главе министерства финансов карт-бланш, то тем самым снял бы с него всякую ответственность. В законопроекте, представленном на рассмотре­ние Конгресса, было даже указано, что он предполагает наделить решения министра иммунитетом от какого-либо судебного или административного рассмотрения, - в этих словах выразилась мечта администрации Буша об унитарной исполнительной власти.

Но то, что мы знаем о господине Полсоне, не внушает доверия, необходимого для предоставления в его распоряжение более 700 миллиардов долларов. Именно его действия на прошлой неделе привели к возникновению кризиса, требующего немедленного решения. В понедельник он позволил обанкро­титься Lehman Brothers, а также отказался предоставить правительственные средства для спасения AIG. Ко вторнику ему пришлось изменить мнение на противоположное и выдать AIG кредит в 85 миллиардов долларов, хотя и на достаточно жестких условиях. Кончина Lehman нарушила работу рынка краткосрочных долговых бумаг. Крупный фонд, оперировавший на денежном рынке, прекратил принимать паи к выкупу по номиналу, и инвестиционные банки, полагавшиеся на рынок краткосрочных долговых бумаг, столкнулись с трудностями при финансировании своих операций. К четвергу бегство из фондов денежного рынка набрало полные обороты, и мы подошли к краху так же близко, как в 1930-х годах. Господин Полсон снова изменил свою точку зрения и предложил несколько системных мер, направленных на спасение.

Ранее господин Полсон уже получал от Конгресса карт-бланш. Я имею в виду историю с Fannie Мае и Freddie Маc. Это решение привело рынок жилья в худший из всех миров: руководители компаний знали, что могут лишиться своей работы в любой момент, поэтому они перегруппировались и сделали ипотеку более дорогой и менее доступной. В течение нескольких недель рынок переборол господина Полсона, и ему пришлось скрепя сердце из­менить свою позицию.

Предложение господина Полсона купить обесценившиеся ценные бумаги, связанные с ипотекой, представляет собой классическую проблему асим­метричной информации. Эти ценные бумаги сложно оценить, но продавцы знают о них больше, чем покупатели: соответственно, как бы ни строился аукционный процесс, министерство финансов останется в проигрыше. В этом предложении также присутствует скрытый конфликт интересов. Если мини­стерство финансов не начнет переплачивать за эти ценные бумаги, схема не сработает. Однако если схема используется для того, чтобы помочь не­состоятельным банкам, что получат от этого налогоплательщики?

Барак Обама изложил четыре принципа, которые должны быть введены для решения ситуации: четкое определение плюсов и минусов для налогопла­тельщиков; формирование совета для контроля за процессом, состоящего из представителей двух основных партий; помощь домовладельцам, а также держателям ипотечных ценных бумаг; ограничения на размер компенсации для тех, кто извлекает выгоду из средств налогоплательщиков. Все эти четыре принципа являются правильными. Эффективность их применения может быть увеличена не за счет рекапитализации учреждений, напрямую обремененных убыточными ценными бумагами, а за счет освобождения их от обесценившихся ценных бумаг.

Инъекции государственных средств будут гораздо менее проблематичными, если станут проводиться по отношению к капиталу, а не к балансовым активам. Семисот миллиардов долларов, направленных финансовым учреждениям в обмен на варранты по привилегированным акциям, будет вполне достаточно для того, чтобы заделать дыру, возникшую в результате лопнувшего пузыря на рынке жилищного строительства. Напротив, добавление 700 миллиардов долларов к стороне, представляющей спрос на рынке размером И триллионов, может оказаться недостаточным для остановки падения цен на жилье. Необходимо предпринять шаги и со стороны предложения. Для предотвраще­ния чрезмерного снижения цен должно быть сведено к минимуму количество выкупов заложенного имущества. Следует скорректировать условия ипотечных кредитов с учетом возможностей домовладельцев по оплате. Антикризисный пакет оставляет этот вопрос открытым. Внесение необходимых изменений представляет собой непростую задачу и затрудняется тем, что многие ипотечные кредиты были разделены на части и переоформлены в виде СDО. Интересы держателей различных траншей конфликтуют между со­бой. Включение схем модификации ипотечных продуктов в комплекс мер по спасению и разрешение имеющихся конфликтов могут занять значительное количество времени. Тем не менее этот комплекс мер может быть реализован за счет изменений в законодательстве о банкротстве в отношении основного места жительства.

Теперь, когда кризис развернулся в полную силу, для того чтобы устано­вить контроль над ситуацией, необходим более крупномасштабный пакет спасательных мер. Правильным выходом, с моей точки зрения, является восстановление иссякших балансов участников банковской системы. Не каж­дый банк заслуживает спасения, однако мы можем рассчитывать на то, что эксперты Федеральной резервной системы при надлежащем контроле над ними способны принять верные решения. Руководители организаций, отказывающиеся признать последствия совершенных ими в прошлом оши­бок, могут быть наказаны путем лишения доступа к кредитным мощностям ФРС. Доступность правительственных средств будет способствовать более активному участию частного сектора в рекапитализации банковского сектора и завершению финансового кризиса.

Copyright Financial Times Limited 2008
Как рекапитализировать банковскую систему

Опубликовано в Financial Times 2 октября 2008 года

Джордж Сорос, председатель компании Soros Fund Management

Законодательные акты, связанные с чрезвычайным положением, представ­ленные в Конгресс, были крайне плохо подготовлены. Точнее, они не были подготовлены вообще. В то время как Конгресс пытался улучшить то, что предлагало министерство финансов, возникла некая амальгама планов, со­стоявшая из первоначального плана спасения, предложенного министерством финансов, и существенно отличавшейся от него программы впрыскивания капитала, согласно которой правительство производит инвестиции, стабили­зирует работу проблемных банков и получает выгоду по мере постепенного улучшения экономики. Подход, связанный с впрыскиванием капитала, в будущем обойдется налогоплательщикам дешевле и даже позволит им за­работать немного денег.

Две недели назад у министерства финансов не было готового плана, вот по­чему оно попросило крайне широких полномочий с точки зрения направлений расходования выделяемых сумм. Однако основная идея заключалась в об­легчении бремени для банковской системы за счет избавления от «токсичных» ценных бумаг, которые должны были накапливаться в специальном фонде, финансируемом правительством. Цель этого шага состояла в том, чтобы не привести к дальнейшему демпингу на рынке, испытывающем значительные проблемы с ценообразованием. По мере стабилизации стоимости своих инвестиций банки могли бы получить возможность привлекать акционерный капитал.

Эта идея была сопряжена с множеством трудностей. «Токсичные» ценные бумаги, о которых идет речь, не являются однородными, и при проведении любого аукционного процесса всевозможные издержки будут переноситься продавцами на правительственный фонд. Более того, эта схема позволяет решить только половину существующей проблемы, а именно недостаточность средств для кредитования. Она почти не помогает владельцам домов вы­полнить их обязательства по ипотеке, а также ничего не говорит в отношении проблемы взысканий. Пока цены на жилье не достигнут своего дна и в случае если правительство повысит цену на ценные бумаги, связанные с ипотекой, налогоплательщики столкнутся с потерями; однако если правительство не выплатит сумму сполна, то банковская система не получит облегчения и не сможет привлечь из частного сектора достаточный объем капитала. Схема, настолько полно отвечающая интересам обитателей Уолл-стрит, но не интересам жителей остальной Америки, оказалась совершенно неприемлемой с политической точки зрения. Законопроект был переделан демократами так, что позволял наказывать финансовые учреждения, стремившиеся извлечь из ситуации выгоду. Республиканцы не остались в стороне и выдвинули требование, согласно которому финансовые инструменты должны быть за­страхованы от потерь за счет учреждения, которое проводит их выпуск. Пакет спасательных мер в настоящее время представляет собой сочетание нескольких подходов. Сейчас возникла опасность того, что программа по­купки активов не будет реализована в полной мере из-за обременительных условий, прилагающихся к ней.

Тем не менее пакет спасательных мер был крайне необходим и, несмотря на свои недостатки, мог изменить развитие событий. Еще 22 сентября министр финансов Полсон надеялся избежать ситуации, когда потребуется тратить деньги налогоплательщиков; вот почему он позволил Lehman Brothers рухнуть. ТАRР устанавливает принцип, согласно которому необходимо привлечение государственных фондов, а в случае если эта программа не сработает, будут разработаны другие. Мы перешли Рубикон. Так как программа ТАRР была непродуманной, она вызвала отрицательный отклик кредиторов Америки. Они восприняли план как попытку уничтожить долг за счет инфляции. Дол­лар оказался под давлением, и правительству придется больше заплатить по своим долгам, особенно в долгосрочной перспективе. Отрицательные последствия могли бы быть снижены за счет более эффективного исполь­зования средств налогоплательщиков.

Вместо того чтобы использовать средства для выкупа проблемных активов, стоило бы направить их на рекапитализацию банковской системы. Сред­ства, впрыснутые на уровне капитала, обладают большим потенциалом, чем средства, впрыскиваемые на уровне балансов (как минимум в 12 раз), и позволяют правительству справиться с проблемой и вновь запустить поток кредитов, используя для этого 8,4 триллиона долларов. На практике эффект может оказаться еще более значительным, потому что вливания государствен­ных фондов могут привлечь и частный капитал. Результатом этих действий станет экономическое возрождение, и налогоплательщики смогут на этом возрождении заработать.

Copyright Financial Times Limited 2008

НОВАЯ ПАРАДИГМА ФИНАНСОВЫХ РЫНКОВ

Вступление

Мы находимся в разгаре самого сильного финансового кри­зиса после кризиса 1930-х годов. Отчасти он напоминает другие, возникавшие на протяжении последних двадцати пяти лет, однако у него есть существенное отличие: нынеш­ний кризис знаменует собой завершение эпохи кредитной экспансии, основанной на долларе как всемирной резерв­ной валюте. Периодические кризисы были частью обычно­го циклического процесса, состоявшего из бумов и спадов, однако на этот раз кризис является кульминацией супербу­ма, продолжавшегося более двадцати пяти лет.

Для того чтобы понять происходящее, мы должны при­знать новую парадигму. Превалирующая сейчас парадигма, согласно которой финансовые рынки склонны стремиться к равновесию, несостоятельна и направляет нас по ложно­му пути. Многие из наших сегодняшних проблем во многом связаны с тем, что международные финансовые системы развивались на основе именно этой парадигмы.

Новая, предлагаемая мной парадигма не ограничивается финансовыми рынками. Она касается связи между нашими представлениями и реальностью. Согласно ей ход истории во многом определяется неверными предположениями и неправильными трактовками. Я начал изучать эту концеп­цию, когда был студентом Лондонской школы экономики, еще до начала работы на финансовых рынках. Находясь под большим влиянием философии Карла Поппера, я подверг сомнению предположения, лежащие в основе теории со­вершенной конкуренции, в особенности постулат о совер­шенном знании. Я пришел к заключению, что участники рынка не могут базировать свои выводы лишь на знании, а их искаженное восприятие оказывает влияние не только на рыночные цены, но также на фундаментальные факторы, на которые и должны ориентироваться цены. С моей точки зрения, мышление участников играет двойственную роль. С одной стороны, они пытаются понять ситуацию на рын­ке — я назвал это когнитивной функцией. С другой сторо­ны, пытаются ее изменить. Такое положение вещей я назвал функцией участия, или манипулятивной функцией. Эти две функции действуют в противоположных направлениях и при определенных обстоятельствах могут оказывать обрат­ное воздействие друг на друга. Такое взаимовлияние я обо­значил с помощью понятия рефлексивность.

Став участником рынка, я нашел практическое приме­нение моей концепции. Это позволило мне лучше понять природу самостоятельно зарождающихся и в конечном сче­те саморазрушающихся процессов бумов и крахов.

Как управляющий хеджевым фондом, я сумел извлечь из полученных знаний выгоду. Теория рефлексивности из­ложена в моей первой книге «Алхимия финансов», опубли­кованной в 1987 году. Книга стала культовой, однако в ака­демических кругах теорию рефлексивности не восприняли всерьез. Я и сам сомневался в том, являются ли высказы­ваемые мной мысли новыми или важными. В конце концов, речь шла об одном из основных и активно изучавшихся вопросов философии, и я не исключал, что все возможное по этому поводу уже сказано. Тем не менее для меня моя концепция оставалась крайне важной. Помогая мне зараба­тывать деньги в качестве управляющего хеджевым фондом и расходовать их в качестве филантропа, она постепенно превратилась в часть моей личности.

Когда разразился финансовый кризис, я отказался от активного управления моим фондом и превратил его из агрессивного хеджевого фонда в более спокойный попе­чительский. Тем не менее кризис заставил меня снова со­средоточиться на финансовых рынках, и я стал более дея­тельно участвовать в принятии инвестиционных решений. Затем, ближе к концу 2007 года, я решил написать книгу, в которой бы анализировалась и объяснялась нынешняя ситуация. К этому меня подтолкнули три обстоятельства. Во-первых, для понимания того, что происходит, срочно требовалась новая парадигма. Во-вторых, серьезное изу­чение могло бы помочь мне в принятии инвестиционных решений. В-третьих, предоставив своевременную картину происходящего на финансовых рынках, я мог бы надеять­ся, что к теории рефлексивности наконец-то отнесутся с заслуженной долей серьезности. Сложно заинтересовать абстрактной теорией, однако люди склонны внимательно изучать происходящее на финансовых рынках, особенно когда те находятся в шатком положении. Я уже использовал финансовые рынки в качестве лаборатории для тестирова­ния теории рефлексивности и описал этот процесс в «Ал­химии финансов». Теперь у меня была прекрасная возмож­ность продемонстрировать важность и уместность моей теории. Из всех трех предпосылок третья стала наиболее весомой в принятии решения о публикации этой книги.

Тот факт, что при создании книги я преследовал более чем одну цель, усложняло мою работу: мне не хотелось со­средоточиваться лишь на анализе финансового кризиса. Позвольте вкратце объяснить, как применяется к кризису теория рефлексивности. В противовес классической эко­номической теории, предполагающей наличие совершен­ного знания, ни один из участников и ни одно финансо­вое или налоговое ведомство не может базировать свои решения только на знании. Их неверные предположения и ошибочные точки зрения влияют на рыночные цены, но что еще более важно — рыночные цены начинают воз­действовать на фундаментальные основы, которые они призваны отражать. На самом деле (и вопреки принятой парадигме) рыночные цены не отклоняются от теорети­ческого уровня равновесия случайным образом. Мне­ние участников рынка или регулирующих организаций никогда не соответствует реальному положению вещей. Иначе говоря, рынки никогда не достигают равновесия, о котором говорит экономическая теория. Существует двусторонняя рефлексивная связь между реальностью и восприятием реальности; она может запустить самоза­рождающиеся и самоуничтожающиеся процессы бума и спада, иначе называемые пузырями. Каждому пузырю соответствует определенный тренд и неверная предпо­сылка, взаимодействующие между собой рефлексивным образом. На рынке жилья США существовал пузырь, од­нако сегодняшний кризис — это не просто лопающийся пузырь в одной отдельно взятой отрасли. Его масштабы больше, чем у любого циклически возникавшего на про­тяжении нашей жизни финансового кризиса. Все эти кри­зисы являются частью того, что я называю «сверхпузырь» (super-bubble), — долгосрочного рефлексивного процесса, развивавшегося на протяжении последних двадцати пяти лет. Он состоит из самого существующего тренда, а имен­но роста объемов кредитования, и основной неверной предпосылки — рыночного фундаментализма (носившего в XIX веке название laissez-faire), согласно которому рын­ки должны быть максимально свободны от стороннего управления. Предшествовавшие кризисы были успешны­ми тестами, укрепившими как тренд, так и основную не­верную предпосылку. Нынешний кризис представляет со­бой поворотную точку, где тренд и основная предпосылка больше не смогут оставаться прежними.

Здесь может потребоваться чуть больше объяснений: для начала я опишу картину кризиса, о котором идет речь.

Общая картина кризиса в США

Официально нынешний американский финансовый кризис разразился в августе 2007 года. Именно тогда центральные банки предприняли интервенции для поддержания лик­видности банковской системы. Вот сообщения Би-би-си об этом:

6 августа American Home Mortgage, одна из крупней­ ших американских независимых компаний, выдающих займы на рынке недвижимости, после увольнения большей части своих сотрудников объявила о банк­ ротстве. Компания заявила, что стала жертвой кри­ зиса на рынке жилья в США, затронувшего многих субстандартных заемщиков и кредиторов.

9 августа рынок коротких кредитов оказался практиче­ ски заморожен после того, как крупный французский банк BNP Paribas прекратил деятельность трех своих инвестиционных фондов с общим размером капи­ тала, превышавшим 2 миллиарда евро. В качестве при­ чины такого шага были названы проблемы в секторе ипотечных закладных в субстандартном сегменте в США. BNP заявил, что не в состоянии оценить активы своих фондов, так как рынок, на котором они обра­ щались, исчез. Европейский центральный банк был вынужден закачать 95 миллиардов евро в банковскую систему еврозоны, чтобы сдержать удар со стороны рынка субстандартной ипотеки. Сходные шаги были предприняты Федеральной резервной системой США и Банком Японии.

10 августа Европейский центральный банк предоста­вил банкам еще 61 миллиард евро. Федеральная резерв­ная система США заявила о том, что предоставит на условиях «овернайт» любые суммы денег, необходимые для борьбы с кредитным кризисом.

13 августа Европейский центральный банк закачал на денежные рынки еще 47,7 миллиарда евро, и это была уже третья инъекция за последние несколько дней. Центральные банки США и Японии также увеличили размер вливаний. Компания Goldman Sachs объявила о том, что собирается провести вливание 3 миллиар­дов долларов в свой хеджевый фонд, деятельность которого была затронута кредитным кризисом, для поддержания величины его активов на приемлемом уровне.

16 августа Сountrywide Financial, крупнейшая ипотеч­ ная компания США, полностью выбрала свою кре­ дитную линию в размере 11,5 миллиарда долларов. В том, что у нее проблемы с ликвидностью, призналась австралийская компания Кате, выдававшая кредиты под закладные.

17 августа Федеральная резервная система США сни­ зила ставку дисконтирования (процент, под который она ссужает деньги банкам) на 0,5%, чтобы помочь бан­ кам справиться с возникшими трудностями. Однако это не помогло. И тогда центральные банки развитых стран приступили к последовательной закачке денег в систему в больших размерах и на более длитель­ ный период. Кроме того, список ценных бумаг, при­ нимаемых в качестве обеспечения, беспрецедентно расширился.

13 сентября стало известно о том, что Northern Rock — крупнейший британский банк, работающий с заклад­ными, — балансирует на грани банкротства (в Вели­кобритании для банков такого масштаба это первый случай за последние сто лет).

Кризис приближался медленно, однако его наступление можно было предвидеть несколькими годами ранее. При­чины кризиса связаны с лопнувшим в конце 2000 года пузы­рем интернет-компаний. Тогда ФРС ответила на это событие снижением ставки по федеральным фондам с 6,5 до 3,5% всего за несколько месяцев. Затем произошла террористи­ческая атака 11 сентября 2001 года, и ставка была снижена еще больше — вплоть до рекордного 1% к июлю 2003-го — и сохранялась на этом уровне на протяжении целого года. 31 месяц подряд процентная ставка по краткосрочным зай­мам, скорректированная на величину инфляции, остава­лась на уровне ниже нуля.

Дешевые деньги привели к возникновению пузыря на жилищном рынке: взрывообразному росту выкупов акти­вов за счет заемных средств и другим крайностям. Когда деньги можно получить бесплатно, здравомыслящий кре­дитор будет продолжать раздавать кредиты до тех пор, пока не останется желающих их получать. Кредитные организа­ции, финансировавшие ипотеку под закладные, снижали свои стандарты оценки заемщиков, искали новые способы стимулирования бизнеса, направленные на получение до­полнительных комиссионных. Инвестиционные банки с Уолл-стрит разработали множество способов переложить кредитные риски на других инвесторов (таких как пенсион­ные и взаимные фонды), желавших увеличить свои доходы. Они также создали SIV (Structured Investment Venicles) — структурированные инвестиционные компании, позволяв­шие помимо прочего не показывать некоторые виды акти­вов на балансовых счетах самих банков.

С 2000 по середину 2005 года рыночная стоимость гото­вого жилья выросла более чем на 50%, а строительство но­вого жилья шло бешеными темпами. По расчетам Мerrill Lynch, примерно половина роста ВВП США в первой по­ловине 2005 года была связана с жилищным рынком: либо напрямую — через строительство домов и покупки, связан­ные с домами, например новой мебели; либо опосредован­но — через расходование средств, аккумулированных за счет рефинансирования закладных. По расчетам Мартина Фельдштейна, бывшего председателя Council of Economic Advisers, с 1997 по 2006 год потребители получили более 9 триллионов долларов наличных сверх собственного капи­тала. Исследование, проведенное под руководством Алана Гринспена в 2005 году, показало, что с начала 2000 года примерно 3% текущих потребительских расходов финанси­ровалось за счет кредитов под залог жилья. К первому квар­талу 2006 года средства, полученные в виде таких кредитов, составляли почти 10% располагаемого дохода населения. Рост стоимости жилья в десятки раз активизировал спе­кулятивные действия. Если у вас есть основания считать, что рост стоимости жилья превысит процент займа, имеет смысл покупать больше недвижимости, чем вы планируете использовать для жизни. К 2005 году 40% всех покупаемых домов рассматривались покупателями не в качестве места проживания, а в качестве объекта инвестиций или второго дома. Поскольку рост реального среднего дохода в начале 2000-х годов был достаточно слабым, кредиторы создали несколько остроумных механизмов, повышавших привле­кательность покупки дома. Наиболее распространенным механизмом стали кредиты с плавающей процентной став­кой, привязанной к ставке ФРС (adjustable rate mortgages, ARM). Они содержали заманчивое предложение о процент­ных ставках ниже рыночного уровня на период первых двух лет. Предполагалось, что через два года, когда стоимость кре­дитования будет повышена, заемщики смогут перекредито­ваться с учетом выросшей стоимости жилья. Это могло бы принести кредиторам дополнительные комиссионные. Тре­бования к заемщикам практически исчезли, и жилищные займы стали доступны для лиц с низким кредитным рей­тингом, часть из которых была достаточно зажиточна. Ши­роко распространены были так называемые Аlt-A, или liar loans, — для их получения требовался минимум документов либо документы вообще не требовались. При потворстве кредиторов и кредитных брокеров распространились так называемые ninja loans — займы, которые могли получить лица без работы, без источников дохода и без активов.

Банки начали избавляться от наиболее рискованных ипо­течных кредитов, трансформируя их в обеспеченные долго­вые обязательства (СDО). СDО объединяли денежные по­токи, состоявшие из тысяч отдельных ипотечных кредитов, в связанные облигации, соотношение «риск/доходность» по которым настраивалось в зависимости от предпочтений различных инвесторов. Крупнейшие транши, составляв­шие примерно 80% облигаций, имели право первоочеред­ности при погашении за счет соответствующих денежных потоков, поэтому могли продаваться с высшим рейтингом ААА. Остальные транши брали на себя все риски, однако доходность по ним была выше. На практике оказалось, что банкиры и рейтинговые агентства существенно недооцени­ли риски, связанные с такими абсурдными видами креди­тования, как ninja loans.

Создание таких ценных бумаг предполагало сни­жение рисков через их связывание и географическую диверсификацию. В действительности же риски увеличи­лись, потому что права собственности на ипотечные креди­ты перешли от банкиров, знавших своих клиентов, к инве­сторам, которые их не знали. Раньше банкиры оценивали возможность предоставления кредита, а затем вносили вы­данные кредиты в свои активы. Теперь кредиты предостав­лялись брокерами, потом временно «хранились» у «ипо­течных банкиров», постепенно накапливаясь, и, наконец, продавались оптом инвестиционным банкирам, создавав­шим, в свою очередь, на их основе обеспеченные долговые обязательства. СDО оценивались рейтинговыми агентства­ми и продавались институциональным инвесторам. Весь доход от операций (от первоначального предоставления кредита до окончательного размещения) формировался за счет комиссий: чем выше объемы, тем выше бонус. Перспек­тивы получения комиссий без особого риска приводили к расслабленному ведению бизнеса, в том числе допускав­шему обман. Зона subprime, имевшая дело с неопытными и недостаточно информированными потребителями, была наполнена мошенническими действиями. Началась актив­ная игра с так называемыми teaser rates — исключительно льготными ставками кредитования на первые годы, иску­шавшими потребителей взять кредит.

Примерно с 2005 года секьюритизация кредитов (выпуск ценных бумаг, обеспеченных долговыми обязательствами) превратилась в настоящую манию. Представлялось возмож­ным легко и быстро создать синтетические ценные бумаги, риски по которым казались сопоставимыми с рисками на­стоящих ценных бумаг и как бы не несли на себе бремя по­купки или объединения реальных кредитов. В результате появилось поле для создания новых и новых рискованных производных бумаг, их объем выпуска уже практически не соответствовал реальному рыночному предложению. Пред­приимчивые инвестиционные банки разделяли имевшиеся обеспеченные долговые обязательства и формировали из частей различных СDО производные бумаги, получив­шие название СDО^2. Появились даже производные бумаги

следующего уровня, СDО^1. Основная доля низкомаржи­нальных СDО имела рейтинг ААА. Иначе говоря, на рын­ке стало больше обязательств с рейтингом ААА, чем было активов с тем же рейтингом. На кульминационной стадии синтетические продукты составляли примерно половину объема торговавшихся ценных бумаг.

Мания секьюритизации не ограничилась ипотечными кредитами, а распространилась на другие формы креди­тования. Существовал крупнейший рынок кредитных дефолтных свопов (credit default swaps, СDS). Этот синтети­ческий финансовый инструмент был изобретен в Европе в начале 1990-х годов и представлял собой специфический вид соглашения между двумя банками. Банк А, продавец свопа (покупатель защиты от риска), соглашался выпла­чивать в течение оговоренного количества лет ежегодную комиссию, связанную с определенным набором кредитов, банку В, покупателю свопа (продавцу защиты от риска). В течение срока действия соглашения банк В компенсиро­вал возможные потери банка А в случае, если с портфелем кредитов происходили оговоренные события, например неисполнение обязательств. До появления СDS банк, же­лавший диверсифицировать свой портфель, должен был покупать или продавать части кредитов, что было слож­но, так как требовало согласия заемщика на переуступку прав. Соответственно, как только появился новый ин­струмент, он сразу приобрел популярность. Сложились стандартизированные условия, и оценочный объем таких контрактов вырос к 2000 году примерно до триллиона долларов.

В начале 2000-х годов на рынке появились хеджевые фонды. Специализируясь на кредитах, они действовали подобно нелицензированным страховым компаниям — по­лучали комиссию от СDО и других ценных бумаг, страхо­ванием которых занимались. Ценность такого страхования часто была сомнительной, потому что страховые контрак­ты могли быть включены в сделку без уведомления сторон. Рынок рос по экспоненте, пока не превысил в номинальном выражении все остальные рынки. Расчетный номиналь­ный объем действовавших СDS-контрактов составлял 42,6 триллиона долларов. Эта сумма была настолько вели­ка, что примерно равнялась величине благосостояния всех американских домохозяйств. Капитализация фондового рынка США составляет 18,5 триллиона долларов, в то время как рынок государственных долговых обязательств США — всего 4,5 триллиона.

Мания секьюритизации привела к неестественному уве­личению частоты использования так называемого плеча (leverage). Маржа по обычным облигациям составляет 10%; синтетические облигации, созданные СDS, могут торго­ваться с маржей 1,5%. Это позволяло хеджевым фондам показывать неплохую прибыль и снижать риски при ис­пользовании инструментов с различным показателем со­отношения «риск/доходность», основу которых составляют кредиты.

Это должно было плохо кончиться: подобные прецеден­ты уже были. В 1980-х годах начал развиваться рынок об­лигаций, обеспеченных ипотекой (сollateralized mortgage obligations, СМО). А в 1994 году произошел взрыв на рынке траншей с самым низким рейтингом, которые на жаргоне называются «токсичные отходы». Хеджевый фонд с раз­мером активов 2 миллиарда долларов не смог предоста­вить дополнительное обеспечение в связи с падением кур­са заложенных бумаг, что привело к кончине банка Kidder Peabody и общим потерям в размере около 55 миллиардов долларов. Но регуляторы не предприняли никаких дей­ствий. В 2000 году бывший член совета управляющих Фе­деральной резервной системы Эдвард Грэмлич в частном порядке предупредил главу ФРС Алана Гринспена об опас­ном поведении игроков на рынке киЬрпте ипотечных кре­дитов, однако его предостережение было проигнорировано. В 2007 году Грэмлич публично заявил о своей обеспокоен­ности и опубликовал книгу о пузыре на рынке subprime не­задолго до того, как разразился кризис. Чарльз Киндлбергер, эксперт в области пузырей, предупредил о возникновении пузыря на жилищном рынке в 2002 году. Мартин Фель-дштейн, Пол Волкер (бывший глава ФРС) и Билл Роде (один из руководителей Citybank) выступали с предостережением о «медвежьем» поведении рынка. Нуриэль Рубини предска­зал, что пузырь на жилищном рынке приведет к рецессии в 2006 году. Но никто, включая и меня, не мог даже пред­положить, насколько вырастет пузырь и как долго он со­хранится. Как было недавно написано в Wall Street Journal, многие хеджевые фонды предпочли «медвежью» стратегию на рынке жилья, однако «в ожидании коллапса они понесли столь значительные потери», что практически утратили все имевшиеся позиции.

В начале 2007 года увеличилось количество сигналов об опасности. 22 февраля НSВС уволила руководителя своего американского подразделения, занимавшегося ипотечны­ми кредитами, и объявила об убытках в размере 10,8 мил­лиарда долларов. 9 марта DR Horton, крупнейшая компания США в области жилищного строительства, выступила с предупреждением о возможности потерь, связанных с кре­дитами в сегменте subprime. 12 марта New Century Financial, один из крупнейших кредиторов в секторе subprime, при­остановил торговлю своими акциями из опасения воз­можного банкротства. 13 марта было объявлено о том, что задержки с выплатами по ипотечным кредитам и ли­шения прав выкупа закладных достигли невиданных вы­сот. 16 марта Accredited Home Lenders Holding выставила на продажу с огромным дисконтом свой портфель займов в сегменте subprime размером в 2,7 миллиарда долларов. Это было необходимо компании для обеспечения финан­сирования ее текущей деятельности. 2 апреля New Century Financial заявила о банкротстве по форме 11 — это про­изошло вследствие того, что компания была вынуждена выкупить долги с высоким риском невозврата, потратив на это миллиарды долларов.

15 июня 2007 года Веаr Stearns объявила о том, что два крупных ипотечных хеджевых фонда под ее управлением оказались не в состоянии покрыть вариационную маржу (Meet Margin Calls), то есть не смогли предоставить дополни­тельные средства для поддержания стоимости заложенно­го имущества на необходимом уровне вследствие падения курса заложенных ценных бумаг. Компания была вынуж­дена задействовать кредитную линию в размере 3,2 милли­арда долларов для поддержки одного из фондов и ликвида­ции второго с компенсацией убытков. Капитал инвесторов в размере 1,5 миллиарда долларов практически исчез.

Июньские проблемы двух ипотечных хеджевых фондов под управлением Веаг Stearns пошатнули рынок, однако гла­ва Федеральной резервной службы Бен Бернанки и другие руководители службы заверили общественность в том, что проблемы на рынке субстандартных кредитов носят част­ный характер. Цены стабилизировались, хотя поток плохих новостей не ослабевал. 20 июля Бернанки заявил о том, что оценивает потери на рынке субстандартных кредитов все­го лишь в 100 миллиардов долларов. А когда Merrill Lynch и Citygroup произвели крупные списания СDО со своих балан­сов, рынки начали двигаться вверх, полагая, что все худшее уже позади. К середине июля индекс S&Р 500 поднялся до но­вых высот.

Финансовые рынки испугались лишь к началу августа. Рынки были потрясены известием о том, что Веаг Stearns объявил о банкротстве двух хеджевых фондов, работавших на рынках ипотечных кредитов, а также приостановил выда­чу клиентам наличных средств из своего третьего фонда. Как я уже говорил выше, Веаг Stearns ранее пытался спасти один из этих фондов и ликвидировать другой, выделив для этого 3,2 миллиарда долларов дополнительного финансирования.

Как только кризис разразился, события на финансовых рынках начали разворачиваться с поразительной скоростью. Все, что могло случиться плохого, случилось. За крайне не­продолжительное время обнаружилось огромное количество слабостей системы. Проблемы быстро распространились на СDО, в особенности синтетические, созданные из верхушки субстандартных ипотечных кредитов. Сами по себе СDО не могли продаваться на рынке, однако существовали кредит­ные индексы, к которым были привязаны базовые портфели различных синтетических обеспеченных долговых обяза­тельств. Инвесторы, искавшие защиты от рисков, и продавцы коротких позиций, стремившиеся заработать, моментально приступили к продаже таких индексных бумаг, чем постави­ли под сомнение устойчивость СDО, также связанных с эти­ми рынками. Инвестиционные банки учитывали значитель­ную долю СDО вне своих балансов, используя для этого уже упоминавшиеся структурированные инвестиционные ком­пании (SIV). SIV финансировали свои торговые позиции за счет выпуска коммерческих ценных бумаг с покрытием в виде собственных активов. После того как ценность СDО стала со­мнительной, рынок таких коммерческих ценных бумаг исчез почти сразу, а инвестиционным банкам пришлось выручать собственные SIV из беды. Большинство инвестиционных банков включили SIV в свои балансы, а значит, были вынуж­дены признать огромные потери. Также у инвестиционных банков имелись значительные кредитные обязательства по финансированию выкупа активов с привлечением заемных средств (leveraget buyouts). При нормальном ходе событий они могли бы переоформить такие кредиты в виде облига­ций, обеспеченных кредитами (Collateralized Loan Obligations), а затем продать CLO. Однако рынок CLO замер вместе с рынком СDО, в результате чего на руках у банков осталось около 250 миллиардов плохих активов. Некоторые банки по­зволили своим SIV обанкротиться, а другие отказались от обязательств по финансированию Leveraged buyouts. Все это вкупе с размерами убытков, понесенных банками, заставило нервничать фондовый рынок, и движение цен на нем стало хаотичным. Так называемые нейтральные к рынку хеджевые фонды, использующие высокое плечо для работы с незначи­тельными колебаниями рыночных цен, отказались от своей стратегии нейтральности и понесли необычайно крупные потери. Несколько таких фондов прекратили работу, что по­дорвало репутацию их организаторов и инициировало ряд судебных процессов.

Все это оказало серьезное давление на банковскую сферу. Банкам пришлось включать в свои балансы дополнитель­ные позиции, в то время как базовый капитал снижался из-за непредвиденных потерь. Банкам было крайне слож­но оценить размер собственных возможных потерь, но еще сложнее было оценить размер возможных потерь партне­ров. Поэтому они крайне неохотно кредитовали друг друга, желая сохранить хоть какую-то ликвидность.

Центральные банки, стремясь повысить ликвидность на рынках, столкнулись с проблемами: коммерческие банки не желали использовать средства, имевшие дополнитель­ное обременение, и при этом крайне неохотно работали друг с другом. Со временем эти препятствия были преодо­лены. В конце концов, обеспечение ликвидности — основ­ная обязанность центральных банков, и они знают, как ее добиться. Проблемы возникли только у Банка Англии, пы­тавшегося спасти банк ипотечного кредитования Northern Rock и потерпевшего сокрушительное поражение. Спаса­тельная операция обернулась оттоком вкладчиков. В итоге Northern Rock был национализирован, его обязательства приплюсовали к сумме государственного долга, из-за чего долг Великобритании превысил предельный размер, уста­новленный Маастрихтским договором.

Рынок был обеспечен ликвидностью, однако кризис про­должался. Спрэды по кредитным ставкам продолжали уве­личиваться. Почти все крупные банки — Citygroup, Мerrill Lynch, Lehman Brothers, Bank of America, Wachovia, UBS, Сгedit Suisse — объявили в четвертом квартале о суще­ственных списаниях, а некоторые заявили о том, что спи­сания могут продолжиться и в 2008 году. AIG и Credit Suisse предварительно оповестили о списании по итогам четвер­того квартала. Это оповещение впоследствии неоднократно корректировалось, отчего возникло впечатление, что ком­пании попросту потеряли контроль над своими баланса­ми. Финансовая катастрофа банка Societe Generale, связан­ная с деятельностью трейдера и принесшая банку убытки в размере 7,2 миллиарда долларов (о которых банк объявил 25 января 2008 года), совпала с пиком продаж на фондовом рынке и дополнительным снижением ставки по федераль­ным фондам на 75 базисных пунктов. Снижение было про­ведено за восемь дней до регулярной встречи, после кото­рой ставку снизили еще на 50 базисных пунктов. Ситуация была беспрецедентной.

Бедствие перекинулось с рынка жилья в индустрию кре­дитных карт, автокредитования и коммерческой недвижи­мости. Проблемы страховых компаний, традиционно спе­циализировавшихся на муниципальных облигациях, но предпринявших шаги по страхованию структурированных и синтетических финансовых продуктов, привели к неста­бильности на рынке муниципальных облигаций. Не до кон­ца разрешена и проблема на рынке кредитных дефолтных свопов.

За последние десятилетия Соединенные Штаты сталки­вались с несколькими крупными финансовыми кризиса­ми, такими как мировой кризис на рынке заимствований 1980-х годов или кризис на рынке кредитов и сбережений начала 1990-х. Между тем нынешний кризис имеет совер­шенно другую природу. Он распространился из одного сег­мента рынка в другие, особенно в те, которые используют новые структурированные и синтетические инструменты. Атаке подверглась основа крупных финансовых учрежде­ний, и неопределенность сохранится еще долго. Это не по­зволяет нормально функционировать финансовой системе и еще приведет к долгосрочным последствиям для реаль­ной экономики.

И финансовым рынкам, и регуляторам потребова­лось много времени, чтобы признать неизбежное влияние кризиса на реальную экономику. И причины этого непонят­ны. Рост реальной экономики стимулировался развитием объемов кредитования. Так почему снижение объемов кре­дитования не должно влиять на замедление роста? Слож­но избавиться от ощущения, что участники рынка неверно представляют, как эти самые рынки функционируют. Это непонимание не только не позволяет им разобраться в про­исходящем, но и привело к невиданным масштабам неста­бильности рынка.

Вся эта глобальная финансовая система была построе­на на ложных предпосылках. И что еще важнее, неверные представления лежат в основе не только финансового рын­ка, но и всего социального устройства.

Теперь, изобразив общую картину, я посвящу первую часть этой книги описанию теории рефлексивности, вы­ходящей далеко за пределы финансовых рынков. Те, кто заинтересован лишь в изучении сегодняшнего кризиса, могут посчитать это чтение несколько сложным, однако я уверен, что, если вы сделаете над собой усилие, оно будет вознаграждено. Именно здесь кроется дело моей жизни. Те, кто читал мои предыдущие книги, заметят, что я позаим­ствовал из них некоторые части: мои основные замечания остаются прежними. Вторая часть книги описывает как концепцию, так и мой практический опыт в качестве управ­ляющего хеджевым фондом, что позволяет ярче отобразить нынешнюю ситуацию.

Часть 1 Перспектива

Глава 1 Основная идея

Наше понимание мира несовершенно, потому что мы яв­ляемся частью того, что пытаемся понять. Разумеется, на нашу способность познания природы влияют и другие об­стоятельства, но тот факт, что мы представляем собой часть мира, препятствует пониманию взаимосвязей в нем.

Понимание ситуации и участие в ней предполагает на­личие двух функций. С одной стороны, люди пытаются познать мир, в котором живут. Я назвал это когнитивной функцией. С другой стороны, они стараются повлиять на мир и изменить его в свою пользу. Раньше я называл это функцией участия, теперь же считаю более уместным тер­мин «манипулятивная функция». Если бы эти две функ­ции были отделены одна от другой, то могли бы идеально исполнять свою роль: понимание участников приводило бы к накапливанию информации, а их действия — к желае­мым результатам. Можно предположить, что эти функции на самом деле существуют отдельно друг от друга. И подоб­ная гипотеза уже возникала — например, в экономической теории. Однако это предположение неоправданно, за ис­ключением редких случаев, когда люди прилагают созна­тельные усилия по разделению этих функций. В частности, так поступают ученые, изучающие социальные процессы, но подобные действия не под силу самим участникам этих процессов. По причинам, которые я исследую ниже, ученые в области социальных наук, особенно экономисты, склонны игнорировать этот факт.

Действуя одновременно, обе функции могут влиять друг на друга. Для того чтобы когнитивная функция была спо­собна создать знание, она должна рассматривать социаль­ные явления как данность — только тогда явление будет считаться фактом, относительно которого можно выска­зывать какие-то замечания. Точно так же для того, чтобы достигать желаемых результатов, мы должны основывать свои решения на знаниях. Однако в случае, когда обе функ­ции действуют одновременно, явление включает в себя не только факты, но и намерения или ожидания. Мы можем нарисовать однозначную картину прошлого, однако буду­щее во многом определяется действиями участников про­цесса. А это значит, что люди не могут основывать свои ре­шения лишь на знаниях, ведь им приходится иметь дело не только с фактами из настоящего и прошлого, но и с непред­виденными обстоятельствами, возможными в будущем. Намерения и ожидания играют важную роль в социальных процессах. Они устанавливают двустороннюю связь между мышлением людей и теми условиями, в которых они на­ходятся. Это приводит к двустороннему влиянию: с одной стороны, намерения и ожидания вносят в ход событий эле­мент неуверенности или неопределенности, а с другой — не позволяют считать точку зрения участников процесса объективной (то есть знанием).

Для того чтобы некая функция определялась однознач­но, требуется независимая переменная, определяющая величину зависимой переменной. С точки зрения когни­тивной функции объективное положение вещей считает­ся независимой переменной, а мнения участников — за­висимой; с точки зрения манипулятивной функции все наоборот. В рефлексивных ситуациях каждая из функций лишает другую независимой переменной, необходимой Для получения определенных результатов. Я назвал такое двустороннее взаимодействие рефлексивностью. Рефлек­сивные ситуации предполагают недостаточную связь меж­ду мышлением участников и реальным положением вещей. Возьмем, к примеру, фондовый рынок. Акции покупаются и продаются в расчете на изменение их цен в дальнейшем, однако будущие цены определяются сегодняшними ожида­ниями инвесторов. К ожиданиям нельзя относиться так же, как к знаниям. При отсутствии точного знания участники склонны использовать в процессе принятия решения суж­дения или предубеждения. В итоге результат отличается от ожиданий.

Экономическая теория стремилась исключить рефлек­сивность из предмета изучения. Сначала классические экономисты попросту считали, что участники рынка при­нимают решения исходя из совершенного знания, которое рассматривалось в качестве одного из постулатов теории совершенной конкуренции. Основываясь на подобных по­стулатах, экономисты создали кривые спроса и предложе­ния и объявили, что решения участников могут быть опи­саны с их помощью. Когда это умозаключение подверглось критике, экономисты перестроили линию обороны с по­мощью методологических упражнений. Лайонел Роббинс, мой преподаватель в Лондонской школе экономики, счи­тал, что экономика изучает лишь связь между спросом и предложением, а причины их формирования остаются вне пределов этой науки. Воспринимая спрос и предложение как данность, он отрицал саму возможность рефлексивной взаимосвязи между ними. Кульминацией использования такого подхода стала теория рациональных ожиданий, каким-то удивительным образом предположившая, что будущие цены могут определяться как независимая ве­личина, не связанная с предубеждениями и искаженным восприятием, столь распространенными среди игроков на рынке.

Я склонен считать, что теория рациональных ожиданий дает полностью неверную картину действия финансовых рынков. Хотя за пределами академических кругов к ней не относятся как к чему-то серьезному, идея самокоррек­ции финансовых рынков и тенденции к установлению на них равновесия остается доминирующей парадигмой, на которой основаны многие распространенные в настоящее время синтетические инструменты и оценочные модели. Я считаю, что такая парадигма является неверной и требует срочной замены.

Участники рынка не в состоянии полагаться при приня­тии решения на знание. Двусторонняя рефлексивная связь между когнитивной и манипулятивной функциями добав­ляет в каждую из них элемент неуверенности или неопреде­ленности. Это в равной степени применимо и к участникам рынка, и к финансовым учреждениям, отвечающим за ма­кроэкономическую политику и существующим для надзора за рынками и для их регулирования. Обе эти группы дей­ствуют на основе несовершенного понимания ситуации, в которую они вовлечены. Невозможно исключить элемент неопределенности из двусторонней рефлексивной связи между когнитивной и манипулятивной функциями, и наша способность выживать в таких условиях могла бы значи­тельно усилиться, если бы мы признали этот факт.

Это приводит меня к основной идее моей концепции: я убежден, что социальные явления имеют иную природу, чем естественные. Естественные, природные явления происходят в результате цепочки событий, одно из которых прямо влия­ет на последующее. Что же касается взаимоотношений между людьми, то здесь ситуация гораздо сложнее. В нее вовлечены Не только факты, но и мнения участников, и к изменению си­туации приводит взаимодействие между фактами и восприя­тием. В каждый момент времени существует двусторонняя связь между фактами и мнениями: с одной стороны, участни­ки стараются понять происходящее (а это понимание вклю­чает в себя как факты, так и мнения), с другой — повлиять на ситуацию (что опять-таки включает и факты, и мнения).

Взаимодействие между когнитивной и манипулятивной функциями вторгается в цепь событий, и тогда одни фак­ты не приводят к возникновению других. В расчет прини­маются мнения участников, которым также свойственно меняться. Так как мнения не всегда соответствуют фак­там, в причинно-следственной цепочке возникает элемент неопределенности, отсутствующий в природных явлениях. Этот элемент неопределенности влияет и на факты, и на мнения участников. Природные явления не всегда объяс­няются универсальными научными законами, но к соци­альным явлениям такие законы применимы в еще меньшей степени. Например, принцип неопределенности Гейзенберга не может описать поведение квантовых частиц или волн, он только утверждает, что их поведение не может быть де­терминировано. Отчасти подобный принцип неопределен­ности применим в отношении социальных процессов.

Я объясняю элемент неопределенности, присущий соци­альным событиям, с помощью теории истины, основанной на соответствии, и концепции рефлексивности. В классиче­ской логике понятие рефлексивности использовалось для описания связи объекта с самим собой. Я использую его в несколько другом смысле — для описания двусторонней связи между мышлением участников и ситуацией.

Знание основывается на истинных утверждениях. Утверждение является истинным, только если ему соответ­ствуют факты. Так говорит нам теория истины, основанной на соответствии. Для установления соответствия необходи­мо, чтобы факты и относящиеся к ним утверждения были независимы друг от друга. Это невозможно в тех случаях, когда мы сами являемся частью мира, который стремимся осознать. Именно поэтому люди при принятии решения никогда не опираются только на знание. Недостаток зна­ния компенсируется догадками, основанными на опыте, инстинкте, эмоциях, ритуалах и других псевдоистинных концепциях. Элемент неопределенности добавляется в ход событий именно за счет предубеждений или неправильных представлений.

Удивительно, почему концепция рефлексивности не по­лучила всеобщего признания. Если говорить о финансовых рынках, то я знаю ответ: рефлексивность не позволяет эко­номистам создать теорию, объясняющую и предсказываю­щую поведение финансовых рынков подобно тому, как объ­ясняются или предсказываются природные явления. Для того чтобы сохранить статус экономики как науки, эконо­мисты всеми силами стараются исключить рефлексивность из своего объекта изучения. Я с этим не согласен: поскольку социальные процессы и природные явления имеют различ­ное устройство, большой ошибкой было бы моделировать экономику исходя из постулатов ньютоновской физики. Когда же дело касается других аспектов окружающего мира, здесь я затрудняюсь с объяснением, потому что не очень силен в философии. Мне кажется, что философы пытались справиться этой проблемой поразному. К примеру, Аристо­тель различал теоретический разум (то есть когнитивную функцию) и практический разум (то есть манипулятивную функцию). По всей видимости, философы находились под таким большим влиянием когнитивной функции, что по­просту не уделяли манипулятивной функции должного внимания.

Философы признавали и исследовали когнитивную не­определенность, связанную с утверждениями, соотнося­щимися с самими собой. Впервые этот вопрос был поднят критским философом Эпименидом, утверждавшим, что критяне всегда лгут. Парадокс лжеца позволил Бертрану Расселу прийти к разделению утверждений, которые явля­ются соотнесенными с самими собой, и теми, которые та­ковыми не являются. Философы-аналитики также изучали вопросы, связанные с речевыми актами (утверждениями, непосредственно влияющими на ситуацию, которой они посвящены), однако их интересы были в основном связаны с когнитивным аспектом вопроса. Тот факт, что социальные события по своей сути отличны от природных явлений, не получил широкого признания. Напротив, Карл Поппер, основной источник моего вдохновения, заявил о доктрине единства научного метода, иными словами — о примени­мости одних и тех же методов и критериев при изучении природных и общественных явлений. Разумеется, это была не единственная точка зрения, выдвинутая на первый план в то время, однако с ней соглашалось большинство ученых, изучавших социальные явления и жаждавших такого же признания, что и их коллеги в сфере естественных наук. Так поступают не все исследователи в области социальных наук. К примеру, антропологи и большинство социологов даже не пытаются имитировать естественнонаучный подход. Одна­ко такие ученые находятся в меньшинстве.

Теория рефлексивности направлена на выявление связи между мышлением и реальностью. Она применима только для узкого сегмента действительности. В области природ­ных явлений события происходят вне зависимости от того, что о них думает кто-либо. Это означает, что естественные науки способны объяснять и предсказывать порядок собы­тий с достаточной уверенностью. Рефлексивность связана с социальными явлениями (точнее, с ситуациями, когда участники основывают свои решения на знании), и именно это создает для социальных наук проблему, отсутствующую в естественных науках.

Рефлексивность можно рассматривать как циркулярность или петлю между мнениями участников и состоя­нием дел. Люди основывают свои решения не на реальной ситуации, которая может быть для них невыгодной, а на собственном ее восприятии. Их решения влияют на поло­жение дел (манипулятивная функция), а изменения в си­туации ведут к изменениям в их восприятии (когнитивная функция). Обе функции действуют одновременно, а не по­следовательно. Если бы действие было последовательным, то установилась бы четкая и определенная связь между фактами, восприятием, новыми фактами, новым восприя­тием и так далее. Но оба процесса протекают одновременно, и поэтому возникает неопределенность как в восприятии участников, так и в реальном ходе событий. Это особенно полезно учитывать в случае финансовых рынков. Можно называть такое положение вещей циркулярностью или ме­ханизмом обратной связи, однако фактом остается двусто­роннее взаимодействие. Циркулярность не то же самое, что ошибка интерпретации, — напротив, ошибочным является отрицание циркулярности. Теория рефлексивности при­звана исправить эту ошибку.

Проблемы социальных наук — ничто по сравнению с той ситуацией, в которой вдруг обнаруживают себя ее участни­ки. Их решения влияют на будущее, однако они не могут основывать свои решения на знании. Они должны сформи­ровать для себя картину мира, но эта картина вряд ли будет соответствовать реальному положению дел. Участники си­туации, осознают они это или нет, вынуждены действовать в соответствии со своей верой, не основанной на реально­сти. Неправильное восприятие реальности и другие преду­беждения играют для формирования последующих собы­тий гораздо большую роль, чем принято считать. Теория рефлексивности призвана дать новое видение ситуации, и убедительным примером этого станет анализ нынешнего финансового кризиса.

Прежде чем описать теорию рефлексивности более де­тально, я считаю полезным рассказать о том, как на про­тяжении многих лет ее развивал. Теория была основана на моем личном опыте. В достаточно молодом возрасте я при­шел к выводу, что идеология, которая исходит из неверных предпосылок, может изменить действительность. Я также убедился в том, что бывают времена, когда нормальные правила неприменимы, а нормой становится ее отсутствие.

Глава 2 Автобиография неудавшегося философа

Философия интересовала меня всегда. С самого раннего возраста я хотел понять самого себя, мир, где появился на свет, смысл жизни, а чуть позднее, когда узнал о существо­вании смерти, — какое отношение она может иметь ко мне. Я начал читать книги классиков философии еще подрост­ком, однако особую важность мое обучение приобрело во время оккупации Венгрии нацистами в 1944 году и позднее, когда я в 1947 году эмигрировал в Великобританию.

1944 год оказал сильнейшее влияние на формирование меня как личности. Не стану вдаваться в детали происхо­дившего, потому что мой отец описал это лучше, чем мог бы сделать я сам. Представьте себе подростка четырнадцати лет, выходца из среднего класса, внезапно столкнувшегося с высокой вероятностью депортации или даже смерти толь­ко из-за своего еврейского происхождения. К счастью, мой отец был подготовлен к такому развитию событий: во вре­мена революции в России ему довелось пожить в Сибири, и это изменило его. Когда началась Первая мировая война, он пошел добровольцем в армию Австро-Венгрии, попал в плен на русском фронте и был отправлен в Сибирь. Еще сохраняя свои амбиции, он стал редактором газеты, издававшейся заключенными. Газета называлась «Нары» — она писалась от руки, экземпляры прибивались гвоздями к нарам, а ав­торы статей прятались за нарами и оттуда слушали коммен­тарии читателей. Популярность моего отца была столь вы­сока, что заключенные избрали его своим представителем. Однажды из соседнего лагеря бежали несколько заключен­ных, и в ответ на это их представитель был расстрелян. Не дожидаясь повторения этой истории в своем лагере, отец организовал групповой побег. Его план состоял в том, что­бы выстроить плот и плыть на нем к океану. К сожалению, он не знал, что все сибирские реки впадают в Северный Ле­довитый океан. После нескольких недель движения по реке беглецы поняли, что плывут в направлении Арктики, и им потребовалось несколько месяцев для того, чтобы выбрать­ся из таежной глуши. В это время в России произошла ре­волюция, захватившая беглецов в свой водоворот. Мой отец пережил множество приключений, прежде чем добрался домой в Венгрию; оставшись в лагере, он попал бы домой намного раньше.

Вернулся он другим человеком. Опыт, полученный во время революции в России, сильно повлиял на него. Он растерял свои амбиции и хотел лишь наслаждаться самим процессом жизни. Он преподал детям ценности, сильно от­личавшиеся от принятых в нашем окружении. Ему совер­шенно не хотелось сколотить состояние или занять видное положение в обществе. Напротив, он работал не больше, чем требовалось для того, чтобы свести концы с концами. Я помню, как однажды он послал меня к одному из своих крупных клиентов для того, чтобы взять у того денег в долг и поехать отдохнуть на лыжный курорт. Несколько недель после отпуска отец находился в плохом настроении, потому что долг надо было отдавать. Можно сказать, мы были уме­ренно процветающей, но не типичной буржуазной семьей и гордились тем, что не такие, как все.

Когда немецкая армия оккупировала Венгрию 19 марта 1944 года, отец понял, что наступили такие времена, когда обычные правила больше неприменимы. Он достал для всей семьи и нескольких других людей фальшивые документы. Кто-то из его клиентов платил ему за помощь, другим он помогал бесплатно. Большинству из тех, кому отец помог, удалось выжить. Это был час его триумфа.

Жизнь по чужим документам стала для меня потрясаю­щим опытом. Наша семья сталкивалась со смертельной опасностью, вокруг нас гибли люди, однако нам удалось не только выжить, но и одержать своего рода победу, по­тому что мы в этой ситуации помогали другим. Мы были на стороне «хороших» и одержали победу, имея для этого минимальные шансы. Я знал о грозящих опасностях, но не верил, что они могут меня коснуться. Это было настоящим приключением, казалось, что я нахожусь внутри захваты­вающего фильма вроде «Индиана Джонс: В поисках утра­ченного ковчега». Чего еще можно ждать от четырнадца­тилетнего мальчика?

Преследования со стороны немцев сменились совет­ской оккупацией. Поначалу приключения продолжались, и мы успешно маневрировали в разных рискованных си­туациях. Посольство Швейцарии наняло моего отца для организации посредничества с советским оккупационным контингентом. В то время швейцарцы представляли инте­ресы западных союзников, так что его пост был достаточно важным. После того как союзники организовали собствен­ные официальные учреждения, мой отец подал в отставку, посчитав, что продолжать работать на союзников слишком рискованно. Это было мудрым решением, позволившим ему избежать преследований в будущем. Однако меня, при­выкшего к приключениям, такое положение вещей угнета­ло. Мне казалось, что для молодого человека вредно думать точно так же, как думает его пятидесятилетний отец. Я ска­зал отцу, что хочу уехать. «Куда же ты хочешь направить­ся?» — спросил он. «Либо в Москву, чтобы узнать побольше о коммунизме, либо в Лондон, потому что там есть Би-би-си», — ответил я. «Я знаю о Советском Союзе все доскональ­но и могу тебе рассказать», — заметил мой отец. Так что мне остался Лондон. Добраться до британской столицы было непросто, но я все-таки прибыл туда в сентябре 1947 года.

Жизнь в Лондоне была нелегкой. У меня не было ни денег, ни друзей. Наполненный впечатлениями своей прежней активной жизни, я столкнулся с равнодушием лондонцев. Я был чужаком и в какой-то момент стал испытывать силь­ное одиночество. У меня закончились деньги. «Я достиг самого дна, — сказал я себе, — а теперь должен подняться. Это будет для меня важным испытанием».

Ожидая ответа из Лондонской школы экономики (куда планировал поступить), я подрабатывал помощником в бас­сейне. У меня было достаточно времени для чтения и разду­мий. В том числе я прочел книгу Карла Поппера «Открытое общество и его враги». Она стала для меня настоящим от­кровением. Поппер считал, что в идеологии коммунизма и нацизма есть много общего: обе считают себя носителем ис­тины. Поскольку человек не способен постичь абсолютную истину, то обе идеологии основаны на предубежденном и искаженном восприятии действительности, а следователь­но, их насаждение в обществе возможно только путем ре­прессий.

Этой модели Поппер противопоставил принцип обще­ственной организации, признающий, что истина находится вне границ нашего познания, а значит, необходимы обще­ственные институты, позволяющие сосуществовать людям с разными взглядами и интересами. Он назвал такой прин­цип организации открытым обществом. Я, переживший в недавнем прошлом и нацистскую, и советскую оккупацию, полностью разделял идеалы открытого общества.

Я еще глубже погрузился в философию Поппера, который был философом, изучающим науку. Он считал, что научные теории не могут быть подтверждены (верифицированы) и к ним следует относиться как к гипотезам, допускающим возможность фальсификации. До тех пор пока гипотезы не фальсифицированы, их можно принимать как условно вер­ные. Асимметрия между верификацией и фальсификацией позволяет найти решение для не решаемой другим спосо­бом проблемы индукции, а именно ответа на вопрос «Как некоторое число здравых наблюдений может быть исполь­зовано для проверки универсальности той или иной тео­рии?». Замещение верификации фальсификацией отменяет необходимость в индуктивной логике. Я считаю это наблю­дение Поппера его наиболее выдающимся вкладом в фило­софию науки.

Я находился под большим впечатлением от философии Поппера, однако не принимал все его мысли на веру и про­должал читать множество других книг. К примеру, я был не согласен с тем, что Поппер называл доктриной единства на­учного метода, то есть применимостью одних и тех же ме­тодов и критериев для естественных и общественных наук. По моему мнению, между ними существует фундаменталь­ная разница, заключающаяся в том, что общественные нау­ки имеют дело с думающими участниками. Эти участники основывают свои решения на собственном несовершенном познании мира. Такая подверженность ошибкам создает сложность для понимания социальных ситуаций, отсут­ствующую в случае изучения природных явлений. По этой причине общественные науки требуют методов и стандар­тов, отличных от используемых в области естественных наук. Не всегда удается четко разграничить их: к примеру, к какой области наук относятся эволюционная психология или медицина? Тем не менее, как я уже объяснял в пред­ыдущей главе, с моей точки зрения, различие между соци­альными и природными явлениями носит крайне важный характер.

Моя философия складывалась годами, а началось ее раз­витие, когда я был студентом Лондонской школы экономики, изучавшим экономическую теорию. Мне не очень хорошо давалась математика, и поэтому я подвергал сомнению пред­положения, которые лежали в основе предлагавшихся эко­номистами математических моделей. Теория совершенных рынков предполагает совершенное знание, а этот постулат находится в прямом противоречии с убеждением Поппера в том, что наше знание от природы несовершенно. По мере развития экономическая теория была вынуждена отказать­ся от предположения о возможности совершенного знания, однако эта гипотеза была заменена другими, позволивши­ми делать повсеместные обобщения, соизмеримые с физи­ческими законами Ньютона. Предположения приобретали различные причудливые формы, в результате чего появился вымышленный мир, признававший одни аспекты реально­сти, но игнорировавший другие. Это был мир математиче­ских моделей, описывавших мнимое рыночное равновесие. Я же гораздо больше интересовался не математическими моделями, а реальным миром, что и привело меня к созда­нию и развитию теории рефлексивности.

Теория рефлексивности не позволяет получить столь же однозначные результаты, как в физике Ньютона; скорее она выявляет наличие неопределенности, присущей ситуаци­ям, участники которых действуют исходя из своего несо­вершенного знания. Финансовые рынки не склонны дви­гаться в сторону универсального равновесия — напротив, их участники часто предпринимают шаги в одном и том же направлении. На таких рынках присутствует элемент повторяемости, однако общая картина каждый раз выгля­дит неопределенной и уникальной. Таким образом, теория рефлексивности является частью теории истории. Вместе с тем ее вряд ли можно признать теорией в научном смысле, потому что она не дает объяснений и не позволяет делать прогнозы. Это, по сути, лишь концептуальная оболочка для понимания событий с участием людей. Тем не менее теория помогла мне впоследствии, когда я сам стал участником рынка. Гораздо позднее, когда успех на финансовых рынках позволил мне открыть собственный фонд, моя теория исто­рии побудила меня заняться филантропией.

Мои философские изыскания не сильно помогли мне в годы студенчества. Я с трудом сдал выпускные экзамены. Возмож­но, я и предпочел бы остаться в безопасных академических стенах — более того, у меня были шансы получить место в университете штата Мичиган в городе Каламазу, однако мои оценки были слишком низкими, и мне пришлось выйти во внешний мир. После нескольких фальстартов я занялся ар­битражными операциями, сначала в Лондоне, а затем в Нью-Йорке. Для начала пришлось забыть все выученное в годы студенчества, иначе я не смог бы успешно выполнять свою работу. Тем не менее обучение оказалось крайне полезным. К примеру, я применил теорию рефлексивности для разра­ботки сценария потери равновесия в ходе циклов бум/спад на финансовых рынках. И мои усилия были вполне достойно вознаграждены, когда рынки вошли в стадию, которую я на­зываю «территорией, далекой от равновесия» (в этот период все общепринятые модели равновесия потерпели крах). Я со­средоточился на выявлении ситуаций отсутствия равнове­сия и успешной игре в таких случаях. Накопленный опыт позволил мне опубликовать в 1987 году свою первую книгу «Алхимия финансов», где я изложил свой подход. Слово «ал­химия» было использовано для того, чтобы еще раз подчер­кнуть: моя теория не соответствует превалирующим в наше время требованиям к научному методу.

Достаточно спорным остается вопрос, в какой степени мой финансовый успех явился следствием моей философии, ведь теория рефлексивности не позволяет делать какие-либо определенные предсказания. Управление хеджевым фондом предполагает постоянное формирование умозаключений в условиях риска, а это может сопровождаться высоким уров­нем стресса. У меня часто болела спина и присутствовали другие психосоматические виды боли — я получал от боли в спине столько же полезных сигналов, сколько от моей тео­рии. И все же я придаю большое значение моей философии, и в особенности теории рефлексивности. Она так важна для меня и я ценю ее настолько, что мне было крайне сложно с ней расстаться, изложив на бумаге. Никакие формулировки не казались мне достойными или полными.

Мне казалось кощунственным излагать свою теорию в не­скольких предложениях (подобно тому, как я сделал это несколькими строчками выше). Это должна была быть целая книга. Пытаясь разъяснить все до мелочей, я порой доходил до того, что с утра не мог понять написанного прошлой но­чью. В итоге я оставил свои философские изыскания, вер­нулся к реальной жизни и стал всерьез зарабатывать деньги. Правда, у такого развития событий были и свои недостатки. Когда я впоследствии вновь обратился к моим исследовани­ям и опубликовал их результаты в «Алхимии финансов», то философская часть книги была расценена многими крити­ками как попытка самооправдания удачливого спекулянта. И вот тут-то я начал ощущать себя неудавшимся филосо­фом, однако продолжил гнуть свою линию. Однажды, читая лекцию в Венском университете, я озаглавил ее «Новая по­пытка неудавшегося философа». Лекция проходила в огром­ном зале, я смотрел на аудиторию с высоты кафедры. Вдруг я почувствовал непреодолимое желание сделать громкое заявление и провозгласил доктрину подверженности ошиб­кам. Это была лучшая часть моей лекции.

Проблемы с формулированием моих идей отчасти были связаны с концепциями подверженности ошибкам и реф­лексивности, а также с тем, что я был недостаточно четок в формулировках и переоценивал личный опыт. В результате профессионалы, которым я бросал вызов, могли проигно­рировать или выбросить из головы мои доводы лишь из-за технической неточности, не вдаваясь в суть аргументов. В то же время читатели могли легко пропустить мимо ушей мою не всегда корректную риторику и оценить сами идеи. Мои предположения казались справедливыми для участников финансовых рынков, стремившихся разобраться в причи­нах моего очевидного успеха, а расплывчатость формули­ровок придавала идеям еще большую прелесть. Такое поло­жение вещей понравилось моему редактору, и он отказался править мою рукопись. Он хотел, чтобы книга стала пред­метом культа. И до сих пор «Алхимию финансов» читают участники рынка, по ней преподают в бизнес-школах, одна­ко ее почти полностью игнорируют в академических кругах экономистов.

К сожалению, мое собственное восприятие себя как не­удавшегося философа было взято на вооружение многими авторами, писавшими обо мне, включая моего биографа Майкла Кауфмана. Например, он процитировал слова мое­го сына Роберта:

Мой отец, удобно устроившись, будет рассказывать вам о теориях, объясняющих, почему он поступает так или иначе. Но я, помня такие картины с детства, думаю: «Господи боже, половина того, что он говорит, - полнейшая чепуха». Он может менять свою позицию на рынке только потому, что его начинают убивать боли в спине. Это не имеет ничего общего с рациональным мышлением. Его буквально сводит судорога, которую он расценивает как предупреждение. Если вы проведете рядом с ним достаточно много времени, то поймете, что он зачастую действует в соответствии со своим темпераментом. Но он постоянно пытается подвести под свои эмоции рациональную основу. Поэтому он если и не пытается игнорировать свое эмоцио­нальное состояние, то хотя бы придает ему рациональную окраску. И это очень забавно.

У меня самого много сомнений. Хотя я серьезно отно­шусь к своей философии, но совсем не уверен в том, что ска­занное мной заслуживает пристального внимания других. Я знал, что лично для меня это важно, но сомневался, имеет ли это объективную ценность для других. Теория рефлек­сивности говорит о связи между реальностью и представле­нием о ней, а на эту тему философы спорили веками. Можно ли сказать по этому вопросу что-то действительно новое и оригинальное? Если мы способны наблюдать действие ког­нитивных функций (сognitive function) или функций участ­ников (participating function), то есть эффект их присутствия в реальной жизни, в чем же тогда оригинальность теории рефлексивности? Она уже существует — возможно, лишь под другими названиями. И тот факт, что я не особенно подробно изучал литературу по этому вопросу, лишь осла­блял мою уверенность. Тем не менее я очень хотел, чтобы меня как философа воспринимали всерьез, и это желание стало помехой. Я чувствовал себя обязанным продолжать разъяснять мою философию, потому что, с моей точки зре­ния, ее неправильно понимали. Вектор всех моих книг был направлен в одну сторону. Все книги пересказывали мою теорию истории — обычно это делалось ближе к концу, для того чтобы не разочаровать читателей раньше време­ни. Кроме того, я старался увязать теорию с современным историческим этапом. Со временем я смог преодолеть не­желание расстаться с концепцией рефлексивности, поэтому мне стало легче излагать мою философию в более сжатом и, надеюсь, ясном виде. В моей последней книге «Эпоха оши­бок» философия была выдвинута на первый план. Я решил сделать последнюю попытку рассказать о ней (не знаю, пра­вильно это или нет), но все равно сомневался, заслуживала ли моя философия того, чтобы ее принимали всерьез.

Затем случилось нечто, заставившее меня изменить свою точку зрения. Я пытался ответить на вопрос: как получи­лось, что пропагандистские технологии, описанные в рома­не Оруэлла «1984», оказались столь успешными в современ­ной Америке? В книге был описан Старший Брат, следящий за каждым из нас, рассказывалось о министерстве правды и репрессивном аппарате, предназначенном для борьбы с инакомыслящими. В современной Америке существуют свобода мысли и средства массовой информации, имею­щие различные точки зрения. Тем не менее администра­ции Буша удалось направить людей по неверному пути, используя оруэлловский «новояз». Внезапно меня осенило, что концепция рефлексивности способна пролить новый свет на этот вопрос. До тех пор я предполагал, что «ново­яз» может существовать только в закрытых обществах, по­добных описанному в книге «1984». При этом я бездумно соглашался с аргументацией Карла Поппера в пользу от­крытого общества, а именно с тем, что свобода мысли и ее изъявления должны приводить к более глубокому пости­жению реальности. Аргументация Поппера основывалась на невысказанном предположении, что политическая дея­тельность направлена на лучшее понимание картины мира.

Однако концепция рефлексивности предполагает наличие манипулятивной функции (ранее я называл ее функцией участия — participating function), в соответствии с которой политическая деятельность может достаточно успешно ис­пользоваться для манипулирования реальностью. Почему же тогда политики должны отдавать приоритет не манипу­лятивной, а когнитивной функции? Такой приоритет может быть важен для ученого, изучающего социальные процессы с целью накопления знания, а не для политика, стремящего­ся выиграть следующие выборы и сохранить власть.

Придя к этой мысли, я пересмотрел, хотя и не полностью, концепцию открытого общества, позаимствованную у Кар­ла Поппера. Я также убедился в том, что созданная мной концептуальная оболочка была не просто предметом лич­ного пристрастия, а объективной ценностью. Теории реф­лексивности и подверженности ошибкам содействуют луч­шему пониманию не в силу новизны или оригинальности, а потому, что позволяют выявить и опровергнуть широко распространенные ошибочные представления. Одно из та­ких ошибочных представлений — так называемая ошибка Просвещения (Enlightenment Fallacy), согласно которой раз­умная деятельность должна быть направлена на создание знания. По моему мнению, такое предположение ошибоч­но, потому что оно игнорирует наличие манипулятивной функции. Я на собственном опыте убедился в том, насколь­ко укоренились традиции эпохи Просвещения. В качестве приверженца идеи открытого общества я продолжал сле­довать ошибке Просвещения, хотя при разработке теории рефлексивности в полной мере осознал важность манипу­лятивной функции.

Это заключение уничтожило все сомнения относительно объективной ценности моей философии. А затем наступил финансовый кризис, внесший беспорядок в финансовые системы и поставивший под угрозу всю экономику. Кри­зис служит хорошей демонстрацией того, как много вреда могут принести ошибочные предположения. Теория реф­лексивности предлагает реальную альтернативу парадигме, превалирующей в настоящее время. Если теория рефлек­сивности верна, это значит, что вера в стремление финансо­вых рынков к равновесию является ложной, и наоборот.

Теперь я полностью убежден в том, что моя концепция заслуживает внимания, и представляю ее публике. Я осве­домлен о различных недостатках моих прежних представ­лений и надеюсь, что преодолел их. Я верю, что усилия чи­тателей по осознанию моей концепции будут оправданны. Нет смысла лишний раз останавливаться на том, как это меня радует. Мне повезло, что я смог заработать много денег и разумно их потратить. Однако я всегда хотел быть фило­софом и, возможно, когда-нибудь им стану. Чего еще можно просить от жизни?

Глава 3 Теория рефлексивности

Некоторые читатели могут посчитать эту главу трудной для восприятия. Те же, кто больше заинтересован в рассказе о финансовых рынках, могут пропустить ее или вернуться к ней позднее, если сочтут мою версию нынешней ситуации убедительной. С моей авторской точки зрения, изучение этой главы необходимо — и гораздо более важно, чем моя интерпретация сегодняшнего финансового кризиса.

Подверженность ошибкам

Я разрабатывал мою философию на протяжении многих лет и сейчас должен сказать несколько слов о проблемах, с которыми сталкивался, а также о заключениях, к которым пришел.

Выше я не говорил достаточно четко о наличии связи между подверженностью ошибкам и рефлексивностью. Люди — это участники, а не наблюдатели, и получаемо­го ими знания недостаточно для того, чтобы эффективно управлять их действиями. Они не могут основывать свое решение на одном лишь знании. И это состояние я называю «подверженность ошибкам». Если бы не было подверженно­сти ошибкам, то не было бы и рефлексивности: если бы люди могли основывать свои действия на знании, то элемент нео­пределенности, характеризующий рефлексивные ситуации, попросту бы не существовал — однако подверженность ошибкам относится не только к рефлексивным ситуациям. Другими словами, подверженность ошибкам — более об­щий случай, а рефлексивность — частное проявление.

Понимание людей стабильно несовершенно, так как они являются частью реальности, а часть не в состоянии понять целое. Называя наше понимание несовершенным, я имею в виду, что оно неполное и во многом искаженное. Человече­ский мозг не может воспринимать реальность напрямую, он делает это через получаемую из мира информацию. Способ­ность мозга перерабатывать информацию ограниченна, в то время как объем информации практически безграничен. Мозг вынужден ограничивать поток входящей информа­ции с помощью различных техник: обобщений, упрощений, метафор, привычек, ритуалов и так далее. Все эти техники искажают информацию, а следовательно, еще сильнее иска­жают реальность и усложняют задачу ее понимания.

Для того чтобы получить знание, требуется отделить мысли от объекта размышления: факты должны быть неза­висимы от относящихся к ним заявлений. Такую операцию крайне сложно произвести, если вы сами являетесь частью того, что пытаетесь понять. Необходимо занять позицию отстраненного наблюдателя. И хотя человеческий мозг спо­собен проделать фантастическую работу для того, чтобы достичь такого состояния, он не в силах перестать быть ча­стью ситуации, которую старается понять.

За последние пятьдесят лет с момента начала развития моей теории когнитивная наука шагнула далеко вперед в объяснении принципов функционирования человеческого мозга. Я хотел бы остановиться на двух важных выводах, по­тому что они помогут в дальнейшем понять, что такое под­верженность ошибкам. Первый вывод заключается в том, что человеческое сознание возникло не так давно и пред­ставляет собой следующую ступень развития мозга живот­ного (в соответствии с теорией Джорджа Лакоффа). Второй заключается в том, что разум и эмоции неразделимы (как известно из работ Антонио Дамазио). Оба этих вывода на­ходят свое выражение в языке. Большинство используемых нами метафор связаны с базисными животными функция­ми — видением или движением — и несут эмоциональную окраску. «Вверх» и «вперед» считаются относительно хоро­шими, «вниз» и «назад» — относительно плохими; «ясное» и «яркое» считаются хорошими, «темное» и «мутное» — плохими. Наш обыденный язык дает неточную и эмоцио­нально окрашенную картину мира, однако уникальным об­разом описывает свойства, необходимые для постоянного процесса принятия решений. Логика и математика более точны и объективны, но их применение в обычной жизни крайне ограниченно. Идеи, выраженные в обыденном язы­ке, не отражают сути реальности, с которой люди постоян­но взаимодействуют на протяжении всей своей жизни. Они лишь усиливают ее сложность.

Рефлексивность

Проанализировав связь между мышлением и реальностью при помощи двух разнонаправленных и взаимосвязанных функций, я пришел к концепции рефлексивности.

Между тем определить и объяснить, что такое рефлек­сивность, оказалось невероятно трудно. Я провел различие между мышлением и реальностью, однако пытался в то же время сказать, что мышление является частью реальности. Я понял, что говорю лишь о двусторонней связи между по­ложением вещей и мышлением участников. Таким образом, практически вне рассмотрения осталась двусторонняя связь между мышлением различных участников. Чтобы принять эту связь во внимание, мне пришлось определить различие между объективными и субъективными аспектами реально­сти. Под объективными аспектами я понимаю ход событий, а под субъективными — мышление участников. Объективный аспект может быть только один, а количество субъективных аспектов равно количеству участников. Прямые межличност­ные контакты между участниками более рефлексивные, чем взаимодействие между восприятием и событиями, ведь для того, чтобы события произошли, требуется время.

Определив различие между объективными и субъектив­ными аспектами, мы должны определить различие между рефлексивными процессами и рефлексивными утверждени­ями. Рефлексивные утверждения относятся к области пря­мых межличностных связей, а эти связи будут, скорее всего, более рефлексивными, чем ход событий или положение дел.

Рассмотрим утверждение, связанное с чем-то объектив­ным, например: «Идет дождь». Это утверждение либо вер­ное, либо неверное, вместе с тем оно не является рефлек­сивным. Напротив, утверждение «Ты мой враг» может быть правдой или ложью — в зависимости от вашей реакции, но это утверждение рефлексивное. Рефлексивные утверждения напоминают утверждения, соотнесенные с самими собой, однако в них неопределенность проявляется не в значении, а в том, какое влияние они оказывают. Наиболее известным примером самосоотнесения служит парадокс лжеца, сфор­мулированный Эпименидом: «Критяне всегда лгут». Если это утверждение истинно, то критский философ не лгал, а следовательно, его утверждение ложно. Это утверждение амбивалентно, само по себе оно никак не связано с тем эф­фектом, которое оказывает. В то время как истинная цен­ность утверждения «Ты мой враг» зависит от вашей реак­ции на него.

В случае рефлексивных процессов неопределенность предполагает недостаточную связь между объективными и субъективными аспектами ситуации. Ситуация может быть рефлексивной, даже если действие когнитивных и манипулятивных функций происходит последовательно, а не одновременно. Процесс развивается во времени, однако все равно считается рефлексивным, потому что к моменту его окончания ни мышление участников, ни состояние дел не сохраняется таким, каким было в начале процесса. Возни­кающие изменения связаны с неправильным видением или ошибочными предположениями участников, а также эле­ментом неопределенности, присущим самому ходу собы­тий. Это делает ситуацию непредсказуемой с точки зрения законов науки.

Рефлексивность лучше всего демонстрировать и изучать на примере финансовых рынков: предполагается, что они управляются именно научными законами. Наука в других областях продвинулась не так далеко. Даже на финансовых рынках рефлексивные процессы возникают лишь время от времени. Представляется, что в целом рынки следуют опре­деленным статистическим правилам, но время от времени эти правила нарушаются. Таким образом, мы можем раз­делить ситуации «шума», то есть ежедневных достаточно предсказуемых событий, и непредсказуемые рефлексивные ситуации. Последние гораздо более важные — они меняют ход истории. Это предположение заставило меня утверж­дать, что значимые для истории процессы отличаются от повседневной жизни мерой присущей им рефлексивности. Но это утверждение ложно. Существует огромное количе­ство исторически значимых событий, не являющихся реф­лексивными, например землетрясения. А значит, различие между «шумом» и рефлексивностью превращается в некую тавтологию: рефлексивные события по определению не оставляют прежними ни объективные, ни субъективные аспекты реальности.

В наши дни прогресс когнитивной науки и языкознания несколько дополнил концепцию рефлексивности. Рефлек­сивность проводит разделение лишь между двумя функци­ями: когнитивной и манипулятивной. Эта классификация представляется достаточно грубой, особенно если сравнить ее с недавними исследованиями в области мыслительной деятельности и языка, учитывающими огромное количе­ство нюансов и деталей. Тем не менее концепция рефлек­сивности попрежнему важна. Как и раньше, она указывает на искажения, которые допускают философы и ученые, из­учающие окружающий мир. Они в основном сосредоточе­ны на когнитивной функции, и до тех пор, пока манипулятивная функция не вмешивается в процесс познания, они предпочитают ее игнорировать или сознательно исключать при исследовании. Лучшим примером этому служит тео­рия экономики. Теория совершенной конкуренции была выстроена на предположении о совершенном знании. Когда это утверждение показало свою несостоятельность, эконо­мисты стали использовать более изощренные аргументы для защиты своей идеи фикс от надоедливой рефлексив­ности. Вследствие этого предположение о совершенном знании превратилось в теорию рациональных ожиданий — выдуманный мир, не имеющий никакого отношения к ре­альности. Подробнее об этом мы поговорим в следующей главе.

Принцип неопределенности в человеческой жизни

Отличительным свойством рефлексивности является то, что она вносит элемент неуверенности в мышление участни­ков и элемент неопределенности в саму ситуацию, в рамках которой они действуют. Рефлексивность чем-то напомина­ет принцип неопределенности в квантовой физике, уста­новленный Вернером Гейзенбергом, с одной существенной разницей: квантовая физика имеет дело с явлением, внутри которого нет мыслящих участников. Открытие Гейзенбер­гом принципа неопределенности ни на йоту не изменило поведения квантовых частиц или волн, а признание реф­лексивности способно изменить поведение человека. Таким образом, неопределенность, связанная с рефлексивностью, влияет не только на участников, но и на ученых в области социальных наук, пытающихся установить универсальные законы, описывающие поведение человека. Этот дополни­тельный элемент неопределенности можно назвать челове­ческим принципом неопределенности, и его наличие услож­няет задачу, стоящую перед общественными науками.

Ошибка Просвещения

Большинство проблем при изучении рефлексивности воз­никало от того, что я был вынужден использовать лексикон, не признававший факта существования рефлексивности.

Я пытался показать взаимосвязь между мышлением участ­ников и ситуацией, в которой они находятся, однако запад­ная традиция пыталась, напротив, разделить мышление и реальность. Эти попытки порождали дихотомии — напри­мер, противопоставление тела и духа, идей Платона и наблю­даемых явлений, материального и идеального, утверждений и фактов. К той же категории относится предлагаемое мной разделение между субъективными и объективными аспек­тами реальности.

Происхождение такой дихотомии вполне объяснимо: цель когнитивной функции состоит в создании знания. Знание требует наличия утверждений, соответствующих фактам. Для того чтобы установить между ними соответ­ствие, утверждения и факты должны рассматриваться как независимые категории. Тем самым поиск знания приводит к разделению мышления и реальности. Этот дуализм имеет корни в древнегреческой философии, а в эпоху Просвеще­ния он стал основным способом взгляда на мир.

Философы эпохи Просвещения верили в разум. Они вос­принимали действительность как нечто независимое и от­дельное от него и ожидали, что разум будет в состоянии создать полную и точную картину реальности. Предполага­лось, что разум действует подобно маяку, который освеща­ет мир, пассивно ждущий изучения. Возможность того, что решения мыслителя способны повлиять на изучаемую си­туацию, не принималась во внимание, потому что это заста­вило бы подвергнуть сомнению принцип разделения между мыслями и объектом размышления. Иными словами, эпоха Просвещения не могла признать рефлексивность. Она рас­сматривала некий вымышленный мир, где манипулятивная функция не взаимодействует с когнитивной. По сути, эпо­ха Просвещения не признавала наличие манипулятивной функции как таковой. Она предполагала, что единственной целью мышления является получение знания. «Cogito, ergo sum», — сказал как-то Рене Декарт. В переводе с латинско­го языка это означает: «Мыслю — следовательно, суще­ствую». Декарт отошел в своих рассуждениях от Аристотеля и сосредоточился исключительно на теоретическом разуме, отрицая то, что древнегреческий философ называл практи­ческим разумом, а я называю манипулятивной функцией. Это приводило к искаженному восприятию реальности, од­нако для того времени было вполне допустимым.

В эпоху Просвещения человечество крайне мало зна­ло и практически не могло контролировать силы природы, однако научные принципы казались весьма многообещаю­щими, поскольку начали приводить к достижению значи­тельных результатов. Вполне допустимым считалось воспри­нимать реальность как нечто, находящееся где-то вне нас и ожидающее того момента, когда мы начнем его исследовать. Даже наша планета в то время, в XVIII веке, была еще не до конца исследована. Поэтому процесс сбора фактов и установ­ления между ними связи был вполне плодотворным. Знание собиралось различными способами и со всех сторон — каза­лось, что этот метод имеет неограниченный потенциал. Раз­ум одерживал победу над вековыми суевериями и занимал подобающее место в победном шествии прогресса.

Просвещение, как мы его понимаем, предполагало, что для получения знаний нет границ. Остановившись на од­носторонней связи между мышлением и реальностью, оно рассматривало реальность как некий независимый заранее заданный объект, который можно описать утверждениями, в случае если они соответствуют фактам. Такая точка зре­ния — Поппер называл это всеобъемлющей рационально­стью (comprehensive rationality) — достигла своего апогея в логическом позитивизме, философии, возникшей в начале XX века и в основном развивавшейся в Вене. Логический позитивизм предполагал, что смысл имеют только эмпи­рические утверждения, которые возможно проверить, а метафизические дискуссии бессмысленны[8]. Логические по­зитивисты рассматривали факты и утверждения как нечто, принадлежащее разным вселенным. Единственная связь между этими вселенными состояла в том, что истинные утверждения соответствовали фактам, а ложные— нет. В этих условиях факты были критерием истины. В такой позиции скрыты корни теории истины, основанной на со­ответствии. Возможность того, что ложные утверждения могут включать в себя факты, почти повсеместно игнори­ровалась. Много внимания уделялось парадоксу лжеца.

Британский философ Бертран Рассел пригласил в Кем­бридж из Вены Людвига Витгенштейна, предложивше­го решение парадокса лжеца. Рассел разделил два типа утверждений: утверждения, соотнесенные с самими собой, и не относящиеся к ним. Истинность первых не могла быть однозначно установлена, поэтому Рассел предложил исклю­чить их из вселенной осмысленных утверждений. Предпо­лагалось, что такое решение поможет сохранить разделение между фактами и утверждениями, при этом не позволяя людям размышлять над вопросами, касающимися их самих, более того — понимать самих себя. Абсурдность такой по­зиции была показана Витгенштейном, завершившим свой «Логико-философский трактат» утверждением, что все те, кто понял смысл книги, должны признать ее бессмыслен­ность. Вскоре после этого Витгенштейн отказался от поис­ков идеального логического языка и посвятил себя изуче­нию повседневного языка.

Плодотворные ошибки

Хотя вера людей эпохи Просвещения в разум не кажет­ся полностью оправданной, она привела к впечатляющим результатам, достаточным для того, чтобы Просвещение продлилось почти двести лет. Я называю ошибочные идеи, приводящие к положительным результатам, плодотворны­ми ошибками и считаю, что разделение мышления и реальности относится именно к ним. Это разделение — не единственный пример. Плодотворные ошибки наполняют всю историю. По моему мнению, на плодотворных ошибках выстроены все мировые культуры. Такие ошибки являются плодотворными, потому что процветают и приводят к по­ложительным результатам до того, как обнаруживаются их недостатки. Вместе с тем это все-таки ошибки, потому что наше понимание реальности стабильно несовершенно. Раз­умеется, мы способны получать знания, однако если знание кажется нам полезным, мы склонны преувеличивать его значение и распространять его на сферы, где оно неприме­нимо. И тогда знание превращается в ошибочное. Именно это произошло с эпохой Просвещения. Западная цивили­зация пропитана просветительскими идеями, их авторитет пошатнуть крайне сложно. Их можно найти даже в работах критиков некоторых традиций Просвещения, в том числе и в моих книгах.

Схема научного метода Поппера

Карл Поппер, неофициальный член Венского кружка, кри­тически относился к идеям Витгенштейна и был не согласен с принципом всеобъемлющей рациональности. Он полагал, что разум не способен принять на веру истину, базирующу­юся на обобщениях. Даже научные законы не могут быть проверены, так как на основании отдельных, пусть и много­численных, наблюдений невозможно создать повсеместно применимые обобщения. Фундаментом научного метода должен быть всеобъемлющий скептицизм: научные законы должны рассматриваться как возможно верные гипотезы до тех пор, пока они не опровергнуты.

Поппер выстроил восхитительно простую и элегантную схему научного метода, состоявшую из трех элементов и трех действий. К трем элементам относятся первоначальные условия, конечные условия и универсально применимые обобщения, иначе называемые научными законами. Тремя действиями являются прогноз, объяснение и испытание.

Сочетание первоначальных условий с научными законами рождает прогнозы. Результатом сочетания конечных усло­вий с научными законами становятся объяснения. С этой точки зрения прогноз и объяснения симметричны и обра­тимы.

В этой схеме не хватает элемента, связанного с тестиро­ванием достоверности научных законов. И здесь как раз и проявляется особая роль Поппера в понимании научного метода. Он предположил, что проверка научных законов должна иметь целью не подтверждение, а опровержение. В этом и заключается роль эксперимента. Проверка науч­ных законов может быть проведена путем попарного со­поставления первоначальных условий с конечными. Если сопоставления не соответствуют изучаемому научному за­кону, он опровергается. Одного примера несоответствия может быть достаточно для того, чтобы отказать тому или иному обобщению в истинности, однако никакое количе­ство примеров соответствия не может считаться достаточ­ным для абсолютного признания какого-либо обобщения. В этом смысле между подтверждением и опровержением существует асимметрия.

Идея Поппера решает проблему индукции. Может ли человек, видевший на протяжении всей своей жизни, что солнце встает на востоке, полагать, что так будет всегда? Схема Поппера отменила необходимость эксперименталь­ного подтверждения, так как в ней научные законы счита­ются условно применимыми до тех пор, пока не появляются основания их опровергнуть. При этом даже те обобщения, которые в принципе невозможно опровергнуть, не могут считаться научными. Схема Поппера подчеркивает особую важность эксперимента в научном методе. Она допускает элемент критического мышления, позволяющего науке ра­сти, развиваться и обновляться.

Многие аспекты схемы Поппера подвергались крити­ке со стороны профессиональных философов. Например, Поппер считал, что чем более жестким является испыта­ние, тем выше ценность обобщения, выдержавшего это тестирование. Профессиональные философы задавали во­прос о том, каким образом возможно измерить жесткость тестов или ценность обобщений. Тем не менее для меня предположение Поппера представляется вполне осмыслен­ным, и я могу доказать его важность на собственном приме­ре работы на фондовом рынке. Во время кризиса на рынке сбережений и займов 1986 года у игроков было много со­мнений относительно того, сможет ли выжить компания Mortgage Guaranty Insurance (или МАGIC — «волшебная»), занимавшаяся страхованием ипотечных кредитов. Курс ее акций стабильно падал, однако я купил ценные бумаги этой компании, полагая, что ее модель бизнеса выстроена правильно и сможет выдержать жесткий тест. Я оказался прав, и мое решение было убийственно верным. Обобщая, скажу: чем больше противоречие между инвестиционным решением и общепринятым мнением, тем лучший урожай от такого решения вы сможете собрать, если оно окажется верным. Поэтому могу утверждать, что принимаю схему Поппера в гораздо большей степени, чем профессиональ­ные философы.

Отказ от доктрины единства научного метода

Однако, несмотря на собственное утверждение о том, что истина находится вне пределов познания разумом, Поппер настаивал на своей доктрине единства научного метода. По его мнению, для изучения событий в обществе применимы те же методы и критерии, что и при изучении природных явлений. Как это может быть возможным? Участники соци­ального взаимодействия предпринимают те или иные шаги на основе искаженного восприятия. Их подверженность ошибкам вносит элемент неопределенности в любые соци­альные действия. Подобное не происходит в области при­родных явлений. И эту разницу надо учитывать.

Я попытался выразить это различие, предложив кон­цепцию рефлексивности. Концепция отнесения к самому себе глубоко изучалась Расселом и другими. Однако отне­сение к самому себе находится исключительно в области утверждений. Если разделение между совокупностью утверждений и совокупностью фактов приводит к изменен­ному восприятию реальности, это должно отражаться и на совокупности фактов. Такую связь и должна была выразить концепция рефлексивности. В некоторой степени концеп­ция уже исследовалась Дж. Л. Остином и Джоном Сирлом в работах, посвященных речевым актам, но я рассматриваю ее в более широком контексте. Рефлексивность представляет собой двусторонний механизм обратной связи, влияющий не только на утверждения (оценивая их истинность), но и на факты (вводя в ход событий элемент неопределенности).

Несмотря на мою расположенность к теории рефлексив­ности, я не смог в свое время обнаружить ошибку в кон­цепции открытого общества Поппера, а именно то, что по­литическая деятельность не всегда направлена на поиски истины. Мне кажется, что и Поппер, и я допустили эту ошибку потому, что мы сами были привержены поискам ис­тины. К счастью, такие ошибки не являются фатальными, ведь мы сохраняем наше критическое мышление, а следо­вательно, способны исправить ошибки: признать различие между естественными и общественными науками и рассма­тривать поиск истины как неотъемлемую черту открытого общества.

Гораздо более опасно постмодернистское отношение к реальности. Признав, что реальностью можно манипу­лировать, такое отношение остановило победный марш эпохи Просвещения. Вместе с тем оно не считает необходи­мым проводить поиск истины. Следовательно, позволяет и дальше развиваться различным манипуляциям с реально­стью. В чем опасность такого отношения? Все дело в том, что при отсутствии правильного понимания результаты манипуляции могут быть в корне отличными от тех, кото­рые ожидались манипуляторами. Одним из наиболее зна­чимых примеров манипуляции было объявление президен­том Джорджем Бушем войны против террора, позволившее

США вторгнуться в Ирак под надуманными предлогами. В итоге Буш получил совсем не то, чего ожидал: он хотел продемонстрировать превосходство Соединенных Штатов и заработать на этом политические очки, но вместо этого вызвал снижение американской мощи и потерял политиче­скую поддержку своей деятельности.

Для того чтобы противостоять опасностям манипуля­ции, концепция открытого общества, сформулированная Карлом Поппером, нуждается в существенной перестрой­ке. То, что он принимал как должное, в наше время должно быть заявлено со всей определенностью. Поппер предпола­гал, что цель критического мышления состоит в лучшем по­нимании реальности. Это справедливо для науки, но не для политики. Основная цель политической деятельности — в получении власти и ее сохранении. Те, кто с этим не со­гласен, скорее всего, не будут иметь власти. Единственный способ убедить политиков в том, что им необходимо больше уважать реальность, сводится к настойчивой деятельности электората, поощряющего правдивых и глубоко думающих политиков и наказывающего тех, кто принимает участие в сознательном обмане. Иначе говоря, электорат должен быть в большей степени, чем сейчас, привержен поискам истины. При отсутствии этого условия демократическая политика не приведет к желаемым результатам. Открытое общество настолько добродетельно, насколько добродетельны живу­щие в нем люди.

Поиск истины

Теперь, когда мы знаем, что реальностью можно манипули­ровать, нам гораздо труднее посвятить себя поискам истины, чем это было в эпоху Просвещения. С одной стороны, слож­нее понять, что есть истина. Просвещение рассматривало реальность как нечто данное изначально и независимое, а значит, поддающееся познанию. Однако когда ход событий сопровождается предвзятыми убеждениями или неправиль­ным пониманием участников, реальность превращается в движущуюся мишень. С другой стороны, непонятно, по­чему поиск истины должен считаться более важным, чем стремление получить власть. Даже если в этом убежден весь электорат, как заставить политиков оставаться честными?

Рефлексивность отчасти отвечает на этот вопрос, хотя и не решает проблему честности политиков. Она учит нас, что поиск истины важен хотя бы потому, что неправильные представления могут привести к неожиданным послед­ствиям. К сожалению, в наше время теория рефлексивно­сти остается до конца не понятой. Это заметно и по тому, какое влияние до сих пор сохраняют традиции Просвеще­ния, и по тому, какую силу в последнее время набрал пост­модернистский взгляд на мир. Атакам подвергаются обе известные нам интерпретации связи между мышлением и реальностью. Просвещение отвергает манипулятивную функцию. Постмодернизм доходит до другой крайности: рассматривая реальность как набор часто конфликтующих концепций, он не позволяет придать достаточный вес объек­тивным аспектам реальности. Концепция рефлексивности помогает определить, чего не хватает в каждом подходе. Как уже говорилось, рефлексивность далека от совершенства в отображении непростой реальности. Основная проблема этой теории состоит в том, что она пытается описать связь между мышлением и реальностью как независимыми пере­менными, в то время как на самом деле мышление является частью реальности.

Я научился уважать объективный аспект реальности как потому, что жил в условиях нацистского и коммунистиче­ского режимов, так и потому, что работал на финансовых рынках. Уважение к внешней реальности, находящейся вне вашего контроля, появляется, когда вы понимаете, что по­теря денег на финансовом рынке означает смерть (а понять, что такое смерть, крайне сложно, пока вы живы). Разуме­ется, такое уважение сложно выработать тем, кто проводит свою жизнь в виртуальной реальности телевизионных шоу, видеоигр и других форм развлечений. Примечательно, что американцы все чаще склонны отвергать смерть или забывать о ней. Но даже если вы отвергаете реальность, она все равно существует и влияет на вас. Именно сейчас, когда так заметны неприятные и неожиданные последствия войны против террора, а виртуальные синтетические продукты разрушают нашу финансовую систему, самое время поду­мать о реальности.

Понятие постмодернизма

До недавних пор я не уделял большого внимания постмо­дернистской системе взглядов: не занимался ее изучением, не понимал этой системы, напротив, старался ее игнориро­вать, полагая, что она конфликтует с теорией рефлексивно­сти. Я рассматривал постмодернизм как обратную реакцию на чрезмерную веру Просвещения в разум, а именно веру в то, что разум способен полностью осознать реальность. Я не видел прямой связи между постмодернизмом, тота­литарными идеологиями и закрытыми обществами, хотя и замечал, что, допуская наличие абсолютно различных то­чек зрения, постмодернизм способен привести к развитию тоталитарных идеологий. Я изменил свое мнение совсем недавно. И вижу прямую связь между постмодернистской системой взглядов и идеологией администрации Буша. Эта связь стала заметной для меня, когда я прочитал статью Рона Саскинда в New York Times Magazine, опубликован­ную в октябре 2004 года. Он писал:

Летом 2002 года <...> у меня была встреча с одним из ведущих советников Буша. Он выразил неудовольствие Белого дома [биогра­фией бывшего министра финансов США Пола О'Нила под названием The Price of Loyaltу, написанной Роном Саскиндом), а затем сказал мне нечто, что я тогда не понял, но что сейчас воспринимается как сущность действий Буша в роли президента. Помощник Буша сказал, что такие ребята, как я, живут «в сообществе, определяемом реальностью». Под этим он имел в виду, что мы - это люди, которые «верят в то, что решения проистекают вследствие добросовестного познания реальности». Я согласился с этим и на­чал что-то говорить о принципах Просвещения и эмпиризме, но он прервал меня. «Мир в наши дни больше не живет по этим законам, -заметил он. - Мы - это империя, и наши действия создают новую реальность. И пока вы пытаетесь изучать реальность - добросовестно, как вы это умеете, - мы продолжим действовать и создавать новые реальности, которые вы приметесь заново изучать, и так будет всегда. Мы - творцы истории... А вам, всем вам, остается лишь изучать то, что мы делаем».

Этот человек (я предполагаю, что это был Карл Роув) не просто предположил, что истиной можно манипулировать, он говорил о манипулировании как о вполне приемлемом подходе. Такой подход не только мешает поискам истины, потому что объявляет ее ничтожной и постоянно манипу­лирует ею. Гораздо страшнее то, что подход Роува привел к ограничению свобод, использовав манипуляцию обще­ственным мнением для усиления власти и прав президента. Вот к чему пришла администрация Буша, объявив войну против террора.

Мне кажется, что война против террора наглядно пока­зывает опасности, присущие идеологии Роува. Администра­ция Буша использовала эту войну для вторжения в Ирак. Это был один из примеров удачной манипуляции, однако ее последствия для Соединенных Штатов и администрации Буша были катастрофическими.

Общество пробуждается, как после кошмарного сна. Какие уроки оно может извлечь? Реальностью сложно управлять, и если мы это делаем, то действуем на свой страх и риск: по­следствия наших действий могут отличаться от наших ожи­даний. Как бы сильны мы ни были, мы не можем распростра­нить нашу волю на весь мир — нам надо понять, как мир устроен. Мы не сможем получить совершенного знания, но должны стараться и подойти к нему так близко, как только возможно. Реальность — это движущаяся мишень, которую нужно преследовать. Иными словами, понимание реальности должно стать более важной задачей, чем манипуляция ею.

Сейчас же стремление захватить власть, по всей видимо­сти, имеет большее значение, чем поиски истины. Поппер и его последователи — не исключая и меня — ошибались, когда относились к поискам истины как к чему-то само собой разумеющемуся. Но признание ошибки не должно приводить к отказу от концепции открытого общества. Напротив, опыт администрации Буша должен еще больше усилить нашу приверженность к открытому обществу как к желательной форме социальной организации. Однако мы должны понять, из каких элементов состоит определение открытого общества. В дополнение к привычным атрибу­там либеральной демократии — свободным выборам, раз­делению полномочий, власти закона и так далее — требу­ется наличие электората, настаивающего на соблюдении определенных стандартов честности и правдивости. А эти стандарты необходимо сначала тщательно выработать, а за­тем сделать их общеприменимыми.

Стандарты политической деятельности

Карл Поппер, в первую очередь занимавшийся философией науки, разработал сходные стандарты для научной деятельно­сти и экспериментирования. Например, согласно его доктри­не, каждый закон может быть оспорен, а эксперименты, для того чтобы быть признанными научными, должны обладать свойством повторяемости. Стандарты научной деятельности неприменимы напрямую к политике, однако могут служить примером того, какие правила необходимо разработать.

Мы выявили два ключевых различия между наукой и по­литикой. Первое состоит в том, что политика связана скорее с завоеванием власти, а не с поисками истины. Второе сво­дится к тому, что в науке существует независимый крите­рий — факты, в соответствии с которыми может оценивать­ся истинность или применимость утверждений. В политике факты часто связаны с решением участников. Рефлексив­ность не позволяет полностью применить научный метод Поппера для изучения политики.

В книге «Алхимия финансов» я подверг сомнению док­трину Поппера о единстве научного метода. Я считал, что рефлексивность не позволяет относиться к общественным наукам так же, как к естественным. Если считать, что ход событий является неопределенным, то как можно полагать­ся на научный метод в качестве способа создания обобще­ний, а затем объяснений и прогнозов?

Вместо определенных прогнозов нам приходится иметь дело с предчувствиями или альтернативными сценариями. Анализируя прошлое, могу сказать, что, возможно, тратил слишком много времени на анализ роли ученых, изучаю­щих социальные процессы, а не остальных участников той или иной социальной ситуации. По этой причине я в свое время не заметил ошибку в концепции открытого общества Поппера, а именно то, что политика связана с завоеванием власти в большей степени, чем с поиском истины. Теперь же я исправляю свой промах и открыто говорю о том, что правдивость и уважение к реальности должны стать необ­ходимыми условиями открытого общества.

К сожалению, у меня нет четкой формулы того, как оце­нивать соответствие общества этим критериям. Ничего удивительного: это не та проблема, которую может решить отдельно взятый человек, ее решение требует изменения от­ношения всего общества.

Мне представляется, что политическая деятельность в течение первых двухсот лет демократии в Америке соот­ветствовала стандартам правдивости и уважения к мне­нию оппонентов в гораздо большей степени, чем это де­лается сейчас. Я понимаю, что старым людям свойственно видеть прошлое в розовом цвете, но, думаю, могу подтвер­дить свою точку зрения, когда говорю об ошибках Просве­щения. До тех пор, пока люди верили в силу разума, они верили и в поиск истины. Теперь же, когда мы обнаружили, что реальностью можно манипулировать, наша вера по­шатнулась.

Это приводит меня к парадоксальному заключению: прежние высокие стандарты политики основывались на ил­люзии и не смогли выдержать открывшейся правды, заклю­чавшейся в том, что реальностью можно манипулировать. Это заключение подтверждается тем, что Роуву удалось так легко очертить границы для всех, кто находился под влия­нием ошибок Просвещения и кто опирался на рациональ­ные аргументы, а не на эмоции, зачастую не связанные с фактами. Лозунг «Война против террора» оказался крайне эффективным, потому что взывал к самой сильной из эмо­ций — страху смерти.

Для того чтобы вернуться к прежним высоким стандар­там, люди должны понять, что реальность важна в любом случае, даже если подвержена манипуляциям. Другими словами, необходимо определиться с собственной рефлек­сивностью. Это непростая задача, ведь рефлексивная реаль­ность гораздо более сложная, чем реальность, исследовав­шаяся в эпоху Просвещения. По сути, реальность сложна настолько, что не поддается абсолютному познанию. Между тем в наши дни стремление ее понять не менее важно, чем во времена Просвещения, и понимание рефлексивности мо­жет стать важным шагом вперед.

Радикальная подверженность ошибкам

Подверженность ошибкам и рефлексивность представляют собой идеи, которые непросто понять и с которыми непро­сто работать. В качестве участников процесса мы постоян­но должны принимать решения и действовать. Но как же мы можем действовать, если не уверены в том, правильны ли наши действия, и не знаем, к каким непредвиденным и нежелательным последствиям они могут привести? Гораздо легче действовать, когда мы можем полагаться на доктри­ну или систему убеждений, связанную в нашем понимании с абсолютной истиной. К сожалению, желаемое не всегда достижимо, абсолютная истина находится вне границ по­знания человеческого интеллекта. Идеологии, обещающие совершенную ясность, всегда ошибочны. Но, только поняв это, люди могут удержаться от соблазна принять ту или иную идеологию.

Факт того, что абсолютная истина недостижима, не дол­жен поколебать нашей веры. Напротив, вера возникает там, где заканчивается возможность получения знания. Если мы не можем основывать свои решения на знании, из этого не следует, что нельзя положиться на религиозную веру или гражданские убеждения. Религия всегда играла важную роль в человеческой истории, возможно, за исключением периода, последовавшего за эпохой Просвещения. Вера в разум временно затмила религию. Аналогичным образом в ходе XX века религию затмевали гражданские идеологии — социализм, коммунизм, фашизм, национал-социализм. Я бы добавил в этот список также и капитализм, и веру в рынок. В настоящее время в связи с тем, что ошибочный элемент мышления эпохи Просвещения стал более очевидным, ре­лигия вновь приобретает все возрастающую важность.

Наука не способна опровергнуть религиозные или свет­ские идеологии, потому что их природа не допускает самой возможности опровержения. Тем не менее для нас крайне полезным будет действовать, памятуя о том, что мы можем ошибаться. Даже если невозможно доказать неправиль­ность той или иной догмы, нельзя быть абсолютно уверен­ными в том, что мы правильно ее интерпретируем.

До сих пор я шел след в след за Поппером. Однако теперь должен сделать следующий шаг. Он допускает, что мы мо­жем быть не правы. Я называю это постулатом радикаль­ной подверженности ошибкам. Здесь действует следующая логика: мы способны частично познать реальность, но чем больше мы понимаем, тем больше нам предстоит понять. Следуя за такой движущейся целью, люди склонны преу­величивать важность имеющегося у них знания и перено­сить его в области, где оно неприменимо. По этой логике даже правильная интерпретация реальности способна при определенных условиях привести к искажениям. Эта логи­ка отчасти перекликается с принципом Питера: он сводится к тому, что компетентные сотрудники должны продвигать­ся вверх по служебной лестнице до тех пор, пока не достиг­нут уровня, на котором становятся некомпетентными.

Моя позиция отчасти подкрепляется результатами ис­следований в области когнитивной лингвистики. Джордж Лакофф и другие исследователи показали, что человеческий язык скорее использует метафоры, чем четкую логику. Ме­тафоры служат для переноса наблюдений или атрибутов от одного набора обстоятельств к другому, и практически неизбежно, что этот процесс зайдет слишком далеко. Это хорошо заметно в применении к научному методу. Наука является крайне эффективным методом получения знания. Здесь наблюдается противоречие с постулатом радикальной подверженности ошибкам, а именно с тем, что мы склон­ны ошибаться. Основываясь на успехах естественных наук, ученые, изучавшие социальные процессы, зашли слишком далеко в своих попытках имитировать методы естествен­ных наук.

Рассмотрим классическую теорию экономики. Исполь­зуемый ею принцип равновесия имитирует постулаты нью­тоновой физики. Однако на финансовых рынках, где боль­шую роль играют ожидания, утверждение о том, что рынки стремятся к равновесию, не соответствует действительно­сти. Теория рациональных ожиданий приняла огромное количество допущений, в результате чего возник искус­ственный мир, стремящийся к равновесию. Однако в этом мире реальность подгоняется под рамки теории, а не наобо­рот. В таком случае как раз и вступает в действие постулат радикальной подверженности ошибкам.

Исследователи социальных процессов не всегда могли следовать правилам и стандартам научного метода, однако зачастую придавали своим теориям наукообразную форму, чтобы они получили признание. К примеру, Зигмунд Фрейд и Карл Маркс — каждый в своей сфере — полагали, что их теории объясняли ход событий, потому что расценивали свои теории как научные. (В то время считалось, что научные законы должны быть детерминистическими.) Поппер смог успешно разоблачить такую точку зрения, в особенности применительно к Марксу. Он показал, что эти теории не могут быть протестированы по предложенной им схеме, а значит, не являются научными.

Однако дальше Поппер не пошел. Он не смог признать, что изучение социальных процессов сталкивается с препят­ствием, совершенно не присущим естественным наукам, — рефлексивностью и человеческим принципом неопреде­ленности. Наличие такого препятствия, даже при удачном имитировании метода естественной науки, не дает адекват­ного представления о реальности. Равновесие и рациональ­ные ожидания слишком далеки от реальности. Обе эти кон­цепции служат примером того, как подход, позволяющий получить корректные результаты, эксплуатируется чересчур широко и применяется в неприменимых для него сферах.

Представьте себе, что мои возражения против концепций общего равновесия и рациональных ожиданий получили признание, и обе эти концепции отвергаются. В этом слу­чае они больше не смогут служить примерами радикаль­ной подверженности ошибкам. Это показывает основной недостаток моего постулата: он верен не всегда. В отличие от Поппера я зашел слишком далеко. Мы не всегда должны ошибаться. Иногда мы в состоянии исправить свое невер­ное понимание.

Что же тогда происходит с моим постулатом? Он пре­вращается в плодотворную ошибку. Он не может быть пра­вильным, иначе он становится парадоксом лжеца. Если бы он считался научной теорией, то, согласно схеме Поппера, теория считалась бы ложной, так как для ее опровержения достаточно единственного факта несоответствия ей. Одна­ко постулат радикальной подверженности ошибкам не яв­ляется научной теорией. Это — рабочая гипотеза, а в таком качестве постулат работает прекрасно и позволяет опреде­лить поначалу саморазвивающиеся, а затем самоуничтожающиеся последовательности: ведь в соответствии с ним работающие идеи будут рано или поздно перенесены в сфе­ры, где не станут действовать столь же эффективно.

За годы моей работы в инвестиционной сфере я неодно­кратно ошибочно прогнозировал подъем или спад на рын­ках чаще, чем эти процессы происходили на самом деле. Многие из моих гипотез отвергались методом проб и оши­бок. Постулат радикальной подверженности ошибкам уде­ляет особое внимание расхождению между реальностью и ее восприятием участниками событий. Постулат позволяет обратить внимание на неправильные представления как ка­тализаторы исторических процессов. Благодаря ему можно поновому интерпретировать историю, в частности ее те­кущий этап. Я рассматриваю войну против террора как не­верное представление или некорректную метафору, которая приводит к негативным последствиям как для США, так и для всего мира. А нынешний финансовый кризис может рассматриваться как следствие неверной интерпретации механизмов работы финансовых рынков.

В своих размышлениях я основываюсь на постулате ра­дикальной подверженности ошибкам и идее плодотвор­ных ошибок. Кто-то подумает, что мои концепции имеют негативный оттенок, но это не так: ведь радикальная под­верженность ошибкам позволяет бесконечно улучшать несовершенное. Согласно моему определению, открытое общество несовершенно и открыто для улучшений. Оно сохраняет надежду и креативность, несмотря на то что по­стоянно находится под угрозой и история полна разочаро­вывающих примеров. Мой взгляд на мир остается оптими­стичным, поскольку моя концепция позволяла время от времени улучшать реальность.

Глава 4 Рефлексивность на финансовых рынках

До сих пор в моем повествовании я погружался в область абстрактных утверждений. Согласно моему предположе­нию, между мышлением и реальностью существует дву­сторонняя связь, которая, одновременно работая в обоих направлениях, вносит элемент неуверенности в мышление участника ситуации и элемент неопределенности в ход собы­тий. Назвав такую двустороннюю связь рефлексивностью, я выдвинул гипотезу, что именно рефлексивность способна отличить уникальные изменения исторического объема от ежедневного «шума». Теперь мне хотелось бы предложить вам несколько практических свидетельств того, что рефлек­сивные события существуют и являются важными с исто­рической точки зрения.

Я начну не с политической истории, а обращусь к фи­нансовым рынкам. Финансовые рынки служат идеальной лабораторией, потому что основной объем значений цен и других данных, описывающих эти рынки, остается обще­доступным и позволяет делать количественную оценку. Разумеется, рефлексивных процессов много и в полити­ческой истории, и других формах истории, но их сложнее определять и анализировать. Основное преимущество фи­нансовых рынков как лаборатории состоит в том, что моя теория рефлексивности прямо противоречит широко рас­пространенной теории, согласно которой финансовые рын­ки движутся к равновесию. Если теория равновесия верна, то рефлексивность не может существовать в природе. И на­оборот, если верна теория рефлексивности, то неверна тео­рия равновесия. Поведение финансовых рынков должно рассматриваться как достаточно непредсказуемый истори­ческий процесс, а не процесс, определяемый раз и навсегда установленными законами. И если это будет справедливо для финансовых рынков, то такой ход рассуждений может применяться и для анализа других исторических процес­сов, где рефлексивность не столь заметна.

Впервые я заговорил о своей теории финансовых рынков в книге «Алхимия финансов», однако концепция рефлек­сивности не получила серьезного внимания. Но времена меняются. Экономисты начинают понимать, что их основ­ная парадигма не столь безупречна, вместе с тем развить другую они пока не успели. Пузырь ипотечных кредитов в сегменте субстандартных займов, лопнувший в августе 2007 года и вызвавший широкомасштабное финансовое потрясение, требует своего объяснения. Я верю, что реф­лексивность как явление в скором времени получит более широкое признание, ведь моя теория позволяет глубже по­нимать причины произошедшего. Разворачивающиеся на финансовых рынках рефлексивные процессы представляют собой важный элемент реальности, противостоящий в на­стоящее время процессам развития глобальной экономики. Велика опасность, что это противостояние не будет оценено правильным образом. Это еще один пример того, как важно поставить когнитивную функцию (то есть познание) перед манипулятивной, чтобы избежать негативных последствий. Ниже я расскажу об общих положениях своей теории и во второй части книги применю их к анализу нынешней си­туации.

Теория равновесия

Экономическая теория склонна к имитации естественных наук. Она нацелена на создание вечно действующих обоб­щений, способных как оценивать, так и предсказывать экономические события. В частности, модель совершен­ной конкуренции была выстроена по канонам физики Ньютона и определяла некое равновесие между спросом и предложением, к которому стремятся рыночные цены. Теория базировалась на аксиомах, подобно евклидовой геометрии: в основе лежат постулаты, из них путем ло­гических рассуждений или математических вычислений выводятся заключения. Постулаты описывают идеаль­ные условия, однако заключения должны иметь смысл для реального мира. Теория предполагает, что при нали­чии особых условий неограниченное желание удовлетво­рять собственные потребности приведет к оптимальному распределению ресурсов. Точка равновесия достигается, когда каждая фирма производит товар на уровне, при ко­тором ее предельные издержки соответствуют рыночным ценам, а каждый покупатель приобретает товар при усло­вии, что предельная полезность покупки соответствует рыночным ценам. С точки зрения математических рас­четов равновесие приводит к максимизации полезности для всех участников. Именно такая аргументация по­зволила обеспечить теоретическую поддержку политики laissez-faire, характерной для XIX века. Кроме того, она послужила фундаментом для веры в «магию рынка», ши­роко распространенной в годы президентства Рональда Рейгана.

Один из ключевых постулатов теории в ее классическом виде сводится к совершенному знанию. Другими постула­тами являются однородный характер товаров и делимость товарных партий, а также большое количество участни­ков, не позволяющее отдельно взятому покупателю или продавцу влиять на рыночную цену. Предположение о со­вершенном знании находилось в прямом противоречии не только с рефлексивностью, но и с идеей несовершенного понимания, горячо защищаемой Карлом Поппером. Все это заставляло меня сомневаться в теории совершенной конкуренции еще во времена моего студенчества. Класси­ческие экономисты применяли концепцию совершенного знания в том виде, которому противился Поппер. Они действовали в рамках образа мыслей, названного мною ошибкой Просвещения. Как только на поверхность стали подниматься эпистемологические (связанные с теорией познания) проблемы, сторонники теории совершенной конкуренции поняли, что должны использовать не кон­цепцию знания, а более простую концепцию информации. В современном виде теория как раз и говорит о совершен­ной информации.

К сожалению, этого предположения недостаточно для поддержания выводов теории. В попытках избежать яв­ных недостатков системы современные экономисты приня­лись настаивать на том, что кривые спроса и предложения должны рассматриваться независимо друг от друга. Это заявление не постулировалось, а скорее преподносилось как методологическая идея. Экономисты стали подвергать сомнению прежний тезис о том, что задача экономики со­стоит в изучении связи между спросом и предложением. Спрос может быть объектом изучения психологов, а вопро­сы предложения могут рассматриваться с инженерной точ­ки зрения или в рамках изучения теории управления (обе сферы изучения находятся вне пределов экономической науки). Следовательно, экономисты должны рассматри­вать их как данность. Вот такую теорию я изучал, когда был студентом.

Но давайте остановимся на мысли о том, что условия из­менения спроса и предложения не зависят друг от друга. Очевидно, что в данном случае было сделано еще одно пред­положение. Иначе откуда бы вообще взялись эти кривые? Речь идет о том, что предположение вновь используется в качестве методологического инструмента. Предполагается, что участники должны выбирать из нескольких альтерна­тивных предложений, основываясь на собственной шкале предпочтений. Согласно невысказанному предположению, участники знают, какие имеются альтернативы и в чем со­стоят предпочтения.

Я постараюсь доказать, что это предположение доста­точно непрочно. Кривые спроса и предложения нельзя рас­ценивать как независимые параметры, потому что и та и другая отражают ожидания участников относительно со­бытий, которые могут произойти вследствие их ожиданий. На финансовых рынках роль ожиданий видна лучше, чем где-либо еще. Решения о покупке и продаже принимаются на основе ожиданий относительно будущих цен, которые, в свою очередь, определяются сегодняшними решениями о покупке и продаже.

Ошибочно полагать, что предложение и спрос опре­деляются некими силами, не зависящими от ожиданий участников рынка. Кривые спроса и предложения нарисо­ваны в учебниках так, как если бы имели под собой какое-либо эмпирическое основание. Однако такого основания для существования независимых кривых спроса и пред­ложения нет. Любой, кто работает на рынках с постоянно изменяющимися ценами, знает, что участники рынка в большой степени подвержены влиянию событий, проис­ходящих на рынке. Растущие цены привлекают покупа­телей, и наоборот. Как можно объяснить развитие само­развивающихся трендов на рынке, считая при этом, что кривые предложения и спроса не зависят от рыночных цен? Посмотрите на товарные, фондовые или валютные рынки, и вы заметите, что тренды являются скорее пра­вилом, чем исключением.

Идея, что рыночная ситуация способна повлиять на фор­му кривых спроса и предложения, не согласуется с точкой зрения сторонников классической экономики. Предпола­гается, что именно кривые спроса и предложения обуслов­ливают рыночную цену. И если они подвержены влиянию рыночных событий, то однозначное определение цены ста­новится невозможным. Вместо равновесия мы получаем колебания цен. Это приводит к тому, что все заключения экономической теории теряют какой-либо практический смысл. Именно поэтому и был придуман методологический инструмент, позволяющий рассматривать кривые предло­жения и спроса как независимые величины. Но, помоему, есть что-то странное в применении методологического ин­струмента, против которого есть серьезное возражение, способное доказать его неприменимость.

Экономисты пытаются объединить ожидания участни­ков рынка с теорией совершенной конкуренции еще с тех времен, когда я был студентом. Они создали теорию рацио­нальных ожиданий. Не могу сказать, что полностью пони­маю эту теорию, — я никогда ее не изучал. Но если я пони­маю правильно, теория предполагает следующее: участники рынка, действующие в своих интересах, основывают свои решения на предположении о том, что другие участники бу­дут делать так же. Это звучит разумно, однако разумным не является. Люди поступают так или иначе не в соответствии со своими интересами, а в соответствии с собственным восприятием своих интересов — что неоднократно под­тверждалось экспериментами в области бихевиористской экономики. Участники рынка действуют в условиях несо­вершенного понимания, что нередко приводит к непредска­зуемым последствиям. Существует некоторое несоответ­ствие между ожиданиями и результатами — то есть между состояниями ех аnte и ех роst; и было бы нерациональным действовать, предполагая, что между этими состояниями нет различий.

Теория рациональных ожиданий пытается преодолеть это препятствие, заявляя о том, что рынок в целом всег­да знает больше, чем любой из его участников, — и этого достаточно для того, чтобы рынки всегда вели себя правильно. Люди могут ошибаться, и их ошибки могут приводить к случайным колебаниям. Однако в целом все участники рынка используют единую модель пони­мания мира, а если нет, то они учатся на своем опыте и в конце концов приходят к единой модели. Полагая, что эта модель слишком сильно оторвана от реальности, я даже не тратил времени на ее изучение. Я применял дру­гую модель, и тот факт, что мне удалось с ней преуспеть, не оставляет камня на камне от теории рациональных ожиданий: ведь мои результаты гораздо лучше, чем допу­стимые отклонения в рамках теории «случайных блуж­даний».

Противоречивая теория

Я утверждаю, что финансовые рынки ведут себя непра­вильно (в том смысле, что они подвержены тем или иным предубеждениям), однако при нормальном ходе событий склонны откатываться от предельных значений. Время от времени превалирующие на рынке предубеждения способ­ны повлиять не только на текущие показатели цен, но и на фундаментальные основы, которые, как предполагается, рыночные цены и должны отражать. И вот это положение дел сторонники господствующей парадигмы объяснить не могут. Многие критики рефлексивности говорили о том, что эта теория лишь подтверждает очевидные факты, а именно, что предвзятые мнения участников рынка влияют на рыночные цены. Но смысл теории рефлексивности не так очевиден. Иллюзия правоты рынков опирается на их способность поколебать фундаментальные основы, на кото­рых и базируются рынки. Но изменение фундаментальных основ вкупе с искаженными представлениями может при­вести к саморазвивающемуся, а впоследствии саморазру­шающемуся процессу. Разумеется, такие ситуации подъема и спада не возникают постоянно. Отказ от неверных пред­ставлений чаще всего происходит раньше, чем начинают затрагиваться фундаментальные основы рынка. Однако сам факт того, что фундаментальные основы могут быть затронуты, делает неверной теорию рациональных ожида­ний. В случае изменения фундаментальных основ процессы подъема и спада приобретают историческое значение. Это случилось во времена Великой депрессии, и это происходит сейчас, хотя и в другой форме.

В книге «Алхимия финансов» я приводил множество при­меров процессов подъема и спада (ситуаций, когда пузыри возникали, росли и впоследствии лопались), возникавших на финансовых рынках. В каждом случае присутствовала двусторонняя рефлексивная связь между оценкой состоя­ния рынка и его фундаментальными основами, приводив­шая к некоему короткому замыканию: оценки рынка влия­ли на те самые фундаментальные основы, которые должны были лишь отражать. Короткое замыкание могло прини­мать форму дополнительного выпуска акций по завышен­ным ценам, но чаще — применения заемных средств для обеспечения долга. В большинстве случаев такая ситуация возникает в области коммерческой или жилой недвижимо­сти, когда готовность давать взаймы влияет на стоимость обеспечения займа. В ходе международного долгового кри­зиса 1980-х годов короткое замыкание возникло в сфере су­веренных займов (sovereign borrowing). Хотя в той ситуации и не существовало обеспечения как такового, желание бан­ков ссужать повлияло на так называемые кредитные рей­тинги, определявшие возможности той или иной страны прибегать к займам.

Бум конгломератов 1960-х годов

Один из моих первых успехов в качестве управляюще­го хеджевым фондом был связан с бумом конгломератов, возникшим в конце 1960-х годов. Он начался, когда руко­водители нескольких высокотехнологичных компаний, прежде работавших в оборонной промышленности, поня­ли, что по окончании войны во Вьетнаме больше не могут наслаждаться высокими темпами роста. Такие компании, как Теxtron, LTV и Тeledyne, начали использовать свои вы­соко оцененные рынком акции для приобретения более «мирных» компаний. Вследствие этого сложилась следую­щая ситуация: в то время как показатель прибыли в расчете на одну акцию возрастал, показатель соотношения рыноч­ной цены акции к прибыли не снижался, а также продолжал увеличиваться. Эти компании были первыми — их успех привел к появлению других, имитировавших их действия. Через какое-то время даже ничем не примечательная ком­пания могла увеличить соотношение рыночной цены своих акций к прибыли в самом начале процесса приобретений. Иногда возникали ситуации, когда рост показателя проис­ходил еще до начала действий: достаточно было лишь пу­бличного объявления компании о начале процесса выгод­ных приобретений.

Руководители компаний разработали особые технологии бухгалтерского учета, позволявшие усиливать положитель­ный эффект от приобретений. Также они проводили изме­нения в покупаемых компаниях: упрощали операционную деятельность, перераспределяли активы и сосредоточива­лись на итоговых финансовых результатах деятельности, — однако все эти изменения были гораздо менее значимыми, чем влияние на величину прибыли на акцию самих факти­ческих приобретений.

Можно сказать, что инвесторы вели себя несколько по хулигански. Поначалу каждая из компаний-конгломератов рассматривалась самостоятельно, но постепенно конгло­мераты как группы начали получать признание. Возникло новое поколение инвесторов: управляющие первыми хеджевыми фондами, получившие кличку «стрелки». Они вы­страивали прямые каналы коммуникации с руководством конгломератов, а конгломераты размещали так называе­мые letter stock (акции, не зарегистрированные на бирже) непосредственно через управляющих фондов. Цена разме­щения включала в себя дисконт относительно рыночной цены, однако акции не могли перепродаваться в течение определенного времени. Постепенно конгломераты научи­лись управлять ценами своих акций так же, как и своими доходами.

Неверная концепция, лежавшая в основе бума конгло­мератов, состояла в следующем: считалось, что компании должны оцениваться в соответствии со степенью роста их дохода на акцию, независимо от того, за счет чего достигал­ся рост. Это неверное представление активно эксплуати­ровалось многими менеджерами, использовавшими свои акции с завышенной ценой для покупки компаний на вы­годных условиях, что приводило к еще большему раздува­нию цены их собственных акций. Такая неверная концеп­ция не возникла бы вообще, если бы инвесторы понимали суть рефлексивности и осознавали, что рост доходов может происходить в том числе и за счет equity leverage — про­дажи акций по завышенной цене.

Рыночная доходность акций росла, и со временем возник серьезный разрыв между ожиданиями и реальностью. Все больше людей начинали (хотя и не прекращая игру) осо­знавать неверность концепции, лежащей в основе бума. Для того чтобы сохранился импульс развития, приобрете­ния должны были носить все более масштабный характер, и постепенно конгломераты столкнулись с естественны­ми границами роста. Кульминация наступила, когда Сол Стейнберг из Reliance Group попытался приобрести Chemical Bank: его желание встретило жесткое противодействие со стороны влиятельных кругов, одержавших в этой борьбе победу.

Когда началось падение цен, процесс быстро стал разви­ваться сам по себе. Завышенные оценки больше не работали, и приобретения потеряли свой смысл. На поверхность на­чали выходить внутренние проблемы, хранившиеся в се­крете в период бурного внешнего роста. Отчеты о доходах компаний стали приносить неприятные сюрпризы. Инве­сторам пришлось расстаться со своими иллюзиями, а для управляющих конгломератами наступил кризис: немногие из тех, кто блаженствовал в дни успеха, были готовы вновь погрузиться в рутину ежедневного оперативного управле­ния. «У меня больше не было аудитории, для которой я мог бы играть», — сказал мне президент одной корпорации. Си­туация осложнялась наступившей рецессией, и многие из прежде высоко летавших конгломератов рассыпались. Ин­весторы были готовы к самому плохому, и в случае одних компаний худшие ожидания сбылись, а к другим реальность оказалась более благожелательной, и постепенно ситуация стабилизировалась. Выжившие компании, часто с новым руководством, начали выбираться из-под развалин.

Инвестиционные фонды недвижимости

Одно из наиболее детально зафиксированных мной столк­новений с процессом подъема-спада было связано с инве­стиционными фондами недвижимости, или ипотечными трастами (real estate invesment trusts, REIT). Такие фонды представляют собой особую форму корпораций, создание которой допускается законодательством. Их ключевая особенность заключается в том, что в случае распределе­ния более чем 95% прибыли они не должны платить нало­га на прибыль. До 1969 года такая налоговая льгота почти не использовалась, но потом было создано значительное количество таких фондов. Я присутствовал при созда­нии первых из них и, памятуя о собственном опыте, свя­занном с конгломератами, быстро увидел у этой модели потенциал для возникновения процесса подъема-спада. Я опубликовал исследовательский отчет, утверждая, что принятый метод оценки акций в этом случае неприме­ним. Аналитики пытаются прогнозировать будущее со­стояние доходов и рассчитать цену, которую инвесторы захотят заплатить за то, чтобы получить эти доходы. Этот метод неприменим для ипотечных трастов, так как цена, которую инвесторы готовы заплатить за акции, сама по себе является важным фактором, определяющим доходы компании. Вместо того чтобы независимо друг от друга оценивать компанию и прогнозировать ее будущие до­ходы, требовалось предсказать, каким будет поведение системы — поначалу саморазвивающейся, а затем само­разрушающейся.

Я написал что-то вроде пьесы из четырех сцен. Начи­налось все с завышенной оценки первых ипотечных тра­стов, что позволяло им размещать дополнительные вы­пуски акций по завышенным ценам. А затем появлялись имитаторы, разрушавшие имевшуюся возможность. Все заканчивалось широкомасштабными банкротствами.

У моего отчета была интересная судьба. Он появился в то время, когда хеджевые фонды понесли серьезные по­тери в связи с коллапсом конгломератов. Получая долю от прибыли, а в случае убытков не получая ничего, они склонялись к любому варианту, дававшему им надежду на быструю компенсацию понесенных убытков. Инстин­ктивно руководители фондов понимали, насколько реф­лексивным может быть такой процесс (они только что участвовали в сходном), но были готовы сыграть еще раз. Мой отчет получил огромный отклик — я понял это, когда мне позвонил один банкир из Кливленда и попросил ко­пию. Как оказалось, отчет копировался столько раз, что копия, попавшая в его распоряжение, была практически нечитаемой. К тому времени на плаву осталось лишь не­сколько ипотечных трастов, однако их ценные бумаги были настолько популярны, что цена их акций выросла в два раза примерно за месяц. Спрос создавал предложе­ние, и на рынке появились новые выпуски ценных бумаг. Когда стало понятно, что предложение со стороны новых ипотечных трастов может быть практически неограни­ченным, цены упали почти так же быстро, как и выросли чуть раньше. По всей видимости, читатели моего отчета не приняли во внимание легкости входа на рынок новых игроков, и эта их ошибка быстро принесла свои результа­ты. Тем не менее энтузиазм, свойственный им поначалу, помог начаться саморазвивающемуся процессу в точно­сти с моими заключениями. Последующие события также следовали написанному мной сценарию. Ипотечные тра­сты наслаждались подъемом, пусть и не столь сильным (как могло бы быть вследствие публикации моего отчета), но оказавшимся более продолжительным.

Я тогда активно вкладывался в ипотечные трасты и смог заработать в тот момент, когда мой отчет был воспринят с большим энтузиазмом, чем ожидалось. Однако я не смог удержаться на гребне успеха, потому что не избавился от акций к началу спада. Напротив, купил еще больше ак­ций. Внимательно отследив состояние отрасли примерно на протяжении года, я с прибылью продал свои активы, как только представилась такая возможность. Затем я не­сколько лет не работал с этой группой ценных бумаг, до тех пор пока проблемы не начали всплывать на поверхность. Узнав о проблемах, я начал бороться с искушением от­крыть короткую позицию. Я сомневался, потому что боль­ше не был знаком с компаниями, формировавшими рынок. Тем не менее перечитал отчет, написанный за несколько лет до этого, и он показался мне столь убедительным, что я открыл короткие позиции почти по всем фондам группы. Чем больше курс акций падал, тем больше коротких по­зиций по акциям я открывал. Мой прогноз сбылся, а боль­шинство ипотечных трастов развалились. В результате я заработал более 100% на моих коротких позициях — это почти невероятный результат, учитывая, что на открытой короткой позиции можно заработать не больше 100% при­были. (Мой результат объясняется тем, что я продолжал открывать новые короткие позиции, то есть продавать до­полнительные акции.)

Международный долговой кризис 1980-х годов

Любой процесс подъема-спада содержит в себе элемент непонимания или неправильного представления. В опи­санных мной двух случаях процесс принял форму разме­щения акций по завышенным ценам (equity leveraging) — а это возможно только при неправильном понимании источников роста доходов: рост, достигнутый за счет выпуска дополнительных акций по завышенным ценам, принимался так же естественно, как рост по другим при­чинам. Процесс подъема-спада, который тоже можно на­звать пузырем, обычно связан с завышенной оценкой за­логов под кредиты, а не акций. В своей книге «Алхимия финансов» я рассмотрел лишь один пример: междуна­родный долговой кризис 1980-х годов, возникший вслед­ствие избыточного кредитования развивающихся стран в 1970-х годах.

После нефтяного шока 1973 года, вызванного созда­нием ОПЕК (Организации стран — экспортеров нефти), крупнейшие мировые банки были переполнены депо­зитами из нефтедобывающих стран, которые перерас­пределялись в виде ссуд государствам — импортерам нефти. Эти ссуды выдавались с целью финансирования дефицита платежного баланса страны. Для оценки кре­дитоспособности того или иного государства банки ис­пользовали так называемые кредитные рейтинги, однако до какого-то момента (пока не стало слишком поздно) не замечали, что показатель кредитного рейтинга изменял­ся вследствие их собственной деятельности по кредито­ванию этих стран.

В случае чрезмерно высокой оценки залога кре­дитором ключевая ошибка состоит в неспособности признать рефлексивную двустороннюю связь между кредитоспособностью должника и желанием кредиторов его ссужать. Одной из наиболее распространенных форм залога является недвижимость. Пузырь возникает, когда банки рассматривают ценность недвижимости незави­симо от собственного желания кредитовать под ее залог. Международный долговой кризис 1980-х годов несколь­ко отличался от описанной выше ситуации. Должниками выступали суверенные государства, не предоставлявшие никакого залога. Их кредитоспособность определялась кредитными рейтингами, оказавшимися, как выяснилось впоследствии, рефлексивными: вместо того чтобы сохра­нять независимый характер оценки, кредитные рейтинги стран-заемщиков в течение 1970-х годов постоянно кор­ректировались банками, желавшими дать им деньги в долг, а также в связи с ростом цен на сырьевых рынках. Первой с серьезными проблемами столкнулась Мексика, являющаяся нефтедобывающей страной (перед этим про­блемы возникли у Венгрии, однако были быстро решены). После международного долгового кризиса 1980-х годов я наблюдал еще несколько пузырей, связанных с недвижи­мостью, — в Японии, Великобритании и США. Неверное восприятие реальности способно принимать разные фор­мы, но принцип остается прежним. Удивительно лишь то, что одни и те же ошибки продолжают повторяться вновь и вновь.

Модель подъема-спада

Используя в качестве модели бум конгломератов, я разра­ботал идеальный тип последовательности подъема-спада (см. график 1). Этот спектакль состоит из восьми действий. Для начала на рынке возникают превалирующее предубеж­дение и господствующий тренд. В случае с конгломератами превалирующим предубеждением было предпочтение бы­строго роста доходов без анализа их источников, а господ­ствующим трендом стала способность компаний добивать­ся быстрого роста показателя прибыли на акцию за счет использования своих акций для покупки других компа­ний, обладавших более низким соотношением прибыли на акцию. На начальном этапе (1) тренд еще не выявлен. Затем наступает этап ускорения (2), когда наличие тренда призна­ется участниками рынка и усиливается за счет превалиру­ющего предубеждения. На данном этапе процесс начинает максимально активно удаляться от состояния равновесия.

Возможно наступление периода тестирования (3), приво­дящего к небольшому падению цен. Если предубеждение и тренд оказываются достаточно живучими и преодоле­вают тест, то начинают развиваться с еще большей силой, еще дальше отходя от равновесия. Система приобретает новое состояние, когда уже не действуют общепринятые законы (4). Со временем наступает момент истины (5), в котором реальность более не может соответствовать завы­шенным ожиданиям, его сменяет период затмения (6), ког­да люди продолжают играть в прежнюю игру, хотя больше в нее не верят. И наконец, настает очередь точки перехода (7): тренд меняет движение на противоположное, и проис­ходит отказ от предубеждения, что приводит к катастро­фическому ускоряющемуся падению (8), также известному как крах.

Разработанная мной модель подъема-спада имеет особую асимметричную форму. Обычно ситуация начинается мед­ленно, постепенно ускоряется, а затем происходит падение, причем со скоростью, гораздо более высокой, чем скорость прежнего роста. Я выбрал несколько реальных примеров, на­поминающих мой пример-прототип (см. графики 2, 3 и 4), — хотя один из используемых здесь графиков под названием

LTV все же слишком симметричен для того, чтобы служить хорошей иллюстрацией.

Точно такую же последовательность можно заме­тить в развитии международного банковского кризиса,

следовавшего той же несимметричной кривой: медленный старт, постепенное ускорение на этапе подъема, момент истины, зона затмения и катастрофический коллапс. Я не использовал этот пример в качестве иллюстрации своей па­радигмы, так как не уверен, что такую ситуацию возможно отобразить на графике.

Когда речь идет о буме конгломератов, я могу создать гра­фик, показывающий цены на акции и EPS (показатель при­были на акцию). Говоря о международном долговом кризи­се, я не смог создать аналогичный график.

Другие формы рефлексивности

Ошибочным было бы полагать, что рефлексивные процессы всегда выражаются в виде пузырей. Они могут приобретать множество форм. К примеру, в условиях плавающих валют­ных курсов рефлексивная связь между рыночными оцен­ками и так называемыми фундаментальными основами обычно приводит к длинным многолетним волнам. Нет разницы между характером движения вверх и вниз (за ис­ключением случаев инфляции, выбивающейся из-под кон­троля), нет никаких знаков асимметрии, характеризующей пузыри, а тенденция к равновесию заметна в еще меньшей степени.

Важно понимать, что двусторонние рефлексивные связи присущи любым последовательностям подъема-спада на фи­нансовых рынках. Участники рынка действуют исходя из по­стоянно несовершенного понимания ситуации. Следователь­но, рыночные цены в любой момент времени скорее отражают превалирующее предубеждение, а не объективную оценку. В большинстве случаев ошибочность оценок выявляется на практике и предубеждение исчезает — но только затем, чтобы смениться другим. Время от времени превалирующее преду­беждение запускает процесс, поначалу саморазвивающийся, а потом саморазрушающийся. Это происходит лишь тогда, когда превалирующее предубеждение создает что-то вроде ко­роткого замыкания, позволяющего потрясти фундаменталь­ные основы. Зачастую это происходит в результате непони­мания или неправильного представления. В такой ситуации и рыночные цены, и экономические условия могут измениться гораздо сильнее, чем при отсутствии подобного короткого за­мыкания, а последующая коррекция (если она наступает) мо­жет привести к катастрофическим результатам.

Рынки против регуляторов

Финансовые рынки не могут двигаться в сторону равно­весия, а это значит, что они не могут быть предоставлены сами себе. Периодические кризисы приводят к реформам в области регулирования. Именно таким образом раз­вивается система центральных банков и регулирования финансовых рынков. И хотя процессы подъема-спада воз­никают лишь время от времени, рефлексивное взаимодей­ствие между финансовыми рынками и контролирующими органами представляет собой непрекращающийся процесс.

Важно понимать, что и участники рынка, и контролирую­щие финансовые органы действуют, основываясь на несо­вершенном понимании, — именно это и делает их взаимо­действие рефлексивным.

Непонимание ситуации одной из сторон обычно находит­ся в разумных пределах, потому что рыночные цены предо­ставляют достаточно полезной информации, позволяющей обеим сторонам осознавать и исправлять свои ошибки. И все же время от времени ошибки приводят к возникнове­нию новых ошибок, и получается порочный круг действий. Такие круги напоминают процессы подъема-спада: пона­чалу они являются самоусиливающимися, а затем — само­разрушающимися. Подобное бывает достаточно редко, но рефлексивные взаимодействия происходят постоянно. Реф­лексивность — это универсальное условие, в то время как пузыри представляют собой особый случай.

Отличительной чертой рефлексивных процессов являет­ся наличие в них элемента неуверенности или неопределен­ности. Такая неуверенность приводит к тому, что поведение финансовых рынков не определяется универсальными обоб­щениями, а движется по уникальному и неповторяющемуся пути. Внутри этого однонаправленного процесса выделяют­ся, с одной стороны, случаи «шума» или ежедневных событий (они повторяющиеся, и их можно обнаружить статистиче­ским путем), а с другой стороны — уникальные исторические события, исход которых полностью не определен. Пузыри и другие порочные круги принадлежат ко второй категории событий. Тем не менее следует понимать, что рефлексивные, замкнутые взаимоотношения не обязательно приводят к воз­никновению исторически важных процессов. Одни из них умирают не родившись. Другие останавливаются на полдоро­ге. Только немногие вырываются за границы равновесия. Кро­ме того, ни один процесс не совершается в полной изоляции. Обычно одновременно происходят несколько рефлексивных событий, влияя друг на друга и приводя к необычным ис­ходам. Регулярные повторяемые процессы возникают лишь в тех редких случаях, когда некий процесс настолько силен, что преодолевает эффект всех остальных.

Ошибочность теории равновесия

У теории равновесия есть свое достоинство. Она дает нам модель, с которой можно сравнивать реальность. Говоря об условиях отсутствия равновесия, я также использую для объяснения концепцию равновесия[9]. Экономисты прило­жили много усилий к тому, чтобы адаптировать свои моде­ли к условиям реальности. Так называемые модели бизнес-циклов второго поколения направлены на анализ ситуаций подъема-спада. Я не берусь оценивать их пригодность, могу лишь сказать, что им недостает простоты моей моде­ли подъема-спада. Они напоминают мне астрономов докоперниковой эры, пытающихся подогнать свою парадигму вращения планет по кругу к реальности, в которой планеты вращаются по эллиптической кривой.

Пришло время новой парадигмы, и она представлена в те­ории рефлексивности (я имею в виду общую теорию, а не модель подъема-спада). Теория вряд ли получит одобрение в научных кругах, если они не зададутся фундаментальной целью пересмотра теорий, имеющих дело с социальными яв­лениями. Если считать, что теория должна соответствовать стандартам и критериям естественно-научного подхода, то у теории рефлексивности крайне мало шансов на признание, потому что, согласно ей, существует фундаментальное раз­личие в структуре природных явлений и социальных про­цессов. Если рефлексивность вносит элемент неопределен­ности в социальные процессы, то эти процессы не могут быть предсказаны определенным образом.

Согласно превалирующей в настоящее время парадигме, финансовые рынки склонны двигаться к равновесию. В ней не учитывается тот факт, что реальные цены отклоняются от уровня теоретического равновесия случайным обра­зом. Безусловно, можно выстраивать модели оценки та­ких отклонений, однако неправильным и опасным будет утверждать, что эти модели имеют хоть какое-то отноше­ние к реальному миру. Такая точка зрения не принимает во внимание возможность того, что отклонения могут усили­ваться за счет самих себя, то есть нарушать теоретическое равновесие. Когда происходит усиление отклонений, рас­четы риска и техники трейдинга, основанные на моделях равновесия, терпят неудачу. В 1998 году Long-Term Capital Management — хеджевый фонд, активно использовавший в работе финансовый рычаг (и пользовавшийся советами двух экономистов, получивших Нобелевскую премию за разра­ботанные ими модели), — столкнулся с проблемами, потре­бовавшими срочных мер по спасению фонда силами Феде­ральной резервной системы. Техники трейдинга и модели были скорректированы, но основной подход остался преж­ним. Было замечено, что отклонения цен не соответствуют колоколообразной кривой нормального распределения, а имеют сильное отклонение в одну сторону, так называемый хвост. Для того чтобы оценить степень дополнительного риска, вызванного наличием такого хвоста, были проведе­ны несколько стресс-тестов, призванные дополнить обыч­ные расчеты соотношения риска и доходности. Однако без внимания осталась причина возникновения такого откло­нения. Причину стоит искать в саморазвивающихся дви­жениях цены. Тем не менее рефлексивность попрежнему игнорировалась, а использование ошибочных моделей, в особенности для создания синтетических финансовых ин­струментов, продолжалось. Именно это и лежит в основе нынешнего финансового кризиса, о чем мы поговорим во второй части книги.

Отказ от единства научного метода

Вера в то, что рынки склонны двигаться к равновесию, по­зволила развиться мнению, согласно которому финансо­вым рынкам необходима свобода от внешнего контроля.

Я называю такие взгляды рыночным фундаментализмом и утверждаю, что рыночный фундаментализм ничем не лучше догм марксизма. Обе идеологии облекают себя в на­укообразную форму, чтобы выглядеть более допустимыми, однако выдвигаемые ими теории не выдерживают испыта­ния реальностью. Они используют научный метод для ма­нипулирования реальностью, а не ее понимания. Сам факт того, что научный метод может использоваться таким обра­зом, должен стать предостерегающим сигналом: примене­ние одних и тех же методов и критериев для исследования природных явлений и социальных процессов ошибочно. Как я уже говорил в дискуссии о человеческом принципе неопределенности, на развитие социальных ситуаций мо­жет влиять высказанное о них мнение. Иными словами, они подвержены манипуляции. Карл Поппер продемонстриро­вал, что идеологии, подобные марксизму, нельзя считать наукой. Однако дальше он не пошел. Он не осознал, что и с экономикой можно обращаться таким же ненаучным обра­зом. Проблема лежит в доктрине единства научного метода. Придавая социальным наукам статус, присущий естествен­ным наукам, доктрина позволяет использовать научные теории не для целей познания, а для манипуляций.

Между тем мы можем избежать этой ловушки. Для этого достаточно отказаться от существующей доктрины и при­знать теорию рефлексивности. За это придется заплатить высокую цену: экономисты должны будут признать сни­жение своего статуса. Нет ничего удивительного в том, что они выступают против этой идеи. Однако если цель состоит в развитии когнитивной функции, усилия будут оправдан­ны. Теория рефлексивности не только предлагает лучшее объяснение механизмов функционирования финансовых рынков, но и в меньшей степени (по сравнению с превали­рующими в настоящее время научными теориями) допуска­ет манипулирование реальностью, с самого начала отрицая свою способность предсказывать и объяснять социальные явления. Как только мы признаем, что реальностью можно манипулировать, нашей первой задачей становится не до­пустить манипулятивную функцию в процесс познания.

Теория рефлексивности служит этой цели, утверждая, что при возникновении рефлексивности социальные процессы становятся непредсказуемыми. Мы не можем использовать универсальные обобщения для объяснения рефлексивных событий, ведь рефлексивность содержит в себе элементы неуверенности и неопределенности (неуверенность связа­на с мышлением участников, а неопределенность — с ходом событий).

Аргументом против отказа от доктрины единства научно­го метода служит тот факт, что четко разделить социальные и естественные науки крайне сложно. Но этим аргументом можно пренебречь: нам не нужно проводить жесткую гра­ницу между естественными и социальными науками. Мы просто должны умерить свои ожидания в каждом случае, когда возникает рефлексивность.

Новая парадигма

Разрешите мне теперь рассказать о том, в чем заключает­ся отличие новой парадигмы от старой применительно к финансовым рынкам. Вместо того чтобы быть все время правыми, финансовые рынки постоянно ошибаются. Тем не менее они способны самостоятельно корректировать свои ошибки, а в ряде случаев предположения, сначала вос­принимающиеся как ошибочные, приводят к тому, что ре­альная ситуация видоизменяется в соответствии с ними. Именно это и создает иллюзию неизменной правоты рын­ков. Если сказать точнее, финансовые рынки не способны точно предсказать экономические изменения, однако могут вызвать их своими действиями.

Участники рынка предпринимают те или иные шаги исхо­дя из несовершенного понимания. Их решения основаны на неполном, искаженном и неправильно интерпретируемом состоянии реальности, а не на знании, исход их действий отличается от ожиданий. Такие отличия предоставляют участникам возможность скорректировать свое поведение. Однако этот процесс вряд ли способен привести к удовлет­ворительным результатам даже с течением времени. Рынки с одинаковой частотой движутся как к точке теоретическо­го равновесия, так и от нее, а иногда могут подпасть под действие процессов, сначала саморазвивающихся, а затем саморазрушающихся. Появление пузырей нередко приво­дит к финансовым кризисам. Кризисы, в свою очередь, вы­зывают изменения в регулировании финансовых рынков. Именно так и развивается финансовая система — периоди­ческие кризисы приводят к реформам в сфере регулирова­ния рынков. Вот почему к финансовым рынкам лучше всего относиться как к процессам, развивающимся в историче­ской перспективе, и по этой же причине процесс невозмож­но понять, если не принимать во внимание роли регулято­ров. При отсутствии регулирующих органов финансовые рынки рано или поздно разрушились бы, однако на самом деле разрушение рынков происходит очень редко, потому что они действуют под постоянным надзором: в условиях опасности регуляторы активно включаются в ход событий, по крайней мере в демократических странах.

Большинство рефлексивных процессов представляют со­бой некую игру между участниками рынка и регулятора­ми. Для понимания важности такой игры следует помнить: регуляторы подвержены ошибкам в той же степени, что и участники. Изменения в регулирующей среде делают каж­дый кризис уникальным. Одного этого достаточно для того, чтобы подтвердить мой тезис о том, что поведение рынков следует рассматривать как исторический процесс.

Рыночные фундаменталисты обвиняют в проблемах того или иного рынка регуляторов и их подверженность ошибкам, но они правы лишь наполовину: ошибкам под­вержены и регуляторы, и рынки. Однако рыночные фунда­менталисты совершенно не правы, когда утверждают, что регулирование рынка (как нечто, подверженное ошибкам) должно быть уничтожено. Это чем-то напоминает комму­нистическую идеологию, согласно которой должны быть уничтожены сами рынки, как раз вследствие своей подвер­женности ошибкам. Карл Поппер (и Фридрих Хайек) убеди­тельно продемонстрировал опасности коммунистической идеологии. Если мы признаем идеологический характер рыночного фундаментализма, это поможет нам лучше по­нять реальность. Тот факт, что регуляторы могут ошибать­ся, не делает рынки совершенными. Ошибки регуляторов приводят лишь к пересмотру и улучшению регулирующей среды.

Но в каких случаях присущие финансовым рынкам реф­лексивные связи приводят к возникновению саморазвива­ющихся исторических процессов, влияющих не только на рыночные цены, но и на фундаментальные основы, кото­рые и призваны отражать рыночные цены? На этот вопрос теория рефлексивности должна ответить, для того чтобы считаться сколько-нибудь ценной. Предмет обсуждения требует глубокого изучения, и все же, основываясь на тео­ретической аргументации и эмпирических свидетельствах, я выдвигаю предварительную гипотезу: для возникновения процесса подъема-спада требуется, во-первых, наличие кредитных схем или других возможностей привлечения за­емного капитала, а во-вторых, непонимание или неверная интерпретация процессов на рынке. Моя гипотеза должна быть протестирована. Как я уже говорил раньше, суть моей концепции состоит в том, чтобы показать, что неверная ин­терпретация событий играет важную роль в историческом развитии. И это особенно справедливо для понимания про­цессов, происходящих в настоящее время на финансовых рынках.

Новая парадигма, в отличие от существующей, с большей осторожностью относится к привлечению заемных средств. Теория рефлексивности признает наличие неуверенности, связанной с подверженностью ошибкам, — как регулято­ров рынка, так и его участников. Существующая парадиг­ма признает только известные риски и не способна оценить собственные недостатки и возможность неверной трактов­ки событий. Именно это и лежит в основе нынешней нераз­берихи.

Часть 2 С чем связан сегодняшний кризис

Глава 5 Гипотеза о сверхпузыре

Я уже говорил, что мы находимся в середине финансового кризиса, подобного которому не было со времен Великой депрессии 1930-х годов. Стоит уточнить, что нынешний кризис не является прелюдией к новой Великой депрес­сии. История не повторяется. Невозможно представить, что сегодняшняя банковская система рухнет, как это слу­чилось в 1932 году. С другой стороны, нынешний кризис нельзя сравнивать с другими периодическими кризисами, охватывавшими отдельные сегменты финансовой системы в 1980-х, — такими как международный долговой кризис 1982 года, кризис в сфере накоплений и займов 1986 года, падение рынка портфельного страхования 1987 года, кру­шение компании Kidder Peabody в 1994 году, кризис на раз­вивающихся рынках 1997 года, крушение компании Long-Term Capital Management в 1998 году или технологический пузырь 2000 года. На этот раз кризис связан не с конкрет­ной компанией или отдельным сегментом финансовой си­стемы — вся система в целом поставлена на грань развала, и сдержать этот процесс удается с огромным трудом. Кри­зис будет иметь долгосрочные последствия. Это отнюдь не привычная для бизнеса ситуация. Это — окончание це­лой эры.

Такое заявление может показаться несколько высоко­парным, постараюсь его объяснить. Я прибегну к теории рефлексивности и модели подъема-спада, описанной в четвертой главе, но мое объяснение будет далеко не простым. Мы должны рассмотреть не один процесс подъема-спада (или пузырь), а два: пузырь на жилищ­ном рынке и то, что я называю долгосрочным сверхпу­зырем. Пузырь на рынке жилья довольно прост, сверхпу­зырь гораздо сложнее. Еще больше усугубляет ситуацию то, что эти два пузыря действуют не изолированно друг от друга — причины возникновения обоих надо искать в прошлом. К примеру, невозможно понять нынешнюю ситуацию без исследования причин усиления Китая, Ин­дии и ряда стран — экспортеров нефти и других видов сырья. Кроме того, нельзя оставлять без внимания бум на товарных рынках, а также систему обменных валютных курсов, частично привязанную к доллару, а частично — к другим валютам. Необходимо вспомнить и о растущем нежелании большой части мира оставаться привязанной к доллару.

Пузырь на рынке жилья США

Вследствие краха технологического пузыря в 2000 году и террористической атаки 11 сентября 2001 года Федераль­ная резервная система снизила ставку федеральных займов до 1% и сохраняла этот уровень до июня 2004 года. Это по­зволило развиться пузырю на рынке жилья в США. Сход­ные пузыри можно было заметить в других частях мира, прежде всего в Великобритании, Испании и Австралии. Между тем пузырь, возникший на рынке жилья США, от­личается от остальных как размерами, так и влиянием на мировую экономику и международную финансовую систе­му. Рынок жилья столкнулся с проблемами в Испании рань­ше, чем в США, однако это осталось замеченным только на уровне страны. Напротив, американские ипотечные цен­ные бумаги широко продавались по всему миру, а некото­рые европейские институциональные инвесторы (особенно германские) были вовлечены в этот процесс даже в большей степени, чем их коллеги в США.

Сам по себе пузырь на жилищном рынке США точно сле­довал моей модели подъема-спада. Имелся господствовав­ший тренд — агрессивное ослабление стандартов выдачи займов и увеличение показателя соотношения «долг/залог». Ему соответствовало превалирующее неправильное мнение, что желание давать в долг не влияет на стоимость обеспе­чения. Подобное заблуждение в прошлом уже приводило к появлению пузырей, прежде всего в отрасли недвижимости. Удивительно, что никто не извлек из этой ситуации уроков.

Развитие пузыря можно проиллюстрировать с помощью нескольких графиков, приведенных далее. На графике 5 нисходящая линия (правая шкала) отражает уровень сбере­жений, а восходящая — стоимость домов, скорректирован­ную на величину инфляции. График 6 показывает беспре­цедентный рост задолженности по ипотечным кредитам. За последние шесть лет американцы увеличили уровень задолженности по ипотеке больше, чем за всю предшество­вавшую историю ипотечного рынка. График 7 демонстри­рует снижение качества выдаваемых кредитов. В связи с тем, что рейтинговые агентства основывали свои оценки на анализе потерь в прошлом, а за период роста цен на жи­лье потери снизились, упростилась и оценка обеспечения по ипотечным займам. В это же время организации, выда­вавшие ипотечные кредиты, начали агрессивно продвигать продукты, связанные с продажей жилья под залог (дина­мика не отражена в графиках). В итоге дома можно было покупать без первоначального взноса, полностью за счет заемных средств, выдававшихся без особых вопросов. Ипо­течные субстандартные кредиты, начало выплат по кото­рым было отложено до 2005 и 2006 годов (vintage subprime), и ипотечные кредиты типа Аlt-A обладали достаточно низ­ким качеством. График 8 демонстрирует рост их объема. В 2006 году 33% всех ипотечных кредитов попадали в одну из этих двух категорий. Графики 7 и 8, вместе взятые, пока­зывают общее снижение качества выдававшихся кредитов. Процесс усугублялся стремлением компаний к повышению объема комиссионных.

На графике 9 отображен рост доходов компании Мооdу's, связанный с оценкой структурированных продуктов. К 2006 году доходы Мооdу's от оценки структурированных продуктов были сопоставимы с доходами от традиционно­го бизнеса компании — оценки и присвоения рейтингов об­лигационным выпускам. График 10 отражает экспоненци­альный рост объемов синтетических продуктов.

Пузырь начал расти достаточно медленно, этот процесс продолжался несколько лет и не остановился, даже когда процентные ставки поползли вверх, потому что поддержи­вался спекулятивным спросом, которому способствовало агрессивное навязывание кредитов, а также трансформа­ция ипотечных кредитов в ценные бумаги. По всей видимо­сти, момент истины наступил весной 2007 года, когда про­блема с субстандартными кредитами привела New Century Financial Corporation к банкротству, после чего наступил пе­риод затмения, когда цены на жилье начали падать, а участ­ники никак не могли признать, что игра окончена. «Когда музыка умолкнет [то есть когда снизится ликвидность рын­ка], все будет гораздо сложнее. Но пока музыка играет, вы должны встать и продолжать танцевать. Мы продолжаем танцевать», — так руководитель Citybank Чак Принс охарак­теризовал эту ситуацию. Переломный момент произошел в августе 2007 года, когда падение резко ускорилось и его не­гативные последствия вовлекали в себя один сегмент рынка за другим. Ситуация отчасти напоминала кризис 1997 года на развивающихся рынках, когда тяжелое ядро сокрушало одну страну за другой. Но даже в этих условиях фондовый рынок смог оправиться после августовского падения к октя­брю 2007 года.

Это движение рынка не соответствовало модели. Модель предполагает, что коллапс будет глубоким, но коротким, а затем начнется медленное и постепенное движение к точ­ке, близкой к уровню равновесия. В нашем случае можно заметить частичный коллапс в августе 2007 года, а следу­ющий — в январе 2008 года. Каждый раз в игру активно включалась Федеральная резервная система, понижавшая ставку кредитования, а фондовый рынок искренне верил, что ФРС, так же как и в прошлом, сможет защитить эко­номику от последствий финансового кризиса. Однако ее способность защитить экономику ограничена тем фактом, что ФРС делает это слишком часто. С моей точки зрения, нынешний финансовый кризис ничуть не похож на те, что были в недавней истории.

Происхождение сверхпузыря

Помимо пузыря на жилищном рынке США существует еще более крупный процесс подъема-спада, который сейчас дошел до своей поворотной точки. Сверхпузырь гораздо сложнее, чем пузырь на жилищном рынке, и объяснить его природу намного труднее. Процессы подъема-спада воз­никают вследствие рефлексивного взаимодействия между господствующим трендом и превалирующей неверной ин­терпретацией. Господствующий тренд у сверхпузыря тот же, что и у пузыря на жилищном рынке, — это еще более изощренные методы создания кредитных продуктов. Од­нако превалирующая неверная интерпретация у него дру­гая. Она основана на чрезмерной уверенности в механизме работы рынка. Рональд Рейган называл это магией рынка. Я же называю это рыночным фундаментализмом. Эта кон­цепция, уходящая корнями в прошлое (еще в XIX веке та­кую доктрину называли laissez-faire) стала доминирующей в 1980 году, когда Рональд Рейган был избран президентом США, а Маргарет Тэтчер заняла пост премьер-министра Великобритании.

В основе рыночного фундаментализма лежит теория совершенной конкуренции, предложенная Адамом Сми­том, а затем развитая классическими экономистами. После Второй мировой войны концепция получила новую жизнь благодаря заметным недостаткам социализма, коммунизма и других форм государственного вмешательства. Однако отсюда следует неверный вывод. Отказ от государственного вмешательства не делает рынки совершенными. Согласно одному из основных утверждений теории рефлексивности, все созданные человеком конструкции несут в себе элемент ошибки. Финансовые рынки не обязательно должны стре­миться к равновесию — предоставленные сами себе, они склонны впадать и в эйфорию, и в разочарование. По этой причине существуют финансовые органы, призванные ре­гулировать рынки и следить за их деятельностью. Со вре­мен Великой депрессии регулирующие органы успешно противостоят значительным проблемам в области между­народных финансов. Как ни странно, но именно их успех позволил вновь развиться рыночному фундаментализму. Когда я учился в 1950-х годах в Лондонской школе экономи­ки, казалось, что принцип laissez-faire похоронен навсегда. Однако он возродился в 1980-х годах. Под его влиянием фи­нансовые органы потеряли контроль над рынками, и сверх­пузырь продолжил свое развитие.

Сверхпузырь совмещает в себе три основных тренда, в каждом из них есть хотя бы один дефект. Первый тренд состоит в росте кредитной экспансии и выражается в уве­личении показателя соотношения «долг/залог» на рынках ипотеки и потребительского кредитования, в результате чего растет доля кредита в валовом национальном продук­те (см. график 11). Этот тренд стал результатом политики противостояния циклам, возникшей вследствие Великой депрессии. Каждый раз, когда банковская система ока­зывается перед угрозой или возникает возможность ре­цессии, финансовые органы приступают к решительным действиям — ликвидируют опасные зоны и стимулируют экономику. Интервенции органов финансового регулиро­вания поощряли эти перекосы кредитной экспансии бан­ков, такая ситуация называется моральным риском. Вто­рой тренд представляет собой глобализацию финансовых

рынков, а третий — постепенное снижение роли финансо­вых регуляторов и ускорение инновационных процессов в области финансов. Чуть ниже мы увидим, что глобали­зация имеет асимметричную структуру. Она благоприят­ствует США и другим развитым странам, находящимся в центре финансовой системы, и оказывает негативное влия­ние на менее развитые страны, расположенные на финан­совой периферии. Отсутствие равенства между центром и периферией признается не так широко, однако оно сыграло важную роль в развитии сверхпузыря. И как уже упоми­налось выше, дерегулирование и финансовые инновации основаны на неверном представлении о том, что рынки движутся в сторону равновесия, а отклонения носят слу­чайный характер.

Сверхпузырь включает в себя три тренда и три дефек­та. Первый тренд развивается еще с 1930-х годов, а вто­рой и третий сформировались только в 1980-х. Поэтому можно сказать, что сверхпузырь зародился в 1980-х годах: именно тогда рыночный фундаментализм превратился в основной принцип деятельности международной финан­совой системы. Очевидно, что сверхпузырь является до­статочно сложным как для наблюдения, так и для объяс­нения.

Глобализация

Глобализация финансовых рынков оказалась крайне успешным проектом рыночных фундаменталистов. Когда финансовый капитал способен к свободному перемеще­нию, любому государству или его налоговым органам ста­новится крайне сложно его отследить, потому что в любой момент он способен перетечь куда-нибудь еще. Это ставит финансовый капитал в несколько привилегированное по­ложение. Государствам приходится уделять все больше внимания требованиям со стороны международного капи­тала в ущерб ожиданиям собственных граждан. Вот почему глобализация финансовых рынков так хорошо соответ­ствовала целям рыночных фундаменталистов. Процесс начался с кругооборота нефтедолларов (recycling of petro-dollars) вследствие нефтяного шока 1973 года, однако за­метно усилился в годы правления Рейгана и Тэтчер.

Глобализация не привела к выводу игры на новый уро­вень, что должно было произойти со свободным рынком в соответствии с доктриной рыночных фундаменталистов. Международная финансовая система находится под кон­тролем консорциума финансовых учреждений — пред­ставителей развитых стран. Они сформировали так на­зываемое Вашингтонское соглашение и пытаются обязать отдельные государства соблюдать жесткую рыночную дис­циплину, но при этом хотят распространить собственные правила в условиях, когда финансовая система находится под угрозой. Согласно этой системе, США, имеющие право вето в обоих Бреттон-Вудских учреждениях — Междуна­родном валютном фонде и Всемирном банке, — являются «более равными», чем другие участники. Доллар служил основной всемирной резервной валютой, охотно принимае­мой всеми центральными банками мира. Соответственно, Соединенные Штаты обладали возможностью проводить политику, направленную на предотвращение цикличности, в то время как развивающиеся страны, а отчасти и другие развитые страны были вынуждены решать свои проблемы самостоятельно. В итоге оказалось, что держать деньги в центре системы спокойнее, чем на периферии. Как только барьеры для перетока капитала были сняты, все мировые сбережения «всосал» центр, и распределялись они уже от­туда. Не случайно именно в годы правления Рейгана США постоянно сталкивались с дефицитом текущего платежно­го баланса. С тех пор размер дефицита лишь увеличился и к третьему кварталу 2006 года составил 6,6% ВВП. Американ­ский потребитель превратился в двигатель мировой эконо­мики.

Либерализация

В период Второй мировой войны деятельность финансовой отрасли — банков и рынков — жестко регулировалась. По­сле войны ограничения постепенно смягчались (сначала медленно, затем быстрее), и к 1980-м годам рынки стали ми­нимально регулируемыми. Финансовые рынки не склонны двигаться к равновесию, поэтому их либерализация приве­ла к периодическому возникновению кризисов. Большин­ство кризисов возникало в менее развитых странах, однако некоторые из них ставили под угрозу стабильность мировой финансовой системы, в особенности международный дол­говой кризис 1980-х годов и кризис развивающихся рынков 1997-1998 годов. В этих случаях финансовые органы были бы не против изменить правила с целью спасения системы, но требования рыночной дисциплины продолжали приме­няться к менее развитым странам.

Подобная асимметрия вкупе с асимметричным стиму­лированием к развитию кредитования в развитых странах привела к перетаскиванию сбережений всего мира с пери­ферии в центр и позволила Соединенным Штатам создать постоянный текущий платежный дефицит. Начиная с прав­ления Рейгана США имеют огромный платежный дефицит. Парадоксально, но дефицит бюджета позволил финансиро­вать платежный дефицит: страны с положительным балан­сом инвестировали избыточные денежные резервы в госу­дарственные и правительственные облигации Соединенных Штатов. Эта ситуация была несколько извращенной, потому что приток капитала из менее развитых стран в США, а так­же дефицит платежного баланса и бюджета служили основ­ными источниками кредитной экспансии. Другой источник финансирования сформировался за счет новых финансовых инструментов и использования заемных средств банками и некоторыми их клиентами, прежде всего хеджевыми фон­дами и фондами прямых инвестиций. И наконец, круп­ным источником кредитной экспансии выступала Япония: вследствие лопнувшего пузыря в области недвижимости она снизила процентные ставки практически до нуля и собира­лась удерживать этот показатель на протяжении неопреде­ленного времени. Это привело к росту так называемого carry trade, когда иностранные организации брали займы в иенах, а граждане Японии использовали свои сбережения (а ино­гда и заемные средства) для инвестирования в иностранные валюты с высокой доходностью.

Подобный дисбаланс мог развиваться бесконечно долго, ведь количество участников, желавших, с одной стороны, взять деньги в долг, а с другой — их одолжить, соответство­вало друг другу. Существовала некая симбиотическая связь между США, готовыми потребить больше, чем произведено в самой стране, и Китаем вкупе с другими азиатскими экс­портерами, готовыми произвести больше, чем в состоянии самостоятельно потребить. Соединенные Штаты увеличи­вали внешний долг, Китай и другие страны наращивали ва­лютные резервы. В США была низкая норма сбережений, в других странах — высокая. Подобная симбиотическая связь существовала между банками и их клиентами, в особенно­сти хеджевыми фондами и фондами частных инвестиций, а также между организациями, выдававшими ипотечные кредиты, и их получателями.

Ситуация становилась более шаткой по мере развития пу­зыря на жилищном рынке США и появления финансовых инноваций, основанных на ложной парадигме. Синтети­ческие финансовые инструменты, расчеты риска и модели проприетарной торговли выстраивались на теории, со­гласно которой рынки стремятся к равновесию, а отклоне­ния носят случайный характер. В качестве начальной точки они использовали прошлый опыт, допускали возможность отклонений и возникновения новых трендов, однако от­казывались признавать, что ситуация во многом опреде­ляется их собственными действиями. Американские семьинаходились под большим влиянием роста цен на жилье в десятки раз. Уровень сбережений опустился ниже нуля, и домохозяйства пытались извлечь дополнительную вы­году путем рефинансирования ипотечных кредитов по все возрастающим ставкам. В 2006 году уровень капитала, по­лученного домохозяйствами за счет закладных, составил почти триллион долларов. Эта сумма составляла примерно 8% ВВП и превышала размер дефицита торгового баланса. Когда цены на жилье перестали повышаться, тренды также приостановили свое действие и в конечном счете изменили свое направление. Американцы обнаружили, что размер их долгов оказался чрезвычайно высоким. Очевидно, что это должно было привести к падению потребления. Схема в целом соответствует классической модели подъема-спада, но, кроме того, такая ситуация заставила участников начать отказываться от долларов, а также усилила дисбаланс, вы­званный новыми инновационными инструментами, введен­ными в финансовую систему. Вот таким образом и связаны между собой пузырь на жилищном рынке и сверхпузырь.

Для того чтобы разобраться, что же случилось, важно понимать основное различие между нынешним кризисом и другими периодическими кризисами, пронизывающими финансовую историю с 1980-х годов. Прежние кризисы вы­ступали в качестве успешных тестов, усиливавших как го­сподствующий тренд, так и превалировавшее на рынке не­правильное понимание долгосрочного сверхпузыря. Роль нынешнего кризиса другая: он свидетельствует о повороте в судьбе не только пузыря на жилищном рынке, но и сверх­пузыря. Те, кто продолжал настаивать на том, что кризис субстандартных кредитов являлся несистемным феноме­ном, попросту не понимали сути ситуации. Кризис на этом рынке был лишь спусковым крючком, инициировавшим сдувание сверхпузыря.

Хотя теперь вполне ясно, что предыдущие кризисы слу­жили успешными тестами, позволившими развиться сверх­пузырю, роль и важность нынешнего кризиса ясны гораздо меньше. Я предполагаю, что этот кризис знаменует собой окончание определенной эры — но это лишь мое предполо­жение, а не факт и не научный прогноз. Такое предположе­ние требует обоснования.

Гипотезу о сверхпузыре подтверждает множество фак­тов. Условия выдачи кредитов (особенно потребительских) были упрощены до крайности. Особенно это касается США и некоторых других развитых стран, например Великобри­тании и Австралии. Сказанное вполне применимо и к ком­мерческим кредитам, особенно связанным с коммерческой недвижимостью и выкупом бизнеса за счет заемных средств (laveraget buyouts). Однако эти же условия были присущи и прежним кризисам. Впервые я выдвинул этот аргумент в книге «Кризис мирового капитализма», написанной во вре­мя кризиса развивающихся стран 1997 года. Время показа­ло, что я был не прав. Невозможно предсказать, какие но­вые методы кредитования могут быть придуманы и какие новые источники средств могут быть найдены. К примеру, в условиях нынешнего кризиса лишь немногие банки смогли восполнить нехватку капитала за счет суверенных фондов (sovereign wealth funds). Аналогичным образом после обва­ла на фондовом рынке 1987 года Япония активно развилась как кредитор и инвестор «последней надежды». При необ­ходимости Федеральная резервная система всегда сможет напечатать еще больше долларов. В связи с этим мнение о том, что мы не имеем новых источников финансирования, не выглядит убедительным.

Более показателен тот факт, что сегодняшний кризис за­тронул не отдельные сегменты рынка, а всю финансовую систему целиком. День ото дня становится все яснее, что нынешний кризис не будет очередным успешным тестом. Усилия финансовых организаций, направленные на при­ведение в порядок разбалансированных рынков, не увен­чались успехом. Центральные банки успешно накачали банковскую систему средствами, повысив уровень ликвид­ности, однако механизмы перекачки денег от банков к ком­паниям были нарушены гораздо серьезнее, чем во всех про­шлых случаях, и их нормализация займет гораздо большее время. В первый раз со времен Великой депрессии между­народная финансовая система оказалась на грани полного разрушения. Вот в чем заключается существенное отличие нынешнего финансового кризиса от прошлых.

Центральные банки, так же как и раньше, прилагают усилия к тому, чтобы избежать цикличности. Их реакция немного запоздала по нескольким причинам: они верили в то, что кризис на рынке субстандартных кредитов носит ло­кальный характер, и были обеспокоены вопросами, связан­ными с моральным риском. Так или иначе, банки не отреа­гировали вовремя. Но как только стало ясно, что проблемы финансового сектора могут затронуть реальную экономику, финансовые учреждения были, как всегда, готовы оказать денежную и фискальную поддержку. Их способность сти­мулировать экономику ограничена тремя факторами. Во-первых, финансовые инновации быстро двигались вперед все последние годы, при этом некоторые из недавно создан­ных рынков и финансовых инструментов доказали свою несостоятельность, и последствия их деятельности еще надо распутывать. Во-вторых, снизилась готовность всего остального мира продолжать держать активы в долларах. Это ограничивает способности финансовых учреждений воплощать политику, направленную против цикличности, потому что она может привести к отказу игроков от дол­лара и вызвать к жизни призрак неконтролируемой инфля­ции. США оказались в положении, напоминающем положе­ние стран на периферии. Другими словами, некоторые из преимуществ неподконтрольности системы потеряли свой смысл. В-третьих, капитал банков серьезно пошатнулся, и они больше не способны справиться с ситуацией при ны­нешнем уровне собственных рисков. Их основным приори­тетом является снижение рисков. В результате они не могут и не хотят передавать своим клиентам средства, получен­ные в виде финансового стимулирования от ФРС. Эти три фактора делают замедление экономики практически неиз­бежным, и в итоге то, что казалось успешным тестом, пре­вращается в окончание старой эры.

Определенные мной три фактора, тесно связанные с тре­мя дефектами, позволили развиться сверхпузырю. Имен­но они дали ему исключительную силу. Но не следует уде­лять сверхпузырю чрезмерное внимание. Мы не должны наделять его магической силой, подобной «силе рынка» в восприятии Рейгана. В процессах подъема и спада нет ни­чего заранее определенного или неотвратимо происходя­щего. Это всего лишь одно из выражений рефлексивной взаимосвязи, характеризующей финансовые рынки, и оно не происходит в изоляции. Время от времени о каком-то событии начинают говорить так много, что складывается ощущение, что это событие происходит без связи с други­ми. Так было в случае с пузырем на жилищном рынке, но даже в этом случае выведение на рынок таких синтетиче­ских инструментов, как обеспеченные долговые обязатель­ства (СDО), производные от них СDО^2 и бумаги индексных фондов, изменило сам ход событий. Как мы уже увидели, сверхпузырь имеет более сложную природу, так как вклю­чает в себя другие пузыри и находится под влиянием мно­жества внешних факторов, к которым относятся бум на то­варных рынках, укрепление Китая и т.д. Более подробно я скажу о них позднее, когда попытаюсь воссоздать историю развития сверхпузыря. Здесь же необходимо предостеречь тех, кто желает поместить ход событий в заранее заданные рамки: при таком подходе вне зоны внимания останутся многие важные факторы. Правильным будет, напротив, видоизменять рамки восприятия в зависимости от хода со­бытий. Действуя таким образом, я и пришел к идее сверх­пузыря.

Рефлексивность

Говоря о новой парадигме, я имею в виду не модель подъема-спада, а теорию рефлексивности. Модель подъема-спада представляет собой лишь убедительный пример действия рефлексивности. Она описывает поведение рынка, пря­мо противоречащее превалирующей в настоящее время парадигме, согласно которой рынки стремятся к равнове­сию. Особенно убедителен этот пример сейчас, когда рынки находятся в шатком состоянии. Превалирующая парадигма не в состоянии объяснить происходящее, а теория рефлек­сивности вполне может это сделать. Именно вера в стрем­ление рынков к равновесию привела к нынешнему шаткому состоянию, позволив регуляторам отказаться от исполне­ния их обязанностей в надежде на то, что рыночные меха­низмы смогут самостоятельно отойти от крайностей. Идея, что цены хотя и могут случайным образом колебаться, но всегда приходят к некоему среднему значению, лежала в основе синтетических финансовых инструментов и моде­лей инвестирования, находящихся сейчас в таком плачев­ном состоянии.

Теория рефлексивности отличается от теории равнове­сия, которая считается научным методом по определению научного метода Карла Поппера. Теория равновесия содер­жит универсально применимые обобщения, способные, по­добно концепциям естественных наук, дать определенные прогнозы и объяснения. Теория рефлексивности не счи­тается научным методом. Она утверждает, что рефлексив­ность в случае возникновения привносит элемент неопре­деленности в обычный ход событий. А это означает, что поиск теорий, способных дать определенный прогноз, не имеет смысла.

Я верю, что теория рефлексивности может объяснить происходящее сейчас лучше, чем превалирующая парадиг­ма, однако должен признать, что она не в состоянии делать то, на что не способна старая парадигма. Теория рефлексив­ности не может предложить обобщений в принятом для естественных наук смысле. Она утверждает, что социальные процессы в корне отличаются от природных явлений; важ­ную роль здесь играет мышление участников, чьи искажен­ные представления и неверное понимание вносят неопре­деленность в ход событий. Следовательно, поступательное развитие событий не определяется универсально примени­мыми законами, а происходит вследствие рефлексивного взаимодействия между мнениями участников и реальным положением дел. Теория рефлексивности может объяснить происходящее, но с меньшей долей вероятности предска­зывает будущее. Это сильно отличается от того, что при­нято ожидать от научных теорий. Следовательно, теория рефлексивности требует пересмотреть то, как ученые, за­нимающиеся социальными науками (особенно экономи­сты), воспринимают окружающий мир. По этой причине рефлексивность пока не стала общепринятой парадигмой. Возможно, глубина нынешнего финансового кризиса обу­словит прорыв в этой области.

Моя теория существует вот уже двадцать лет, но до сих пор не получила серьезного признания. Даже у меня возни­кали сомнения в ее важности. Стоит признать, что я не был достаточно точен и последователен в ее толковании и даже сейчас мог бы сделать свою работу лучше. Но я больше не сомневаюсь в том, что предлагаемая мной парадигма может объяснить нынешний ход событий лучше, чем превалирую­щая сейчас. Время покажет, как далеко она сможет продви­нуться. Я сделал все, что может сделать один человек. Теперь необходимо участие других. Поэтому я и написал эту книгу.

Согласно новой парадигме, события на финансовом рын­ке лучше всего рассматривать в историческом контексте. Прошлое определено однозначно, будущее не определено. Следовательно, гораздо проще объяснить, как ситуация пришла к нынешнему состоянию, чем предсказать, куда она приведет в будущем. Сейчас действуют несколько реф­лексивных процессов; а это означает, что количество воз­можных исходов чрезвычайно велико. Но даже объяснения исторических событий наталкиваются на трудности. Исто­рия, хоть она однозначно определена, наполнена столькими деталями, что ее невозможно объяснить, если не остано­виться на процессах и отдельных событиях, которые мы в состоянии охватить. И здесь может оказаться полезной ги­потеза о сверхпузыре. При изучении истории выдвигаемая гипотеза способна помочь в выборе заслуживающих вни­мания событий и их последствий.

Гипотеза о сверхпузыре может применяться для созда­ния детальной финансовой истории послевоенного перио­да, приведшей к нынешнему кризису. Однако это не являет­ся целью моей книги, и мне не под силу это сделать. Тем не менее в следующей главе я расскажу о собственном опыте работы на финансовом рынке на протяжении последних 55 лет. Думаю, это будет более интересным, чем детальное историческое исследование. Затем я попытаюсь сделать на основании моего опыта прогноз. Я зафиксировал свои взгляды на развитие ситуации с начала 2008 года, а также их последующие изменения. Этот эксперимент в режиме ре­ального времени призван пролить свет на то, как мой под­ход работает на практике. А после этого я скажу немного о возможных политических действиях в ответ на развитие событий.

Глава 6 Автобиография удачливого спекулянта

Благодаря своему 55-летнему опыту работы на финансовых рынках я помню все этапы их развития. За это время рын­ки неоднократно менялись до неузнаваемости. Многое из того, что сейчас считается недопустимым, в прежние вре­мена являлось естественным или даже неизбежным. Ши­роко распространенные в настоящее время финансовые инструменты и технологии финансирования были невоз­можны в прошлые времена, и наоборот. Я помню, как, рабо­тая арбитражным трейдером варрантов и конвертируемых облигаций, мечтал о создании варрантов, которые были бы не привязаны к самим акциям, но также торговались бы на рынке; однако, разумеется, тогдашние правила этого не по­зволяли. Я даже и представить не мог такое разнообразие синтетических инструментов, которое сейчас обращается на биржах.

В период после окончания Второй мировой войны фи­нансовая отрасль играла в экономике роль, существенно отличающуюся от сегодняшней. Деятельность банков и рынков серьезно регулировалась. Пропорция кредито­вания к объему всей экономики была существенно ниже сегодняшнего уровня, гораздо меньшими были и суммы займов относительно величины их обеспечения. Услови­ем ипотеки являлся как минимум 20%-ный первоначаль­ный взнос плательщика в счет оплаты, а займы под залог акций могли проводиться в жестко ограниченных рамках, согласно которым сумма займа не могла превышать 50% стоимости обеспечения. Кредиты на покупку автомоби­лей, также требовавшие первоначального взноса, часто за­менялись схемами лизинга, по которым такие платежи не требовались. Кредитных карт не существовало, а кредиты без обеспечения были крайне редки. Финансовые компа­нии составляли лишь малую долю в структуре рыночной капитализации американского фондового рынка. Лишь немногие акции финансовых компаний входили в листинг Нью-Йоркской фондовой биржи. Большинство акций бан­ков торговалось вне биржи, зачастую по предварительной договоренности.

Международные финансовые сделки жестко контро­лировались в большинстве стран, а объемы движения капиталов между странами были достаточно низкими. Бреттон-Вудские учреждения были как раз и основаны для стимулирования международной торговли и преодоления проблем, связанных с недостаточным объемом междуна­родных частных инвестиций. Эти организации появились после консультаций с британской делегацией, возглавляв­шейся Джоном Мейнардом Кейнсом. Британцы выступили с предложением, а американцы с ними согласились. Акцио­нерами Бреттон-Вудских учреждений стали правительства развитых стран, однако Соединенные Штаты оставили за собой право вето.

Хотя официально международная финансовая систе­ма оставалась привязанной к золотому стандарту, факти­чески в качестве международной валюты стал выступать американский доллар. Цена золота фиксировалась в дол­ларах. В течение некоторого времени страны Британского содружества оставались привязанными к фунту стерлин­гов, однако в связи с обесценением фунта стерлинговая зона постепенно сошла на нет. После войны стала заметна острая нехватка долларов, и Соединенные Штаты активно использовали план Маршалла для ускорения возрождения Европы. Постепенно нехватка долларов исчезла, а вслед­ствие создания Европейского экономического сообщества и возрождения Японии (механика которого впоследствии имитировалась «азиатскими тиграми») возникла обратная ситуация. Совместный эффект масштабного оттока капи­тала, торгового дефицита и войны во Вьетнаме поставил доллар в сложную ситуацию. Тем не менее жесткий кон­троль международной финансовой системы оставался в руках развитых стран, среди которых доминировали США. Отказ от привязки доллара к золоту, юридически оформ­ленный 15 августа 1971 года, позволил доллару остаться основной валютой, в которой центральные банки держали свои резервы.

Я начал свою карьеру в 1953 или 1954 году в качестве ста­жера в одном из лондонских торговых банков, где и изучил принципы арбитража, торгуя акциями. Суть арбитража со­стоит в умелом использовании в своих интересах неболь­ших различий в ценах, возникающих на разных рынках. Международная торговля в то время проводилась в основ­ном на рынках нефти и золота, где применялась особая валюта, известная как курсовые стерлинги (switch srerling) или премиальные доллары (premium dollars). Официальные курсы валют были зафиксированы, однако при проведении операций с капиталом курс в зависимости от уровней пред­ложения и спроса мог превышать официальный.

В 1956 году я переехал в Соединенные Штаты. После соз­дания Общего рынка возник живой интерес к инвестици­ям в европейские ценные бумаги, и я начал активно рабо­тать в качестве трейдера, фондового аналитика и продавца. Этот бизнес прекратился довольно неожиданно, после того как в 1963 году президент Джон Кеннеди ввел так называе­мый уравнительный налог на процентные доходы (interest equalization tax), означавший 15%-ную наценку на покуп­ку иностранных ценных бумаг за границей. Постепенно я стал переключать свое внимание на американские ценные бумаги, сначала как аналитик, а затем как управляющий хеджевым фондом. (Я принадлежу к первому поколению управляющих хеджевыми фондами. Когда этот процесс только начинался, нас было не больше десятка.)

Как аналитик я замечал постепенное пробуждение бан­ковской отрасли. В 1972 году я написал отчет под названием «Шанс роста для банков» ("The Case for Growth Banks"). В то время банки считались самыми неповоротливыми учреж­дениями: их руководство еще находилось под влиянием потерь 1930-х годов, и основным их желанием было сохра­нение безопасности, порой в ущерб росту или извлечению прибыли. Структура отрасли была практически заморожена регулирующими актами. Выход банков за пределы одного штата был запрещен, а в некоторых штатах запрещено было даже создание сети банковских отделений. Скучный бизнес привлекал лишь скучных людей, и в отрасли практически не наблюдалось движения или развития. Инвесторы, ори­ентированные на рост капитала, практически повсеместно игнорировали ценные бумаги банков.

В своем отчете я утверждал, что инвесторы не замечают начавшихся изменений в банковской отрасли, в частности появления нового поколения банкиров, получавших обу­чение в бизнес-школах и воспринимавших бизнес с точки зрения финансовых результатов. Духовным центром новой школы мышления стал First National City Bank под руковод­ством Уолтера Ристона, а люди, получившие «крещение» в этом банке, разлетались по всей стране и занимали лиди­рующие позиции в других банках. Возникали новые типы финансовых инструментов, а некоторые банки начали более агрессивно использовать свой капитал и демонстрировать неплохие показатели прибыли. Лучшие из банков достигали возврата на капитал в размере 13%. В любой другой отрас­ли подобная величина возврата на капитал вкупе с ростом дохода на акцию более чем на 10% привела бы к тому, что акции компании продавались бы с существенной премией по сравнению со стоимостью актива, однако акции банков продавались практически без премии.

Тем не менее многие банки стали испытывать нехватку заемного капитала. Существовавшие правила не позволяли им далее увеличивать долю заемного капитала, поэтому для продолжения роста им требовалось увеличить соб­ственный капитал. Именно в это время First National City Bank организовал деловой обед для фондовых аналитиков, что было поистине неслыханным событием в банковской отрасли.

Именно это побудило меня опубликовать мой отчет, в ко­тором я утверждал, что акции банков находятся на пороге подъема, так как их руководителям есть что сказать рынку. Банковские акции и в самом деле достаточно хорошо вы­росли в 1972 году, и я смог заработать около 50% на цвету­щем букете акций растущих банков, купленных мной для моего хеджевого фонда.

В 1973 году случился первый нефтяной шок, и многие банки стали активно работать с нефтедолларами. Именно тогда возник рынок евродолларов и начался международ­ный бум кредитования. Большая часть бизнеса была рас­пылена за пределами США, и американские банки начали создавать холдинговые структуры, позволявшие избегать подотчетности американским регуляторам. Были созданы многочисленные новые финансовые инструменты и техно­логии финансирования, а банковский бизнес стал гораздо более изощренным, чем всего лишь за несколько лет до это­го. В период между 1973 и 1979 годами происходил взрывообразный рост международного кредитования. Именно в это время зародился инфляционный бум 1970-х годов. США, правда, не участвовали в этом буме: страна страдала от стагфляции — комбинации растущей инфляции и высо­кого уровня безработицы.

Второй нефтяной шок 1979 года усилил инфляционное давление. Чтобы поставить инфляцию под контроль, Фе­деральная резервная система в октябре 1979 года приняла на вооружение монетаристскую доктрину Милтона Фрид­мана. Вместо того чтобы, как и прежде, контролировать краткосрочные процентные ставки, Федеральная резервная система установила целевые значения денежной массы и позволила ставкам федерального кредитования свободно колебаться. К моменту прихода к власти Рональда Рейгана ставки достигли рекордных высот.

Рейган верил в экономику, основанную на предложении, и военную силу. В первом же своем проекте бюджета он со­кратил ставки налогов и одновременно увеличил расходы на вооружение. И хотя его усилия были направлены на со­кращение потребления внутри страны, объема имевшихся сбережений оказалось недостаточно для решения обеих за­дач. Путь наименьшего сопротивления привел к бюджетно­му дефициту.

Так как дефицит бюджета должен был финансироваться с учетом жестких ограничений по размеру денежной мас­сы, процентные ставки вновь выросли до небывалых высот. Конфликт между фискальной и монетарной политикой при­вел вместо экономического развития к серьезной рецессии. Все это больно ударило по соседям: в августе 1982 года Мек­сика объявила дефолт по международным обязательствам, что послужило началом международного долгового кризи­са 1980-х годов, истощившего Латинскую Америку и другие развивающиеся регионы.

Федеральная резервная система в ответ на кризис не­сколько ослабила сжатие денежной массы. Бюджетный де­фицит в то время лишь начинал свой рост. Отпущенные тормоза привели к быстрому росту экономики, и ее воз­рождение было столь же сильным, сколь глубокой была недавняя рецессия. Этому способствовал рост потребле­ния как в частном, так и в корпоративном секторе, отчасти подстрекавшийся банковской системой. Военные расходы только-только начали свой рост; американцы наслажда­лись ростом реальных доходов; корпоративный сектор получал свои преимущества от ускоренной амортизации и других налоговых послаблений. Банки с удовольствием выдавали кредиты, потому что практически любой новый кредит улучшал качество их кредитного портфеля. Спрос со стороны всех этих источников был настолько силен, что процентные ставки после небольшого снижения стабили­зировались на исторических высотах, а затем продолжили свой рост. Вырос приток иностранного капитала — отча­сти за счет высокой доходности финансовых активов, от­части из-за доверия к фигуре президента Рейгана. Доллар усилился, и его усиление вместе с более высокими процент­ными ставками в США по сравнению с другими странами сделало переток активов в доллары практически неизбеж­ным. Сильный доллар способствовал росту импорта, по­зволившего удовлетворить избыточный спрос и снизить уровень цен. Возник саморазвивающийся процесс, в ко­тором сильная экономика, сильная валюта, большой де­фицит бюджета и дефицит внешнего торгового баланса усиливали друг друга, что привело к неинфляционному росту. В книге «Алхимия финансов» я назвал такой цикл Имперским кругом Рейгана (Reagan's Imperial Circle), так как он позволял наращивать военную силу страны за счет привлечения товаров и капитала из-за границы. В центре царило благоденствие, а на периферии ситуация была по­истине ужасной. Это был момент возникновения нынеш­него дефицита текущего баланса США и восприятия Сое­диненных Штатов как потребителя «последней надежды», которое сохранилось с некоторыми корректировками и по сей день.

Международный долговой кризис был подавлен благода­ря активным творческим действиям финансовых учрежде­ний. Одного лишь предоставления средств для повышения уровня ликвидности было недостаточно. Суммы нацио­нального долга существенно превышали собственный ка­питал банков; если бы страны, находившиеся в сложной ситуации, прибегли к дефолту, это привело бы к банкрот­ству всю банковскую систему. Последний раз в истории это случилось в 1932 году и называлось Великой депрессией. Подобного сейчас нельзя было допустить. Поэтому цен­тральные банки вышли за пределы своей привычной роли и объединились, чтобы помочь странам-должникам. Сход­ный прецедент возник в Великобритании в 1974 году, когда Банк Англии отказался от контроля так называемых банков второго уровня, вместо того чтобы поставить под удар кли­ринговые банки, у которых банки второго уровня активно кредитовались. Однако во время кризиса 1982 года страте­гия ослабления давления на должников впервые применя­лась на международном уровне.

Центральным банкам недоставало полномочий для пре­творения в жизнь такой стратегии. Требовались серьезные изменения, в которых принимали участие правительства всех стран-кредиторов, а ключевую роль играл Междуна­родный валютный фонд (МВФ). Планы спасения созда­вались для одной страны за другой. Обычно такие пла­ны предполагали следующее: коммерческие банки берут на себя дополнительные обязательства, международные финансовые учреждения предоставляют необходимые средства, а страны-должники соглашаются принять суро­вые программы действий, чтобы улучшить свой платеж­ный баланс. В большинстве случаев коммерческие банки осуществляли также дополнительное кредитование, что позволяло странам-должникам в срок расплачиваться по текущим обязательствам. Программы спасения яви­лись серьезным достижением в рамках международного сотрудничества. В их деятельности принимали участие МВФ, Банк международных расчетов (Bank of International Settlements), ряд правительств и центральных банков и множество коммерческих банков (в случае с Мексикой их было более пятисот).

Я внимательно изучал этот кризис и способы его разре­шения и был впечатлен глубиной предпринятых системных изменений. Я написал ряд отчетов, распространявшихся компанией Моrgan Stanley, в которых анализировал раз­личные аспекты прорывных действий, предложенных меж­дународными финансовыми учреждениями. Я назвал эту систему Коллективной системой кредитования (Collective System of Landing). Участники держались вместе из страха перед возможным банкротством. А следовательно, со­хранность долговых обязательств должна была быть обе­спечена любой ценой. Это заставляло страны-должники полагаться только на самих себя: любые уступки с точки зрения обслуживания долга накладывали на них дополни­тельные обязательства. Страны-должники приняли пред­ложение — как из-за того, что хотели сохранить доступ к рынкам капитала и избежать изъятия своих активов, так и из-за страха перед неизвестностью. Жесткие программы улучшили их торговые балансы, однако это улучшение не всегда соответствовало пропорциональному изменению уровня задолженности. Понимая эту проблему, банки соз­дали резервы для покрытия невозвратных долгов. Одна­ко на тот момент, когда я анализировал ситуацию в книге «Алхимия финансов», не было выработано никакого ме­ханизма, который позволял бы использовать эти резер­вы по отношению к странам-должникам без разрушения принципов, державших вместе всех участников процесса. Со временем проблема была решена путем выпуска так на­зываемых Брейди-бондов, однако, пока решение не было найдено, Латинская Америка потеряла почти десятилетие возможного роста.

Ранее кредитные кризисы приводили к ужесточе­нию регулирования по отношению к нарушителям, что­бы не допустить подобного впредь. Однако рыночный фундаментализм, доминировавший в годы правления Рей­гана, привел к обратному эффекту: банкам в США была пре­доставлена еще большая степень свободы в том, кому давать деньги. Практически все ограничения, налагавшиеся на банки со времен Великой депрессии, были постепенно сня­ты. Банкам было позволено расширять филиальную сеть, сливаться с банками из других штатов и запускать новые направления бизнеса. Различие между инвестиционными и коммерческими банками становилось все менее заметным, пока не исчезло совсем. Под угрозой санкций со стороны Коллективной системы кредитования банки старались уби­рать займы со своих балансов, придавая им другую форму и продавая в виде производных продуктов инвесторам, над которыми не было столь жесткого контроля и давления со стороны регулирующих органов. Были изобретены изо­щренные финансовые инструменты и новые способы не показывать активы на балансовых счетах банков. Именно здесь и зародился сверхпузырь.

Новые финансовые инструменты и технологии трейдин­га и финансирования обладали одним фатальным недостат­ком: они базировались на предположении, что финансовые рынки стремятся к равновесию. Считалось, что временные отклонения носят случайный характер, а значения в конце концов достигают некоего среднего. Вследствие этого пред­полагалось, что прошлое будет определять будущее. При этом не принималось во внимание то, что сами новые ин­струменты и технологии до неузнаваемости изменили меха­низмы функционирования финансовых рынков. Я могу за­свидетельствовать это на собственном опыте: вернувшись к работе на рынках в начале 1990-х годов, я долго не мог най­ти свое место на них.

Я датирую возникновение глобализации и сверхпузыря 1980 годом, когда к власти пришли Рональд Рейган и Мар­гарет Тэтчер. Последовавший за этим период пронизан срывами, время от времени возникавшими в отдельных сегментах рынка. Рост международных заимствований 1970-х годов привел к международному долговому кризису 1982 года. Чрезмерное использование портфельного стра­хования привело к беспрецедентному падению фондового рынка в октябре 1987 года. Портфельное страхование пред­полагало использование knock-out опционов, которые вследствие их широкого распространения не могли ис­полняться без того, чтобы не вызвать катастрофического обвала. Сходные эпизоды возникали, хотя и в меньшем объеме, и на других рынках (такая же проблема возник­ла с обменным курсом доллара к японской иене). «Нарез­ка» ипотечных кредитов на отдельные транши привела к мини-обвалу траншей «токсичных отходов» в 1994 году, от чего пострадало несколько компаний. Российский дефолт в рамках кризиса развивающихся стран в 1998 году при­вел к банкротству Long-Term Capital Management (LTCM), очень крупного хеджевого фонда, использовавшего боль­шие займы при осуществлении биржевых сделок, а это уже угрожало стабильности всей финансовой системы. Феде­ральной резервной системе пришлось понизить учетные ставки и организовать спасательную операцию силами кредиторов LTCM. Все эти инциденты не привели к рефор­мам в сфере регулирования; напротив, способность систе­мы выдержать стрессы лишь усилила позиции рыночного фундаментализма и привела к дальнейшему ослаблению влияния регуляторов.

Затем в 2000 году случился крах технологического пу­зыря, а за ним последовала террористическая атака 11 сен­тября 2001 года. Чтобы избежать рецессии, ФРС снизила учетную ставку до 1% и сохраняла ее до июня 2004 года. Это привело к росту пузыря в жилищной отрасли, в кото­рой финансовые инновации играли основную роль. Чем больше рисков распределено, тем большие риски можно принять. К сожалению, риски переносились с тех, кто был хорошо о них осведомлен, на тех, кто был знаком с ними в меньшей степени. Что еще хуже, новые методы и ин­струменты были столь изощренными, что регулирующие органы оказались не в состоянии оценить связанные с ними риски. Им пришлось пользоваться методами оценки риска, разработанными организациями, создавшими эти инструменты. Действующее международное соглашение по банковскому надзору Ваsel 2 позволяет крупным банкам полагаться исключительно на собственные системы оцен­ки рисков. Нечто подобное произошло и с рейтинговыми агентствами, призванными оценивать надежность финан­совых инструментов. Им пришлось полагаться на расчеты авторов этих инструментов.

Я считаю произошедшее поистине шокирующим приме­ром отказа регуляторов от исполнения своих обязательств. Если они понимали, что не в состоянии оценить риски, то не должны были разрешать подотчетным им организаци­ям выпускать эти инструменты на рынок. Модели оценки рисков, разработанные банками, были основаны на пред­положении о стабильности самой системы. Однако вопреки убеждениям фундаменталистов стабильность финансовых рынков отнюдь не гарантирована; она поддерживается как раз за счет активных действий регуляторов. Положившись на расчеты рисков, сделанные участниками рынков, регу­ляторы фактически подняли якорь и инициировали некон­тролируемую кредитную экспансию. В частности, на основе анализа прошлого рассчитывается показатель портфель­ных рисков (value-at-risk, VAR). В случае бесконтрольной кредитной экспансии прошлое более не может служить указанием к оценке настоящего. Расчеты VAR допускали от­клонения в два-три раза больше стандартных, и такие серь­езные отклонения возникали с пугающей частотой. Этот предупреждающий сигнал был в целом проигнорирован как регуляторами, так и участниками рынка. Все, что они сделали, — это добавили в свои системы несколько стресс-тестов, чтобы измерить, насколько они готовы к неожидан­ностям.

Точно так же создатели различных синтетических ипо­течных ценных бумаг исходили из предположения, что ценность жилья в США в целом не будет сокращаться; до­пускались отклонения в отдельных регионах, однако рынок в целом понимался как стабильный. Вот почему казалось, что ценные бумаги, риск которых распределен между реги­онами, более стабильны, чем индивидуальная ипотека. Это предположение не допускало мысли о наличии огромного пузыря в жилищной отрасли, распространившегося на всю страну.

Регулирующие учреждения должны были это понимать. Время от времени им следовало вмешиваться, но они опа­сались морального риска. Однако когда карты были выло­жены на стол, они поняли, что теперь должны заниматься спасением организаций, слишком больших для того, чтобы просто позволить им рухнуть. Они знали, что их вмешатель­ство приводит к асимметричным действиям участников рынка и дальнейшему росту кредитной экспансии. Однако они были столь увлечены превалировавшим на рынке фун­даменталистским настроением и собственными успехами, что искренне поверили в способность рынков к саморегу­лированию. Именно это и позволило кредитной экспансии стать неуправляемой.

Кредитную экспансию проще всего ограничить именно на этапе активного роста. Обычно центральные банки реа­гируют на инфляцию, связанную с ростом цен или заработ­ков, но не пытаются предотвратить инфляцию, вызываемую ростом стоимости активов. Алан Гринспен много говорил о своем недовольстве «иррациональным изобилием» на фондовом рынке в декабре 1996 года, но не пошел дальше слов. Гринспен понимал суть экономических процессов лучше, чем большинство экспертов, и прекрасно знал, как использовать манипулятивную функцию при выражении своих взглядов. В свое время я был поражен его динамич­ным и ориентированным на будущее подходом, являвшим собой полную противоположность подходу руководителей европейских центральных банков. Тем не менее его можно упрекнуть в том, что его политические взгляды (во многом сформировавшиеся под влиянием Айн Рэнд) повлияли на его деятельность на посту руководителя Федеральной ре­зервной системы в большей степени, чем это было приемле­мо. Он поддержал инициативу Буша о сокращении налогов американской верхушки, составлявшей лишь 1% от всего населения страны, а также защищал точку зрения, что де­фицит бюджета необходимо уменьшать за счет урезания социальных расходов и осмотрительного подхода к тра­там. Не исключено, что и удержание федеральной учетной ставки на уровне 1%, когда это уже не имело смысла, было каким-то образом связано с выборами 2004 года. Поэтому ответственность за развитие пузыря в сфере недвижимости может лежать и на нем.

Бен Бернанки не обладает манипулятивными навыка­ми Гринспена, он скорее теоретик. Так же как и руково­дитель Банка Англии Мервин Кинг, он был глубоко оза­бочен проблемой моральных рисков, и во многом именно это беспокойство определило их запоздалую реакцию на лопнувший в 2007 году пузырь в жилищной отрасли.

Уполномоченные организации упорно отказывались ви­деть нарушения или опасные тенденции в ипотечной отрасли, а также недооценивали степень ее влияния на ре­альную экономику. Вот почему действия ФРС были столь несвоевременными: она имела все полномочия для регу­лирования ипотечной отрасли, но не занималась регули­рованием. Казначейство также оставалось пассивным в течение всего периода развития кризиса и активизирова­лось, когда было уже поздно. Новые правила работы для ипотечной отрасли появились лишь тогда, когда отрасль рухнула. Регуляторы потратили много времени на созда­ние добровольного объединения кредиторов, призванно­го урегулировать ситуацию. Этот подход неплохо работал во времена международного долгового кризиса 1980-х годов, но лишь потому, что у центральных банков была возможность напрямую влиять на вовлеченные в процесс коммерческие банки. Нынешний же кризис несоизмеримо сложнее, так как ипотечные кредиты разделены на части, упакованы в форме других финансовых инструментов и проданы — а организовать добровольное сотрудничество среди неизвестных участников крайне сложно, если во­обще возможно. Создать так называемый супер-SIV для снижения рисков, связанных с прежними SIV, не удалось. А попытки оказать содействие людям, которые сталки­ваются с внезапным скачком процентных ставок, насту­пающим через 18 месяцев (по окончании действия пред­ложенных им льготных ставок кредитования на первое время), окажут лишь ограниченный эффект. Компании, оказывающие услуги, связанные с ипотекой, перегру­жены и не имеют достаточных финансовых средств для добровольной реструктуризации задолженностей. Под угрозой находятся примерно 2,3 миллиона человек, мно­гие из которых были обмануты недобросовестными кре­диторами. В целом кризис в жилищной отрасли будет иметь долгосрочные социальные последствия. Вряд ли нынешняя администрация справится с этой ситуацией. Разбираться с мрачной реальностью придется следующей администрации. И будущее покажет, насколько мрачна эта реальность.

Я наблюдал за развитием пузыря на жилищном рын­ке со стороны, так как не принимал активного участия в управлении моими фондами. После того как мой партнер, управлявший фондом, покинул его в 2001 году, я трансфор­мировал хеджевый фонд в менее агрессивно управляемый инструмент — попечительский фонд, основной задачей ко­торого стало управление активами учрежденных мной ор­ганизаций. Большая часть средств была передана под кон­троль сторонних управляющих. Тем не менее я ясно видел, как разрастается сверхпузырь, и опасался плохого финала, который я предсказывал еще в книге, опубликованной в 2006 году. Я не был одинок в своих опасениях. Сообщество инвесторов раскололось на старомодных, вроде меня, и мо­лодое поколение, умевшее работать с новыми инструмента­ми и верившее в них. Разумеется, и среди них попадались исключения, наподобие Джона Полсона, который приобрел страховку от случая дефолта на рынке субстандартных ипо­течных кредитов, что принесло ему значительную прибыль относительно уплаченной им страховой премии. Я даже пригласил его на ужин, чтобы узнать, как ему удалось это сделать.

Когда в августе 2007 года разразился кризис, я посчитал ситуацию слишком опасной, чтобы продолжать доверять управление моим состоянием кому-то другому. Я вернулся к контролю, создав «макротрейдинговый» счет, дававший фонду значительную возможность противостоять позици­ям, открытым другими игроками. Я считал, что развитый мир, в особенности Соединенные Штаты, движутся к се­рьезным проблемам, однако существовали и внушительные позитивные силы в других концах света, в особенности в Китае, Индии и некоторых странах — экспортерах нефти и других видов сырья. Мы смогли выстроить значитель­ные инвестиционные портфели на фондовых рынках этих стран. Я хотел защитить их путем открытия значительных коротких позиций на рынках развитого мира. Для этого я мог использовать лишь простые инструменты, такие как индексные бумаги и валюты, потому что мне не хватало де­тального понимания. Но даже в этом случае стратегия ока­залась достаточно успешной. В ней были и взлеты, и паде­ния. Степень колебаний рынка выросла многократно, и мне потребовалась немалая выдержка, чтобы не закрыть свои короткие позиции.

Глава 7 Мой взгляд на 2008 год

В книге «Алхимия финансов» я проводил эксперимент в ре­жиме реального времени, в рамках которого документиро­вал процесс принятия решений в качестве управляющего хеджевым фондом. Я повторю это упражнение в данной книге.

1 января 2008 года

Теория рефлексивности не позволяет делать никаких точ­ных прогнозов. Однако она позволяет формулировать пред­положения о путях будущего развития.

Подходит к концу 60-летний период кредитной экспан­сии, основанной на способности Соединенных Штатов пользоваться своим положением в центре глобальной фи­нансовой системы и контролем над всемирной резервной валютой. Нынешний финансовый кризис будет иметь более жесткие и долгосрочные последствия, чем любой аналогич­ный кризис в прошлом. Центральные банки, как и раньше, смогут временно повысить уровень ликвидности, поэтому острую фазу кризиса удастся преодолеть; мировая банков­ская система не рухнет, как это было в 1930-х годах. Однако во всех прежних случаях за кризисом следовал новый пе­риод экономического роста, стимулировавшийся легкодо­ступными деньгами и ростом новых форм кредитования. В этот раз рост возобновится гораздо позже. Способность

Федеральной резервной системы снизить учетные ставки будет ограничена нежеланием остального мира держать доллары и выраженные в них долгосрочные облигации. Не­которые новые финансовые инструменты показали свою несостоятельность, и их использование прекратится. Не­которые крупные финансовые учреждения объявят себя банкротами, а получать кредиты станет сложнее. Размер кредита относительно величины обеспечения, безусловно, снизится, а стоимость кредитования возрастет. Снизится желание занимать деньги и брать на себя риски. Один из основных источников кредитной экспансии — дефицит текущего торгового баланса США — сейчас находится на максимальном уровне. Все это приведет к негативным по­следствиям для американской экономики.

Можно ожидать долгосрочных изменений в принципе функционирования банков, в частности инвестиционных. Эти отрасли с 1972 года развивались в условиях слабого регулирования, что позволило им запустить на рынок не­которые более современные продукты. Я предполагаю, что этот тренд изменит свое направление. Регуляторы попы­таются снова получить контроль над деятельностью фи­нансовой отрасли. Насколько далеко они смогут продви­нуться, зависит от степени разрушительности кризиса. Если речь пойдет о деньгах американских налогоплатель­щиков, в процесс будет вовлечен Конгресс США. В конце 1980-х годов акции финансовых компаний составляли 14% общего объема капитализации американского фондового рынка, в конце 1990-х годов этот показатель составил 15%, а пик в 23% был достигнут в 2006 году. Я рассчитываю, что в течение ближайших десяти лет этот процент существен­но снизится. (По состоянию на 14 марта 2008 года он со­ставлял 18,2%.)

Тем не менее нет оснований для предсказания длительно­го периода сокращения кредитования или экономического спада в мире в целом благодаря активной работе противо­борствующих сил. Китай, Индия, а также некоторые нефте­добывающие страны находятся в периоде динамичного развития, которое вряд ли может быть существенно затор­можено финансовым кризисом и рецессией в Соединенных Штатах. Рецессия в США будет смягчаться сама собой по мере снижения дефицита текущего платежного баланса страны.

Соединенные Штаты во времена правления админи­страции Буша-младшего не смогли удержать надлежа­щее политическое лидерство и в результате пострадали от существенного снижения власти и влияния в мире. Вторжение в Ирак тесно связано с ростом цен на нефть и отказом всего мира хранить свои валютные запасы в долларах. Рецессия в США вкупе с ростом в Китае, Индии и нефтедобывающих странах приведет к еще большему снижению влияния и силы Соединенных Штатов. Суще­ственная часть денежных резервов, которые в настоящее время хранятся в виде обязательств правительства США, будет конвертирована в физические активы. Это приве­дет к продолжению бума на товарных рынках и создаст инфляционное давление. Снижение роли доллара как общепринятой резервной валюты будет иметь долгосроч­ные политические последствия и пробудит к жизни при­зрак слома существующего мирового порядка: мы будем вынуждены пройти через период высокой неуверенности и разрушения финансового благосостояния, пока не уста­новится новая система.

Конечно, я теоретизирую. Но теория сама по себе, даже подкрепляемая фактами, не ведет нас вперед. Приходится перешагивать ее границы. Иными словами, пришло время догадок.

Сейчас, в начале 2008 года, я замечаю, что финансо­вый рынок слишком озабочен кризисом ликвидности и недостаточно осведомлен о долгосрочных последствиях ситуации. Центральные банки сделают все, чтобы обеспе­чить рынки ликвидностью. Они уже предоставили рынкам крупные суммы под залог более широкого набора инстру­ментов обеспечения кредитов, чем когда-либо раньше. Поэтому можно предположить, что острая стадия кризиса скоро завершится, однако падение еще продолжится. И ин­весторы, и население в целом неверно понимают ситуацию, полагая, что финансовые органы — Федеральная резерв­ная система и правительство — сделают все возможное для предотвращения рецессии. Мне же представляется, что те не имеют подобного намерения: отчасти из-за бума на то­варных рынках, отчасти из-за уязвимости доллара (и оба этих фактора взаимно усиливают действие друг друга). Се­годня мало кто хочет хранить сбережения в долларах; их держатели готовы диверсифицировать свои активы. Спрос на главную альтернативную валюту, евро, уже поднялся до небывалых высот, и есть большие основания для про­должения этого роста. Рост курса китайского ренминби (также называемого юанем) относительно евро привел к огромным торговым трениям между Китаем и Европой, и процесс еще не завершился. Я полагаю, что курс ренминби будет продолжать расти, и, возможно, с еще более высокой скоростью. Премия по форвардным сделкам с ренминби уже составляет свыше 8% годовых, и мне представляется, что реальный курс будет еще выше, хотя я пока и не могу сказать, насколько. Действия китайских руководителей сложно просчитать, но есть ряд причин, по которым им стоит двигаться в этом направлении. Самая важная состо­ит в угрозе протекционизма со стороны США, а теперь еще и Европы. Рост курса валюты позволяет снизить напряже­ние, связанное с избыточным положительным торговым балансом. Он также помогает снизить ценовую инфляцию, которая становится для Китая реальной проблемой. Так как инфляция зависит в основном от цены импортируемой нефти и продовольствия, рост курса национальной валю­ты является прямым противоядием от этого. В прошлом существовало серьезное противодействие высокому курсу ренминби со стороны сельскохозяйственного сектора; но с ростом цен на продовольствие оно уже не будет значи­мым. И это к лучшему. Однако рост курса ренминби ведет к возникновению проблем, смысл которых многие не по­нимают до конца.

Проблема Китая заключается в том, что реальная стои­мость денег уже стала почти отрицательной, а ускоренный рост курса валюты лишь ухудшает ситуацию. Это приводит к созданию пузыря, связанного с активами. Процесс уже на­чался. Наблюдается подъем в сфере недвижимости, фондо­вый индекс Шанхайской биржи вырос на 97% в 2007 году, а с июля 2005 года (когда закончился четырехлетний «медве­жий» тренд на рынке) рост составил 420%. По причинам, о которых я подробно расскажу чуть ниже, этот пузырь нахо­дится лишь на начальном этапе развития, однако в будущем избежать финансового кризиса станет крайне сложно.

Проблема США состоит в том, что рост ренминби при­ведет к росту цен в розничных сетях, подобных Wal-Mart. Небольшая инфляция в условиях рецессии может быть и полезной, однако Федеральная резервная система долж­на озаботиться стабильностью валюты. Я думаю, что ФРС будет постепенно снижать учетную ставку (возможно, на 0,25% по итогам каждого заседания Комитета по операциям на открытом рынке), однако в какой-то момент ставки по долгосрочным кредитам не снизятся, как ожидается, а нач­нут подниматься. В этот момент ФРС и достигнет пределов своей способности стимулировать экономику. Опять-таки я не знаю, когда именно этот момент наступит, но предпо­лагаю, что все начнется скорее раньше, чем позже.

В большинстве экономических прогнозов указывается, что возможность рецессии составляет менее 50%. Такая логика мне непонятна. Через пять лет жилье будет стоить как минимум на 20% дешевле, чем сейчас, — то есть цены будут соответствовать доходам американских семей. При­чем сначала цены упадут даже ниже нормы, что позволит расчистить рынок. Пока что, как показывают статистиче­ские данные, улучшения на рынке не происходит. Паде­ния такого масштаба обязательно влияют на объемы по­требительских расходов, занятости и деловой активности в целом.

Единственной противостоящей этому силой мог бы стать сильный экспорт, но в условиях общего замедления роста во всем мире его объем также будет снижаться. Величи­на потребительских расходов оказалась на удивление эла­стичной, и заметно заблуждение в сторону положительного видения будущего: 65% владельцев домов ожидают умерен­ного роста их стоимости. Согласно моей теории подъема-спада, в дальнейшем участники рынка будут оценивать си­туацию негативно (также заблуждаясь на этот счет), пока экономика не вернется к нормальному состоянию. Неясно, находимся ли мы в процессе рецессии сейчас, но я не сомне­ваюсь, что мы скатимся в нее в 2008 году.

Еще не до конца понятно, что произойдет с финансо­выми учреждениями. По итогам года обнаружится ряд неприятных сюрпризов, а рецессия приведет к дальней­шему развалу. Учреждениям есть что терять. СDО, при­вязанные к коммерческой недвижимости (в особенности к крупным розничным торговым центрам), могут легко рухнуть. Банки торговали кредитными дефолтными сво­пами, привязанными к их балансовым счетам, так что с развитием рецессии не исключен ряд дефолтов. Рынки не будут уверены до конца, знают ли они обо всех негласных обязательствах. Крупнейшие инвестиционные банки до сих пор старательно пополняли свои балансы за счет уве­личения капитала (в основном за счет суверенных фон­дов), и это позволяло считать, что банковская отрасль мо­жет быть спасена. Но аппетиты инвестиционных банков могут в скором времени насытиться. И тогда риски бу­дут перенесены на тех, кто не осознает их в полной мере, и цена, которую заплатят первые инвесторы, может ока­заться слишком высокой.

Скорее всего, Европа пострадает так же сильно, как и Со­единенные Штаты. В особенно уязвимом положении нахо­дятся Испания, имеющая собственный пузырь в области недвижимости, и Великобритания, с учетом важности Лон­дона как финансового центра. Европейские банки и пенси­онные фонды даже больше, чем американские, перегруже­ны сомнительными активами, а завышенный курс евро и фунта стерлингов негативно повлияет на европейскую эко­номику. Японская экономика также развивается не очень хорошо. Вместе взятые, развитые страны составляют 70% всей мировой экономики. Тем не менее я не уверен, что вся мировая экономика попадет в состояние рецессии. В нефте­добывающих странах и ряде развивающихся экономик пре­валирует положительная динамика. Принято считать, что, когда Америка чихает, простужается весь мир. Это было справедливо раньше, но не теперь.

Китай проходит период радикальной структурной трансформации, которую усиливает пузырь в сфере ак­тивов вместе с отрицательными реальными процентны­ми ставками. Государственные предприятия передаются в частное владение, в результате крупные пакеты акций предприятий нередко попадают в руки их руководителей. Толковые руководители госпредприятий ранее были вы­нуждены подрабатывать на стороне; теперь же им гораз­до выгоднее зарабатывать деньги для компаний, которые начинают переходить в их собственность. Акции компа­ний, обращающиеся на Шанхайской фондовой бирже, могут показаться переоцененными (цена акции может в сорок раз превышать ожидаемые доходы будущего года), но такая стоимость вполне может стать оправданной, если изменится мотивация руководства этих компаний. Несомненно, пузырь уже формируется, однако пока на­ходится на ранней стадии, и его развитие поддерживают достаточно мощные силы. Экономическая элита готова с радостью поменять нынешние приработки на владение собственностью, которую можно передать своим наслед­никам. Менеджеры огромного количества компаний жаж­дут освобождения от государственной собственности и делают все, чтобы этот процесс не прервался. Нет ничего более выгодного, чем инвестирование в пузырь на ранних этапах его развития.

Я посетил Китай в октябре 2005 года и, хотя уже не за­нимался активными инвестициями, заметил огромные возможности для инвестирования, возможно, лучшие, которые я видел за время своей карьеры. Китайская эко­номика росла в течение последнего десятилетия более чем на 10% ежегодно, однако корпоративные доходы росли с меньшей скоростью. После небольшого периода эйфории, свойственного всем развивающимся рынкам, рынок акций начал двигаться по «медвежьему» тренду, сохранявшемуся в течение последних четырех лет. Лишь недавно правитель­ство объявило схему, по которой в течение двух лет при­надлежащие государству пакеты акций будут выведены на рынок. Возможно, это был шанс всей моей жизни, но я не хотел возвращаться к активному управлению деньгами, а кроме того, не мог найти надежного китайского партнера. Мы произвели некоторые инвестиции в Китай, но, как всег­да, недостаточные. С тех пор индекс Шанхайской биржи вы­рос более чем на 400%.

Китай оказывает значительное влияние на экономи­ку других развивающихся стран. Его сырьевые аппетиты огромны, и развитие китайской экономики явилось основ­ной причиной подъема в отрасли транспортировки сырья и сухих грузов. Несмотря на ожидаемое снижение темпов роста мировой экономики, цена железной руды (основным потребителем которой является Китай) может вырасти в следующем году минимум на 30%. Китай начал активно скупать добывающие, перерабатывающие и нефтяные ком­пании. Также он готов к пролонгации долгосрочного кре­дита на льготных условиях для африканских стран. Китай вступил в борьбу с Западом за право направлять финансо­вые потоки в Африку и стал основным торговым партнером многих государств этого континента. (Также он понемногу становится основным виновником развития парникового эффекта, но это не относится напрямую к обсуждаемому нами вопросу.)

Несомненно, рецессия в развитом мире негативно повли­яет на объем китайского экспорта, однако сама экономика Китая, его инвестиции и экспорт в третьи страны смогут компенсировать этот эффект. Темпы роста снизятся, но рост пузыря, подогреваемый отрицательными реальными процентными ставками, продолжится. Фондовый индекс не будет расти так же быстро, как в прошлом году (не ис­ключено, что он вообще не будет расти), однако продолжат­ся новые эмиссии и нарастание объема самого рынка. Более выраженной станет структурная трансформация экономи­ки. Убыточные государственные предприятия начнут ис­чезать, а доминировать станут так называемые «суперго­спредприятия» — компании, созданные на основе прежних госпредприятий, хорошо управляемые и имеющие реальное подкрепление высокой цене своих акций в виде активов, полученных от материнской компании. Процесс отчасти будет напоминать то, что я называл манией слияния в главе «Олигополизация Америки» в книге «Алхимия финансов», но будет гораздо более драматичным. Он определенно за­кончится в ближайшие годы, и не факт, что плохо. По моему мнению, Китай сможет преодолеть нынешний финансовый кризис и следующую за ним рецессию и наберет значитель­ную силу.

Долгосрочная перспектива Китая выглядит неопреде­ленной. Не вызовет удивления, если развивающийся в на­стоящее время пузырь приведет к финансовому кризису через несколько лет. Я уже давно сказал, что коммунизм в Китае придет к концу вследствие капиталистического кризиса. И наоборот, трансформация Китая в страну с ка­питалистической экономикой может произойти и без фи­нансового кризиса. В любом случае Китай бросит вызов превосходству США гораздо раньше, чем ожидалось, ког­да Джордж Буш был избран на пост президента. Это будет настоящим ударом для Project for a New American Century! Одной из важнейших задач новой администрации станет увязка интересов растущего Китая с устоявшимся миро­вым порядком.

На Рождество 2006 года я посетил Индию и был впечат­лен потенциалом для инвестирования в этой стране — еще большим, чем в Китае. Индия — демократическая страна с властью закона. Кроме того, инвестировать в Индию легче с технической точки зрения. Основные рыночные показате­ли с того времени возросли в разы. Например, темпы роста Индии тогда составляли 3,5% в год (чуть выше, чем темпы прироста населения), сейчас же почти удвоились. Осно­вы экономической реформы были заложены нынешним премьер-министром Манмоханом Сингхом в его бытность министром финансов почти десять лет назад. Потребова­лось некоторое время для изменения динамики развития экономики в стране, катализатором чего явилась успешная деятельность по аутсорсингу услуг в области информаци­онных технологий. В прошлом году Индия обеспечивала примерно половину вновь созданных рабочих мест в этой отрасли во всемирном масштабе, но даже сейчас числен­ность людей в этой отрасли составляет менее 1% от величи­ны всего занятого населения страны. Отрасль уже прошла пик своей прибыльности. Наблюдается нехватка квалифи­цированного труда, а норма прибыли снижается из-за ро­ста курса национальной валюты. Тем не менее положитель­ная динамика распространилась на всю экономику.

Наиболее ярким примером является рост бизнеса братьев Амбани. Когда их отец, основатель Reliance Industries, умер, братья разделили его империю между собой и теперь пы­таются превзойти друг друга. Их деятельность распростра­няется на множество сфер: нефтепереработку, нефтехимию, добычу природного газа на шельфе Индии, финансовые услуги, даже производство мобильных телефонов. Добыча газа позволит Индии оставаться независимой с точки зре­ния обеспечения энергоносителями на протяжении сле­дующих нескольких лет. Мукеш Амбани использует деньги, полученные от нефтегазового бизнеса, для развития сети Reliance Retail, поставляющей продукты питания непосред­ственно от производителей конечным потребителям; этот проект позволяет более чем вполовину сократить наценку для конечного потребителя.

И хотя инфраструктура Индии отстает от китайской, ин­вестиции в экономику этой страны начинают расти — как за счет роста накоплений внутри страны, так и за счет при­тока капитала из нефтедобывающих стран Персидского за­лива, в которых работает много выходцев из Индии. Поэто­му я ожидаю, что индийская экономика будет развиваться нормально, хотя нельзя исключать коррекции на фондовых рынках, связанной с тем, что результаты уже не столь вы­дающиеся, как прежде.

Еще один источник силы мировой экономики находит­ся в некоторых нефтедобывающих странах Ближнего Вос­тока (я не рассматриваю в этой книге российский рынок). Они аккумулируют резервы с потрясающей скоростью: в 2006 году их прирост составлял 122 миллиарда долларов, расчетная величина прироста 2007 года оценивается при­мерно в 114 миллиардов долларов, а общий уровень — около 545 миллиардов долларов. Эти страны готовы вкладывать­ся в различные активы (а не только в облигации, номини­рованные в долларах США), в каждой из них созданы су­веренные фонды, размер активов которых быстро растет. Страны Персидского залива приняли решение инвести­ровать в собственную экономику, чтобы развивать доступ к дешевым источникам энергии, строить нефтеперегонные и нефтехимические предприятия, расширять производство алюминия и т.д. Единственным фактором, сдерживающим это развитие, является нехватка рабочей силы и оборудова­ния. Решив благодаря своим конкурентным преимуществам эти проблемы, страны вполне могут стать доминирующей силой в этих отраслях. Власти эмирата Абу-Даби решили создать метрополис, способный конкурировать с Дубаем. Имея резервы в объеме, превышающем триллион долларов, и население в размере 1,6 миллиона человек (80% из кото­рых иностранцы), они вполне могут себе это позволить. Ускоренное развитие создало инфляционное напряжение, а следовательно, и основание для отказа привязки валют к доллару. Кувейт уже это сделал, но другие страны, в особен­ности Саудовская Аравия, отказались последовать за ним — во многом из-за сильного политического давления со сто­роны Вашингтона. Привязка к доллару вкупе со внутренней инфляцией привела к появлению отрицательных реальных процентных ставок. Фондовые рынки стран Персидского залива оправляются от серьезного краха, последовавшего за первоначальной эйфорией, а отрицательные реальные про­центные ставки привлекают капитал из-за границы, точно так же как в Китае.

В этом и заключается негативный эффект привязки к дол­лару, хотя в странах Персидского залива (не включающих в данном случае Кувейт) нет системы валютного коридора. Я считаю, что динамика их развития достаточно сильна — несмотря на политические риски, вызываемые позицией Ирана, — и позволит выдержать общемировое замедление. Любое снижение процентных ставок в Соединенных Шта­тах усилит желание Востока отказаться от привязки к дол­лару.

Важными игроками международной финансовой систе­мы становятся суверенные фонды. Их размер в настоящее время составляет, по некоторым оценкам, около 2,5 трил­лиона долларов, и они быстро растут. Они уже инвестиро­вали 28,65 миллиарда долларов в ослабленные финансовые учреждения. (Для сравнения: Китай разместил в Африке 5 миллиардов долларов.) Можно ожидать, что суверен­ные фонды смогут превратиться в кредиторов и инвесто­ров «последней надежды», — чем-то это будет напоминать роль, которую играла Япония после краха фондового рынка в 1987 году. Однако суверенные фонды более диверсифици­рованы, чем тогдашние японские финансовые учреждения; видимо, пути их дальнейшего развития будут расходить­ся. Скорее всего, финансовый кризис повысит степень за­интересованности стран Запада в таких структурах. Не стоит забывать о политическом противодействии, с кото­рым столкнулась китайская госкорпорация China National Offshore Oil Corporation, пытавшаяся приобрести Unocal, или DP World, компания из Дубая, желавшая получить кон­троль над американскими портами. Можно себе предста­вить, с какой охотой суверенные фонды предпочтут инве­стировать в развивающиеся страны, причем единственным ограничением будет лишь способность этих стран принять то или иное количество капитала. По всей видимости, это приведет к положительной динамике развития экономики стран, получающих капитал. Суверенные фонды, скорее всего, станут важнейшими заинтересованными сторонами и в экономике США, если не столкнутся с серьезными про­текционистскими мерами.

Остается вопросом, в какой именно момент глобальное замедление превратится в глобальную рецессию. По всей видимости, развивающиеся страны переживут ее лучше, чем развитые. В ряде случаев можно ожидать периодиче­ских разворотов тенденции, когда инвестиции в добываю­щие отрасли могут привести к образованию избыточных производственных мощностей.

Лучшей стратегией в 2007 году было открытие длинных позиций на развивающихся рынках и коротких — на рын­ках развитых стран. Я ожидал сходного развития событий в 2008 году, с единственным исключением: я рассчитывал сме­стить акцент в своей стратегии на короткие позиции. В связи с тем, что мой фонд, прежде бывший в чистом виде хеджевым фондом, превратился в попечительский фонд, а моя роль в его управлении уменьшилась, я не считаю возможным рас­сказывать в деталях о структуре нашего инвестиционного портфеля, как я делал в книге «Алхимия финансов». Тем не менее я могу резюмировать мою инвестиционную стратегию на 2008 год в одном предложении: короткие позиции по аме­риканским и европейским акциям, десятилетним облигаци­ям правительства США и американскому доллару; длинные позиции по акциям Китая, Индии и стран Персидского за­лива, а также валют, не привязанных к доллару.

6 января 2008 года

Эксперимент в режиме реального времени стартовал более удачно, чем мы предполагали. Мы зарабатываем деньги как на коротких, так и на длинных позициях, а также на валютах. Против нас работает только короткая позиция по десятилет­ним облигациям правительства США, но это было вполне ожидаемо: облигации и акции обычно движутся в противо­положных направлениях. Я открыл позицию, предполагая, что делаю это слишком рано, но по мере ослабления доллара мое решение будет казаться все более правильным, а пока что оно снижает степень волатильности всего портфеля. Так как наш фонд является попечительским, а не обычным хеджевым фондом, наша система инвестирования достаточно проста: мы не вкладываем в какое-либо из направлений инвестиро­вания более половины нашего капитала. Тем не менее стои­мость фонда выросла за три дня торгов более чем на 3%.

Я начал думать о том, когда стоит закрывать короткие по­зиции. Очевидно, что время пока не пришло. Рынок толь­ко начал признавать угрозу рецессии; ему еще предстоит упасть ниже минимального уровня 2007 года. В следующие шесть месяцев следует ожидать скорее негативных сюр­призов. Я не верю в то, что действующая администрация способна предпринять какие-либо политические шаги, способные значительно улучшить ситуацию. Рынок может достичь дна быстрее, чем пройдет первое полугодие, но точ­ный момент я угадать не могу.

10 марта 2008 года

Основная картина развития событий уже была нарисована в моем прогнозе на 2008 год, однако в последнее время про­изошло несколько небольших отклонений, которые приве­ли к существенным последствиям как для общего хода со­бытий, так и для нашей инвестиционной деятельности.

• Проблемы на финансовом рынке оказались серьез­нее, чем я думал. Начали распадаться целые рынки, о существовании которых я даже и не догадывался, например рынки муниципальных облигаций, размер купона по которым определяется в ходе аукциона. Раз­рыв между кредитными ставками растет, так же как и потери участников рынка. Банки и брокеры подняли свою нормативную маржу, а хеджевые фонды, ранее ориентированные на заемный капитал, вынуждены перестраивать свою деятельность. Некоторые из них ликвидируются. Однако это еще не предел — пока что не произошло существенных событий на рынке кредитных дефолтных свопов. Скорее всего, на первый квартал 2008 года придется максимальное количество списаний вследствие убытков. Можно ожидать, что в последующих кварталах этот процесс продолжится, но не в таких масштабах.

• Товарные рынки оказались сильнее, чем я ожидал. Рост цен на железную руду составил 60%, а не 30, как я предполагал. Цена золота приближается к 1000 дол­ ларов за унцию.

• Федеральная резервная система повела себя жестче, чем я предполагал. Федеральная учетная ставка была снижена на беспрецедентную величину в 0,75% по ито­ гам внеочередной встречи 22 января и еще на 0,25% — по итогам плановой встречи 30 января.

• Несмотря на столь серьезные шаги, ФРС не могла понизить величину ипотечных ставок, но не по той причине, о которой я думал. Она расширяла кредитные спрэды, но не делала кривую доходности рынка обли­ гаций более крутой, вследствие чего ипотечные ставки продолжали расти. Доходность десятилетних облига­ ций правительства США резко упала, и наша короткая позиция стала обходиться нам слишком дорого.

• Индийский рынок испытал серьезное падение. Мы не смогли закрыть наши длинные позиции и, выра­ жаясь боксерской терминологией, получили «прямой удар в подбородок». Потери на индийском (и в еще большей степени китайском) рынке практически съели все доходы нашего макросчета. В результате мы практически ничего не заработали на наших инвестициях.

Увеличив размер нашей короткой позиции по доллару, американским и европейским индексным ценным бума­гам и акциям финансовых организаций, а также несколько снизив размер коротких позиций по правительственным облигациям, мы смогли, как я считаю, выстроить сильную позицию на ближайшее будущее. Я ожидаю, что акции фи­нансовых учреждений опустятся ниже январского мини­мума, однако рынок в целом останется на прежнем уровне. Не исключено, что эта ситуация приведет к активной скуп­ке акций, однако я предполагаю, что в ближайшие месяцы рынок достигнет еще более низких значений.

У нашей компании появился новый руководитель управ­ления инвестиций. Это позволит мне дистанцироваться от рынков. Мы собираемся закрыть все или некоторые наши короткие позиции в акциях финансовых компаний и, воз­можно, открыть длинные позиции по некоторым акциям, выигрывающим от слабого доллара, а затем открыть новые короткие позиции при начале ралли. Новый руководитель управления инвестиций хорошо знает рынок облигаций. Он аккумулирует некоторые индексы рынка закладных, имеющие высокий рейтинг, и намеревается потом увели­чить наши короткие позиции по долгосрочным облигаци­ям правительства.

16 марта 2008 года

Это была непростая неделя. Продолжился отток заемных средств из хеджевых фондов, некоторые из них были лик­видированы в принудительном порядке, что повлияло на снижение курса акций и увеличило кредитные спрэды. Доллар вновь упал до рекордных величин, евро преодо­лел уровень 1,55 доллара, а иена — уровень 100 к доллару. Усиливается давление на валютных рынках. Китайская валюта, так же как и валюты стран Персидского залива, все сильнее сопротивляется привязке к доллару. В чет­верг рынок начал подозревать, что компания Веar Stearns готова объявить дефолт по своим обязательствам, что за­ставило ФРС приступить в пятницу к ее спасению путем открытия кредитного окна для Веаr при посредничестве JP Morgan. Паника ощутима почти на физическом уров­не. Мы вновь увеличили короткие позиции по доллару, но при этом начали играть против снижения на фондовом рынке и увеличили долю правительственных облигаций. В пятницу мы также купили несколько акций Веаr Stearns и продали несколько кредитных дефолтных свопов Веаr Stearns (мы впервые попробовали поиграть на этом рынке) в расчете на то, что Веar Stearns будет продана с аукцио­на Федеральной резервной системой в течение выходных.

Это окончательная ставка в игре, которая либо сыграет в понедельник, либо будет забыта навсегда. По состоянию на сегодняшний день результат нулевой; наш макросчет зарабатывает деньги, а остальная часть фонда несет поте­ри. Мы можем лишь заключить, что наш портфель менее подвержен колебаниям, чем сами рынки. Было бы неплохо увидеть прибыль.

20 марта 2008 года

Еще одна неделя, наполненная событиями. Компания Веаг Stearns не была продана с аукциона — она была про­дана JP Morgan по цене 2 доллара за акцию. Мы были пра­вы наполовину: мы заработали на кредитных дефолтных свопах, однако потеряли на акциях, так что четкого ре­зультата получить не удалось. Акционеры Веаr чуть ли не визжат от возмущения, но, по всей видимости, не имеют реальной силы. Мы забыли учесть тот факт, что Веаг не особенно любима истеблишментом, и ФРС с удоволь­ствием воспользовалась случаем, чтобы отказаться от по­творствования моральным рискам и наказать акционеров компании.

Рынки были шокированы решением ФРС, и в понедель­ник мы столкнулись с настоящим валом продаж. Мы вос­пользовались случаем, чтобы закрыть остававшиеся корот­кие позиции по финансовым бумагам, и к утру вторника практически не зависели от состояния рынка акций, по­ставив на то, что компания Lehman Brothers, на которую на­чалась охота в понедельник, сможет выдержать испытание. Мы оказались правы, а после того как ФРС снизила ставки еще на 0,75%, началось лучшее ралли года. Ожидалось, что оно продлится несколько недель, однако фондовый рынок нарушил все правила и развернулся в среду. В каждом про­цессе подъема-спада наступает момент, когда кажется, что нормальные правила больше неприменимы, хотя это не всегда так. В этот раз ситуация была понастоящему нео­бычной, что подтвердило мой тезис о том, что этот кризис не похож на другие. Помимо всего прочего доллар начал свое ралли во вторник, что принесло для макросчета неко­торые убытки. С этого дня фонд будет убыточным до конца года. Долларовое ралли привело к закрытию спекулятив­ных позиций, иногда вынужденному, иногда техническому. Я планирую придерживаться прежних позиций, хотя и го­тов к дальнейшим потерям. Одно из преимуществ неболь­шой доли заемного капитала состоит в том, что я могу себе позволить такие убытки.

Я должен завершить свой эксперимент в режиме реаль­ного времени, так как моя рукопись должна быть направле­на в издательство. Я бы предпочел завершить эксперимент с прибылью для всего фонда, а не только макросчета, однако для целей этой книги текущий результат представляется более приемлемым. Мы все находимся в периоде прину­дительного сокращения доли заемных средств в биржевых транзакциях и разрушения финансового благосостояния. Этого трудно избежать.

23 марта 2008 года

Когда я писал заключение к моей книге, то понял, чего можно ожидать до конца 2008 года. Именно это новое по­нимание будет руководить моими инвестиционными ре­шениями. Я закончу мой эксперимент в режиме реального времени следующими словами.

По всей видимости, правительству США придется ис­пользовать средства налогоплательщиков, чтобы остано­вить дальнейшее снижение цен на жилье. Пока этого не произошло, снижение будет продолжаться и усиливать само себя: люди будут отказываться от домов, стоимость ко­торых стала ниже обязательств по закладным; следователь­но, все больше финансовых учреждений будут становиться банкротами, что приведет к росту рецессии и повсеместно­му отказу от доллара. Администрация Буша и большинство экономических прогнозов не учитывают того факта, что рынки могут толкать сами себя вниз точно так же, как они делают это при росте. Их ожидания, что жилищный рынок сам определит дно падения, сбудутся гораздо позже, чем они рассчитывают.

Глава 8 Некоторые рекомендации относительно дальнейшей политики

Думается, что давать рекомендации относительно даль­нейшей политики сейчас рано. Во-первых, для взвешенных суждений нужно дистанцироваться от рынков, а я сейчас слишком вовлечен в их деятельность. Во-вторых, от нынеш­ней администрации не следует ожидать слишком многого. Многие новые инициативы будут ждать нового президента, и представляется, что только представитель Демократиче­ской партии сможет изменить положение и повести нацию в другом направлении. В-третьих, ситуация крайне серьез­на, и новые политические инициативы подлежат серьезно­му обсуждению. Поэтому все, что будет сказано ниже, стоит рассматривать в качестве предмета для размышления, а не однозначных выводов.

Очевидно, что рассвирепевшая и временно свихнув­шаяся финансовая отрасль приносит беспорядок во всю экономику. В это необходимо вмешаться. Формирование кредитного рынка является по своей сути рефлексивным процессом. Для того чтобы избежать крайностей, этот про­цесс нужно регулировать. Однако регуляторы не только живые люди, но и бюрократы. Значительный перевес в сто­рону регулирования может существенно затормозить эко­номическую деятельность, поэтому большой ошибкой стал бы возврат к условиям, существовавшим после Второй ми­ровой войны. Доступность кредита увеличивает не только производительность, но и гибкость и инновационность.

Мир полон неопределенности, и рынки смогут адаптиро­ваться к изменяющимся условиям гораздо лучше, чем бю­рократы. Однако рынки не просто пассивно адаптируются, но и активно участвуют в определении дальнейшего хода событий. Они могут создать нестабильность и неуверен­ность, поэтому так ценна их способность к гибкости. Это необходимо принять во внимание при формулировании макроэкономической политики. Для поддержания эконо­мической стабильности рынкам следует уделить макси­мальное внимание.

Крайности на финансовых рынках во многом были связаны с неспособностью регуляторов осуществлять достаточный контроль. Некоторые из новых финансо­вых инструментов и методов базировались на неверных представлениях. Они показали свою несостоятельность и должны быть запрещены. Другие же позволяют рас­пределить риски или обеспечить защиту от них, а следо­вательно, должны быть сохранены. Регуляторам следует лучше понять суть недавних инноваций и не предостав­лять управление рисками самим участникам. Системные риски должны управляться регулирующими органами, которые должны получать достоверную информацию. Участники, в том числе хеджевые и суверенные фонды, а также другие организации, не являющиеся в настоящее время объектом контроля, должны предоставлять такую информацию, даже если им это кажется затратным и об­ременительным. По сравнению с издержками в результа­те разрушения системы эти затраты представляются не­существенными.

Моральный риск является сложной, но разрешимой проблемой. Давайте признаем: когда финансовая система находится под угрозой, уполномоченные органы должны вмешаться в ситуацию. Это может не нравиться кредит­ным организациям, поскольку ограничивает прибыльность бизнеса, но они должны понять, что регуляторы, по сути, призваны их защитить. И за такую защиту нужно платить. Регуляторы же должны нести ответственность в случаях, когда ситуация выходит из-под контроля, а следователь­но, должны предпринимать шаги по спасению участников рынка.

За последние несколько лет ситуация вырвалась из-под контроля: финансовой индустрии было позволено стать слишком прибыльной и слишком большой. Самым важ­ным уроком нынешнего кризиса должно стать то, что упол­номоченные учреждения должны контролировать не толь­ко объем денежной массы, но и процессы формирования кредитного рынка, условия кредитования. Монетаризм является неверной доктриной. Денежная масса и кредит не идут рука об руку. Нужно заботиться не только об ин­фляционной составляющей зарплат, но и о предотвраще­нии возникновения пузырей, связанных с активами: ведь цены активов зависят не только от доступности денег, но и от желания кредитовать. Можно возразить, что обязан­ность контролировать стоимость активов заставит кон­тролирующие органы выполнять слишком много рутин­ной работы. Это было бы так, если бы задача таких органов состояла лишь в механическом применении правил. Но их работа гораздо более сложна. Они вовлечены в тонкую игру управления ожиданиями и используют для этого все мето­ды, присущие манипулятивной функции и направленные на изменение ситуации в своих интересах. Это настоящее искусство, и его нельзя ограничивать научными рамками. Алан Гринспен в свою бытность главой ФРС был настоя­щим мастером в применении манипулятивной функции. К сожалению, будучи слишком привержен рыночному фундаментализму, он применил свой талант для защиты неверной позиции.

И пузырь в жилищной отрасли, и сверхпузырь характе­ризуются крайне высокой степенью использования заем­ных средств. Это происходило при поддержке изощренных моделей управления рисками, которые позволяли оцени­вать известные риски, однако игнорировали неуверен­ность, присущую рефлексивности. Регуляторы обязаны были обеспечить контроль над степенью использования заемных средств даже ценой отказа от другой деятельно­сти. И отчасти они его осуществляли. Существуют требо­вания по нормативу маржинального капитала, хотя они и потеряли во многом смысл из-за огромного количества об­ходных путей. Ипотечные ценные бумаги и другие синте­тические инструменты никогда не контролировались, так как были введены в действие в эру рыночного фундамен­тализма. Контроль уровня заемных средств в рыночных сделках снизит как размер, так и прибыльность финан­совой отрасли, но такой контроль необходим в интересах общества.

Кредитный кризис мог бы быть ослаблен путем созда­ния клиринговой организации или биржи кредитных дефолтных свопов. Рынок подобных контрактов составляет 45 триллионов долларов, и держатели контрактов совер­шенно не уверены в защищенности их контрагентов. В слу­чае дефолта некоторые контрагенты, скорее всего, не смо­гут исполнить свои обязательства. Эта перспектива висит над рынком подобно дамоклову мечу, и, возможно, именно она повлияла на решение ФРС, не позволившее рухнуть Веаr Stearns. Создание клиринговой компании или биржи с адекватной структурой капитала и жесткими требования­ми по уровню маржи, в ведение которой были бы переда­ны все существующие и будущие контракты, позволило бы разрешить нынешнюю ситуацию.

Что же делать с беспорядком, возникшим из-за лоп­нувшего пузыря на жилищном рынке? Обычные моне­таристские и фискальные меры по противодействию ци­кличности можно применять, только пока они работают. В данном случае ограничиться ими не удастся. Поэтому представляется желательным позволить максимально­му числу людей сохранить свои дома. Это относится и к держателям субстандартных закладных, и к тем, раз­мер закладных которых превышает стоимость домов. Их можно считать жертвами пузыря на жилищном рынке, заслуживающими послаблений. Однако послабления мо­гут оказаться коварными: дело в специфике ипотечных кредитов, ценность которых обеспечивается возмож­ностью лишения заемщика права выкупа заложенного имущества. В большинстве других стран должники не­сут личную ответственность, а в Соединенных Штатах у кредиторов есть только один инструмент обеспечения выполнения обязательств — лишение права выкупа. С другой стороны, подобные лишения права выкупа сни­жают стоимость жилья и способствуют дальнейшему па­дению рынка. Кроме того, они достаточно затратны для всех вовлеченных сторон и приводят к раскручиванию негативных эффектов. Что можно сделать для баланси­ровки этих факторов? Решению этого вопроса я посвятил больше всего времени. Я даже привлек мой фонд, Инсти­тут «Открытое общество». Представляю вам свои пред­варительные выводы.

Примерно 40% из 7 миллионов выданных и не закрытых в настоящее время субстандартных кредитов подвергнутся дефолту в течение ближайших двух лет. Примерно таким же по объему будет дефолт закладных с опционом по пла­тежам и других ипотечных кредитов с плавающей ставкой, однако здесь он продлится чуть дольше. Эти действия при­ведут к дальнейшему снижению цен на жилье. Цены, по всей видимости, будут падать ниже уровня долгосрочного тренда, пока не вмешается правительство.

Более чем когда-либо пострадают люди, которых за­тронул жилищный кризис. Есть серьезные основания полагать, что население старшего возраста подверглось воздействию наиболее циничных кредиторов: неспособ­ность этой группы исполнять обязательства по кредиту непропорционально велика. Необычно широко затрону­ты и этнические группы. Учитывая, что владение домом является в США основным фактором, определяющим уровень зажиточности и дающим дополнительные воз­можности, кризис особенно заденет молодых профес­сионалов из этнических меньшинств. В соответствии с доктриной «общества, основанного на собственности» они направляли свои активы на покупку недвижимости.

Возьмем, к примеру, графство Принс-Джордж в штате Мэриленд, населенное преимущественно афроамериканцами. Это одно из самых преуспевающих графств в стра­не, однако количество случаев лишения права выкупа заложенного имущества здесь выше, чем где-либо еще в Мэриленде. Данные по Мэриленду показывают, что суб­стандартные кредиты имеются у 54% афроамериканских домовладельцев (для сравнения: среди испаноязычных домовладельцев доля заемщиков составляет 47%, а среди белых — 18%).

Лишение права выкупа задолженного имущества со­кращает ценность и других домов, окружающих объект залога, что приводит к отказу от собственности еще боль­шего количества домовладельцев, так как размер их за­кладных начинает превышать стоимость домов. В итоге дестабилизация затрагивает целые районы и влияет на развитие событий в других областях жизни, таких как уровень занятости, образование, здравоохранение и за­бота о детях. Дополнительные политические шаги, о ко­торых я говорил выше, должны фокусироваться на ре­шении таких проблем. Предпринятые в последнее время инициативы администрации Буша носят скорее имид­жевый характер. С учетом ограничений, накладываемых действительностью, от этих инициатив практически ни­чего не останется.

Новый подход должен быть, с одной стороны, системным, а с другой — допускать индивидуальные решения. Если го­ворить о системном подходе, то мне кажется правильным подход конгрессмена Барни Фрэнка, хотя ему пока не уда­лось получить поддержку обеих партий. Он выдвигает два предложения, направленных на достижение правильного баланса между возможностью лишения права выкупа и ограничением применения этого права. Заметим, что шаги по установлению баланса должны предприниматься в опре­деленной последовательности.

Во-первых, требуется изменить закон о банкротстве так, чтобы судебные власти имели право изменять условия ипотечного займа в отношении жилья, являющегося основным местом проживания граждан. Это заставит кредиторов добровольно изменять условия ипотечных кредитов, чтобы избежать вынужденного их изменения (так называемого cram down). Республиканцы возража­ют против такого шага, говоря о том, что его применение нарушит права кредиторов, а следовательно, сделает ипо­течные займы более дорогими в будущем. Однако пред­ложение Фрэнка относится лишь к займам, возникшим в период с января 2005 года по июнь 2007 года. Более того, существующий закон о банкротстве уже позволяет изме­нять условия ипотечных кредитов применительно ко вто­рым домам, и это не привело к существенному росту их цены.

Во-вторых, Фрэнк предлагает наделить Федеральную жилищную администрацию (Federal Housing Administration, FНА) правом выдачи гарантий, помогающих заем­щикам в области субстандартных кредитов рефинансиро­вать свою задолженность на более приемлемых условиях. Держатели первой закладной, получающие гарантии от Федеральной жилищной администрации, должны бу­дут погасить не более чем 85% от текущей справедливой оценки дома. Чтобы компенсировать свои издержки по гарантиям, ФЖА получает в залог вторую закладную на собственность. В случае если заемщик продает свой дом или рефинансирует заем, он платит с суммы полученной при этом прибыли либо единовременный штраф за неу­стойку в размере 3% от балансовой стоимости первой за­кладной по данным баланса ФЖА, либо платежи с полу­чаемой прибыли по снижающейся ставке (например, от 100% в первый год до 20% на пятый год и 0% далее). Если продажа дома или рефинансирование займа происходит по истечении пяти лет с момента получения гарантии от ФЖА, применяется только единовременная 3%-ная неу­стойка.

Добровольный характер действий в рамках предложе­ния Фрэнка является одновременно и плюсом, и минусом. Хорошо то, что предложение сохраняет возможность ли­шения права выкупа заложенного имущества. Плохо то, что предложение относится лишь к небольшой части про­блемных ипотечных кредитов: оно применимо лишь к за­емщикам, доход которых в 2,5 раза превышает стоимость обслуживания долга. В то же время организации, выдав­шие ипотечный кредит, предпочли бы принять в качестве полного возмещения сумму в размере 85% текущей рыноч­ной стоимости домов и воздержаться от дальнейшей дея­тельности даже в случае роста их стоимости. Предложение Фрэнка относительно FНА может превратиться в закон еще до окончания президентского срока Буша, однако в существующем виде этот закон вряд ли окажет серьезное влияние на жилищный кризис: для того чтобы он работал, его положения должны быть существенно расширены. Из­менения закона о банкротстве могли бы оказать серьезное влияние на улучшение ситуации, однако это предложение сталкивается с несогласием со стороны администрации Буша.

В отрасли ипотечного кредитования имеется множе­ство юридических и практических препятствий, не по­зволяющих кредитующей стороне изменять условия суб­стандартных кредитов в условиях просрочки оплаты или дефолта. Кредиторы утверждают, что секьюритизация ипотечных кредитов усложняет контроль над индивиду­альными кредитами, а «соглашения о создании пулов и их обслуживании» существенно ограничивают их возмож­ности по пересмотру условий предоставления кредита. Однако основным препятствием является «война тран­шей». Различные транши даже в пределах одного креди­та имеют разные процентные ставки: один транш может ориентироваться на погашение основной суммы долга, а другой — на погашение процентов. Кредиторы возража­ют против изменения условий ипотечных кредитов, так как одни транши подвергнутся большему удару, чем дру­гие, а ответственность кредиторов по всем траншам оди­накова.

Тем не менее в целом растет согласие с тем, что созда­ние пулов и их обслуживание дают большую гибкость по сравнению с прежней ситуацией. Агентство Мооdу's под­тверждает, что, несмотря на имеющиеся проблемы секьюритизации, увеличивается количество модифицированных ипотечных договоров, хотя их доля в общем объеме догово­ров, условия по которым подлежали пересмотру в 2007 году, составляет всего 3,5%. Следует уделять больше внимания качественному разъяснению и документированию преиму­ществ, создаваемых изменениями в договорах об ипотеч­ном кредитовании: это убедит кредиторов заставить свои службы участвовать в этом процессе.

Заключение

Основная цель, которую я ставил перед собой при напи­сании этой книги, состоит в том, чтобы продемонстриро­вать важность и применимость понятия рефлексивности. Нынешний момент можно считать крайне благоприятным. Превалирующая парадигма — теория равновесия — и ее политическое следствие, рыночный фундаментализм, не только оказались неспособны объяснить происходящее, но и ввергли нас в хаос. Нам необходима новая парадигма. Од­нако парадигма, которую предлагаю я, — признание реф­лексивности — еще должна доказать свою ценность. До сих пор она не могла соревноваться с теорией равновесия, так как не была способна давать однозначные прогнозы. Вот почему экономисты не воспринимали ее серьезно. Теперь же, когда теория равновесия не смогла ни спрогнозировать ситуацию, ни дать ей объяснения, игровое поле несколько очистилось. Идея о том, что рефлексивность привносит элемент неуверенности в человеческие взаимоотношения в целом и в деятельность финансовых рынков в частно­сти, заслуживает некоторого доверия. Однако теория еще должна показать, на что она способна. Я дал все объясне­ния, которые только могу. Я применил мою теоретическую концепцию для практических инвестиционных решений. И все равно я считаю, что мог бы сделать больше, если бы, сопоставив мою концепцию со всем моим жизненным опы­том, попытался определить, что же ждет нас в будущем. Я заявляю о завершении прежней эры. На что же будет по­хожа новая эра?

Разумеется, об однозначных подходах не может быть и речи. Будущее зависит от того, какую политическую ре­акцию вызовет нынешний финансовый кризис. Тем не ме­нее мы можем определить проблемы и проанализировать возможную политическую реакцию. Мы также можем до­статочно определенно сказать, какой не будет новая эра. Период сокращения кредитования не будет столь же дол­гим, как период кредитной экспансии, начавшийся после Второй мировой войны. Процессы подъема-спада асимме­тричны: долгий и постепенно набирающий обороты подъ­ем сменяется коротким и резким падением. Соответствен­но, основное снижение объемов кредитования произойдет в ближайшее время. Стоимость жилья уже упала примерно на 10%, и в следующий год, вероятнее всего, упадет еще на 20% или больше. Полные обороты набрал отток заемных средств из хеджевых фондов и банковских балансов; эти процессы не могут продолжаться с таким же размахом и дальше. Они могут получить дополнительный негативный импульс от рецессии или присущих ей процессов, однако можно ожидать, что приблизительно в течение года ситуа­ция постепенно нормализуется. Завершение периода со­кращения объемов кредитования приведет к временному облегчению, однако вряд ли мы еще раз увидим кредитную экспансию на прежнем уровне.

Хотя рецессия в США сейчас (в апреле 2008 года) пред­ставляется неотвратимой, пока что нет причин ожидать, что она будет глобальной. В других частях мира развиваются мощные силы, которые смогут противодействовать рецес­сии в Соединенных Штатах и замедлению экономического роста в Европе и Японии. Тем не менее ход экономического развития может привести к политическим шагам, способ­ным нарушить нормальное развитие мировой экономики.

Следуя той же логике, я заключаю, что лопнувший сверх­пузырь не означает, что новых пузырей не возникнет. Напротив, новые пузыри уже формируются. Бегство от доллара привело к повышению спроса на сырье и энергию. Законодательство в области биотоплива привело к росту в области сельскохозяйственного производства. А рост курса ренминби привел к тому, что реальные процентные ставки в Китае стали негативными, что обычно приводит к воз­никновению пузыря, связанного с активами.

Я утверждаю, что закончился длительный период от­носительной стабильности, основанной на роли США как доминирующей силы и доллара как основной международ­ной резервной валюты. Я предвижу период политической и финансовой нестабильности, вслед за которым, я надеюсь, сформируется новый мировой порядок.

Сейчас я бы хотел объяснить один из постулатов моей концепции, которому до сих пор не уделял существенного внимания. Я говорил о постулате радикальной подвержен­ности ошибкам, согласно которому все созданные людьми ментальные конструкции так или иначе ошибочны, хотя эти ошибки могут выявиться уже после существования конструкции в течение какого-то времени. При этом они способны существовать на протяжении долгого времени. Я также говорил о фундаментальном различии между соци­альными и естественными науками. Различие, в частности, выражается в том, что машины или механизмы, действую­щие на основании законов природы, не могут их нарушать; философы называют такие механизмы «четко определен­ными». Электростанции должны производить энергию, двигатели внутреннего сгорания — определенным образом сжигать топливо, ядерное оружие — высвобождать энер­гию, таящуюся в ядре атома, и так далее. Социальные кон­струкции работают по-другому; они существуют, если в их правильности убеждено значительное количество людей, причем прийти к такому убеждению они могут благодаря аргументации, традиции или принуждению. Поэтому со­циальные конструкции никогда не могут стать «четко опре­деленными» ввиду органической неспособности их участ­ников принимать решение исключительно на основании знания. Любой существующий режим имеет неразрешенные противоречия, а следовательно, быстро может быть заменен на другой, порой совершенно противоположный.

Подобными абстрактными утверждениями я пытаюсь объяснить то, с чем сталкивался в своей жизни. Я рос в до­статочно стабильном окружении в семье из среднего клас­са. Затем я имел все шансы быть убитым нацистами, если бы мой отец не снабдил меня фальшивыми документами. Потом я застал начало коммунистических репрессий в Вен­грии. После этого я жил чужаком в Великобритании, же­лая находиться в стабильном и самодостаточном обществе. Я видел, как за пятьдесят лет до неузнаваемости изменились финансовые рынки, и, будучи никем в начале жизни, все же сумел чего-то достичь.

Анализируя события прошлого, я замечаю, как прихо­дят и уходят периоды стабильности. Сейчас я вижу, как за­канчивается сравнительно стабильный период. Я вижу, что принятые в настоящее время точки зрения страдают от не­последовательности. В этом нет ничего нового. По сути, это неизбежно, и от этого нет лекарства. Возьмем, к примеру, систему валютных обменных курсов. Каждый валютный режим имеет свои недостатки. Жесткая привязка одной валюты к другой слишком немобильна и может легко при­вести к краху; управляемые же курсы и ползучие привязки склонны менять сам тренд, который они призваны сохра­нять. Я люблю шутить, что валютные режимы чем-то на­поминают брачные узы: вы можете либо оформить отноше­ния со своим партнером, либо оставаться холостым — все равно вам будет казаться, что тот вариант, который вы не выбрали, был бы для вас лучшим. Давайте посмотрим на существующий мировой порядок. Есть какая-то непоследо­вательность в одновременном существовании глобальной экономики и политических решений, основанных на прин­ципах суверенитета. Такая непоследовательность была при­суща эре, которая ныне подходит к концу, но которая в свое время благодаря доминированию Соединенных Штатов и доллару как международной валюте смогла создать ощуще­ние стабильности. Однако произошло нечто, поставившее стабильность под большой вопрос. Политика администра­ции Буша поставила под угрозу политическое доминирова­ние Соединенных Штатов, а нынешний финансовый кризис напугал всю международную финансовую систему и силь­но уменьшил желание других стран держать свои резервы в долларах.

В моей модели подъема-спада условия, существенно от­личающиеся от видимого равновесия, характеризуют позд­ние стадии развития пузыря, вслед за которыми должен произойти возврат к нормальному, более уравновешенно­му состоянию. Сверхпузырь не вписывается в мою модель подъема-спада, так как для него не существует нормаль­ных, близких к равновесию значений, к которым должен произойти возврат. Мы стоим на пороге периода высокой неопределенности, при которой количество возможных ис­ходов существенно выше, чем обычно. Основная неопреде­ленность состоит в том, как будут отвечать власти США на сигналы, противоречащие их точке зрения.

Соединенные Штаты одновременно столкнулись с рецес­сией и отходом мира от доллара. Снижение цен на жилье, величина совокупного частного долга по ипотечным креди­там, потери в банковской индустрии и общая ее неопреде­ленность могут привести экономику к саморазвивающему­ся сокращению. Для борьбы с этой угрозой используется увеличение предложения долларовой массы. В то же время ослабление доллара приводит к инфляционному давлению, увеличивающему цены на электроэнергию, потребитель­ские товары и продовольствие. Европейский Центральный банк, основная функция которого состоит в сохранении стабильности цен, неохотно понижает процентные ставки. Это приводит к противоречиям между денежной политикой США и ЕС и оказывает дополнительное давление на евро. Курс евро растет быстрее, чем курс ренминби, что приводит к напряжению в торговле между Европой и Китаем. Ожи­дается, что ренминби догонит евро в росте — как для целей противостояния американскому и особенно европейскому протекционизму, так и для того, чтобы снизить инфляцию, связанную с импортом в Китай. Это, в свою очередь, приве­дет к увеличению цен в американских супермаркетах типа Wal-Mart и еще сильнее станет давить на и без того затрав­ленных американских потребителей. К сожалению, нынеш­няя администрация демонстрирует непонимание ситуации, в которой она находится.

В итоге падение цен будет продолжаться. Люди начнут отказываться от домов, стоимость закладных по которым превышает стоимость самих активов; все больше финансо­вых организаций станут объявлять себя банкротами, вслед­ствие чего будут усиливаться и рецессия, и отказ от доллара. Администрация Буша и большинство экономических про­гнозов не учитывают того факта, что рынки могут толкать сами себя вниз точно так же, как они делают при росте. Их ожидания, что жилищный рынок сам определит дно паде­ния, сбудутся гораздо позже, чем они рассчитывают. Все закончится тем, что администрации, находящейся под вла­стью идеологии рыночного фундаментализма и не готовой поделиться властью с Конгрессом, придется использовать деньги налогоплательщиков. Сейчас администрация предо­ставила право решения конфликта Федеральной резервной системе. Это непомерная ноша для организации, призван­ной решать вопросы ликвидности, а не состоятельности за­емщиков. Осуществив операцию по спасению Веаг Stearns и внедрив недавнюю процедуру по кредитованию первич­ных дилеров под залог ценных бумаг, ФРС повысила ри­скованность собственного баланса. Я ожидаю, что будущая администрация сделает больше. А до тех пор я предвижу значительное политическое шатание и множество измене­ний. Управлять процессом или играть лучше рынка будет крайне сложно.

***

Выпуская в свет эту книгу, я полон дурных предчувствий. Я боюсь возникновения конфликта интересов — между мной как автором этой книги и теми, кто ее прочитает. На финансовом рынке царит состояние, близкое к панике. Люди хотят знать, что их ждет. А я не могу этого сказать, по­скольку не знаю этого сам. Я хочу рассказать о совершенно другом — о состоянии человека.

Нам всем приходится принимать решения, не имея для этого достаточной информации. Мы смогли обуздать силы природы, и это делает нас сильными. Наши решения име­ют огромное значение. Мы можем сделать много добра или много зла. Но мы так и не научились управлять сами собой. И поэтому наша жизнь наполнена неуверенностью и смер­тельным страхом. Мы должны лучше представить себе си­туацию. Сложно признать неопределенность как данность, и мы постоянно подвергаемся искушению избежать ее. Но попытка одурачить себя и других приводит к еще большим проблемам.

Я посвятил свою жизнь тому, чтобы лучше понять окру­жающую реальность. В этой книге я говорил о финансовых рынках, поскольку они являются лучшей лабораторией для тестирования моих теорий, и я очень торопился с изданием книги, так как именно сейчас становится очевидным, что неверное понимание происходящего привело нас к огром­ным проблемам. Это должно научить нас смотреть действи­тельности в глаза. Разумеется, я не утверждаю, что именно в концепции рефлексивности содержится универсальная истина. Истина находится вне нашего познания — теория лишь исследует роль неверных представлений в формиро­вании хода событий. Вряд ли это серьезно интересует людей в ситуации, когда на финансовом рынке царит неразбери­ха. Но я надеюсь, что читатели смогут уделить моей теории хотя бы немного внимания. Со своей стороны, надеюсь, что смог адекватно передать мое видение происходящего на фи­нансовых рынках.

А закончить я хотел бы просьбой к читателям. Пусть для вас это будет не окончанием книги, а началом совместных усилий, направленных на лучшее понимание человека и его поведения. Мы получили контроль над силами природы, а как теперь научиться лучше управлять самими собой? Ка­ким образом новая парадигма финансовых рынков сможет заменить существующую? Как должен регулироваться фи­нансовый рынок? Как следует реформировать междуна­родную финансовую систему? Как бороться с глобальным потеплением и распространением ядерного оружия? Как выстроить новый, лучший мировой порядок? На эти во­просы нам всем придется искать ответ. Я надеюсь принять участие в оживленном обсуждении.

Выражение признательности

Обычно я рассылаю свою рукопись многим людям и адап­тирую ее по их замечаниям. В этот раз у меня не было на это времени. Я смог получить ценные советы лишь от не­скольких людей, имена которых я хотел бы назвать: Кит Андерсон, Дженнифер Чан, Леон Куперман, Мартин Эйкс, Чарльз Крусен, Джон Хайнманн, Марсель Касумович, Ри­чард Катц, Билл МакДоноу, Пьер Мирабо, Марк Ноттурно, Джонатан Сорос, Пол Сорос, Херб Штурц, Майкл Вашон и Байрон Вен. Я получил неоценимую помощь относительно философской части книги от Колина МакГинна, который детально прокомментировал текст и помог мне в разреше­нии нескольких концептуальных сложностей. Чарльз Мор­рис, книгу которого я от всей души рекомендую, разби­рается в тонкостях синтетических инструментов гораздо лучше меня самого. Он вместе с Марселем Касумовичем помог мне в написании вступления и второй части книги. Сотрудники моего фонда Ракиба ЛаБри и Херб Штурц ор­ганизовали встречу экспертов по проблеме запрета на вы­куп заложенного имущества. Они совместно с Соломоном Грином и Дианой Моррис помогли мне сформулировать по­литические рекомендации по этому вопросу. Кит Андерсон снабдил меня графиками, использованными в главе 5. Мой издатель Питер Оснос и вся команда издательства Public Affairs сделали поистине невозможное, опубликовав элек­тронную версию книги всего лишь через несколько дней после того, как я представил окончательный текст. Ивонна Шир и Майкл Вашон оказывали, как и всегда, исключи­тельную помощь на протяжении всего проекта. Разумеет­ся, вся ответственность за содержание этой книги лежит исключительно на мне самом.

Об авторе

Джордж Сорос — всемирно известный американский фи­нансист, инвестор и филантроп. Сторонник теории от­крытого общества и противник «рыночного фундамента­лизма».

Состояние Джорджа Сороса оценивается в 7,2 миллиарда долларов. Согласно оценкам журнала Вusiness Week, на бла­готворительные цели за всю свою жизнь он пожертвовал более пяти миллиардов долларов, причем один миллиард из этих пяти пришелся на долю России.

Джордж Сорос заработал свое состояние с помощью игр на понижение («медвежья» тактика), в ходе которых он ис­пользовал свою теорию рефлексивности фондовых рын­ков. Согласно этой теории, решения о покупках и прода­жах ценных бумаг принимаются на основе ожиданий цен в будущем, а поскольку ожидания — категория психологи­ческая, она может быть объектом информационного воз­действия. Атака на валюту какой-либо страны состоит из последовательных информационных ударов через СМИ и аналитические издания в сочетании с реальными действи­ями валютных спекулянтов, расшатывающих финансовый рынок.

В настоящее время Сорос является председателем компа­нии Soros Fund Management.

Сайт Джорджа Сороса: georgesoros.соm

Другие книги Джорджа Сороса

Тhe Age of Fallibility: Тhe Consequences of the War on Terror

Эпоха ошибок: Мир на пороге глобального кризиса. — М. :

Альпина Бизнес Букс, 2008.

The Bubble of American Supremacy: The Cost of Bush's War in Iraq

Мыльный пузырь американского превосходства. На что следует направить американскую мощь. — М. : Альпина Бизнес Букс, 2004.

George Soros on Globalization

О глобализации. — М.: Эксмо, 2004.

Open Society: Reforming Global Capitalizm

Открытое общество. Реформируя глобальный капита­лизм. — М.: Инфра-М, 1999.

The Crisis of Global Capitalism: Open Society Endangered

Кризис мирового капитализма. Открытое общество в опас­ности. — М.: Инфра-М, 1999.

Soros on Soros: Staying Ahead of the Curve

Сорос о Соросе. Опережая перемены. — М.: Инфра-М, 1996.

Underwriting Democracy: Opening the Soviet System

Советская система. К открытому обществу. — М. : Полит­издат, 1991.

The Alchemy of Finance: Reading The Mind of the Market

Алхимия финансов: Рынок: как читать его мысли. — М. : Инфра-М, 1996.

Примечания

1

Лондонская межбанковская ставка предложения (англ. London Interbank Offered Rate, LIBOR) — средневзвешенная процентная ставка по межбанков­ским кредитам, предоставляемым банками, выступающими на лондонском межбанковском рынке с предложением средств в разных валютах и на раз­ные сроки — от одного дня до 12 месяцев. Ставка фиксируется Британской банковской ассоциацией начиная с 1985 года ежедневно в 11:00 по западно­европейскому времени на основании данных, предоставляемых избранными банками.

(обратно)

2

Спрэд — разница между ценой покупки и продажи ценных бумаг.

(обратно)

3

В начале 2009 года торговля CDS создала серьезные проблемы для евро. За­долженность ряда стран евроблока оказалась чрезмерной, и они столкнулись с перспективой снижения своих рейтингов соответствующими агентствами. Покупка контракта CDS увеличивает давление на эти страны вследствие роста издержек, связанных с займом, и снижает преимущества, вызванные членством в евроблоке. Это ставит под сомнение устойчивость евро. Кроме того, у евро есть и другая слабость, которая становится еще более значимой за счет действия рынка CDS.

(обратно)

4

Программа спасения проблемных активов (или так называемый план Полсо-на), принятая Конгрессом США в октябре 2008 года. Прим. ред.

(обратно)

5

Долг, возвращаемый только после полного обслуживания приоритетных (старших) долгов.

(обратно)

6

Федеральное агентство, созданное Конгрессом США в 1933 году для страхо­вания депозитов, размещенных на счетах в банках. Поим, печев.

(обратно)

7

Финансированием торговли называется поставка товара с отсрочкой плате­жа до момента реализации. Обязательным условием подобного финансиро­вания является доверие к партнеру и уверенность в устойчивости его бизне­са. Прим, перев.

(обратно)

8

Логические позитивисты делали исключение для аналитических утверж­дений наподобие «Холостяки — это неженатые мужчины», которые счита­ли осмысленными. Впоследствии такое исключение привело к возникнове­нию аналитической философии.

(обратно)

9

Эта мысль может быть понята превратно, как и случилось с одним из моих рецензентов. Именно поэтому я пишу этот комментарий. Говоря о состоя­нии «далеком от равновесия», я использую слово «равновесие» фигурально, совершенно не имея в виду, что есть некое стабильное равновесие, а про­цессы подъема и спада приводят к периодическим отклонениям от него. Я считаю, что равновесие представляет собой движущуюся цель, так как рыночные цены способны поколебать те самые фундаментальные основы, состояние которых они призваны отражать.

(обратно)

Оглавление

  • Предисловие
  • МИРОВОЙ ЭКОНОМИЧЕСКИЙ КРИЗИС И ЕГО ЗНАЧЕНИЕ
  •   Вступление
  •   Программа экономического подъема
  •   Мой взгляд на 2009 год
  •   Судьба новой парадигмы
  •   Приложение
  • НОВАЯ ПАРАДИГМА ФИНАНСОВЫХ РЫНКОВ
  •   Вступление
  •   Общая картина кризиса в США
  • Часть 1 Перспектива
  •   Глава 1 Основная идея
  •   Глава 2 Автобиография неудавшегося философа
  •   Глава 3 Теория рефлексивности
  •   Глава 4 Рефлексивность на финансовых рынках
  • Часть 2 С чем связан сегодняшний кризис
  •   Глава 5 Гипотеза о сверхпузыре
  •   Глава 6 Автобиография удачливого спекулянта
  •   Глава 7 Мой взгляд на 2008 год
  •   Глава 8 Некоторые рекомендации относительно дальнейшей политики
  •   Заключение
  •   Выражение признательности
  •   Об авторе
  •   Другие книги Джорджа Сороса
  • *** Примечания ***




  • «Призрачные миры» - интернет-магазин современной литературы в жанре любовного романа, фэнтези, мистики