загрузка...
Перескочить к меню

1661 (fb2)

- 1661 (пер. Игорь Николаевич Алчеев) 1.17 Мб, 342с. (скачать fb2) - Ив Жего - Дени Лепе

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Ив Жего, Дени Лепе «1661»

«Опыт подсказывает — все, что кажется невероятным, далеко не всегда обманчиво».

Поль де Гонди, кардинал де Рец

«Будь у меня в руке все истины, я бы поостерегся раскрывать ее и показывать содержимое людям».

Бернар де Фонтенель

«Мы встречаем свою судьбу на пути, который избираем, чтобы уйти от нее».

Жан де Лафонтен

1 Рим — среда 2 февраля 1661 года, с наступлением ночи

В замке Святого Ангела звонили во все колокола, созывая к вечерне. Ускорив шаги, будто спасаясь от трезвона, человек, продвигавшийся вдоль стены южной башни, свернул к Тибру и устремился вниз по лестнице к берегу реки. Теперь его целиком скрывали метавшиеся от порывов ветра и шквалов холодного дождя ветви ив, росших у самой стены. Франсуа д'Орбэ опустил иолы серого плаща, с которого ручьями стекала вода. Сойдя с последней ступени, он на мгновение замер у подножия лестницы, чтобы глаза привыкли к темноте, надвинул поглубже капюшон, защищавший голову от дождя и ветра, и пошел вдоль поросшего сорняками берега. Чуть поодаль его дожидалась пришвартованная у стены лодка. Д'Орбэ кивком приветствовал кормчего и прыгнул на корму. Кормчий оттолкнул лодку от стены и сел на весла, а его попутчик примостился на доске, закрепленной на корме наподобие банки. Лодку, управляемую умелой рукой, подхватило течением, и она быстро помчалась вдоль набережной, откуда ее почти не было видно. Когда они проплывали под мостом Мадзини, кормчий поднял правое весло, направив лодку к противоположному берегу. Гонимая течением, она устремилась было к глухому парапету набережной, однако в последний миг кормчий повернул лодку носом к каменному туннелю, едва видневшемуся над водой. Лодка ударилась бортом о парапет и остановилась. Опустив в воду руки, кормчий нащупал веревку, прицепил к ней крюк с защелкой и знаком велел попутчику пригнуться.

Двигаясь вдоль веревки, лодка проникла в туннель, высота которого оказалась такой небольшой, что д'Орбэ пришлось лечь на дно суденышка. Лежа, он разглядывал замшелый свод туннеля, прикрывая лицо воротом плаща, чтобы хоть как-то защититься от удушливого смрада.

* * *

Лодка продвигалась вперед уже не так быстро, а окружавший ее мрак становился все гуще. Тишину под гулким сводом туннеля вдруг нарушил голос лодочника:

— Скоро будем на месте, сударь.

Д'Орбэ ничего не ответил; его внимание привлек слабый свет, внезапно пробившийся прямо по ходу лодки. Дышать становилось легче — туннель понемногу расширялся.

Впереди показались пять закрепленных на стене светильников, а напротив них — пирс из белого камня, от которого уходила вверх лестница. Оставив кормчего у пирса, д'Орбэ прыжком выбрался из лодки и, гулко стуча сапогами по вымощенному булыжником полу, направился к лестнице.

Вскоре до него донеслись приглушенные голоса, а еще через мгновение, отодвинув тяжелую портьеру из темного бархата, он оказался у входа в залу, разительно отличавшуюся богатством убранства от убогого подземелья, по которому он только что проплыл. Голый сырой камень уступил место роскошной деревянной обшивке стен, украшенных живописными полотнами и парой огромных венецианских зеркал, в которых бликами отражалось пламя свечей.

Франсуа д'Орбэ удовлетворенно вздохнул, заметив улыбки на лицах шести человек, разом смолкших при его появлении. «Шестеро из четырнадцати, — подумал он, перешагивая через каменный порог. — Шестеро посланцев из Англии, Испании, Италии, Австрии и Польши».

Все сидели в одинаковых больших креслах, обтянутых черной кожей. Спинка одного из кресел была увенчана солнцем из позолоченного дерева, а подлокотники имели форму простертых вперед лап грифона. «Пятеро и один», — подумал д'Орбэ, устремив на сидевшего в этом кресле человека взгляд, исполненный преданности и почтения. Джакомо дель Сарто, верный друг и врач-кудесник. Джакомо дель Сарто, великий хранитель тайны…

— Счастлив снова видеть тебя, Джакомо.

Не сказав ни слова в ответ, высокий сухопарый человек, к которому обратился д'Орбэ, знаком пригласил его сесть. Сняв плащ, д'Орбэ бросил его на кресло и обошел присутствовавших, приветствуя каждого.

— Тысяча извинений за опоздание, друзья. Дорога, однако, выдалась нелегкая.

По-прежнему не говоря ни слова, Джакомо махнул рукой в знак того, что это не столь уж важно, затем наклонился к круглому столу, вокруг которого размещались кресла, и сдернул жесткое полотняное покрывало. Посреди мраморной столешницы обнажился мозаичный рисунок — такое же солнце, только в обрамлении колонн в четырнадцать перемежающихся рядов.

— Теперь, когда наш брат из Парижа с нами, я предлагаю без промедления приступить к главной теме собрания. Кое-кто из вас, конечно, недоумевает, в чем причина такой чрезвычайной поспешности. Быть может, ты все и объяснишь, Франсуа? — добавил он, обращаясь к д'Орбэ.

— Наши сведения по поводу здоровья Мазарини[1] подтверждаются, — ответил тот. — На этот раз он и в самом деле очень плох. Прорицатели напрасно предсказывают ему скорое выздоровление, конец его близок, хотя он и всепервейший министр. Крысы уже шуршат за кулисами, и Париж полнится слухами о том, кто станет его преемником и будет заправлять казной и политикой. После тридцати лет келейного правления Мазарини наконец оказался на грани жизни и смерти. И верный его прихвостень Кольбер[2] уже плетет тайные интриги, чтобы скрыть истоки богатства старого злодея и выставить его праведником… Но не это главное. Куда важнее то, что обстоятельства могут сыграть нам на руку: король юн, эпоха подходит к концу, железная хватка Мазарини ослабла — вот исключительный случай, какого нам, быть может, еще долго не представится. Так воспользуемся же им.

Д'Орбэ смолк, поглощенный внезапной мыслью. Взгляд его скользнул по темной деревянной обшивке стен и остановился на одном из массивных зеркал, мосле чего Д'Орбэ продолжал речь, будто вняв зову собственного зеркального отражения.

— Понятно, было бы куда предпочтительнее, чтобы никто не торопил ход событий, но я верю в наш успех. Надо лишь придержать душевное рвение. После недавнего крушения революции, низвергшей монархию в Англии, и вслед за возвращением Карла II на отцовский престол пожар может полыхнуть опять. Новоявленный король, вне всякого сомнения, пожелает отомстить за смерть отца и учинит гонения на его губителей. Наши братья, участвовавшие в тех событиях, думали, будто возносят наше дело, но всякое здание стоит на земле. Хотя и это не столь важно. Главное — чтобы тот злополучный крах не подорвал наш замысел во Франции.

Один из участников собрания наклонился вперед и показал знаком, что хочет задать вопрос. Джакомо жестом дал ему слово.

— Поговаривают, однако, что в Париже снова оживились фрондеры?

На лице д'Орбэ отразилось сомнение.

— Не верю. Что, по-вашему, больше всего волнует простой люд, когда во Французском королевстве грядет смена властителя? Так вот, друзья мои, народ волнует комедия: весь Париж судачит о новой пьесе господина Мольера, который открывает театральный зал в Пале-Рояле и в доказательство собственного гения обещает порадовать всех новой драмой! Первый министр лежит на смертном одре, и балом правят сторонники и хулители паяца… Впрочем, я воспользуюсь своим пребыванием в Риме и встречусь с одним из героев-предводителей Фронды, архиепископом Парижским в изгнании Полем де Гонди. Я могу снестись с ним без особого труда и узнаю, чем дышат его старые друзья-заговорщики…

Неожиданно заговорил человек, до сих пор хранивший молчание.

— Может, все-таки стоит опасаться, как бы юный французский король, глядя на своего английского кузена, не исполнился собственных честолюбивых помыслов? — спросил он с сильным испанским акцентом.

Д'Орбэ со вздохом поднялся. Половицы заскрипели под его кавалерийскими сапогами. Он остановился возле шахматной доски, лежавшей на игровом столике красного дерева, взял первую попавшуюся алебастровую пешку и принялся вертеть ее между пальцами.

— От коронованных особ всякого можно ожидать… Но юный Людовик больше помышляет о девицах, охоте и музыке, нежели о власти, по крайней мере пока. И ненавидит только заговорщиков и изменников. Поэтому от нас с вами зависит, станет ли он примерять на себя столь неудобные наряды.

Поставив пешку на место, д'Орбэ вернулся к своему креслу и встал позади него. В мерцающем пламени светильников его мокрые волосы, стянутые на затылке бархатной лентой, казались чернее воронова крыла. Стараясь скрыть нетерпение, он выждал какое-то время и продолжал:

— Во всяком случае, братья, иного выбора у нас нет. Мазарини при смерти, и времени начинать все сначала у нас нет. Более того, агония кардинала вынуждает нас поторопиться.

Голос его зазвучал тверже:

— Мы не вправе упускать такой случай, но вместе с тем нельзя допустить, чтобы какое-либо опрометчивое действие нарушило наши планы. Это, собственно, и заставило меня спешно покинуть Францию и просить, чтобы вы срочно собрались. Простите, что не уведомил каждого из вас заблаговременно, но вы сами прекрасно знаете — слишком много курьеров пропало без следа, слишком много секретных кодов было взломано, и поверять важные вести посыльным было бы отнюдь не безопасно.

Д'Орбэ сел в кресло, сцепив на мгновение ладони, потом положил руки на колени и обвел пристальным взглядом лица присутствовавших, не сводивших с него глаз: он старался угадать мысли своих сподвижников. Тишину нарушил камердинер — он вошел, раздвинув другую портьеру, скрывавшую двустворчатую дверь. Слуга обнес членов собрания вином, разлитым в бокалы, которые он держал на подносе, и приветствовал каждого коротким кивком. Дождавшись, когда камердинер закончит церемонию и уйдет, д'Орбэ снова повернулся к шестерым, сидевшим вокруг него.

«Ну вот, — глубоко вздохнув, подумал он, — час пробил».

— Братья, я прибыл затем, чтобы, как велит наш устав, заручиться вашим согласием переправить Тайну, хранителями которой мы считаемся по праву, в то место, откуда вскоре начнем действовать…

Испанец опять его перебил:

— Переправить Тайну — лишь одно дело. Но что произойдет, если мы не успеем найти к ней ключ, который тщетно ищем уже столько лет? События в Англии показали, как опасно ввязываться в какие бы то ни было действия без такой надежной опоры… Может, все-таки не стоит торопиться?

Маленькое собрание на время притихло — присутствовавшие молча смотрели друг на друга. Слышно было, как потрескивает пламя свечи, готовое вот-вот померкнуть. В его зыбких отсветах черты лица великого хранителя обострились еще больше, а фигура казалась совсем иссохшей.

Франсуа д'Орбэ сдержал негодование и мрачным голосом продолжил:

— Братья, вот уже пятьсот с лишним лет мы владеем Тайной и храним свитки, в которых она скрыта. Последний раз мы упустили случай открыть ее миру пятнадцать лет назад, и другой возможности с тех пор нам больше не представилось. Сейчас мы могли бы убедить короля в правомерности наших действий. Вот почему надо постараться найти наконец заветный ключ. Именно поэтому необходимо переправить зашифрованные свитки из Рима во Францию.

Голос его зазвучал еще горячее:

— Но даже если судьба отвратит от нас поддержку короля, я уверен: отступать не следует. Повторяю, другого такого случая может и не быть. Король еще молод и податлив, хотя и потрясен неминуемой кончиной своего наставника. К тому же он доверяет тому, кого мы избрали проводником нашего дела.

Д'Орбэ ненадолго замолчал, чтобы оценить впечатление, произведенное его словами.

— Братья, все эти годы шаг за шагом создавали мы предпосылки к нашей победе. И промедление теперь было бы сродни безрассудству: поверьте, брат наш Никола Фуке[3] сумеет сделать так, чтобы Истина восторжествовала.

В глубокой тишине следующие слова д'Орбэ прозвучали с громким пафосом, точно ритуальная формула:

— Так смею ли я заручиться вашим согласием, братья?

Словно по безмолвной команде опять появился камердинер — на этот раз у него в руках была черная деревянная урна с круглым отверстием сверху. Он водрузил урну на стол, открыл потайной ящичек, спрятанный в подставке, извлек оттуда кожаный мешочек, развязал его и высыпал содержимое на небольшое серебряное блюдо. Черные и белые деревянные шарики с глухим звоном покатились по металлической поверхности.

Обойдя по кругу семерых собравшихся, камердинер поднес блюдо каждому, чтобы тот взял по два шарика — черный и белый. Присутствовавшие по очереди опустили в урну один из шариков, которые сжимали в ладони. Потом Джакомо открыл урну и медленно извлек шарик за шариком. Жестом он пригласил приближенных удостовериться, чем закончилось голосование. На рисунке солнца лежали в одну линию семь белых шариков.

— Да будет так, — проговорил Франсуа д'Орбэ. — Жребий брошен.

2 Париж, дворец Мазарини — воскресенье 6 февраля, утро

Туссен Роз уже два с лишним часа разглядывал разложенные перед ним бумаги. Расположившись в кресле, подаренном ему королевой-матерью Анной Австрийской, личный секретарь Джулио Мазарини сидел спиной к окну в личном кабинете первого министра за изысканно инкрустированной откидной письменной доской массивного секретера, стоявшего у стены. С нескрываемым удовольствием Роз только что извлек из потайного ящика, изготовленного на заказ в Милане несколько лет назад, большую, гранатового цвета сафьяновую папку с накладным гербом кардинала. Он поймал себя на том, что восхищается искусной выделкой кожи и тонким орнаментом стальной застежки. «С чего вдруг его высокопреосвященству понадобились эти бумаги, да еще так срочно?» — спрашивал он себя, поглаживая темно-красный корешок дивной папки. Тем более что прежде даже он, преданный помощник, почти не имел доступа к секретеру. Мысли о болезни первого министра теснились у него в голове, точно нудная, нескончаемая заупокойная молитва.

В это холодное утро в личных покоях Мазарини царил полный покой, что было даже как-то непривычно. Господин предпочитал жить в Лувре, и слуги большей частью отсутствовали: одни последовали за господином, остальным выпал выходной. Огонь в каминах в конце концов потух сам собой. Что ж, надо вернуться к бумагам. Туссен Роз вздрогнул — то ли от раннефевральского холода, то ли в предчувствии скуки от набившей оскомину работы.

Увлекшись чтением пергаментных листков, добросовестный секретарь, ставший с годами, чего греха таить, туговатым на ухо, не услышал, как в переднюю прокрались какие-то люди.

Их было пятеро — все в светло-коричневых полумасках и широких черных плащах. Молча они прошли через комнату, после того как бесшумно открыли двустворчатую дубовую дверь, выходившую на просторную лестницу в библиотеку.

Внизу, у себя в кабинете, Этьенн Балюз, личный библиотекарь его высокопреосвященства, заканчивал писать отчет кардиналу о первых неделях своей работы в новой должности. От важного занятия его то и дело отвлекали голоса посетителей библиотеки, располагавшейся по соседству. Молодой человек еще не успел привыкнуть к скоплению народа в определенные дни. К тому же он никак не мог взять в толк, почему кардинал раз в неделю открывал двери библиотеки перед выдающимися умами Парижа. С досадой оторвавшись от работы, он запустил руку в густую светлую шевелюру, имевшую большой успех у девиц и придававшую его лицу истинно ангельские черты, достойные кисти итальянских живописцев, которых, кстати, в библиотечной коллекции кардинала было с избытком.

На помощь! Горим! Караул!

По другую сторону перегородки крики смешивались с топотом и раскатистым грохотом падавших стульев и кресел. Этьенн Балюз не успел подняться, как из-под двери в кабинет повалил густой дым.

Войдя в просторную читальную залу, библиотекарь сразу понял — пожар, и нешуточный. Сквозь дым он почти не различал противоположного конца залы, зато с изумлением увидел, как языки пламени уже лижут стеллажи.

— Скорей воды… Несите воду! — вскричал юноша, будто не замечавший, как толпа, спасаясь от огня, беспорядочно ломилась к выходу.

Неожиданно одна стена библиотеки со страшным грохотом рухнула прямо в залу, отчего испуганная толпа и вовсе пришла в неистовство. Этьенн Балюз между тем думал только об одном — как спасти легендарную библиотеку.

Юный библиотекарь постарался собраться с мыслями. И уже через мгновение понял, что хотя бы часть самых ценных книг можно спасти от гибели, если поставить людей в цепочку между фонтанчиком во дворе и библиотекой, где пламя разбушевалось не на шутку.

— Ведра! Скорей бегите за ведрами! Несите все, какие найдете! — крикнул Этьенн Балюз гвардейцам кардинала, пробегавшим мимо двери большой залы, откуда валил дым.

* * *

В это время Туссен Роз, удивленный внезапным шумом, поднял голову, оторвавшись от чтения. Крик застрял у него в горле: какой-то человек в черном запихнул ему в рот кляп.

— Свяжите его покрепче, — сказал другой налетчик, черной громадой нависший над беднягой. — Если что, оглушите! И обыщите комнаты — может, он тут не один. Да поживей.

Кровь застыла в жилах у насмерть перепуганного Туссена Роза, когда человек в черном уставился на него странным взглядом: один глаз был зеленым, а другой светло-карим.

Пока сообщники шарили по всему этажу, главарь шайки принялся взламывать ящики массивного итальянского секретера. Орудуя толстым железным прутом, взломщик обращал мало внимания на то, что губит драгоценную облицовку мебели. Он запихнул в спрятанный под плащом мешок все бумаги, которые Туссен Роз так аккуратно разложил сегодня утром. Несчастный секретарь испугался еще больше, когда заметил, что в покои кардинала с нижнего этажа проникает дым.

Дверь распахнулась, и в кабинет влетел гвардеец кардинала. Спешно поднявшись наверх, чтобы предупредить секретаря, солдат на мгновение застыл как вкопанный, увидев опрокинутую мебель и странных людей, беспокойно сновавших по комнате. Застигнутые врасплох внезапным появлением гвардейца, те тоже замерли на месте, прервав свои поиски.

— Ко мне, гвардейцы! Гвард… — только и успел выкрикнуть солдат.

Не проронив больше ни слова, с кинжалом между лопаток он тяжело рухнул на роскошный мягкий ковер. Убийца горделиво стоял в проеме дверей, расставив ноги, руки навытяжку. Среди налетчиков он был самым молодым.

— Спасибо, Малыш, — сказал разноглазый, продолжая взламывать один за другим ящики секретера и перекладывать их содержимое к себе в большой холщовый мешок.

— Не за что. Всемогущий хранит нас. Он и направил мою руку, — по-детски невинным голосом ответил тот, кого назвали Малышом и кто только что с невероятной ловкостью уложил гвардейца на месте.

После его слов Туссен Роз лишился чувств.

— Уходим! — скомандовал главарь сообщникам, снова собравшимся вместе в кабинете Мазарини. — Суматоха нам на руку — ускользнем так же, как пришли. Только не забудьте снять маски, перед тем как пойдем вниз, а заодно и плащи, чтобы не бросаться в глаза.

Не обращая внимания на мертвенно-бледного, так и не пришедшего в сознание Туссена Роза, налетчики в черном прошмыгнули к лестнице, собираясь покинуть покои кардинала. Но, едва оказавшись у подножия лестницы, они наткнулись на гвардейцев, выстроившихся в цепочку и передававших друг другу ведра с водой. Подняв взгляд, капитан гвардейцев сразу понял, что возникшие перед ним незнакомцы вышли из покоев его высокопреосвященства, куда вход посторонним запрещен. Выпустив из рук ведро, он машинально потянулся к шпаге и выхватил ее одним движением.

— Назад! — крикнул главарь шайки и кинулся обратно — вверх по лестнице — вместе с четырьмя сообщниками, не мешкая последовавшими за ним.

— Ко мне, гвардейцы! — рявкнул капитан, готовый ринуться в погоню за беглецами.

— Ни с места! Приказываю всем оставаться на местах. Пожар! Надо потушить огонь… — задыхаясь, проговорил Этьенн Балюз. — Заклинаю, не останавливайтесь! Кардинал не простит!

В коридоре царило полное смятение. Гвардейцы стояли, опустив руки и не зная, кого слушать.

— Трое со мной! Остальные пусть тушат этот чертов пожар! — скомандовал капитан, понимая, что не может оставить библиотекаря.

Между тем неразбериха предоставила людям в черном порядочное преимущество. Не теряя ни секунды, они бросились к верхним этажам, откуда можно было попасть на крышу.

Колокола на новой церкви Сен-Рош, расположенной через несколько улиц от дворца Мазарини, пробили двенадцать ударов, когда четверо из пяти беглецов выбрались наконец на крышу.

— Малыш… где Малыш? — спросил на бегу главарь шайки у своих людей, старавшихся поспевать за ним, несмотря на опасность свалиться с большой высоты.

У него за спиной показалось личико мальчугана — он замешкался внизу и отстал от старших товарищей. Те сбавили темп, чтобы он за ними угнался. Мальчуган молча показал пухлый кошель, который он походя умыкнул из кармана Туссена Роза.

— А еще я вот что нашел, — сказал он, потрясая темно-красной сафьяновой папкой. — Она валялась у старика под ногами.

Довольный смелой выходкой юного сообщника, главарь подал знак остальным следовать за ним, не теряя времени.

— Пошевеливайтесь! И глядите в оба — на крыше иней, как бы не поскользнуться. Выбираться будем через Пале-Рояль. Оттуда рванем прямиком к Сене, а там ищи ветра в поле. Живей, — прибавил он, оглядываясь на окно в стене на расстоянии броска камня, откуда они вылезли на крышу, — гвардейцы, слышно, уже близко.

В тот же миг на крыше выросла здоровенная фигура капитана — за ним с грехом пополам поспевали трое гвардейцев, не выказывавших особого проворства. Перемахнув на крышу театра и сохранив преимущество в расстоянии, люди в черном бросились искать проход в здание. Вдруг они остановились, услыхав страшный грохот бьющегося стекла. Малыш в мгновение ока исчез в проломе стеклянной крыши, на которую он по неосторожности ступил, а может, соскользнул, карабкаясь по заиндевелой поверхности. Склонясь над зияющим проломом, главарь шайки увидел покалеченное тело мальчугана — оно лежало глубоко внизу, посреди широкой сцены нового театра его величества.

— Скорей! Ему уже ничем не поможешь. Прими, Господь, его душу! — перекрестившись, проговорил он. — Теперь он в истинном царстве.

Произнеся эти слова вместо надгробной речи, человек со странными глазами подал товарищам знак двигаться дальше в сторону прохода, куда он указал пальцем. В следующий миг на глазах гвардейцев они исчезли в проеме под крышей.

Тем временем, пока его сообщники пытались скрыться, мальчуган, корчась в муках, полз к краю сцены, на которую рухнул с огромной высоты. Из последних сил он достал из-под рубахи темно-красную сафьяновую папку, похищенную несколько минут назад. Теряя сознание; от боли, он просунул папку в окошко будки суфлера. Тут силы оставили мальчугана — голова его упала в лужу крови, которая растеклась по дощатому настилу сцены, будто зловещий шлейф, служивший как бы продолжением наполовину раздернутого пурпурного занавеса.

В эту минуту в зал, услышав шум, вошел театральный сторож; увидев тело, старик в ужасе кинулся за кулисы.

— Мольер, — вскричал он, — Мольер, на помощь!

3 Лувр — воскресенье 6 февраля, два часа пополудни

Задернутые гардины, погашенные свечи, на исключением двух ночников по обе стороны изголовья постели больного, плотная противопожарная перегородка камина, за которой едва различались красноватые отблески раскаленных угольев, мебель темного дерева — все убранство было на месте в спальне кардинала Мазарини, служа редким посетителям, имевшим к нему доступ, напоминанием о том, что здесь умирает великий человек и что власть его была огромна. Торжественную тишину нарушали лишь неровное дыхание больного и бесшумные шаги камердинера, время от времени подходившего к постели, чтобы удостовериться, что его высокопреосвященству ничего не требуется.

На ворохе подушек лежал неподвижно самый могущественный человек во Франции, министр с неоспоримыми полномочиями, крестный короля — лежал и как будто дремал. Со стороны можно было увидеть только его осунувшееся, воскового цвета лицо и лоб, увенчанный красной кардинальской шапочкой в обрамлении венчика седых волос, а еще — покоившиеся поверх покрывал руки. Рукава белоснежной сорочки были оторочены кружевными манжетами.

— Книги, — тихо проговорил Мазарини. — Мои книги, бумаги… представить себе не могу смрад пожара на моих книгах! — продолжал он измученным голосом. И в отчаянии вскинул руку. — А картины… «Мадонна» Беллини,[4] Рафаэль — его же доставили из Рима только в прошлом месяце?.. Убытки подсчитали?

Тишину нарушил шепот:

— Пока еще не все, монсеньор. Но я прослежу.

Шепот исходил от странной живой формы, прилипшей к стулу, втиснутому между парой огромных сундуков слева от кровати больного. Только что не растворившись в покойной обстановке спальни, слегка пошевелился неприметный человечек, худосочный, с короткими костлявыми ручонками, напоминавшими грабельки. Облаченный в платье, похожее на сутану, с бледным скуластым лицом, выдающимся вперед и загнутым кверху подбородком, тонкими губами и с презрительной гримасой, человечек сидел, сложив руки на сомкнутых коленях и сжимая кипу бумаг. Его выпученные глазки сверлили Мазарини пронизывающим взглядом, в котором сосредоточилось все напряжение, накопившееся в этом маленьком существе.

— Картины спасли, ваше высокопреосвященство, только у одной огнем опалило раму, само же полотно в целости и сохранности.

— Подойдите, Кольбер…

Человечек мгновенно оказался на ногах и склонился перед больным в почтительной безмолвной позе, повернув голову чуть в сторону.

— Я долго пробыл в забытьи?

— Нет, монсеньор, — ответил теневой советник кардинала, — прошло несколько часов после того, как вы пожелали отдохнуть, узнав о пожаре.

— Что говорят о моем состоянии?

— Если правду, монсеньор, то вам надо больше отдыхать.

Первый министр короля Франции с досадой махнул рукой.

— С меня довольно льстивых слов придворных угодников и премудростей лекарей.

На мгновение он смолк, закрыл глаза и, смягчившись, продолжал:

— Одни давно спят и грезят о том, как бы меня похоронить, а другие боятся сказать мне правду. Симони, мой астролог… Приведите его, Кольбер. Я не тешу себя иллюзиями, просто хочу знать, сколько времени мне еще осталось. Меня считают больным — чудесно! Пишут об этом в пасквилях, песенки распевают, строят химерические планы — все это детские забавы. Главное — держать время в узде. Читали басню Лафонтена о молочнице и кувшине с молоком? Фуке передал ее мне пару дней назад, чтобы меня потешить. Вот вам сюжетец в назидание моим врагам… У вас случайно нет этой басни при себе, Кольбер? Забыл, как там в конце, — может, вы помните?

При упоминании имен Лафонтена и Фуке Кольбер весь напрягся. Впрочем, голос его звучал ровно, когда он, недолго порывшись в бумагах, ответил:

— Конечно, монсеньор, вот, замечательные строки: «Кто в мечтах не выигрывал битв? / Кто не строил воздушных замков? / Пикрохол и Пирр, и наша молочница, / И безумцы, и мудрецы…»[5]

И все же, да позволит мне с прискорбием заметить ваше высокопреосвященство, господин де Лафонтен поступает бестактно, расцвечивая иронией произведения, которые его покровитель Никола Фуке соизволяет передавать вам.

Мазарини поднял одну бровь, что означало — он требует объяснений.

— У меня тут, монсеньор, с десяток листков с грязными пасквилями, о которых вы упомянули. Господин де Лафонтен так и блещет в них остроумием…

Мазарини усмехнулся:

— Полноте, Кольбер, Бога ради, оставьте ваши полицейские замашки, это же все ребячество: что взять с Лафонтена, если он талантлив и служит образцом для подражания? Неужто вы полагаете, будто Никола Фуке, суперинтендант финансов его величества, тоже забавляется подобными играми?

Задетый за живое, Кольбер молча сложил бумаги.

— Теперь о главном, Кольбер. Узнали что-нибудь по существу дела?

— Случайность, видимо, следует исключить, монсеньор. По крайней мере, таково мое убеждение, но я об этом никому не говорил, и в городе искренне верят, что источником пожара послужил этот самый листок. Чернь презирает книги, монсеньор. Подобную мысль легко вбить в головы, и наши друзья стараются ее распространить. Они основываются на отдельной описи уничтоженных изданий…

При этих словах у Мазарини вырвался стон.

— Данте, Геродот, часть комплекта карт, книг по медицине, некоторые труды отцов церкви, книги по астрологии…

Мазарини поднял руку, чтобы прервать нудный перечень. Голова его качнулась справа налево, а с губ слетели непонятные итальянские слова, показавшиеся Кольберу молитвой. Выждав немного, тайный советник осторожно продолжал:

— И еще, монсеньор, боюсь, самое серьезное. Пожар, похоже, служил для отвода глаз, чтобы прикрыть кражу. Поджог учинили намеренно. Один гвардеец убит, С вашим секретарем господином Розом обошлись весьма грубо, и жизнью своей он обязан лишь чуду…

Министр молча кивнул. Губы его искривились. Кольберу показалось, что его господину стало плохо, однако он переменил мнение, когда услышал вопрос кардинала:

— Кто, Кольбер?

— Пока не знаю, монсеньор, ни кто, ни зачем. Но я подключил к делу все возможные средства и самых лучших моих людей.

Человечек подошел еще ближе и, понизив голос, сказал:

— Не смею докучать вашему высокопреосвященству, однако если я в свою очередь и помянул имя Никола Фуке, то лишь потому, что случившаяся смута отчасти имеет касательство и к нему, хоть и опосредованное.

Глухим, усталым голосом Мазарини проговорил:

— А дальше что? Факты, Кольбер, факты.

— Мы потеряли след налетчиков в новом театре Пале-Рояль, а арендатор его — Мольер, и хотя эта компания носит прекрасное имя Театра Месье[6] и таким образом связана с братом его величества, сам Мольер также пользуется покровительством Никола Фуке…

Мазарини поднес к лицу бледные ладони с длинными худыми пальцами и, чеканя каждое слово, проговорил:

— Довольно гадать. Кольбер, мне нужны четкие следы, имена. И поживее. Что говорят очевидцы?

— Налетчики то и дело поминали Господа нашего и уповали на милость Его. Поскольку никого схватить не удалось, это все, чем мы располагаем. Презренные негодяи бросили одного своего сообщника, но тот уже ничего не скажет. Он умер, прежде чем его схватили, — на подмостках все того же театра, где репетирует Мольер. Больше ничего не известно. Погибший совсем еще мальчишка: должно быть, побирушка со Двора чудес или из Собачьей пасти.[7] Правда, у него был крест на груди и четки из оливковых косточек на поясе, что не типично для этого отребья, сброда безбожников, верящих разве что в колдовство.

Мазарини вздохнул.

— Думаю, здесь кое-что похлеще: похоже, орудовали фанатики-висельники. Да, вполне вероятно. У нас, кажется, были тайные агенты среди набожных заговорщиков, и мы их распустили?

Кольбер кивнул.

— Так соберите их снова. Янсенисты[8] и мухи не обидят, а эти… Тем хуже для них — заплатят всем скопом, и сполна. Подумайте, как созвать духовенство, чтобы уладить дело официальным порядком и очистить церкви от укрывающихся там фанатиков. Но первым делом приступайте к дознанию, и не мешкая. Даю вам неограниченные полномочия, Кольбер, — твердо заявил Мазарини.

Заметив, однако, плотоядную ухмылку на лице своего поверенного, он прибавил:

— Неограниченные полномочия только по этому делу, Кольбер… Теперь о краже. Я хочу знать все. Мне нужны мельчайшие подробности, чтобы иметь четкое и ясное представление об этом гнусном злодеянии.

Кольбер ничего не ответил, только глубоко вздохнул.

— Итак, Кольбер! — с нетерпением проговорил Мазарини.

— Словом, монсеньор, есть кое-что похуже пожара и умышленного поджога…

Мазарини побледнел.

— Злодеям, монсеньор, была нужна не библиотека, а ваши личные покои. Они проникли к вам в покои, — уточнил он, глянув министру в лицо и заметив на нем тень недоверия.

Гнев охватывал Мазарини все больше, по мере того как он представлял себе налетчиков, ворвавшихся к нему во дворец и хватавших руками его драгоценную мебель, которую он собирал годами.

— В моем доме! — вскричал он. — Куда же они забрались? Надеюсь, в спальню, по крайней мере, не проникли?

Кольбер потупился.

— Проникли, ваше высокопреосвященство. И в кабинет тоже. Там был Роз, и они на него напали.

Мазарини был уже не просто бледен, но мертвенно-бледен. Кольбер забеспокоился, решив, что кардиналу стало дурно, и собрался было встать, чтобы кликнуть кого-нибудь на помощь. Но Мазарини его удержал. Кардинал уже успел перевести дух.

— Продолжайте. Они взяли бумаги, не так ли?

Кольбер кивнул.

— Какие? Где?

Мазарини почти кричал.

— Там такой беспорядок, ваше высокопреосвященство, что пока нам не все удалось проверить, хотя Роз складывал бумаги согласно вашим распоряжениям. Тем не менее они захватили много бухгалтерских счетов, что хранились в опечатанных сундуках у стены, — Туссен Роз это подтверждает. А еще он видел, прежде чем потерял сознание, как они взламывали инкрустированный секретер…

Кольбер смолк, услышав леденящий вздох кардинала.

— Он упомянул не то об одной, не то о нескольких картонных папках с письмами, а также о двух кожаных — рыжеватых и еще об одной — гранат…

Кардинала бросило в дрожь.

— Кроме того, пропали кое-какие зашифрованные бумаги. Я велел Розу составить подробный перечень похищенного, и как можно скорее.

Кардинал оцепенел и какое-то время пролежал в полной неподвижности. Придя в себя, он медленно покачал головой.

— Кто знает о погибших и о краже?

— Роз, четверо наших гвардейцев из числа самых верных, Мольер и кое-кто из его комедиантов. Впрочем, это не страшно. Гвардейцы преданы нам душой и телом, а паяцам мы пригрозили — сказали, дело это, мол, государственное, и если кто сболтнет лишнее, то отправится прямиком в Бастилию… Завтра у них премьера, так что они будут помалкивать, чтобы не сорвать спектакль, — насчет них я спокоен. Конечно, один день мы потеряли, однако немного времени у нас в запасе еще есть.

— Хорошо. Выдайте от меня вознаграждение труппе. Деньги помогут им крепче держать языки за зубами. Что до остального, Кольбер, глядите в оба и поторопитесь с поисками. Мне нужны эти бумаги. У нас слишком много врагов, и они тем более могущественны, что в лицо мы знаем далеко не всех. Примечайте каждую мелочь, когда будете искать похищенное, каждую. Час суровых испытаний пробил: сначала весть о моем недуге, а тут еще эта кража — да, мы стали слишком уязвимы. От расторопности наших агентов, Кольбер, зависит моя участь, да и ваша. А может, и больше, — прошептал кардинал, пристально глядя на собеседника.

Кольбер молча поднялся, отвесил низкий поклон и неслышными шагами направился к двери. В спальне снова воцарилась было тишина, как вдруг кардинал окликнул Кольбера, когда тот уже стоял в дверях:

— Кольбер!

— Ваше высокопреосвященство?

— Заберите у Роза все бумаги из моего личного кабинета. Найдите место надежней и спрячьте их там. Затем возвращайтесь. Надо еще обсудить мое завещание.

Кольбер отвесил еще один поклон и, пятясь, вышел из спальни. Когда он повернулся, на его лице читалась озабоченность, а кроме того — едва сдерживаемое возбуждение.

4 Лес Фос-Репоз — воскресенье 6 февраля, два часа пополудни

— Бей! Бей!

Дав шпоры лошади, юный король почувствовал опьянение от последних мгновений охоты. Туго натянув поводья, он пустил белого коня следом за обер-егермейстером, мчавшимся шальным галопом по тропинке через овраг, куда свора загнала кабана. С пеной, клочьями свисавшей из пастей, изнуренные долгими часами травли, псы теснили выгнувшегося дугой дикого зверя к земляному откосу, откуда торчали корни росших наверху деревьев. Однако разъяренный кабан страшными ударами острых клыков расшвыривал самых дерзких псов одного за другим. Они валялись со вспоротыми животами и жалобно скулили, но их скулеж заглушал сиплый лай других собак, обезумевших от запаха крови. Людовик XIV соскочил с коня и, хлопнув его по крупу, отогнал прочь. Трое спутников с тревогой наблюдали за тем, какой опасности готов был подвергнуть себя юный король. К ним присоединился обер-егермейстер. Улыбаясь, король протянул руку, обер-егермейстер склонился и вложил в нее, держа за лезвие, длинный охотничий нож. Затем, все так же не поднимая головы, он отъехал в сторону, пораженный милостью, которую оказал ему государь, решив прикончить зверя его оружием.

Король отстегнул плащ, теперь его грудь защищала только кожаная перевязь.

— А сейчас, господа, — обратился он к обступившим его спутникам, — поглядим, что у этой свиньи в брюхе.

Сжимая в кулаке оружие, окруженный загонщиками с копьями, двое из которых держали наперевес мушкеты, король сделал несколько шагов вперед и ступил под прикрытие заиндевелых ветвей.

— Осторожней, сир, земля скользкая.

Король надменно улыбнулся.

— Не бойтесь, господин д'Артаньян. Я стою крепко, к тому же в версальских лесах мне знакома каждая кочка.

Между тем кабан едва держался на дрожавших ногах, обессиленный натиском собак, чьи клыки уже добрались до его боков, оставив на шерсти множество кровавых следов.

Король остановился и, глубоко вздохнув, втянул холодный воздух, насыщенный запахом влажных листьев и крови. Перепачканный до пояса землей, обутый и одетый в кожу, в кожаных же перчатках, с обнаженной головой, обрамленной волосами, стянутыми на затылке толстой бархатной лентой, с потным, измазанным грязью лицом, король Франции, несмотря на свой маленький рост, держался прямо и твердо, исполненный задора и высокомерия.

Он вспомнил другую охоту, когда четырехлетним мальчонкой вырвался из рук приглядывавшего за ним мушкетера и кинулся с восторженной улыбкой к отцу; его белокурые кудри развевались на холодном утреннем ветру, обжигавшем припухшие от недосыпа глазенки; и сердце его, сердце четырехлетнего мальчишки, переполнилось страхом и радостью, когда он увидел, как отец вытирает о шерсть на груди поверженного оленя нож, липкий от темной, почти черной крови. Та прогалина очень походила на эту, через которую только что проехали охотники. Те же деревья, только тогда они были на пятнадцать лет моложе.

Да и ехали они тогда точно так же — стремя в стремя; он сидел, опершись на головку передней луки отцовского седла, прижавшись личиком к отцовской перчатке, насквозь пропахшей зверем — его потом и кровью. Он заснул, а проснулся уже на скамье в охотничьем домике от возгласов и смеха, среди которых особенно выделялся голос герцога д'Эпернона, раскатистый, точно барабанная дробь. По возвращении во дворец камеристка обмывала его, не жалея воды, и то и дело громко вскрикивала при виде красных пятен у него на камзольчике, на перевязи через всю грудь и на волосах. Он и сам смеялся от души, глядя, как в фаянсовую купель сливалась вода, растекаясь по белоснежно-чистому дну красноватыми струями.

Версаль стоял на том же месте, среди тех же лесов, овеянных теми же запахами; там же витала и душа его отца — вдали от неистового городского шума и злобы, переполнявшей Париж вместе со всеми его обитателями… А Версаль стоял все там же, олицетворяя надежду, которая непременно должна сбыться…

* * *

— Сир, вести из Лувра.

Очнувшись от грез, король смерил надменным взглядом мушкетера в синем плаще с орнаментом в виде креста. Затем посмотрел на пакет, который протягивал ему солдат, преклонив колено. Не проронив ни слова, только гневно стиснув зубы, он подал знак приближенному взять пакет.

Д'Артаньян, точно молнией, пронзил взглядом курьера, и тот скрылся с глаз так же быстро, как появился.

— Приказ исходил из дома кардинала, сир, податель письма знал пароль, послуживший ему пропуском — своего рода разрешением обратиться непосредственно к вашему величеству… — оправдывался обер-егермейстер, управляющий королевской охотой, после того как переговорил с глазу на глаз с посыльным.

— Охотно верю, — сухо ответил король, — и надеюсь, посыльный впредь не будет злоупотреблять подобной привилегией.

Король еще раз глянул на бившегося в агонии зверя и обратился к командиру своей охраны.

— Итак, господин д'Артаньян, чему же обязан я столь неотложным возвращением к своим прямым обязанностям?

Однако ирония погасла в его голосе, когда он заметил озабоченный вид д'Артаньяна.

— Сир, — ответил тот, убирая охотничий нож в ножны на бедре, — боюсь…

— Не бойтесь, сударь, говорите.

— Во дворце Мазарини недавно был пожар, сир. Дымом закоптило даже окна Лувра. Есть раненые, а может, и погибшие.

Король побледнел:

— Кардинал?..

— …пребывает в добром здравии, насколько позволяет ему усталость после всего, что он пережил за последние дни. Его высокопреосвященства на месте пожара не было.

Король жестом прервал д'Артаньяна, кликнул слугу, державшего королевский плащ, и бросил наземь нож на глазах помрачневшего обер-егермейстера, который видел, как вдруг померкла его слава.

— В путь, господа, — велел король. — Пусть скорее готовят кареты.

Король и приближенные вскочили в седла и помчались галопом туда, где их ожидали экипажи и легкий завтрак. Всадники скакали молча в сопровождении трех десятков мушкетеров. Спустившись с холма, они вскоре выехали на дорожку, обсаженную тополями. Вдалеке уже виднелся розовокаменный охотничий домик Версаля. Аспидные кровли отливали холодным блеском в лучах зимнего солнца.

5 Лувр — воскресенье 6 февраля, три часа пополудни

Кардинал Мазарини сидел в постели, погруженный в раздумья. Много лет назад, задолго до того, как болезнь принудила его уделять больше времени отдыху, он полюбил эти мгновения покоя, когда разум его, предоставленный самому себе, выбирал самые неожиданные темы и порой открывал перед ним некогда скрытые от понимания, неуловимые перспективы. Однако сегодня он с досадой был вынужден признать, что, как бы ни старался, с трудом понимал, что же волнует его больше всего.

«Пропажа бухгалтерских счетов — вот что самое досадное, — подумал он, — и некоторые из них никоим образом не должны попасть в руки к врагам. Но куда страшнее другое…»

На его бледном лбу выступил холодный пот.

«Не то чтобы опасность была слишком велика…»

Заслышав быстрые шаги по паркету в передней и чьи-то голоса, Мазарини открыл глаза. В полутьме он расслышал и другие шаги, гораздо ближе. Со скрипом отворилась двустворчатая дверь, и в спальню ворвался поток света. Щурясь, кардинал в недоумении поднес руку козырьком к глазам, пряча их от света.

— Тише, что там?..

Возглас негодования замер у него на устах, как только в освещенном силуэте он узнал королеву-мать — ее лицо.

Кардинал улыбнулся, силясь унять участившееся сердцебиение.

— Это вы, государыня, — проговорил он, беря руку королевы, вставшей у его изголовья. — А я уж было подумал — привидение…

Королева горько улыбнулась. Бледная кожа, зачесанные назад черные волосы, строгое платье — все в ней дышало страхом, заострившим черты ее некогда красивого, нежного лица.

— Полно, государыня, не стоит так тревожиться. Я слег не из-за пожара, напротив, как раз огня то мне и не достает… внутреннего огня, — пошутил министр.

Королева-мать покачала головой — вид у нее был все такой же печальный.

— Не смейтесь, друг мой, прошу вас. Я пригласила моего личного врача — он ожидает в передней. Вам точно не нужна?..

Не выпуская ее руки, Мазарини показал взглядом, что нет.

— Не бойтесь. Хоть сил у меня поубавилось, однако я пока не сказал своего последнего слова и все еще пекусь о судьбе Франции, то есть о вас и о моем крестнике короле.

Заметив в глазах королевы слезы, кардинал крепче сжал ее руку и, распрямившись, заговорил более твердо:

— Не отчаивайтесь, подумайте лучше о том, что мы сделали. А мы были самой Францией, государыня. И главное сейчас — чтобы враги наши не сумели воспользоваться моей слабостью и низвергнуть нас. Никто не вправе ни хулить, ни осуждать Францию, правительство ее и короля. Отныне вы должны все свои силы отдать одной цели: сын ваш король нуждается в вас, ибо вы обязаны служить порукой его незыблемого положения на престоле.

Королева мягко кивнула. В лице министра, с которым ей приходилось делить столько страхов, радостей, побед и поражений, она вдруг увидела отражение своей необыкновенной жизни, сделавшей ее против воли королевой страны, которая когда-то давно казалась ей ужасной; женой короля, которого она так никогда и не узнала и всегда боялась; заложницей в собственном дворце, вечно подозреваемой, поднадзорной и оклеветанной… И вдруг, ради спасения трона сироты, своего сына, она превратилась в воительницу и предводительницу политической партии, способной сокрушать судьбы простых людей и знатных родов…

— Джулио… — произнесла она дружески-примирительным тоном, в котором неизменно находила силы, чтобы сохранять стойкость.

Кардинал прервал королеву, коснувшись кончиками пальцев ее губ.

— Оставьте меня, государыня, не хочу, чтобы вы стали невольной свидетельницей моей усталости…

Королева резко выпрямилась.

— Отдыхайте, друг мой, — тихим, но повелительным голосом проговорила она. — Я буду рядом.

Взглядом из-под полуопущенных век кардинал проводил величественный силуэт королевы Франции до дверей своего кабинета.

6 Лувр — воскресенье 6 февраля, четыре часа пополудни

— Король!

Быстрой, решительной поступью Людовик XIV вошел в спальню, где, прикованный к постели, лежал кардинал Мазарини. Король не успел переодеться, и перед ложем, на котором, опершись на подушки, дремал его всемогущий первый министр, Людовик предстал в чем был — в охотничьем костюме, в забрызганных грязью сапогах, в грязной сорочке и с перчатками за поясом. Его снова поразили желтоватый оттенок кожи больного и особый, полупрозрачный цвет глаз. Сердце короля сжалось, когда он заметил, насколько быстро ухудшается физическое состояние кардинала. Он сел на стул, спешно подставленный камердинером, и какое-то время всматривался в сильно нарумяненное лицо Мазарини, стараясь угадать истинное состояние его здоровья. Прислушиваясь к свистящему дыханию старика, король вспомнил, как, будучи мальчиком, глядел в лицо Людовика XIII незадолго до его смерти. Подобно Мазарини, отец был похож на безмолвного, почти прозрачного призрака. Возле него находился тогда и человек, ныне лежавший в постели. Это он держал за руку испуганного мальчика и слегка подталкивал его к больному, вид которого тревожил, а исходивший от него сладковатый запах вызывал тошноту. Теперь все было в точности как тогда, когда ему ранним утром пришлось бежать из Парижа в Сен-Жермен. В тот день он так перепугался, что смог успокоиться лишь после того, как отчаянно ухватился за руку кардинала и не отпускал ее всю дорогу…

В слабо освещенной спальне, несмотря на предвечерний час, больше не было ни души. Король понимал, что первый министр желал поговорить с ним наедине.

— Я пришел засвидетельствовать вам свою любовь, дорогой крестный. Мне доложили о пожаре, когда я охотился поблизости от Версаля.

При упоминании этого названия Мазарини едва заметно улыбнулся. Охота, Версаль — вот что, насколько ему было известно, больше всего увлекало его крестника…

— Подробности известны? — продолжал юный король. — Каков ущерб, причиненный вашей библиотеке? Что сталось с вашей живописной коллекцией? Сколько жертв?..

Мазарини бесцеремонно поднял руку, пытаясь остановить безудержный поток вопросов. Он чувствовал себя слишком уставшим и не мог угнаться за поспешным ходом мысли юного короля. Переведя дух, министр ответил:

— Сир, своим присутствием вы оказываете мне честь и несете успокоение. Случилось нечто ужасное, и этот день не сулит королевству ничего доброго. У меня только что был Кольбер, он подробно изложил, как все было.

— Нападение?

— Да, сир, поджог, и учинила его шайка каких-то негодяев. Вне всякого сомнения, то был лишь отвлекающий маневр. Мои личные покои перевернули вверх дном, кабинет разграбили — исчезли бумаги государственной важности. Я хранил их в том дивном итальянском секретере, на котором вы, сир, любили играть, когда были маленьким. Один из моих гвардейцев убит, грубо обошлись и с моим личным секретарем Розом.

— Мы разыщем убийц, и я велю их покарать. Поверить не могу! — вознегодовал король, потрясенный горькими признаниями крестного.

Не в силах совладать с собой, он резко оттолкнул стул и принялся мерить комнату большими шагами.

— Неужели ваши гвардейцы так и сидели там, во дворце, сложа руки? Прикажу наказать их капитана по всей строгости и…

— Если позволите, Луи, давайте забудем об этом, — проговорил старик мягким, нежным голосом, каким он иной раз обращался к королю, когда тот был еще юным престолонаследником, стараясь унять его вспыльчивый нрав. — Уверяю, ваше величество, мы можем поступить куда лучше. Молю, верьте мне. Никто, слышите, сир, никто не должен узнать о краже, особенно о пропаже ценных для меня бумаг.

В порыве волнения кардинал, собираясь изложить свой план, вдруг распрямился и устремил пронзительный взгляд, каким он за столько лет привык проникать в сокровенные мысли собеседников, в самую глубину глаз короля Франции.

В этот миг на стене за постелью кардинала медленно раздвинулась портьера, и к ним вошла Анна Австрийская.

— Рада видеть вас, сын мой, — проговорила она, сделав реверанс.

— Вы здесь, матушка?

Людовик XIV с удивлением воззрился на королеву-мать, облаченную в простое черное платье. На ее поблекшей с годами коже резко выделялось сверкающее жемчужное колье. Будучи уже восемнадцать лет вдовой, мать короля хранила на лице печать тяжких испытаний, перенесенных ради того, чтобы дать власть своему сыну. Она обменялась с Джулио Мазарини взглядом, полным сострадания и нежности. Людовик почувствовал себя более уверенно в обществе этих двух самых дорогих ему людей. Ведь им втроем пришлось пережить немало невзгод! И когда они оказывались вместе, как теперь, ему представлялось, что ничего страшного не случится.

— Мы вынуждены принять серьезные решения, сын мой, и последствия их могут оказаться весьма тяжелыми.

— Крестный, я ваш государь и должен знать содержание пропавших бумаг. События внезапно приняли трагический оборот. У вас есть хоть малейшее представление, кто бы мог совершить подобное безумие и почему?

Старый князь церкви закрыл глаза, глубоко вздохнул и наконец заговорил слабым, глухим голосом:

— Ваше величество вправе требовать правды. Вы с матушкой, конечно, знаете: всю свою жизнь я отдал на то, чтобы защитить ваше королевство и уготовить моему королю безмятежную будущность в мирной стране. Но врагов по-прежнему хватает, и боюсь, как бы сейчас они не начали вступать в тайные сговоры, пользуясь тем, что я разбит недугом и усталостью. Смерть уже рыщет неподалеку от меня, и с ее приходом силы зла вырвутся на свободу. Наши враги, по моим сведениям, проникли во все уровни власти, включая этот дворец!

После очередного глубокого вздоха кардинал продолжал:

— У себя в кабинете я хранил многие бумаги, касающиеся должного обеспечения правопреемства продолжателю моего дела, а также подтверждающие источники моего состояния. Помимо того, я прятал там кое-какие древние пергаментные свитки, содержащие как будто некие великие тайны. Никаких иных ценностей, по словам Кольбера, из моих покоев воры-убийцы не похитили. Из чего я заключаю, что им были нужны только эти бумаги.

Прервавшись на мгновение и собравшись с силами, больной продолжал:

— Туссен Роз слышал, как грабитель, убивший гвардейца, благодарил при нем Всемогущего. Беднягу, как мне доложили, и сейчас трясет от страха, тем паче, что, как ему показалось, то были религиозные фанатики.

— В таком случае, господин кардинал, надо обеспечить вам защиту. Ведь, вполне вероятно, вы и сами могли стать жертвой столь безрассудного злодеяния. Как бы то ни было, вам нельзя возвращаться к себе во дворец. После пожара ваши покои наверняка пришли в негодность. Вы останетесь здесь, и я удвою охрану.

— Не думаю, Луи, что это самое мудрое решение, — проговорила королева-мать, подойдя ближе к сыну и желая поговорить с ним так, чтобы не услышал Мазарини, который будто снова погрузился в сон.

— По уверениям Кольбера, наши враги проникли даже в Лувр. Поэтому, сдается мне, Венсен самое подходящее место при нынешнем положении. К тому же, как вы, верно, знаете, у меня там есть личные покои. Да и кардиналу так будет безопаснее. Похоже, в ближайшие недели его ждут слишком жестокие испытания.

— Да будет так! Это, несомненно, благоразумнее всего. Велю д'Артаньяну отрядить в Венсен мушкетеров в подмогу гвардейцам кардинала, чтобы охраняли ваши покои и покои его высокопреосвященства. Вам следует выехать незамедлительно, государыня. А я тем временем постараюсь больше разузнать об этом деле. У меня вот-вот должен быть Фуке, — сказал король, уже готовясь к уходу.

Услышав имя суперинтенданта финансов, Мазарини встрепенулся. Но, открыв глаза, он увидел только, как за удалившимся в смятенных чувствах королем закрылась дверь.

7 Театр Пале-Рояль — воскресенье 6 февраля, середина дня

— «Известно мне, что вы способны, принц, в отмщение за нашу честь / Воззвать через любовь свою к чудесным подвигам, которых и не счесть. / Но мало этого, чтоб заплатить ему цену / Такую, как признание страны и милость брата, вопреки всему. / Донья Эльвира не…»[9]

— Нет, нет и НЕТ!

Третий раз с начала дневной репетиции Мольер вскакивал с кресла и прерывал тираду. Мадлен Бежар[10] посмотрела на него с удивлением. От досады она выпустила руку дона Гарсии, которую перед тем сжимала, чтобы с большим чувством пересказать отрывок из сцены III. Остальные актеры, застыв на подмостках Пале-Рояля, тоже были сбиты с толку реакцией мэтра. В самом деле, что за муха укусила Мольера в это воскресенье! Может, причиной его непомерной раздражительности стала жуткая находка — мертвое тело какого-то мальчишки, проломившего стеклянную крышу театра несколько часов назад, или воспоминания о давешней бурной генеральной репетиции? Казавшийся худосочнее обычного, с лицом, дергающимся от нервного тика, в забавной холщовой шапочке, вконец осипший комедиограф разводил своими длинными руками, стараясь жестами подкрепить словесные указания, которых словно никто не слышал.

— Душенька, вы снова вынуждаете меня повторять одно и то же. Ну сколько можно! Донья Эльвира никоим образом не смеет выдать свою любовь к дону Гарсии. Это же ясно, как божий день! В этом-то вся суть моего сочинения, а вы будто нарочно ею пренебрегаете. Зачем хватать дона Гарсию за руку? Соберитесь же, сударыня, — кипя от гнева, проговорил сочинитель.

— Но, друг мой…

— И, пожалуйста, прекратите мне перечить. Вам отлично известно, сколь важен для меня успех «Дона Гарсии Наваррского». Не для того я дни и ночи напролет бился над текстом, чтобы вы вот так, запросто глумились над глубоким смыслом моей пьесы. Не смею даже представить себе, что произойдет, если мы и завтра явим пример законченной бездарности перед лицом Месье, перед цветом парижской публики, а может, и перед самим королем. Если я решил репетировать и сегодня, значит, в этом виноваты вы и иже с вами. Мы не в Пезнасе,[11] черт возьми! Наш долг, слышите, достичь высот этого места и высокого признания наших благодетелей!

Потрясенная актриса ударилась в слезы и убежала за кулисы, сгорая от стыда, вызванного столь несправедливыми и обидными нападками того, кого она безмерно любила.

— Продолжаем! — крикнул Мольер, не обращая внимания на убитую горем Мадлен.

Заметив замешательство актеров, вызванное отсутствием доньи Эльвиры, мэтр обратился к юноше, сидевшему подле него и составлявшему письмо, которое Мольер недавно ему продиктовал.

— Ликуйте же, мой юный друг! Пришел ваш час. Вы были настолько дерзки, что мечтали играть в комедии? И мнили себя, единственно милостью Божьей, на вершине сего искусства? Ну что ж, вставайте, сбрасывайте с себя лоск, господин мой секретарь! Поднимайтесь на сцену и явите наконец нам свой талант за отсутствием бедняжки Мадлен. По крайней мере, пока она утирает слезы. У нас нет времени терпеть женские слабости.

Взяв рукопись, которую передал ему мэтр, Габриель — так звали юношу — вздрогнул, глянув в лицо улыбнувшейся ему удачи.

Габриелю едва исполнилось двадцать, он был очень хорош собой, высок, темноволос, с яркими, изумрудно-зелеными глазами. Поступил он на службу к Мольеру с месяц назад, без каких-то особых рекомендаций. Мэтра изрядно позабавили рвение и простодушие на редкость обаятельного с виду паренька, который, встретив его как-то у театра, заявил без лишних церемоний, что желает присоединиться к знаменитой труппе. Слова струились из него бурным потоком, когда он принялся вспоминать представление, которое видел однажды, несколько лет назад, в Анжу. Будучи тогда совсем еще мальчишкой, он был до того очарован, что понял сразу: сцена — его призвание. С тех пор минули годы, но страсть к подмосткам так и не прошла.

Мольер узрел в желании юноши необременительную для себя возможность обзавестись личным секретарем. Габриель быстро влился в блистательную компанию, где всегда царил самый развеселый беспорядок. Дамы были очарованы его статью и благожелательной улыбкой, а мужчины радовались, потому что обрели в нем безотказного товарища, неподвластного дурному настроению. Что до Мольера, то он ценил прежде всего обстоятельность, литературный талант и великолепную образованность юноши, хотя, в сущности, почти ничего о нем не знал, кроме того, что родом тот из провинции. Между тем в его актерском призвании он сильно сомневался и подозревал, что Габриель — отпрыск какого-нибудь добропорядочного семейства, порвавший со своей родней.

Быстрым шагом взойдя на подмостки, Габриель почувствовал, как сильно у него в груди забилось сердце. Вот-вот случится то, о чем он грезил с младых ногтей. Он родился в благородной, обеспеченной семье в Амбуазе и воспитывался у дядюшки, заменившего ему родного отца, который куда-то исчез, когда Габриель был еще совсем маленьким и потому почти его не помнил. Получив блестящее образование и часто бывая в лучших домах Турени, Габриель де Понбриан рос в беспечности, свойственной юному возрасту, и в романтической атмосфере книг, которые он читал в превеликом множестве. Так продолжалось до того дня, когда он увидел представление, открывшее ему глаза совсем на другую жизнь, нежели та, распланированная по дням и часам, которую ему готовила семья. Бежав из Амбуаза от гнева опекуна-дядюшки, он в конце концов поступил на службу к создателю «Смешных жеманниц»,[12] чудом избежав темницы, куда юношу обещала упечь родня, решившая во что бы то ни стало вернуть его на путь истинный и излечить от призрачных мечтаний, при одном упоминании о которых дядюшка начинал скрежетать зубами и тихо посылать проклятия на горячие головы, к коим причислял и его отца. Лишь благодаря своему упорному характеру Габриель сумел доказать себе и другим, что нужно немало отваги, чтобы решиться изменить собственную судьбу в двадцать лет, да еще в такой тревожный 1661 год. Ему, познавшему безотцовщину и воспитанному строгим дядюшкой; ему, которому судьба уготовила почтенную государственную должность нотабля, дабы всю жизнь ведать сбором налогов и отправлять в тюрьму недобросовестных налогоплательщиков, ему наконец улыбнулась удача, обещая сделать явью его детские мечты!

«Играю, — сказал он себе, вставая на место Мадлен Бежар, — наконец-то играю…»

— «Известно мне, что вы способны, принц, в отмщение за нашу честь / Воззвать через любовь свою к чудесным подвигам, которых и не счесть…»

Вскоре на сцену вернулась Мадлен Бежар с красными заплаканными глазами. И репетиция продолжалась как обычно. Габриель же довольствовался тем, что, впервые выйдя на подмостки, по крайней мере не ударил в грязь лицом. Раздосадованный, однако, что выступление его закончилось, едва начавшись, он проскользнул в будку суфлера, откуда можно было, никому не мешал, наблюдать за ходом сцены, которую вот уже в сотый раз репетировали четверо актеров.

— «Когда же вы полюбите меня достойною любовью?..» — шептала донья Эльвира.

— «Что может — ах, увы! — узреть под небесами / Тот, кто не в силах устоять пред вашими горячими очами?..» — отвечал ей принц королевства Наваррского устами Лагранжа.[13]

Мольер, казалось, отсутствовал: его отрешенный взгляд был прикован к росписи потолка нового театра, предоставленного в его распоряжение королем. Монаршее признание стоило ему не одной ночи, проведенной в холодном поту. Сумеет ли он оправдать столь высокую честь? Несмотря на успех «Влюбленного доктора», вызвавшего благорасположение Людовика XIV и Месье, брата короля, Мольер опасался последствий случайного провала «Дона Гарсии Наваррского». Разве третьего дня не стоял оглушительный свист во время первого прогона спектакля на публике? Однако у сочинителя возникло тогда странное ощущение, будто во всем виновата слаженная клака из враждебно настроенных зрителей, разместившихся в зале. У кого же был на него зуб, чтобы мстить столь низким способом? «А что если, — спросил он себя, — кому-то угодно поразить с моей помощью другую цель?» Мольер вдруг вспомнил о Никола Фуке, своем великодушном и верном покровителе. «Уж не пора ли менять благодетеля?» — подумал Мольер, слушая окончание первого акта.

В глубине своего убежища Габриель тоже предавался размышлениям, опершись подбородком на руки, сложенные на краю сцены. Наблюдая широко раскрытыми глазами за актерами, он снова и снова вспоминал со смешанным чувством волнения и грусти только что проговоренные им реплики. В то время как юноша обещал себе при первом удобном случае добиться у мэтра разрешения еще раз взойти на подмостки, он вдруг наступил башмаком на что-то плоское. Его разобрало любопытство. Опустившись на колени в тесном пространстве, рассчитанном только на одного человека — суфлера, он наткнулся на внушительную папку гранатового цвета. «Странное, однако, место для хранения бумаг», — подумал Габриель, поднимая кожаную вещь. В свете, падавшем со сцены, он осмотрел папку со всех сторон и немало удивился, разглядев на ней герб кардинала Мазарини.

От находки его оторвал возглас Мольера:

— Близок наш час, дети мои! Если хотим мы быть готовы сегодня к вечеру, не будем терять ни минуты!

Повинуясь защитному рефлексу, Габриель сунул кожаную папку себе под белую просторную рубаху, решив осмотреть содержимое в более спокойной обстановке.

— Ладно, — сказал мэтр актерам, с нетерпением и волнением ожидавшим, какое впечатление они произвели на него своей игрой в первом акте. — Так-то лучше! Наконец мои увещевания дошли до вас, и вы прониклись глубокой сутью моих героев, после того как влезли в их шкуру. Теперь постарайтесь раскрыть их настоящие чувства и переживания. Через час продолжим. Не стану лишний раз повторять: сохраняйте невозмутимость, если зрители ненароком начнут вас поносить! А пока предоставим сцену мастеровым — пускай залатают чертову крышу, — проговорил он, грозя кулаком в сторону разбитого стеклянного свода.

Обрадовавшись перемене в настроении сочинителя пьесы, актеры покинули большой зрительный зал и перебрались в ложи, пользуясь короткой, но заслуженной передышкой.

— А вы, сударь, останьтесь. Нам еще нужно поработать, — обратился Мольер к своему секретарю, с ловкостью кошки выбравшемуся из окна суфлерской будки. — Надо скорее подготовить расходные счета по содержанию труппы. Завтра велю переслать их господину суперинтенданту финансов. В смутные времена, а они, как видно, не за горами, лучше синица в руках, чем журавль в небе!

8 Театр Пале-Рояль — воскресенье 6 февраля, шесть часов вечера

На подступах к театру теснилась толпа. Веселая, разношерстная, она состояла как из торговцев всех мастей, разносчиков и уличных комедиантов, так и представителей сословия власть имущих. Присутствовавшие, большей частью люди простые, ожидали увидеть и другое зрелище — вельмож и придворных, и, когда те прибыли, началась неимоверная толчея, поскольку каждый хотел поглазеть на наряды и лица сильных мира сего, в глубине души очень надеясь, что те проявят хоть какой-нибудь знак щедрости — бросят, к примеру, в толпу пригоршню монет. Со стороны Сены послышались возгласы:

— Конде! Конде!

Ропот толпы заглушили исступленные крики кучки людей в отрепье, бежавших за каретой принца, которую они заприметили по гербу еще на Луврском мосту. Под натиском задних рядов передние ряды толпы прижало к колоннаде, и люди натолкнулись на полицейское оцепление, выставленное, чтобы сдерживать любой натиск извне. Кулаками и сапогами полицейские принялись теснить бедолаг, что привело было к столкновению, которое прекратилось точно по волшебству, когда в толпе возник коридор — его образовали выстроившиеся в два ряда солдаты со скрещенными алебардами, сдерживавшие чересчур любопытных. Двум-трем ребятишкам, взобравшимся на цоколи колонн, все же удалось разглядеть, как из остановившейся кареты вышел великан с надменным, точеным лицом и могучей шеей. Возвышаясь над толпой на целую голову, мятежный принц, дерзнувший пятнадцать лет назад восстать против королевской власти, широкой поступью вошел в театр, не удостоив взглядом толпу, выкрикивавшую его имя.

— Все такой же спесивый, — с опаской проговорила старуха, протиснувшаяся в первые ряды зевак. — В этом весь Конде, парижане ему не ровня. Далеко стоит — высоко глядит…

Однако внимание толпы уже привлек другой кортеж. Площадь снова оживилась. Череда экипажей, высаживавших пассажиров и тут же отъезжавших к месту стоянки, становилась все плотнее. Возгласы восхищения перемежались с шутками, смехом и окликами.

— Сброд, — устало вздохнул Мазарини, задергивая шторку на окне своей кареты, незаметно протиснувшейся в вереницу экипажей, съезжавшихся к началу спектакля. — Только поглядите, какое веселье. Всего только представление бродячих комедиантов…

— Полно! — заметил Кольбер, сидевший рядом со своим господином. — Не стоит задерживаться, ваше высокопреосвященство. Чем раньше мы прибудем в Венсен, тем скорее вы избавитесь от усталости переезда и шума.

Мазарини, у которого при каждом толчке кареты на неровной мостовой лицо искажалось от боли, молча кивнул. Протянув руки вперед, он попытался улыбнуться трем девицам, сидевшим напротив.

— Прощайте, мои прелестницы, спешите предаться легкомысленным удовольствиям. Они столь же юны, как и вы, и ваш старый дядюшка не вправе отрывать вас от жизни под тем предлогом, что жизнь покидает его…

Три его племянницы, вскрикнув в один голос от радости, склонили головы, дабы удостоиться благословения старика. Ладони кардинала коснулись сплошного леса густых, черных, как смоль, волос, которые каждая из девушек в этот вечер гладко причесала на прямой пробор. Когда Мазарини опустил руки, Кольбер стукнул в стенку кареты у себя за спиной, давай кучеру знак остановиться. Дверца распахнулась навстречу шумной, пестрой толпе зевак, освещенной первыми отблесками факелов. От полыхнувшего света Мазарини прищурился. Последней из кареты выходила Гортензия — она слегка пожала старику руку и поднесла ее к своим губам. Затем, опираясь на руку форейтора, живо соскочила на мостовую и уже в следующее мгновение скрылась в толпе, будто поглотившей ее. Меж тем карета, покатившая следом за конными гвардейцами, вновь оказалась в тишине. Слышался лишь дробный цокот лошадиных копыт.

— Четыре месяца, Кольбер. Они сказали; мне осталось четыре месяца. А я говорю — месяц, не больше. Знаю я этих лекарей. Астролог предупредил: большая опасность приходится на эту луну, но самого худшего надо ждать на следующую. И его полуправде я верю больше, чем лести кровососов… Выпустили из меня чуть ли не всю кровь и теперь боятся, как бы я не преставился.

К удивлению Кольбера, Мазарини схватил его руку и сжал ее что есть силы.

— У нас больше нет времени. Пора мне подумать о величии и о будущем. Как только прибудем в Венсен, немедленно разыщите Роза. Пришел час переложить наши труды на бумагу.

Пальцы старика разжались — он будто заснул под мерное покачивание кареты. Кольбер тоже закрыл глаза, улыбаясь в душе при мысли о безмозглых глупцах, сбившихся стадом в театре, где не продохнуть. «Дурачье несчастное, — подумал он. — Как им только не жаль тратить время на жалкое лицедейство, которому жить на афише от силы неделю».

И с этой полной желчи мыслью он забылся сном.

* * *

Из трех племянниц кардинала две пока еще носили фамилию Манчини. На всех троих были туалеты одинакового фасона, отличавшиеся лишь цветом: на Марии был зеленый наряд, на Гортензии — красный, а на Олимпии — золотой. С забранными сеткой волосами, обрамлявшими их овальные лица и уложенными в толстый пучок, удерживаемый на затылке той же сеткой, сестры производили поразительное впечатление, ибо их головы, являвшие собой точные копии друг друга, казалось, были отлиты из одной формы. И только пристальный наблюдатель мог бы заметить кое-какие различия: Мария, самая юная, обладала нежными чертами, пленившими молодого короля Людовика XIV, что не могло не стать предметом несмолкаемых разговоров и сплетен; Гортензия, любимица кардинала, менее красивая из троих, выглядела грустной; а Олимпия, с более бледной кожей, отличалась холодной решимостью, ввергавшей в страх весь двор. Кто хоть однажды встречался с нею взглядом, не мог забыть мрачного огня ее зрачков, этих пылающих угольков, беспрерывно следивших за всем, что происходило вокруг, — за манерами, взглядами, улыбками, — а на родных сестер смотревших так, что тем было невдомек, чего больше в ее глазах — покровительства или угрозы. Появление девушек у парадного подъезда было встречено шепотом восхищения одних и тревожным безмолвием других, что лишний раз свидетельствовало о близости сестер к первому министру. Они вошли в театр с высоко поднятыми головами, приветствуя знакомые лица, и направились прямиком в кардинальскую ложу, которую их дядюшка так ни разу и не удостоил своим посещением. Зал был почти полон, в воздухе ощущалось напряжение. Зрители в ложах переговаривались вполголоса в шуме галерки, которому вторил галдеж партера: и тут, и там размещалась публика попроще.

— Взгляни, Олимпия, — сказала Гортензия, обращаясь к старшей сестре и сопровождая свои слова едва уловимым наклоном веера, — что там за юная блондинка в темно-синем платье? Она только что вошла в ложу Месье.

— Видела, — сухо ответила Олимпия.

Племянница кардинала лишь на мгновение опередила публику в партере, также обернувшуюся в сторону ложи брата короля. По залу точно дрожь пробежал шепот, заставивший всех зрителей отвлечься от опущенного красного занавеса.

Светловолосая девушка не обращала внимания на взгляды, устремленные на нее из зала. Чуть склонив голову и теребя пальцами темный бархат своего платья, она будто была погружена в собственные мысли. Ее темно-красные губы ярко выделялись на фоне белой кожи. Высокие скулы над впалыми щеками, как у слишком рано повзрослевшего ребенка, свидетельствовали о ее и впрямь совсем еще юном возрасте. В отблесках серебряных светильников, закрепленных на перегородках лож, она казалась исполненной изящества и жизненной силы. Ее светлые волосы, уложенные в лучок, подчеркивали плавный изгиб затылка. Почувствовав устремленные на нее взгляды, девушка встрепенулась и слегка зарделась. Потом встала и, странно покачиваясь, спешно покинула ложу, чтобы избавиться от чересчур дотошного внимания зала. И лишь когда она вышла, атмосфера в театре разрядилась.

Олимпия Манчини проводила ее с надменной миной.

— Это та самая простушка, которая благодаря капризу судьбы оказалась в доме будущей супруги Месье.

— А она красивая, — улыбнувшись, заметила Мария.

Старшая сестра ответила ей недобрым взглядом.

— Знаешь, как ее зовут? — спросила Гортензия.

Олимпия уже вышла было из себя, но в это время дали сигнал к поднятию занавеса, и слуги поспешили погасить большие люстры.

— Как мне говорили, ее зовут Луиза де Лавальер, — соблаговолила ответить Олимпия.

Красный занавес дернулся и пополз вверх.

9 Театр Пале-Рояль — воскресенье 6 февраля, девять часов вечера

Облачная пелена нависла над Парижем, предвещая скорый снегопад. Пронизывающий холод сковывал зрителей, выходивших из театра, и они спешили к своим экипажам, выстроившимся вереницей у основания лестницы парадного подъезда. Редкие зрители, собравшись в группы и дрожа от холода, задерживались ненадолго под колоннадой, чтобы обменяться прощальными словами и затем спешно отбыть восвояси. Впрочем, одной группе, человек из десяти, холод как будто был нипочем, да и домой они, похоже, не торопились. Их смех гулким эхом отдавался под колоннадой. Так они отвечали на реплики и жесты маленького толстяка с круглой головой в завитом парике, с глубоко посаженными голубыми свиными глазками и вздернутым носом. Его яркое шелковое платье и башмаки с пряжками резко отличались от грубошерстной униформы, сапог и плащей обступивших его солдат.

— За здоровье господина Мольера! — провозгласил он с диким гоготом, подняв бутылку вина.

Он стукнул своей бутылкой о две другие, пущенные его собутыльниками по кругу, и утер рот шелковым рукавом камзола.

— Чума побери этого паяца! По крайней мере, ему недолго осталось докучать нам своей пьеской. Что ж, господа, вы славно потрудились сегодня вечером, — продолжал он, взвешивая на ладони привязанный к поясу кошелек к вящей радости подручных, нанятых, чтобы освистать и провалить спектакль.

С громким хохотом клакеры двинулись мимо колонн, бесцеремонно пялясь на спешивших домой прохожих. За углом театра дебоширы ненадолго задержались, чтобы выбросить опорожненные бутылки, и принялись швырять в стену театра оставшимися у них гнилыми яблоками.

Человек в парике наблюдал за подручными, стоя в стороне, и шарил взглядом справа налево, словно выискивая очередную жертву для осмеяния.

— И вы еще смеете высовывать нос? — едко бросил он кому-то, показавшемуся из потайной двери, через которую обычно проходили актеры.

В отсвете фонаря проезжавшего мимо экипажа мелькнуло лицо девушки — к ней-то и обращался предводитель дебоширов с похотливо осклабившейся жирной рожей.

— Или у тебя есть другие таланты, голубка моя? — воскликнул он, подходя ближе.

Застыв на месте при виде приближавшихся явно не с добром людей, девушка натянула шаль на плечи и тревожно огляделась вокруг.

— Должно быть, ты не создана для этой сцены! А хочешь, покажем тебе другой спектакль?

Ехидная усмешка на лицах злоумышленников, подступавших все ближе, вызвала в глазах комедиантки жуткий страх.

— Нашу бедняжку даже некому проводить? — слащаво продолжал толстяк, потирая жирные ручонки. — Она вся дрожит, сердечная! Замерзла, красотка?

— От вашей грубости, сударь, кого угодно может пробить озноб.

Услышав незнакомый голос, толстяк в парике подскочил. Он прищурился, чтобы лучше разглядеть тень, неожиданно возникшую в проеме двери.

— Куда лезешь? — злобно бросил толстяк.

— Идем, Жюли, — сказал Габриель, подходя к девушке, — вернемся на минуту.

Подскочив к юноше, толстяк угрожающе вскинул трость с набалдашником и ткнул ею Габриелю в грудь.

— Ни с места, бездельник, или не знаешь, что не следует вмешиваться в чужие разговоры и что такому мужлану, как ты, вовсе не пристало раскрывать рот?

Габриель стиснул зубы и, схватив девушку за руку, спрятал Жюли за своей спиной. Вокруг стали собираться прохожие, но слуги торопили господ уйти подальше от происходившего.

— Я слышу тут не разговор, а пьяный галдеж, — усмехнулся юный секретарь. — И если вино помутило ваш рассудок, я намерен оказать вам честь и забыть ваши грубости.

Толстяк побледнел и повернулся к собутыльникам в поисках поддержки.

— Сейчас я задам тебе добрую трепку, шельма!.. — прорычал он, снова оборачиваясь к Габриелю.

Резким движением юноша схватил поднятую трость, вырвал ее из рук владельца и, замахнувшись, ударил ею толстяка по уху. Оглушенный, тот отшатнулся и рухнул на грязную мостовую, охая и держась за ухо, из которого на съехавший набок парик текла кровь.

Сообщники толстяка, на мгновение оторопев, кинулись его поднимать, обеспокоенные тем, как бы финальная сцена не отразилась на великодушном настроении предводителя, посулившего им щедрое вознаграждение. Воспользовавшись коротким замешательством, Габриель проскользнул вместе с девушкой в дверь и прощальным жестом швырнул трость, упавшую прямо на брюхо распластанного на земле толстяка.

Дверь захлопнулась. Недруг Габриеля, с трудом поднявшись, оттолкнул сообщников и принялся поносить их на чем свет стоит.

В смотровое отверстие Габриель видел, как, прижимая к уху платок, толстяк заковылял к стоявшему поодаль экипажу.

— Свинья, — проговорил юноша, оглянувшись на девушку, все еще дрожавшую от страха.

Она улыбнулась в ответ.

— Какой ужасный вечер!.. Спасибо, Габриель, но ты сошел с ума. Разве не знаешь, что это за человек?

— Знаю только, что он грубиян и получил по заслугам…

Девушка взяла его за руку.

— Маленький провинциал, решивший поиграть в рыцаря! Хочешь стать актером — будь умнее.

Габриель посмотрел на нее с удивлением.

— Это же господин Беррие, ставленник Кольбера, секретаря самого кардинала Мазарини. Он страшный человек и могущественный враг всех актеров.

Габриель пожал плечами.

— Беррие, ты сцепился с Беррие?

В сорочке, с осунувшимся лицом и красными глазами перед своим секретарем вдруг возник Мольер и, положив руку ему на затылок, по-отечески прижал голову Габриеля к своей груди.

— Дуралей несчастный, — проговорил он сердито-насмешливым тоном. — Ты хоть понимаешь, на кого поднял руку? На главаря шайки, освиставшей нас сегодня вечером. Одного из тех, кто решил мстить нам за то, что мы, по их разумению, принадлежим к чужому лагерю.

Мэтр вздохнул и отпустил голову Габриеля, дав ему напоследок легкую затрещину.

— При нынешнем положении… Знаю, друзья господина Кольбера не очень-то меня жалуют. Впрочем, им не по нутру не столько мой театр, сколько деньги, на которые мы содержимся… Ладно, друзья мои, — проговорил он, как бы ни к кому не обращаясь, — утро вечера мудренее. А вы, господин мой секретарь, пожалуйста, меньше стройте из себя рыцаря и больше занимайтесь бухгалтерией!

В замкнутом пространстве одного из последних экипажей, еще остававшихся на площади перед театром, девушка наклонилась к сидевшей рядом подруге и спросила:

— О чем задумалась, Луиза?

Задернув окошко шторкой, Луиза де Лавальер наконец оторвала взгляд от маленькой дверцы для актеров, за которой следила все время, пока продолжалась описанная выше сцена, внимательно наблюдая за поведением Габриеля.

— Да так, — сказала она, покачав своей очаровательной головкой, — ни о чем.

10 Мон-Луи — воскресенье 6 февраля, десять часов вечера

Четверо человек, кутаясь в черные плащи, вот уже час шли вдоль берегов Сены, направляясь к городским стенам, служившим своего рода границей между городом и прилегавшей сельской местностью. Дрожа от пронизывавшего до костей холода и снега, валившего теперь большими хлопьями, они продвигались на север друг за другом почти след в след. Командовал маленьким отрядом верзила, прижимавший к себе огромный холщовый мешок.

— Эй, монсеньор, куда так торопишься? Могу согреть тебя, если пожелаешь, — проговорил дрожавший от вездесущего холода голос.

Он принадлежал тени в перчатках, отороченных рваными кружевными манжетами, которая схватилась за мешок, чтобы привлечь к себе внимание его хозяина.

Вместо ответа во мраке мелькнуло острое лезвие кинжала. По глухому удару упавшего на мостовую тела убийца понял, что не промахнулся. Бедная блудница даже не успела перехватить взгляд престранных глаз — одного зеленого, другого светло-карего — того, кто отнял у нее жизнь. Снег позаботится о том, чтобы скрыть тело уличной девицы. В Париже, насколько было известно убийце, немало женщин, которых нужда гнала на улицу продавать себя прохожим, и никто не станет не только оплакивать смерть несчастной, но даже не востребует ее окоченелое, скрюченное на земле тело.

Четверка быстрыми шагами двинулась дальше — к Сент-Антуанским воротам, где собрались крестьяне с ручными тележками, спешившие покинуть предместье, пока дороги к их домам вконец не замело. За городскими стенами заснеженные поля сверкали непривычной белизной, радовавшей тех, кто покидал тускло освещенные улицы города.

— Прибавим шагу, — сказал человек с мешком, шедший по-прежнему во главе отряда. — Не стоит заставлять ждать этих господ.

По мере того как одежда на них тяжелела под налипавшим снегом, идти становилось все труднее. Но вот вдалеке показался холм Шан-Левек, известный также под названием Монт-о-Винь. Скоро на горизонте обозначилась и конечная цель их ночного перехода.

— Особняк Реньо. Туда! — скомандовал предводитель отряда, указывая пальцем на лежавшее впереди имение.

Не раз перестроенное старинное поместье зажиточного торговца пряностями Реньо де Вандонна тридцать пять лет назад превратилось в дивную обитель покоя и отдохновения для иезуитов. Многие святые отцы приходили сюда доживать свои дни или просто отдохнуть в деревенской тиши. Огород и сад в теплое время года приносили основной доход и давали работу самым крепким и трудоспособным членам братства. В тени произраставших в саду редких пород деревьев шедшие на поправку отцы-иезуиты находили благотворный покой, способствовавший их более скорому выздоровлению. Заправлял же всем в мирном, благодатном поместье отец де Лашез. Сюда в тяжелейшее время Фронды,[14] когда войска, вооруженные мятежной знатью, восставшей против королевской власти, угрожали эту власть захватить, кардинал Мазарини препроводил Людовика XIV, который в ту пору был еще четырнадцатилетним отроком. С вершины холма, откуда была видна часть Парижа, они наблюдали за ходом жестоких сражений в Сент-Антуанском предместье. После отъезда короля из обители, давшей ему кров и защиту, иезуиты заручились особым монаршим соизволением называть возвышенность, где располагалось поместье, холмом Мон-Луи.

Добравшись до главных ворот, ночные гости не стали задерживаться, чтобы насладиться великолепным видом на укутанную снегом столицу. Они двинулись вдоль стены и наконец вышли на задворки, где возвышалась часовня святого Космы.

— Подождем здесь, — велел предводитель, все больше беспокоившийся о том, как уберечь мешок от снега и сырости.

Все четверо прислонились к стене часовни, прячась от снежной круговерти. Они стояли совершенно неподвижно, невзирая на холод и усталость. Лишь по неуловимым движениям губ можно было догадаться, что они начали молиться.

— Господи, помилуй! Христе, помилуй! Господи, помилуй!..

Громкие голоса иезуитов, служивших вечерню, возносились под своды часовни святого Космы. Служил мессу отец де Лашез — он делал это изо дня в день. Народ в часовне собрался самый разный: тут были и святые отцы-постояльцы, и местные крестьяне с домочадцами. В глубине часовни, возле статуи святого — покровителя обители, освещенной зыбким пламенем свечей, стояло человек десять. Никто как будто не обращал внимания на эту группу, погруженную в благоговейную молитву.

— Радуйся, Царица, Матерь милосердия: жизнь, сладость и упование наше. Радуйся!..

В то время как святые отцы и паства возносили хвалу Богородице, один иезуит, проскользнув в боковую дверь, подошел к тем четверым, что стояли, прислонясь к наружной стене часовни.

— Идемте, пора.

Они спустились по трем ступенькам в подвал под клиросом часовни снятого Космы. Это было просторное помещение, освещенное свечами в больших канделябрах, дававшими к тому же еще и тепло. Посреди залы стоял огромный крестообразный стол, окруженный высокими стульями, что, собственно, и составляло всю меблировку комнаты. На стене висело простое распятие из оливкового дерева. В залу спустились и те десять человек, что молились в глубине часовни; войдя, они встали вокруг стола — каждый на своем месте.

— Крест Господень — все достоинство наше.

После того как была произнесена эта сакраментальная фраза — в один голос и проникновенно, тайное заседание было открыто, и все расселись по своим местам. Только четверо прибывших из Парижа остались стоять, обратись лицом к собранию. Предводитель четверки с крайней осторожностью выложил на стол содержимое мешка. При виде того, что было им похищено, на его лице мелькнула довольная усмешка.

— Господь был нам порукой в нашем священном деле, господа, — вот бумаги, изъятые несколько часов тому из кабинета его высокопреосвященства.

— Спасибо, — сказал старший из собравшихся, чье лицо почти целиком было скрыто под черной фетровой шляпой. — Однако ж дошло до меня, ты пролил кровь и потерял одного человека. Владыка наш небесный, уверен, принял его к себе по правую руку как мученика, но оплошность твоя дорого нам обойдется. Сегодня вечером в Лувре кое-кто из наших уже попал под подозрение, и все по твоей вине.

Разноглазый побледнел и склонил голову. Он никак не ожидал, что его встретят с укором.

— Я… я… — проговорил он, подаваясь назад.

— Довольно, об этом после, — сухо прервал его старейший. — Симон-Пьер, проводи их.

Иезуит, приведший четверых похитителей, кивнул и, открыв дверь, указал им на выход.

— Братья, борьба наша скоро обретет иной размах, — продолжал старейший, убедившись, что тайному собранию больше ничто не помешает. — Мазарини напуган, и мне кажется, бумаги эти подтвердят мои подозрения. Деньги — вот что им движет. Он чувствует — грядет Страшный суд. Этот пес сделает все, чтобы скрыть свои постыдные деяния. Всемогущий, как никогда, взывает к нам, дабы мы очистили королевство от скверны. Только что, перед отъездом из Лувра, я узнал, что Джулио Мазарини должен отбыть сегодня вечером в Венсен. Королева-мать последует за ним.

— Долго ли еще терпеть то, над чем насмехается весь Париж? — гневно выпалил один из заговорщиков, потрясая пасквилем, который он незадолго перед тем подобрал на острове Сите.[15]

В этом пасквиле, как и во многих других, выходивших несколько лет кряду, разоблачались с ужасающей беспощадностью близкие связи Джулио Мазарини с Анной Австрийской.

— Конечно, нет, — отрезал глава поборников праведности, — ибо весь смысл нынешней утренней операции состоял как раз в том, чтобы заполучить неопровержимое доказательство этого бесчестья. Договор об их тайном брачном союзе нужен нам для того, чтобы открыть глаза народу и поднять волнение, оправдывающее устранение итальянца!

— К тому же деспотия его перешла все границы, — продолжал человек в шляпе. — Он уже проводит заседания кабинета министров в своей спальне, покуда его бреют!

— Надо действовать, ибо так велит нам Бог, — заметил кто-то.

Участники тайного собрания кивали и перешептывались, подтверждая нараставшее отчаяние всех, кого кардинал сегодня днем назвал за глаза «фанатиками-висельниками».

— Нужно проявить силу духа, — продолжал все тот же поборник благонравия. — Предлагаю судить Мазарини во имя христианской морали. Пусть поплатится за свои злодеяния. Так мы покажем всему королевству, что десница божественного правосудия властна покарать любого, даже самого могущественного. Братья, возьмем пример с отцов наших, вложивших клинок в руку Равальяка.[16]

— Все в наших силах, — заметил старейший, который уже успел наскоро просмотреть похищенные бумаги. — Боюсь только, при первом взгляде на то, чем мы располагаем, нам недостает самого главного аргумента, чтобы начать судебный процесс. Среди доставленных бумаг нет ни одной, касающейся брачного договора между Мазарини и Анной Австрийской! Посланцы наши воистину оказались неспособны выполнить порученную им священную миссию!

Стиснув зубы, он выпустил из рук связку бумаг, и она упала перед ним на стол.

— Ступай за ними, Симон-Пьер, — велел он иезуиту.

Тяжелая тишина царила в зале, пока заговорщики ждали, когда вернутся их подручные. Наконец снова скрипнула дверь, и через порог переступил разноглазый. Он остановился в нескольких шагах от стола.

— Вспомни-ка и постарайся ответить честно, — обратился к нему таинственный председатель собрания, — точно ли ты знаешь, что взял все бумаги из инкрустированного секретера? Обыскал ли ты потайные ящики?

— Мы перерыли все деревянные ящики, — не колеблясь, ответил тот.

Теперь в его сверкающих глазах угадывался вызов, даже гнев. Человек в шляпе смягчился.

— Дело очень важное, здесь недостает самого главного… Ты действительно ничего не забыл и не упустил в рассказе ни одной детали, которая могла бы подсказать, почему здесь кое-чего не хватает?

Разноглазый снова забеспокоился. Порывшись недолго в памяти, он вскинул руку и сказал:

— Может быть, когда Малыш упал… Упал и расшибся насмерть, — продолжал он. — У него в руке была кожаная папка. Да, точно, вспомнил, он держал в руке папку, когда бежал по стеклянной крыше…

Председательствующий жестом прервал его.

— Иди, — проговорил он. — Иди к своим братьям и жди от меня известий. И главное — будь тише воды, ниже травы, чтоб ни одна душа тебя не заприметила. Иначе берегись, — пригрозил он напоследок.

Когда разноглазый вышел, председательствующий сел и обвел взглядом сотоварищей.

— Нельзя терять ни минуты. Будем искать дальше, надо найти то, что сегодня потеряли. А что до Мазарини, будьте спокойны, в свое время он за все заплатит. Он и все его стервятники рано или поздно ответят, откуда у них такое богатство и почему они узурпировали власть при дворе и во всем королевстве. А нам во имя веры нашей надлежит и впредь делать все, чтобы настали новые времена.

Сказав последнее слово, старейший встал и подал знак: собрание закончено.

— Помолимся, — сложив ладони, сказал он. — Отче наш, сущий на небесах!..

Пока благочестивцы творили молитву, Симон-Пьер, проводив четверых налетчиков до решетки ворот имения Мон-Луи, погасил один за другим канделябры, и зала постепенно погрузилась во тьму. Затем он отворил дверь и впустил снаружи холодный ветер. Снегопад уже закончился.

— …но избави нас от лукавого.

Старейший, у которого половина лица по-прежнему была скрыта под странной шляпой, пожелал собратьям спокойной обратной дороги. И вновь враги кардинала Мазарини в один голос произнесли заветное заклинание:

— Крест Господень — все достоинство наше!

11 Улица Лион-Сен-Поль — понедельник 7 февраля, одиннадцать часов утра

— Подскажите, пожалуйста, где тут дом господина де Понбриана?

Мальчуган в драных штанах, сидевший на пороге одного из домов на улице Лион-Сен-Поль, в изумлении вскинул голову. Вот уж и впрямь странное дело: каким ветром занесло сюда в этот предполуденный час такую красивую девицу! Мальчуган нахально разглядывал платье юной красавицы, забредшей в одиночку, да еще пешком, в скромный квартал, ограниченный с севера улицей Сент-Антуан, а с юга Сеной. Глянув же в лицо девушки, с очаровательной улыбкой смотревшей ему прямо в глаза, он покраснел.

— Почем я знаю! Поищите лучше по соседству с особняком Сен-Поль, знатные господа живут там. А на нашей улице, принцесса, одни только каменотесы, плотники да столяры, так-то вот!

— Но я точно помню адрес, — мягко настаивала девушка. — Он мне так нужен! Ты точно не знаешь Габриеля де Понбриана?

— Ах… ну да, — ответил мальчуган, довольный, что наконец вспомнил. — Известное дело, у нас тут все знают Габриеля — актера из труппы великого Мольера. Сейчас он, верно, у себя. Его комната под самой крышей. Подниметесь по лестнице до самого верха и упретесь в дверь, она там одна-единственная. Не ошибетесь.

— Спасибо, милый, — сказала девушка и вошла в дом, а мальчишка так и остался сидеть с открытым ртом, узнав, к своему удивлению, что его приятель Габриель водит дружбу со знатными особами.

* * *

Сидя за темным деревянным столом, Габриель заканчивал просматривать бумаги из найденной накануне папки гранатового цвета. Находка поставила его в тупик. Бумаги, очевидно, были зашифрованы, и разобрать их оказалось невозможно. Юноша перевернул папку, чтобы лучше разглядеть герб на ее лицевой стороне, и побледнел: в руках у него были документы, действительно принадлежавшие кардиналу Мазарини, — его герб трудно было не узнать. В полном недоумении Габриель проглядел один за другим все пергаментные листы, силясь хоть что-нибудь понять. Единственное, что ему далось разобрать, так это подпись в конце каждой связки бумаг. Имена составителей были обозначены прописью, четко и ясно — наверное, для того, решил он, чтобы читатель, даже знающий подписавшегося, не смог, однако, с легкостью разгадать шифр всего документа.

Вдруг юноша остолбенел и стал мертвенно-бледным. Дрожа, он открыл рот, и с его уст точно выдох слетело одно-единственное слово, которое он произнес словно для того, чтобы убедиться, что не спит:

— Отец!

Внизу, на одной из бумаг, выпавшей у него из правой руки, Габриель прочел подпись: «Брат Андре де Понбриан».

* * *

В это мгновение в дверь постучали, и Габриель очнулся. Поспешно сунув бумаги под койку, юноша схватил текст пьесы.

— Входите, — наконец сказал он.

В дверном проеме возникла женская фигура. При виде лица, открывшегося, когда две белые ручки сняли капюшон, Габриель воскликнул от изумления:

— Луиза!

— Возьми себя в руки, друг мой, а то ты бледен как смерть, — с улыбкой ответила Луиза де Лавальер, обрадовавшись, что в конце концов разыскала юношу, с которым не виделась больше полугода.

— Луиза де Лавальер! Какая приятная неожиданность! — проговорил Габриель, мало-помалу приходя в себя и стараясь произвести приятное впечатление на свою красавицу подругу. — Чего же ты стоишь? Садись вот сюда, в кресло, — предложил он, указывая на самое удобное место в своем жилище.

В комнате, обставленной скромно и неприхотливо, было, однако, достаточно просторно. Оштукатуренные деревянные стены выглядели опрятно. В углу помещалась железная койка, стоявшая напротив небольшого стола с двумя стульями. Шкаф довершал меблировку, несколько облагороженную бархатным креслом со сломанной ножкой, подпертым парой-тройкой старых книг. За отсутствием стеллажей книги, притом в значительном количестве, стояли и лежали почти везде. Габриель поселился здесь осенью 1660 года, после того как бежал от родного дядюшки. Будучи по натуре жизнерадостным, решительным и отважным, он снимал эту простенькую, без излишеств комнатенку на скромные доходы, которые приносила ему должность секретаря Мольера. К счастью, благодаря своему веселому нраву и общительности он обзавелся многочисленными друзьями, в частности в этом квартале мастеров, где ему очень нравилось. Привлекательная наружность, кроме того, распахнула перед ним двери в новый, незнакомый мир, полный наслаждений, — своего рода награда за покоренные женские сердца. Ему, актеру по натуре, льстило, когда им восхищались, правда, своими актерскими талантами он пленял пока одну-единственную публику — молоденьких девиц, у которых при виде него сразу загорались глаза…

* * *

— Приятная неожиданность была прежде всего для меня, когда я увидела тебя вчера вечером возле театра Пале-Рояль в компании с актерами из труппы господина Мольера, — объяснила Луиза. — Не знала, что ты в столице, и уж никак не представляла тебя в такой убогой комнатенке, — заметила она, обведя опечаленным взглядом бедную каморку. — Никогда не думала, что ты у нас к тому же рыцарь и забияка, — рассмеявшись, прибавила она.

Габриель тоже улыбнулся, радуясь нежданной встрече, да с кем — с Луизой де Лавальер, Луизой, которую он знал всю свою жизнь… Они так часто бродили вместе по проселочным дорогам Турени в компании таких же юных уроженцев Амбуаза… При виде Луизы ему показалось, что он вернулся в родные края, в счастливое детство.

Не успев прийти в себя от приятной неожиданности, он рассеянно разглядывал ее роскошный наряд — яркое платье и разноцветную жакетку, небрежно наброшенную на плечи. Он узнал ее атласную кожу, бездонную синеву глаз, волосы, отливавшие ослепительным блеском при каждом изящном повороте шеи.

— Потому-то сегодня утром я и наведалась в театр, — продолжала Луиза, не скрывая настойчивого взгляда. — И кое-что разузнала. Пара улыбок да несколько монет — и сторож рассказал все, что нужно. Так я тебя и нашла. Теперь жду твоих объяснений. Отчего ты так внезапно уехал в прошлом году? Тебя здесь, кажется, знают только под именем Габриель? Зачем ютиться в такой каморке, ведь ею погнушался бы даже монах?

Габриель сел напротив своей подруги и подробно поведал ей обо всем, что с ним приключилось за последние месяцы. Ответил он и на ее вопросы — ничего не утаил. Его признания успокоили девушку. А он в свою очередь узнал, что Луиза прибыла в январе ко двору и стала фрейлиной будущей супруги Месье, брата короля. Представление «Дона Гарсии» позволило ей впервые выйти в свет. Теперь она волновалась оттого, что скоро ее должны были официально представить Людовику XIV и королеве. Габриель и Луиза ощущали себя воистину счастливыми, снова обретя друг друга вдали от родных мест. Они разговаривали долго-долго, вспоминая радостные мгновения юности. Юности двух сирот, почти не знавших своих отцов: ведь его воспитывал дядюшка, а ее — отчим, под бдительным и добрым оком брата короля Людовика XIII, Гастона Орлеанского, чьим покровительством девушка пользовалась и после его смерти. Так перед нею и открылись двери ко двору.

— Расскажи, — разгорячился Габриель, — кого ты повидала? И каково жить при дворе?

Луиза принялась терпеливо рассказывать обо всех радостях и печалях своей новой жизни — о мгновениях праздности и о бесконечных тяготах придворного этикета. Она описывала жизнь, полную надежд и сомнений, величия и ничтожности.

— А вчера мы битых четыре часа расшивали заново обшлага на платьях мадемуазель Генриетты Английской, потому что изначальное шитье уж очень походило по цвету на флаги тамошних приверженцев республики, и это могло не понравиться английскому двору…

— Ты счастлива? — вдруг спросил Габриель, беря ее за руку.

Луиза опустила глаза, словно пытаясь разглядеть свои тонкие пальцы в больших дрожащих ладонях Габриеля. Затем она подняла глаза и перехватила его взгляд.

— Не знаю, счастлива или нет, — ответила она. — Но у меня снова трепетно забилось сердце, ведь здесь кругом одни неожиданности, так что по-всякому бывает! Знаешь, как ни странно, здесь мне порой снятся по ночам луга, где мы с тобой гуляли. Теперь я по ним очень скучаю, хотя последнее время, до приезда ко двору, они нагоняли на меня смертную тоску.

— Я любила те луга вместе с тобой, — продолжала Луиза. — Тогда нам казалось, будто за дальним краем поля в имении твоего дядюшки начинается Америка. Мы рассказывали друг другу истории про единорогов, притаившихся в лесах вокруг замка, где я жила. Помнишь? А потом, когда ты исчез, единороги тоже куда-то запропастились. А я, с тех пор как оказалась здесь, словно попала в неведомый мир. Это так прекрасно — оказаться в новом мире… он такой потрясающий, иногда пугающий и такой чудесный. А ты как думаешь?

— Я совсем другое дело, маркиза, — отшутился Габриель. — Ты живешь во дворце, а я в лачуге.

* * *

Было около двух часов пополудни, когда Луиза отбыла восвояси. Габриель проводил гостью до улицы, обещав снова повидаться с нею при первой же возможности. Глядя вслед Луизе с волнением в душе, юноша вспомнил о своем невероятном открытии — подписи родного отца на зашифрованных бумагах кардинала. Мысли его смешались, голова пошла кругом.

Погруженный в раздумья, Габриель не заметил, что с противоположной стороны улицы Лион-Сен-Поль, из-за ворот, за ним внимательно наблюдал какой-то человек.

12 Рим — вторник 8 февраля, одиннадцать часов утра

Прибыв на место несколько раньше назначенного часа, Франсуа д'Орбэ успел рассмотреть дворец, где его ожидала встреча с архиепископом Парижа. Архитектор с восхищением разглядывал карниз третьего этажа, расписанный самим Микеланджело. А у подножия здания он какое-то время любовался особенной гармонией фасада, возведенного, как поговаривали, из камней, собранных на руинах древнего города. Самый большой частный дворец в Риме выглядел строго и вместе с тем величественно — должно быть, в полном соответствии с образом первого его владельца, папы Юлия III, подумал д'Орбэ.

— Соблаговолите предупредить его превосходительство, что господин д'Орбэ уже прибыл, — обратился гость к человеку в красной ливрее, церемонно открывшему перед ним двери дворца Фарнезе.

— Господина ждут, — ответил слуга по-французски, но с сильным итальянским акцентом. — Прошу господина проследовать за мной.

Войдя в здание, д'Орбэ восхитился и внутренним садом — тот сам по себе являл одно из местных чудес. В большой галерее он на мгновение задержался, очарованный ослепительной роскошью свода, расписанного братьями Карраччи.[17] Убранство в барочном стиле, навеянном мифологическими сюжетами, лучилось изумительно яркими красками. У дверей в кабинет Поля де Гонди[18] архитектор очнулся, тем более что прибыл не затем, чтобы восхищаться красотой и роскошью дворца, где проживал архиепископ парижский.

— Господин Франсуа д'Орбэ, — доложил слуга, отступив в сторону и пропуская гостя.

Тот отвесил низкий поклон. А когда поднял глаза, то был поражен — впрочем, как и при каждой их встрече — почти юношеской бодростью обитателя достославного палаццо. Облаченный в простую сутану, Поль де Гонди встал и направился навстречу гостю с широкой благожелательной улыбкой, озаренной блеском его черных проникновенных глаз. «Подумать только, а ведь этот человек поверг в трепет короля Франции, отправил в ссылку Мазарини и едва не захватил власть в свои руки; именно он был зачинщиком величайших заговоров века нынешнего — он, бывший беглый узник Нантского замка! — сказал про себя д'Орбэ. — Кто даст ему сорок восемь лет — да никто!»

Вынужденный бежать в Рим после разгрома Фронды, Гонди, невзирая на бесконечные изнурительные скитания, сохранил благородную, величественную осанку человека, любящего производить на всех достойное впечатление. Будучи в прошлом блестящим студентом-богословом, он с неизбывным прилежанием впитывал все, чему его учили великие хранители и проповедники веры, включая и мягкие манеры, что вызывало к нему особое расположение. Д'Орбэ познакомился с Гонди в минувшем году, когда архитектор жил в Риме. После этого они часто навещали друг друга.

— Я счастлив снова видеть вас в Риме, дорогой д'Орбэ! Когда приехали? Доставила ли вам поездка удовольствие? Какие вести привезли из нашей столицы?

Архиепископ крепко сжал руки Франсуа д'Орбэ в своих ладонях. Несколько растерявшись после такой скороговорки и премного удивившись неожиданному проявлению доброжелательства, архитектор не знал, с чего начать.

— Тысячу раз благодарю за то, что приняли меня сегодня утром, монсеньор. Рад снова встретиться с вами в этом городе и, главное, видеть вас в добром здравии.

— Садитесь же, — сказал Поль де Гонди, указывая на кресло.

— Монсеньор, я прибыл, как мы и условились, чтобы показать вам эскизы росписи ширм, которые вы пожелали видеть, — проговорил архитектор, достав из сумки свитки и передавая их архиепископу.

— Какая прелесть, просто изумительно! — восхищался Гонди, тщательно просматривая наброски угольным карандашом, изображавшие самых знаменитых героев Древней Греции. — А когда вы сможете нанять мастеров, чьи таланты так нахваливали? Теперь, после того как я увидел эскизы, мне не терпится насладиться окончательным результатом.

— Ваше нетерпение, монсеньор, льстит мне. Думаю оправдать ваши ожидания нынешним же летом.

— Прекрасно, замечательно! Мне говорили, будто Мазарини совсем плох? — внезапно переменив тему, спросил архиепископ. — Неужто и в самом деле есть надежда, что французское королевство скоро избавится от этого негодяя?

— Монсеньор, вот уже несколько дней первый министр не покидает спальни, и, кроме того, он распорядился, чтобы секретари привели в порядок его бумаги…

— Дабы надежней скрыть постыдные источники своего состояния! — вспыхнув, прервал его Гонди. — Божьей милостью скоро я буду наконец отомщен за все годы поругания. Ваши слова подтверждают мои сведения. У меня, знаете ли, сохранились крепкие дружеские связи, ведущие до самых дверей в королевские покои.

Архитектор подумал, что был прав, испросив аудиенции. Даже в ссылке этот человек, стоявший в 1648 году во главе фрондеров, похоже, сохранил глаза и уши по всему Парижу.

«Остается узнать, способен ли архиепископ парижский замыслить новый заговор, объединив вокруг себя бывших сторонников Фронды и таким образом сыграв нам на руку, что было бы как нельзя кстати», — подумал д'Орбэ.

— Боюсь, однако, как бы Мазарини и на сей раз не удалось повлиять на судьбу, — продолжал между тем архиепископ, чье лицо вдруг обрело беспокойное выражение. — Этот прохвост использует последние свои силы, чтобы запустить лапу в государственную казну. Вот увидите, он запрячет в семейные тайники все свое несметное состояние, а большую его часть — наверняка. Должно быть, он уже успел уничтожить компрометирующие бумаги.

На мгновение Гонди запнулся, словно задумавшись над чем-то очень серьезным, и вновь перевел беседу на другую тему:

— Мои парижские друзья убеждены, что можно привлечь к нашему делу наиболее заинтересованные религиозные круги. А вы как полагаете?

Из осторожности д'Орбэ ответил не сразу.

— Взбудоражен весь Париж, монсеньор. За все эти годы от Мазарини пострадало столько людей, что и не счесть. Трудно сказать, какой лагерь одержит верх. При дворе сомневаются, что юный король сможет править в одиночку после смерти своего крестного. В гостиных только и говорят о новых веяниях, которые должны вытеснить из головы государя все, что внушил ему итальянец.

— А народ? — поинтересовался Гонди. — Что слышно в народе? На что он сетует?

— Чаяния его понять непросто. Даже Мазарини, по-моему, перестал замечать с прежней ясностью колебания в душах подданных короля Франции. Такое впечатление, что одна эпоха заканчивается, а другая, с новыми веяниями, только нарождается. За последние двадцать лет Европа пережила больше великих потрясений, нежели за два минувших века. Потрясений зачастую непредвиденных, без голода, без поборов. По моему личному убеждению, судьба королевства будет зависеть отчасти от того, сколь ясно преемники Мазарини смогут понять насущные перемены.

— А как себя чувствует наш милостивый господин Кольбер?

— С присущим ему рвением исправно служит своему господину, — ответил Франсуа д'Орбэ.

Архиепископ покачал головой и снова погрузился в раздумье.

— Вы правы. Смерть Мазарини породит глубочайшие потрясения. Все зависит от того, кто встанет у власти, — продолжал свое д'Орбэ. — Завтра должность первого министра будет свободна, а претендентов на нее может оказаться предостаточно.

— Никола Фуке, к примеру… — голос архиепископа звучал глухо. — Мне говорили, он сейчас снаряжает войско в своих владениях на Бель-Иле. И вы, как архитектор дворца, который суперинтендант финансов строит в Во-ле-Виконт, наверняка знаете об этом больше моего, дорогой д'Орбэ?

Архитектор понял, что на этом их беседа о судьбах королевства закончилась.

— Боюсь, монсеньор, у меня на сей счет нет никаких сведений.

Поль де Гонди был явно не расположен высказываться о Фуке, равно как и обсуждать виды на будущее королевства. Беседа обрела более легкий характер, и архитектор заметил, что обитатель дворца Фарнезе остался верен ходившей о нем легенде: то был и впрямь человек осторожный, весьма сведущий и, главное, преисполненный гордыни.

Покидая дворец, когда колокола церкви Санта-Беатриче пробили двенадцать ударов — ровно полдень, Франсуа д'Орбэ был убежден, что у бывших фрондеров нет ясной стратегии в преддверии смерти их заклятого врага-итальянца.

«Вот кто облегчит нам задачу», — решил он, обернувшись, чтобы в последний раз восхититься гармоничной планировкой дворцового фасада.

13 Во-ле-Виконт — воскресенье 13 февраля, десять часов утра

Пыль, поднятая двумя десятками всадников эскорта, клубилась вокруг коней, оседая на синие мундиры рейтаров и застилая вид пассажирам кареты, мчавшейся по дороге из Фонтенбло. Облаченный в расшитый золотом пурпурный плащ, в кавалерийских черных кожаных сапогах, человек, сидевший на почетном месте, пытался разглядеть местность за окнами, одновременно грея руки без перчаток над жаровней, установленной прямо на полу кареты. Франсуа д'Орбэ, разместившийся справа от Фуке, вздрогнул от резкого утреннего холода.

— Скоро будем на месте, — заметил он, наклоняясь к своему соседу. — Видите, вон уже межевые столбы бывшей деревни Во, справа от Ле-Жюмо и слева от Мэзон-Руж и холма, где стоял старый замок, — его камни мы заложили в фундамент. До имения рукой подать.

Никола Фуке не спеша надел перчатки и натянул их плотнее, сгибая и разгибая пальцы.

— Полноте, господин д'Орбэ, сегодня не так уж холодно, да и дорога одно удовольствие, благо я точно знаю: вместо обычных забот меня по приезде ждет отрадное зрелище.

Какое-то время Фуке, казалось, над чем-то размышлял: черты его лица разгладились, зеленые глаза прищурились.

Сидевший напротив его личный секретарь нарушил молчание:

— Робийар, Лево и Лебрен уже на месте и нас дожидаются. Пюже пока нет, он уехал за партией мрамора, о котором мы говорили…

— Хорошо-хорошо, — прервал его суперинтендант. — Будем осматривать сады, там все и обговорим. А о его высокопреосвященстве, стало быть, никаких известий?

— Курьер должен прибыть прямо в Во; я просил подготовить доклад по всей форме к завтрашнему утру, на рассвете, так что получим его своевременно. А еще я велел приложить к докладу почту из королевского дворца, ежели таковая будет.

Фуке моргнул, выразив свое удовлетворение, вздрогнул и, улыбнувшись, обратился к съежившемуся рядом архитектору:

— Так что, господин д'Орбэ, долго ли еще до вашего ледяного дворца? Господин Лево, ваш тесть, совсем превратится в ледышку, нас дожидаясь!

Четвертый пассажир усмехнулся:

— Что за затея с этим Во, Никола, — жалобно проговорил он. — Дай господину д'Орбэ волю, и он отправится строить замок для его превосходительства в Новую Францию, Квебек или Сент-Луис…[19]

Теперь усмехнулся Фуке.

— Довольно. Мой вам совет, господин д'Орбэ, держитесь подальше от поэтов и остерегайтесь серьезных разговоров. Что до меня, то если б господин де Лафонтен не оставлял меня на время в одиночестве, даже не знаю, как бы я управлялся с делами.

— Дорогу господину суперинтенданту, дорогу!

С этим окриком кортеж вдруг резко остановился. Поднялся шум, суматоха. Отодвинув шторку, мешавшую заглянуть снаружи внутрь кареты и отчасти преграждавшую доступ холодному воздуху, Фуке недовольно посмотрел на всадников, кричавших на толпу.

— Это каменотесы, монсеньор, они везут каменные глыбы, чтобы достроить портал, — пояснил д'Орбэ.

— Но что за нужда так орать? Разве нельзя подождать, покуда люди не посторонятся? — посетовал Фуке, задергивая шторку. — Или мы так торопимся, что без отвратительной грубости никак не обойтись? Вот уж действительно они делают все, чтобы народ меня невзлюбил.

Карета медленно разделила надвое кучку мастеровых, и они принялись ворчать себе под нос. Вскоре небольшой кортеж выехал на аллею, обсаженную молодыми каштанами, и копыта лошадей звонко зацокали по свежевыложенной брусчатке.

— А деревья подросли, — довольно заметил Фуке, — им никакие холода нипочем.

Секретарь, сидевший напротив министра, собрался что-то сказать, воспользовавшись вновь установившейся тишиной, но Лафонтен сочувственно положил ладонь ему на руку в тот миг, когда он уже раскрыл рот. Секретарь с недоумением воззрился на поэта, подававшего ему сжатыми губами, в полуулыбке, знак не совершать подобной оплошности. За годы общения с суперинтендантом Лафонтен научился угадывать по определенным приметам, когда лучше почтительно промолчать, дабы никоим образом не нарушать редкие мгновения покоя, которые позволял себе Фуке. К числу таких примет в первую голову относилось состояние суперинтенданта, которое Лафонтен называл про себя «думы о Во». Ему не раз случалось наблюдать, как тот, кто был ему другом больше, чем покровителем, вдруг погружался в раздумья по дороге из своей резиденции в Сен-Манде, откуда он время от времени наезжал посмотреть, как продвигается строительство замка. Подобное полузабытье наступало у Фуке почти всякий раз, когда карста замедляла ход, прежде чем повернуть направо, к огромным решетчатым воротам из кованого железа, украшенным гербом суперинтенданта.

Поток света хлынул в дверцу кареты, едва форейтор распахнул ее и принялся торопливо раскладывать подножку. Ослепленные пассажиры еще мгновение сидели неподвижно, потом Фуке привстал, собираясь выйти из кареты. Один за другим все четверо пассажиров ступили на землю. Лафонтен, спустившийся последним, почувствовал, как холодом ему обожгло лицо. Видя, что Фуке замер на месте, он тоже обратил свой взгляд на величественный силуэт замка. Изящество сооружения подчеркивалось толщиной прутьев решетки, сквозь которую гости любовались открывшимся видом. В ярком свете сияла резная отделка фасада, а чуть ниже солнечные лучи сливались в золотистый ореол, озарявший отдаленные сады, которые просматривались словно через громадные прозрачные окна. Поначалу Лафонтен ничуть не удивился, отметив про себя, что окружающий вид, возрождаясь, с каждым разом становится все краше, точно по мановению чудесного жезла. А потом у поэта вдруг резко сдавило грудь, когда он заметил, сколько всего нового возникло вокруг с тех пор, как ему случилось быть здесь последний раз. Но отчего это теснение в груди — от холода или от волнения? По телу его внезапно пробежала дрожь. Нынешний вид замка в ореоле холодного света казался ему еще прекраснее, чем тот, о котором у него остались одни воспоминания.

Суета слуг, обгонявших друг друга и чуть ли не с боем рвавшихся открыть решетку, так не походила на медленную поступь Фуке. Привыкший жить в вечных хлопотах, на бегу, изнуряя подчиненных новыми вопросами да идеями, суперинтендант, казалось, вдруг окунулся в атмосферу радости, покоя и умиротворения. Пять лет минуло с тех пор, как, вопреки всем ожиданиям, министр решил построить здесь замок. Пять лет ушло на то, чтобы нанять лучших мастеров своего дела — самых искусных садовников, самых талантливых архитекторов, включая д'Орбэ, такого молодого и блистательного. Верный своей привычке, Фуке лично следил, как его мечта становилась явью; осуществляя общий надзор, он, однако, не связывал людей по рукам и ногам и предоставлял им возможность творить по их почину и усмотрению. Так возникло решение отказаться от классической формы главного корпуса здания с двумя прилегающими крыльями и классической планировки садов в пользу нынешней странной куполообразной конструкции, выросшей посреди всего сооружения несколько дней назад; и на каждом этапе строительства явный восторг Фуке, как замечал Лафонтен, возрастал пропорционально тому удовлетворению, с каким он наблюдал, насколько точно осуществляемый проект соответствует его задумке.

Голос д'Орбэ, к сожалению суперинтенданта, вернул Фуке к действительности.

— Сейчас мы пройдем к парадному подъезду. Видите, колоннады уже можно устанавливать, а там… о!., смотрите, не наткнитесь на штырь… впрочем, этих плит на земле скоро не будет — как только привезут зеленый и белый мрамор, тот, что я заказывал в Италии.

— А эти лачуги, раньше их здесь не было? — заметил суперинтендант, указывая налево, где вдоль стены служебной пристройки стояли две хибарки.

— Это временные оранжереи, — пояснил д'Орбэ. — Саженцы доставили совсем недавно, а оранжерею построить не успели, да и холода они переносят хуже нас с вами. Там же им тепло, и свет поступает через оконца.

— Ловко придумано, — проговорил Фуке. — Остальные растения содержатся там же? — тихо спросил он, беря д'Орбэ под руку.

Архитектор в подтверждение кивнул.

— Там они только подрастают, а потом их пересадят, — так же сдержанно ответил он. — Сюда же поместили и саженцы деревьев, которые мы ждали, я лично проверял.

Они прошли через большую приемную, миновали парадные гостиные и направились к дверям, выходившим в ближайший сад. Фуке, прибавивший было шагу, остановился.

— Что-то не так? — осведомился Лафонтен.

— Нет, ничего, господин де Лафонтен, — ответил д'Орбэ. — Дело в том, что после прошлого визита его превосходительства я заказал проектировщикам кое-какие дополнения к главному каркасу свода. Округлость, что вы видите у себя над головой, прикрывает несущие конструкции. По сути, это два установленных друг на друга купола, а идею я почерпнул в Риме, когда изучал работы выдающихся мастеров.

— Было бы любопытно узнать подробности, — поднимая голову, заметил Лафонтен.

Над ним, в десятке метров над землей, изящная округлость, опиравшаяся на четырнадцать статуй и сплошь расчерченная карандашными набросками элементов будущего орнамента, словно висела прямо в воздухе.

14 Дом Жана Батиста Кольбера — воскресенье 13 февраля, пять часов вечера

Сидя за столом уже добрых два часа, Кольбер тяжко вздыхал от усталости и тер свои выпученные глаза. С присущим ему тщанием он просматривал один за другим счета, которые передал ему кардинал перед отъездом в Венсен. Комната, где он работал, была просторной и светлой — через два больших окна открывался замечательный вид на сад. Однако в конце февральского дня стемнело довольно рано, и он велел принести еще свечей, чтобы было светлее. Позади него в камине потрескивал огонь, приятно согревая спину. Но Кольберу все равно было зябко — холод и неподвижность приводили его в оцепенение. Верный служака, умудрившийся за несколько лет стать незаменимым помощником его высокопреосвященства, он прекрасно понимал: дни господина сочтены. Хуже того, у него было тягостное ощущение, что плечо ему с каждым днем все крепче сжимала чья-то холодная рука. «Все ложится на меня», — время от времени подумывал он со смешанным чувством страха и возбуждения.

Когда Мазарини решил привести в порядок свои дела, прежде чем капитулировать перед недугом, Кольбер снова вызвался самостоятельно выполнять муторную работу, из которой он, впрочем, рассчитывал извлечь для себя немало выгод.

Свое честолюбие он усердно скрывал, а между тем оно било из него ключом. Он задался дерзкой целью как можно быстрее достичь самой верхней ступени государственной власти. Решающая партия на пути к победе разыгрывалась у изголовья ложа первого министра, и Кольбер это знал. Обладая недюжинной сметкой, он, как в шахматах, просчитывал игру на ход вперед. Храня верность кардиналу, Кольбер, по сути, метил в короля.

— Войдите, — не поднимая глаз, проговорил он, услышав стук в дверь.

— Господин Шарль Перро[20] просит его принять, — открыв дверь, доложил слуга.

— Пусть войдет, — ответил Кольбер, с нетерпением ожидавший известий о ходе дознания, которое он велел начать в связи с пожаром в библиотеке кардинала.

Шарль Перро вошел, сгибаясь в поклоне чуть ли не на каждом шагу. Адвокат, как всегда, выглядел глубоко почтительным, несмотря на вздорный нрав, не соответствовавший его репутации признанного писателя. Он прибыл с отчетом о произведенном сыске, который ему поручили с тем, чтобы поскорее раскрыть дело о таинственном налете и краже, совершенным два дня назад.

— Итак, Перро, что с нашими делами? — с нетерпением спросил Кольбер.

— Дела наши, по меньшей мере, темные, однако мы продвинулись во многих направлениях. Во-первых, удалось опознать мальчишку, разбившегося насмерть посреди сцены Пале-Рояля. Это попрошайка по прозвищу Малыш, сирота, обретался на Дворе чудес, славился тем, что умел ловко орудовать ножом. Судя по одежде и брелокам в виде образов, полагаю, он из религиозных фанатиков.

— Вы полагаете или знаете наверное? — прервал его Кольбер, раздраженный неточными оценками Перро.

— Уверен, сударь. К тому же это подтверждает и Туссен Роз.

«Стало быть, ниточка и впрямь ведет к этим святошам», — озабоченно подумал Кольбер.

— По ходу дела пригляделись мы и к театру Пале-Рояль, откуда налетчики бесследно исчезли. Я перевернул там все вверх дном, но пока тщетно.

— Опросите служащих и самих прощелыг-комедиантов, — все больше раздражаясь, отчеканил Кольбер.

— Мы опрашиваем их вот уже два дня. А кое за кем я даже велел установить слежку. В частности, за неким Габриелем — он служит у них секретарем. В труппу к Мольеру поступил недавно, и поведение его показалось мне странным. Вчера вечером по выходе из театра он из-за пустяка сцепился прилюдно с господином Беррие.

Услышав это имя, Кольбер поднял брови. Он прекрасно знал Беррие, которого использовал как подставное лицо в некоторых делах, столь же щекотливых, сколь и успешных. Именно Беррие Кольбер поручил накануне вечером в строжайшей тайне отправиться на премьеру новой пьесы Мольера, прихватив с собой нескольких сообщников, и освистать спектакль. Так он рассчитывал задушить в зародыше тщеславные помыслы драматурга, потому как считал его приспешником Фуке. Нежданное появление его подручных в деле об ограблении личного кабинета Мазарини не сулило Кольберу ничего доброго.

— Я хочу знать все об этом Габриеле. Фамилию, откуда родом, с кем водит знакомства в Париже. Слышите, Перро? — вскричал Кольбер. — Все-все!

— Этот тип, — продолжал Перро, не обращая внимания на гнев собеседника, — принимал у себя дома, на улице Лион-Сен-Поль, одну красотку, Луизу де Лавальер, новоиспеченную фрейлину Генриетты Английской. Через две недели ее должны представить королю. В обществе господина Габриеля она провела больше двух часов. Квартал весьма неблагонадежный, дом незнакомый — разве не странное поведение для высокородной девицы, едва успевшей обосноваться в Париже?

Услышав это, Кольбер тотчас успокоился. Значит, дознание продвигалось успешно — его сыщик поработал на славу.

— Хорошо, — сдержанно проговорил Кольбер, — ищите дальше. Похоже, вы взяли верный след. Мне хотелось бы также знать, о чем поговаривают наши богомольные друзья. Платите щедро вашим осведомителям, дабы доподлинно знать, какие слухи бродят среди этих святош. Постарайтесь, кроме того, разузнать о связях этих людишек с двором, особенно с суперинтендантом, тем более что, насколько известно, он пользуется у них влиянием. Что же до этого Габриеля, не спускайте с него глаз и в случае чего докладывайте мне незамедлительно!

Перро вышел пятясь и отвешивая явно угодливые поклоны.

В задумчивости Кольбер вздрогнул. Потом встал, подбросил в огромный камин полено и вытащил пробку из хрустального графина, стоявшего на круглом столике на одной ножке. Наливая себе в бокал портвейна, он с удовлетворением отметил, что не ошибся, поручив это дело молодому Перро: тот взялся за него с поразительным рвением.

«Вот чудак, — подумал Кольбер, — днем ревностно прислуживает власти и готов расшибиться в лепешку, чтобы вывести на чистую воду черные силы. А ночами строчит слащавые, скучные сказочки да стишки. Надо подумать, как с толком использовать его незаурядные таланты в будущем».

Мысленно обратясь к полученным сведениям, Кольбер вернулся за стол. Немного удачи — и если все пойдет, как он задумал. Фуке не выкрутится. Кольбер ухмыльнулся и, снова принявшись за работу, проговорил:

— О, да тут работы на всю ночь!

15 Венсенский замок — вторник 15 февраля, десять часов утра

Выпавший за ночь снег устилал белым покровом крыши главной башни венсенского замка и весь двор так, что едва можно было разглядеть купы аккуратно подстриженных деревьев и кустарников, столь милых сердцу Анны Австрийской. Стоя у окна своей спальни, кардинал Мазарини, в домашнем камзоле, отороченном пурпурным мехом, молча наблюдал, как к нему съезжаются посетители. Метрах в трех позади него Кольбер машинально теребил кожаную папку с депешами, подлежавшими рассмотрению нынешним утром на заседании совета министров.

— Прекрасно, Кольбер; вот Лионн пожаловал — как всегда спешит и как всегда опаздывает. А вот и Летелье…[21]

— Недостает только господина Фуке, — не отрывая глаз от бумаг, заметил Кольбер.

— О да! — со странной улыбкой проговорил Мазарини, отводя взор от окна. — Полноте, друг мой. Беспокоиться стоит только о наших с вами делах, — добавил он, поморщившись и шаря рукой в поисках кресла, чтобы опереться.

Жестом Мазарини остановил Кольбера, поспешившего ему на помощь.

— Оставьте, ступайте лучше вниз. Сундуки из библиотеки уже доставили? Да? В таком случае нас с вами ожидают куда более важные заботы, нежели те, что сегодня привели сюда всех этих господ.

Видя, что Кольбер, будто с сожалением, протягивает ему папку, Мазарини взял секретаря под руку и сказал:

— Здесь мы ведем текущие дела, повседневные. Внизу же вы поможете мне в деле куда более сложном и к тому же крайне важном для королевства.

При этих словах человечек в черном почувствовал, что кардинал сильно сжал ему руку.

— Вы славно потрудились, Кольбер. Вернее сказать, мы с вами сделали многое, да будет вам известно. Остается записать это в анналы истории, дабы удостовериться, что ни один прохвост не сможет переиначить то, за что мы боролись, и таким образом осквернить память обо мне. Ставка куда больше, чем вы думаете, — повторил он с тяжким вздохом.

— Я доверяю вам, — снова вздохнув, повторил он. — Но мы еще успеем обо всем поговорить. Вам придется ради меня встретиться со многими людьми… А пока потрудитесь привести в порядок все счета. Мне необходимо спокойствие, Кольбер, душевное спокойствие. Дайте мне это лекарство, и вы не пожалеете.

Поклонившись. Кольбер едва заметно вздрогнул.

Мазарини бессильно опустился в большое кресло, обшитое зеленым и красным бархатом, и оно почти целиком скрыло его согбенный силуэт.

Махнув Кольберу на прощание рукой, он удобно устроился в кресле и закрыл глаза.

Некоторое время спустя старик уже принимал одного за другим прибывших министров; они приветствовали его с напускной почтительностью, а он их — едва уловимым словом и жестом.

Министров было четверо, они разместились за ломберным столом. У Лионна, статс-секретаря и военного министра, вид был серьезный и торжественный. Летелье, королевский канцлер, испытывал странное ощущение превосходства, объяснявшееся, как он считал, его почтенным возрастом. Наконец, Никола Фуке, самый молодой и могущественный, едва сдерживался от нетерпения немедленно приступить к рассмотрению финансовых дел, занимавших его более всего остального. Мазарини же величественно хранил молчание, подавляя таким образом министров, чтобы ни один из них не посмел заговорить первым. Даже густые румяна на лице не могли скрыть его изможденный вид. В конце концов, он жестом показал Летелье, что тот может говорить. Началось нудное рассмотрение депеш.

* * *

— Англия! Англия! Только это от вас и слышу!

Не прошло и двадцати минут, как Мазарини вдруг повысил голос, пресекая спор, завязавшийся вокруг того, как следует относиться к новому монарху, взошедшему на английский престол.

— Создадим условия, чтобы содержать наши корабли в портах, обеспечим товарооборот и снабжение. Постараемся пресечь влияние Голландии на английский двор, напомнив их королю, что у нас он нашел хлеб и кров, когда был жалким изгнанником. Все остальное — пустые домыслы. Англия наш враг. Она поменяла властителя — чудесно! А что если негодяи, обезглавившие отца, сделают то же самое с сыном? Помолимся, чтобы это не послужило примером остальным странам. Ибо пример этот касается даже самого смирного охотничьего пса, отведавшего крови: вкусив ее хоть раз, он будет охоч до нее всегда. Народы, господа, все меньше боятся своих господ! Невзирая на страх гореть в аду за совершенные злодеяния, они лихо сокрушают престолы. Вспомните Равальяка, вспомните Клемана![22]

Мазарини ненадолго прервался, сделав вид, будто не заметил волнения, отразившегося после его слов на лице Фуке.

— Не будем растрачивать наши силы, — через какое-то время продолжал он. — Мы больше ни с кем не воюем, господа! Союзы, которые мы ищем, должны приносить доходы от торговли!

Голос кардинала помрачнел, когда он опять дал волю гневу:

— Враги, с которыми мы боремся, затаились внутри наших границ, в наших передних. Миновали благословенные времена, когда монархии сталкивались лоб в лоб, чтобы явить друг другу свое могущество: отныне враги наши, вскормленные химерами, поднимаются, чтобы уничтожить самое понятие монархии! Вольнодумцы считают нас чересчур благочестивыми, а святоши — чересчур вольнодумными, при этом и те и другие плетут все новые заговоры, из года в год, из века в век! Какое же это бремя, Боже мой, какое тяжкое бремя!

Выбившись из сил после такой тирады, первый министр с изможденным видом скрючился в кресле.

— Можем ли мы, по крайней мере, взять у Англии выгодный заем? — спросил Фуке, выдвигаясь вперед, словно для того, чтобы Мазарини его лучше расслышал. — Казна остро нуждается в пополнении, господин кардинал. К тому же так мы окажем давление на наших итальянских кредиторов, покажем, что можем обойтись и без них…

— Довольно, господин суперинтендант. Ни за что не поверю, будто в мирное время у нас будет меньше кредитов по сравнению с тем, что мы имели, когда воевали.

Глаза кардинала вновь полыхнули огнем, когда он обратился к Никола Фуке.

— Это ваша привилегия — изыскивать искусные ходы, дабы удовлетворять нужды короны, а они воистину немалые, тут я с вами согласен. К тому же у меня уже нет достаточно времени уделять этому должное внимание. Мне нужно незамедлительно, — сказал он, обращаясь, как бы между прочим, к Летелье, — обсудить с вами меры, которые необходимо срочно принять с тем, чтобы искоренить в иных религиозных кругах безрассудную злобу, граничащую с ересью и мятежом. А что до финансовых ухищрений, я знаю ваши способности, — в очередной раз понизив голос, продолжал Мазарини, обращаясь теперь к Фуке и пристально глядя ему в глаза. — Я жду только, чтобы лучшие из ваших талантов послужили во благо народу…

К всеобщему удивлению, суперинтендант заговорил снова:

— Что до экономии, не соблаговолило ли ваше высокопреосвященство ознакомиться с отчетами, которые я вам представил, — они касаются видов на торговлю предметами искусства и на последние военные заказы. Речь идет о денежных прибылях, которые, на мой взгляд, можно получить, минуя какие бы то ни было банковские сделки. Надеюсь, король оценит обоснованность моих доводов по достоинству и без промедления. Экономия, убежден, позволит его величеству выделять больше средств на политические нужды и в то же время сократить расходы на содержание своих верноподданных. Уж если они разучились бояться своих господ, пусть хотя бы научатся их любить!

На лице Мазарини мелькнула тень сомнения, однако он утвердительно покачал головой.

— Да-да.

И, обращаясь уже к Летелье, сказал:

— Господин канцлер, я должен просветить вас насчет доводов господина Фуке касательно изящных искусств, а к оружию мы еще вернемся. Кстати, что до вооружения… война, господин суперинтендант, требует взвешенных решений, черт возьми! — выругался кардинал, изображая иронию. — Похоже, белка на вашем гербе превратилась во льва, раз вы взялись укреплять свои владения на Бель-Иле. Я-то думал, ваша Индская компания промышляет мирной торговлей.

— О, да, господин кардинал, — ответил Фуке бесцветным голосом, едва скрывая волнение. — А укрепления, о которых вам любезно докладывают мои недоброжелатели, всего лишь склады. Но мои частные интересы не в этом. Мои частные интересы меркнут, когда я имею честь обсуждать интересы короны.

Мазарини загадочно улыбнулся, ничего не сказав в ответ. Когда он вновь обратился к Летелье, взгляд его сделался благожелательным:

— Итак, господин канцлер, как идут приготовления к свадьбе господина де Лувуа, вашего сына? Что до меня, я, вопреки желанию, уделяю недостаточно времени замужеству моих племянниц Гортензии и Марии… Бедные голубки, — простонал он со слезами на глазах, обращенных к небу.

Сложив ладони, первый министр проговорил что-то по-итальянски, перекрестился, потом развел руки и, опираясь на темного дерева подлокотники кресла, отпустил министров, заверив их, что очень хотел бы обмануть ожидания врачей, а для этого ему нужен отдых. Когда посетители отбыли восвояси, Мазарини еще долго сидел в кресле, не шелохнувшись, наслаждаясь вернувшейся тишиной. Потом он открыл глаза и позвонил в золоченый колокольчик с ручкой из оливкового дерева, который всегда держал под рукой. Заскрипел паркет, и послышались шаги камердинера. С задумчивым видом, даже не удостоив его взглядом, Мазарини приказал:

— Скажите Кольберу, чтобы поднялся ко мне.

Когда слуга покорно удалился, первый министр сказал, обращаясь к самому себе:

— Какой же он чудак… Столько лет прошло, а он так и не научился отличать коварство от порядочности!.. Какие одинаковые у них лица!

И, выпрямившись, со вздохом прибавил:

— Олухи, льстецы бестолковые… а он… вот уж не знаю, откуда столько решимости… Ну да ладно, времени на раздумья и полумеры больше нет. Тем хуже. Времени совсем не осталось.

16 Театр Пале-Рояль — вторник 15 февраля, одиннадцать часов утра

— Караул! Убивают! Спасите! Помогите!

Кричала Жюли. Не успев войти в театр, Габриель кинулся в коридор, откуда доносились крики, и увидел на полу театрального сторожа, с грехом пополам отбивавшегося от двух молодчиков, мутузивших его на глазах заплаканной юной актрисы. Скрючившись, обхватив голову руками, старик, как мог, защищался от тумаков своих обидчиков. Габриель схватил одного из них за шиворот и, рывком поставив на ноги, изо всех сил ударил его кулаком прямо в лицо. У молодчика из разбитого носа хлынула кровь, залив белую рубаху, а сам он от сокрушительного удара рухнул наземь, как подкошенный.

— Дёру! — крикнул его сообщник.

Одним прыжком он вскочил на подоконник, распахнул окно и выпрыгнул наружу. Габриель последовал за ним, решив и ему задать трепку. Юный актер быстро сориентировался, благо окно первого этажа выходило на одну из знакомых ему узких улиц, прилегавших к театру. Улочка была забита битком: толпа валила на расположенный неподалеку овощной рынок. Молодчик бежал, протискиваясь меж ручных повозок и расталкивая торговцев, поносивших его и Габриеля на чем свет стоит. На каждом повороте улицы Габриель боялся потерять беглеца из виду: тот мог в любой миг нырнуть в толпу и скрыться. Через пять минут шального бега по узкому, извилистому лабиринту столичных улочек и закоулков юноша, запыхавшись, выскочил на набережную Сены. Негодяй, однако, уже прыгнул в лодку, принадлежавшую, должно быть, рыбаку, который отправился на рынок сбыть улов, и успел отплыть на порядочное расстояние от берега и от своего преследователя. Поскольку другой лодки рядом не оказалось, секретарь Мольера понял, что упустил беглеца. Он повернул обратно, полный решимости развязать язык его сообщнику, оставшемуся лежать на полу. В театр Габриель вернулся довольно скоро, в висках у него все еще стучала кровь.

— Куда же вы пропали? Я чуть не умерла от волнения, — сказала Жюли, увидев вернувшегося Габриеля.

— Где этот гад, сейчас я выверну его наизнанку! — яростно вскричал юноша, еще не успевший прийти в себя после неудачного преследования второго молодчика.

— Сбежал, мы его так и не удержали, — сказал сторож. — Спасибо, Габриель, если б не вы, мне точно пришел бы конец, — тяжко вздохнув, прибавил он со слезами на глазах.

По перекошенному лицу доброго старика было видно, что перепугался он не на шутку.

Пока собравшаяся вокруг них труппа горячо поздравляла отважного Габриеля, сторож, присев на стул перевести дух, попросил водки. При виде ее он тотчас ожил.

— Что же, в конце концов, произошло? — спросил Габриель сторожа, повеселевшего от доброго глотка спиртного.

— После того как я наткнулся на того шалопая, разбившегося на сцене, беды так и посыпались на нашу голову, — проскулил он. — Сначала свист да насмешки в тот вечер, после чего добрый господин Мольер слег, а давеча нагрянула полиция кардинала и ну шуровать — за день театр вверх дном перевернули, все обшарили, от подвала до чердака, искали неизвестно что.

— Полиция кардинала?! — не веря своим ушам, воскликнул в тревоге Габриель.

— Ну да, верно говорю! Эти господа битых три часа пытали меня расспросами про всех вас, — продолжал сторож. — Я уж решил, вот-вот арестуют меня и бросят в мрачное подземелье Консьержери.[23] Подумать только, комедианты — враги короля! Они хотели знать про труппу все-все: и кто где живет, и с кем какие водит знакомства. Я им рассказал то, что знал. А кто сюда еще захаживает, знать, мол, не знаю! А сегодня утром едва собрался я подмести большой зал, как столкнулся нос к носу с теми двумя разбойниками — они будто из-под земли выросли!

— Так что же искали все эти люди?

— А я почем знаю? — удивился сторож. — Тем двоим, ишь ты, подавай «их бумаги». Не успел я сообразить, что к чему, а они хвать меня за грудки и давай дубасить. Сперва-то я чудом вырвался из их лап. Только ноги у меня уже не те, совсем старые, — продолжал он, постучав себя по бедрам. — Вот они меня снова и сцапали, аккурат когда вы пришли, мадемуазель. Я им толкую, ничего, мол, не ведаю ни про какие бумаги, а они давай меня колотить почем зря. До смерти забили бы, если б не ваше заступничество, господин Габриель, — повторил сторож, плеснув себе еще водки.

Удостоверившись, что со стариком все в порядке, юноша стал обдумывать случившееся. Выходит, людишки искали те самые бумаги, что он нашел, но не смог прочесть, потому как они были зашифрованы. То, что в театр нагрянула полиция кардинала, а следом за нею двое таинственных налетчиков, не сулило ему ничего доброго.

«Главное, никому ни слова, — решил он. — Еще бы, я не отдам бумаги даже самому дьяволу, попроси он меня об этом, пока сам не разгадаю их тайну и не узнаю, как подпись моего отца оказалась в руках кардинала!»

— Что загрустил, о чем задумался, миленький ты мой? — спросила Жюли, взяв Габриеля за руку.

— Отца вспомнил…

— Своего, родного? Я думала, он у тебя давно умер.

— Я тоже так думал, — ответил Габриель, обняв ее, прежде чем поспешить в большой зал, где собиралась труппа.

17 Дворец Фонтенбло — четверг 17 февраля, четыре часа пополудни

— Король!

Шурша тканями нарядов, придворные, теснившиеся посреди зала приемов дворца Фонтенбло, склонились в почтительно-приветственном поклоне: кавалеры — сняв шляпы, дамы — преклонив колено под широкими, веерообразными платьями. Медленной поступью король шествовал через притихший зал и улыбался, не адресуя улыбку никому конкретно, даже своей супруге королеве, старавшейся держаться с ним рядом. Бледная, хрупкая с виду, маленькая испанская принцесса, ставшая полгода назад волею высших сил королевой Франции, с тревогой соблюдала странный этикет, соответствовавший не менее странному языку, ни обманчивой простоты, ни причудливых оборотов которого она не понимала. Августейшая чета подошла к трону, и мановением руки король подал присутствующим знак подняться. Затем он обратил вопрошающий взгляд на своего секретаря, державшего в руках список почетных гостей. Первым вперед вышел чей-то посол, вручил верительные грамоты выступившему навстречу ему Лионну, и тот передал бумаги королю. Людовик с застывшей улыбкой выслушал официальное послание, которое с сильным акцентом зачитал посол одной североевропейской страны. Мысленно король был, однако, далеко и от этого зала, и от этих лиц, слишком хорошо знакомых и слишком подозрительных. Он снова мчался галопом через версальский лес, пировал и блистал на рыцарских ристалищах, которые так любил: они были невообразимо далеки от настоящей гражданской войны со всеми ее ужасами. Не в силах избавиться от навязчивых мыслей, Людовик даже перестал улыбаться, и королева с тревогой подумала: не из-за нее ли огорчился король, не допустила ли она какой-нибудь серьезной промашки. А какой-то отец, выступивший вперед с намерением официально представить двору свою дочь, решил, будто пробил для него час немилости. Но вот через зал словно пролетела голубка. У всех перехватило дыхание. Очнувшись, король чуть заметно улыбнулся, кивнул — и церемониальная обстановка тотчас разрядилась.

— Мадемуазель д'Эпернуа! Мадемуазель де Люин!..

Названные особы шествовали по залу с привычно чопорными и испуганными лицами. «Все тот же смиренный вид и все такой же неприглядный», — подумал король, снова уходя в себя.

Как презирал он этих людишек со всеми их чаяниями, как хорошо знал их игры! В свои юные годы Людовик уже насмотрелся на их истинные, неприкрытые лица, а прикрытые научил его читать кардинал. При мысли о том, что из-за болезни крестного он может скоро лишиться опекуна и что кое-кто уже плетет против него козни, молодой король невольно пришел в ярость и смятение. Быть королем и править в одиночку — такая будущность пугала его до головокружения. Он даже чувствовал жар крови, растекавшейся у него по рукам и груди. Кровь бурлила в нем, когда Мазарини, казалось, с каждым днем становился все более обескровленным; кровь кипела в нем, когда покровительствовавшая ему тень становилась все бледнее, а твердые наставления превратились в тихий шепот, слетавший с уст слабевшего день ото дня учителя… «Неужели власть и есть главная жизненная сила?» — с упоением вдруг подумал король. И, чтобы успокоиться, закрыл глаза.

— Мадемуазель де Лавальер!

Открыв глаза после того, как Луиза выпрямилась, исполнив низкий реверанс, король перехватил ее взгляд.

— Наслышан о ваших достоинствах, мадемуазель. Госпожа де Шуази, говоря о вас, не уставала рассыпаться в похвалах, а дядюшка мой, да хранит Господь его благословенную душу, награждал ваше семейство самыми высокими добродетелями.

С удивлением услышав обращенные к ней слова, Луиза стояла, потеряв дар речи, и только глядела своими голубыми глазами в глаза королю. Когда же она поняла, что ведет себя нетактично, и, зардевшись, опустила взгляд, король одарил ее улыбкой.

На выручку девушке поспешила королева — она мягко спросила:

— Вы из Турени, мадемуазель?

Королева говорила медленно, с интонациями, свойственными ее родному языку.

— Да, ваше величество, милостью его светлости герцога Орлеанского детство мое прошло в Амбуазском замке.

— Воистину французский двор — пристанище одних изгнанниц, лишенных детских мечтаний, — пошутила королева, обращаясь к мужу, который выслушал ее замечание без улыбки.

Повернувшись к Луизе, королева добавила:

— Мадемуазель Генриетте Английской, будущей супруге брата короля, моего мужа, повезло заполучить вас себе в подруги, ибо вы наверняка поможете ей привыкнуть к новой жизни.

Луиза учтиво поклонилась и отошла в сторону. Она чувствовала, как ей на плечи давят взгляды придворных. И среди этих взглядов сильнее всего она ощущала горящий взор короля.

Стоявший у двери человечек в черном, с глазами навыкате, ретировался, уступая ей дорогу. Девушка почти бегом кинулась к своей матери, не сумевшей сдержать слезы, слушая любезности, которыми королевская чета одарила ее дочь. Чтобы скрыть волнение, Луизе пришлось выбежать из зала.

Вернувшись на свое место у двери, Кольбер проводил девушку подозрительным взглядом.

18 Сен-Манде — пятница 18 февраля, восемь часов вечера

— Шарль, Арман, Луи! Обнимите скорее папочку? Вам уже пора в постель.

Сыновья суперинтенданта финансов, которым было соответственно четыре, пять и восемь лет, подошли к нему по очереди, подставляя лобики для отцовского поцелуя, перед тем как разойтись по спальням.

Никола Фуке любил этот церемониал, который в тот вечер проходил в просторной галерее его библиотеки, где он расположился час назад. Дети пришли с гувернанткой, чтобы еще немного повозиться возле него. Фуке нравилось уединяться в этой просторной комнате и любоваться собранием из двадцати семи тысяч книг, большей частью в обложках из рыжеватой телячьей кожи, украшенных вензелем в виде переплетенных букв «НФ». Эта библиотека, книги из которой, впрочем, можно было увидеть во множестве по всему дому, была предметом его гордости: он создавал ее как хранилище всемирных знаний и мудрости и помышлял о том, чтобы в один прекрасный день, по примеру Мазарини, открыть ее двери перед публикой. В тот вечер Фуке с восхищением перелистывал арабские рукописи, которые приобрел на вес золота по не менее ценному совету своего друга Лафонтена.

— Стол для монсеньора накрыт, — доложил дворецкий в белых перчатках.

Суперинтендант встал с явной неохотой, но, как человек дисциплинированный, последовал за слугой, который нес в руке массивный подсвечник и освещал долгий проход по длинным коридорам. Дом посреди деревни Сен-Манде, где ему так нравилось, был огромен: к нему примыкали шесть дворов, а сам он состоял из нескольких построек. Снаружи довольно скромный, изнутри он походил на изысканный дворец. Они миновали приемную, украшенную статуями Меркурия и Аполлона, и вошли в столовую, посреди которой возвышался фонтан из белого мрамора, увенчанный скульптурой маленького мальчика.

— А где госпожа? — спросил Фуке, внезапно погрустнев, потому что увидел: роскошный стол был накрыт только на одну персону.

— Госпожа легла в постель два часа назад и попросила монсеньора извинить ее за отсутствие по причине… состояния, — несколько смутившись, ответил дворецкий, ожидавший, конечно, подобного вопроса.

Никола Фуке вздохнул. Мария-Мадлена снова была беременна, и это вынуждало его ужинать в одиночестве, чего он терпеть не мог. Когда дворецкий собрался уходить, Фуке спохватился.

— Господин Мольер все еще ждет в зале?

— Так точно, монсеньор, я велел передать, что вы примете его, после того как отужинаете. Он приехал со своим секретарем.

— Сходи за ними и принеси еще бокалы. По крайней мере, пусть хотя бы комедианты развлекут меня своей болтовней. Думаю, они будут весьма польщены случаем разделить со мной вино из моих томерийских виноградников.

Большая галерея, где расположились двое приглашенных, выходила в сад и была украшена мраморными статуями олимпийских богов. Довершала убранство пара внушительных египетских саркофагов, помещавшихся в противоположных концах галереи: один саркофаг был из базальта, другой — из известняка. Гости не переставали изумляться великолепию этих гробов, которые суперинтендант купил в Марселе.

Привыкший к долгим ожиданиям аудиенции, как и другие просители Фуке, и по большому счету равнодушный к древнеегипетским реликвиям, Мольер уже битый час вел серьезный разговор с Габриелем. Мэтр хотел, чтобы личный секретарь сопровождал его: присутствие юноши добавляло Мольеру уверенности после переживаний из-за козней, устроенных вокруг его новой пьесы. Перспектива провала «Дона Гарсии» тревожила его тем более, что в связи с болезнью кардинала Мазарини, насколько ему было известно, обстановка в королевстве вполне могла измениться, а положение его благодетелей — сделаться шатким.

— Видите ли, дорогой Габриель, от политических интриг нам, артистам, один только вред. Мы часто становимся заложниками игр власть имущих — они попирают наши таланты, ставят их в зависимость от своей корысти. К счастью, я верю суперинтенданту — он, по-моему, человек порядочный. Теперь все будет зависеть от того, придется ли он к новому двору, — сказал Мольер, понизив голос при появлении дворецкого.

— Монсеньор готов вас принять, господа. Соблаговолите следовать за мной, прошу.

Удивившись возможности получить аудиенцию раньше обычного, Мольер, а за ним Габриель встали в сильном волнении: ведь сейчас им предстояло проникнуть в святая святых первого финансиста Франции.

— Садитесь, господа, — сказал Фуке, показывал жестом на два кресла напротив себя, пока слуга разливал знаменитое томерийское по бокалам из богемского хрусталя.

— Видите ли, — продолжал суперинтендант, вытирая пальцы, — сегодня у меня на ужин любимая спаржа Людовика XIV, она и правда восхитительна. Этот модный овощ, о котором любезный мой Ватель[24] отзывается столь лестно, честное слово, до того хорош, что я готов проглотить целую тележку. Впрочем, полагаю, дорогой Мольер, вы пришли не затем, чтобы обсуждать вопросы гастрономии, не так ли?

Смутившись оттого, что невольно оказался сотрапезником министра, Мольер, прежде чем ответить, откашлялся и отпил глоток вина.

— Монсеньор, ваше превосходительство, я пришел дать отчет о том, как идут дела в театре Пале-Рояль с тех пор, как я возглавил его в январе. Кроме того, спешу выразить вам глубочайшую признательность за оказанное доверие.

— Поговаривают, однако, — мягко заметил Фуке, — будто последнее ваше творение не встретило ожидаемого успеха на открытии сезона. Что это — недобрые слухи или после триумфа «Смешных жеманниц» вы и в самом деле утратили вдохновение?

«Он отречется от меня», — подумал потрясенный Мольер, не в силах вымолвить в ответ ни единого внятного слова. Угадав в глазах своего господина отчаяние, Габриель осмелился на немыслимое.

— Монсеньор, да будет мне позволено заметить, ваши слова вполне справедливы: господин Мольер действительно боится, что дело тут в чьих-то отвратительных происках.

Сбитый с толку дерзостью юноши, приправленной, однако, безупречной учтивостью, суперинтендант перестал жевать куриную ножку, за которую взялся с большим аппетитом. Мольер, перепугавшись за своего молодого и храброго секретаря, почувствовал, как закачался пол.

— Несчастный господин Беррие, — между тем продолжал Габриель, на сей раз с куда большей уверенностью, — явившийся на премьеру со своими прихвостнями посеять смятение в зрительном зале, как будто верно прислуживает кое-кому из сановников, плетущих козни при дворе, пользуясь преходящей слабостью его высокопреосвященства кардинала. Только что у вас в галерее мой господин говорил мне, что почитает для себя за высочайшую честь видеть в вашем лице самую надежную свою опору и щит, на который враги монсеньора решили обрушить сокрушительные удары.

Обрадовавшись хитроумной уловке Габриеля, Мольер поглядывал краешком глаза на суперинтенданта, пытаясь угадать его реакцию. Тот сидел молча и только разглаживал мизинцем тонкие усики, которые он носил, чтобы придать своему несколько длинноватому носу немного изящества.

— Монсеньору хорошо известно, он может рассчитывать на меня в любых обстоятельствах, — словно очнувшись от забытья, вставил слово Мольер, успокоенный отсутствием какой бы то ни было реакции со стороны своего покровителя.

— Что до меня, — выйдя из раздумий, ответил суперинтендант, — я намерен оказывать вам доверие и дальше. Вы же знаете, господин Мольер, сколь высоко ценю я благотворно-воспитательную роль вашего искусства. В этом смысле я вполне разделяю мнение моих немногочисленных современников, равно как и приверженцев, хотя последних куда меньше. Если угодно, я мечтаю, чтобы однажды театр восполнил величайший пробел в просвещенности, по причине коего блекнет богатство королевства. Я готов и впредь оказывать вам поддержку в трудных обстоятельствах, которые так вас удручают. Для начала я увеличиваю вам ренту до двух тысяч ливров. Завтра же разыщите господина де Гурвиля — он все устроит. Хочу также попросить вас сочинить для меня новую пьесу в вашем духе, дабы достойно отпраздновать окончание работ, которые я веду вот уже несколько лет у себя в Во. Хотелось бы, чтобы это был веселый дивертисмент на радость двору, благо впереди лето. Так что через полгода будьте готовы! — сказал в заключение министр, принимаясь с аппетитом за другую куриную ножку.

Обрадовавшись такому исходу, Мольер незаметно подал Габриелю знак, и они вдвоем откланялись.

* * *

Покончив с ужином, Никола Фуке снова задумался. Откровенность юноши с честным взором, чьего имени он даже не знал, породила в глубине его души подозрения. Он, самый могущественный и безусловно самый богатый человек в королевстве после Мазарини; он, верный слуга короля и любимец Анны Австрийской; он, которому были обязаны все влиятельные вельможи в этой стране… неужели он, Никола Фуке, стал мишенью заговора, замышленного этим жалким счетоводишкой Кольбером? «Нет, — сказал он себе, допивая вино, — невозможно, этому не бывать!»

* * *

В экипаже, который выехал из Сен-Манде и вез их в Париж, Мольер вздохнул и посмотрел на Габриеля с печальной и полной признательности улыбкой.

— Спасибо, — сказал он просто.

Ничего не ответив, юноша разглядывал стылую сельскую местность за окнами экипажа и, вспоминая необыкновенный вечер, думал, до чего же азартная это штука — тонкая игра во власть.

19 Церковь фельянов — суббота 19 февраля, после полудня

Ускорив шаг, чтобы успеть к началу службы, Кольбер вздрогнул от порыва ветра. Последние дни стояла сильная стужа, и большую часть столичных улиц затянуло тонкой ледяной коркой, отчего на разбитой брусчатке стало особенно скользко.

Жак Бенинь Боссюэ, со своей стороны, больше думал о руках, чем о ногах, поднимаясь на кафедру. Холод, царивший в ризнице церкви фельянов, сковал его сложенные вместе пальцы, пока он в глубокой задумчивости ожидал часа проповеди. Он никак не мог избавиться от навязчивого ощущения. Боссюэ вспомнил зимний день 1659 года, когда он впервые взошел на эту кафедру по случаю торжественного открытия церкви. Сколько времени прошло после первого дня его славы в Париже, а с тех пор, как он закончил учение в Меце, и того больше! Стиснув зубы, он обвел взглядом безмолвные ряды прихожан. Он узнавал знакомые лица, в том числе людей именитых. Отведя взгляд в сторону, он глубоко вздохнул, разложил перед собой маленькие листочки с пометками и начал…

— Надо, братья мои, чтобы она сама снизошла на нас, привлеченная величием происходящего, дабы служить посредницей глаголющей мудрости…

Кольбер вздрогнул, поймав себя на том, что потерял нить проповеди. У него возникло неприятное чувство недоверия к происходившему. Искоса посмотрев на своих соседей, он заметил, что они с затаенным дыханием внимают ясному голосу низенького сухопарого проповедника.

«Слишком утонченно, — проворчал он про себя, — слишком изысканно рассуждает, слишком благодушно…»

Двойная бухгалтерия и хитроумная паутина денежных потоков, сплетенная Мазарини, — вот что отныне занимало Кольбера всецело, заполняя голову неотвязными мыслями. Резким движением он сунул руку в карман, достал записную книжку и лихорадочно занес в нее карандашиком три имени для проверки. С досадой он заметил, что никак не может сосредоточиться на теме проповеди, которую Боссюэ читал звучным, четким голосом.

— Так что же это за мудрость? — продолжал проповедник. — Как божественный дух открывается разуму человеческому? Выразительность идет рука об руку с искусствами, политикой, поэзией и со всякого рода человеческой деятельностью, требующей совершенного вдохновения. Так может ли выразительность, призванная украшать блеклость наших несовершенных рассуждений, быть полезна для отображения Истины, совершенного откровения? Человечно ли творение Господа нашего, стремящееся облечься в мишуру? Братья мои, ответ на сей вопрос заключен в оборотной стороне вещей, на которую должно обращать взгляд: не на слово Божие, а на слух и око, коим оно предназначено. Воистину откровение Божие нуждается не в украшении, а в покровах, дабы блеск его не смутил бедных слепцов, на которых оно может снизойти! Потому то Священное писание и нуждается в толковании: оно блещет незыблемой, совершенной точностью. Оно есть краеугольный камень, на котором зиждется все и вся; оно есть оплот благоденствия святой матери Церкви нашей и королевской власти. Оно — основа и закон…

Кольбер сунул записную книжку в карман. «Этот жалкий интриганишка Боссюэ разглагольствует о выразительности слова Божьего. И кого же он хочет надуть? — подумал Кольбер, открыто улыбаясь, не в силах скрыть свое тщеславие. — К кому обращены его речи — к Святому Духу или к королеве-матери, сидящей в первом ряду?»

Волнение Кольбера выдавало лишь неритмичное постукивание ноги, которое он не мог удержать. «Черт возьми, сударь прорицатель, говорите, говорите, я буду только рад. И все учту. А дальше поглядим…»

Сощурив глаза и успокоившись, Кольбер снова попытался ухватить ритм проповеди.

Однако сосредоточиться ему мешала маячившая впереди прядь светлых волос, выбившаяся из-под чьей-то мантильи. Кольбера опять охватило сильное раздражение. Белая ручка, поднятая, чтобы поправить непослушную прядь, и легкий поворот головы, открывший милый профиль, подтвердили его догадку: конечно, это была Луиза де Лавальер — она сидела на скамье справа от клироса, напротив кафедры. «Вот так простушечка, — подумал Кольбер, не забывший слова короля, — похоже, эта девица полусвета готова на все, лишь бы добиться своего и…» — мысли его вдруг спутались — «…и тут-то они все и попались, а это будет похлеще всякой мудрости! — злобно сказал он себе, бросив недобрый взгляд на Боссюэ. Ну да ничего, Перро выведет вас всех на чистую воду. Тебя, интриганка, и твоего актеришку…»

Он замер, почувствовав, как кто-то взял его за руку.

— Перро! — едва не вскричал Кольбер от удивления. — Ну, зачем пожаловали?

— Есть новости, сударь.

С выражением, больше похожим на гримасу, Кольбер показал ему, что он выбрал не самое подходящее место для разговора.

Однако Перро сделал вид, что не заметил адресованных ему ужимок.

— Фуке, — чуть слышно прошептал он, — господин Фуке, господин…

Кольбер не шелохнулся. Только едва заметно кивнул, указывая Перро на выход.

Когда они вышли на ступени паперти, их обоих обдало порывом ледяного ветра.

— Итак, Фуке?.. — с нетерпением спросил Кольбер.

— …встречался вчера вечером у себя в Сен-Манде с тем юнцом, о котором мы с вами говорили.

Рот Кольбера растянулся в дьявольской ухмылке.

— Они что-то долго обсуждали под прикрытием беседы о благотворительности и театре. Однако же узнать подробности их разговора мне, увы, не удалось…

Кольбер махнул рукой, давая понять, что это его мало интересует.

— Кто же он такой, этот юнец?

— Пытаюсь установить, ваше превосходительство, — с поклоном ответил Перро.

Слушая его, Кольбер задумался. Предчувствие его не подвело! Фуке забеспокоился. Фуке пытался выведать…

— Но что именно? — процедил он сквозь зубы. — Очень бы хотелось знать!

Он сжал кулаки, не заметив, что заговорил уже в полный голос.

— От меня что-то скрывают!

Перро, не разобравший последних его слов, не знал, что ответить.

На прощание Кольбер отрезал:

— Юнец… все внимание на юнца. Ступайте!

Он проводил взглядом Перро, который второпях спустился по ступеням, стараясь не поскользнуться, и скрылся за углом церкви. Обернувшись, Кольбер увидел, что двери церкви открываются.

— Аминь, — проговорил он, наспех перекрестившись.

И двинулся прочь, не дожидаясь, когда начнут выходить прихожане.

20 Улица Сент-Антуан — понедельник 21 февраля, пять часов утра

Холодной ночью, перед самым рассветом, какой-то человек с лихорадочным блеском в глазах пробирался вдоль закрытых лавок и домов по улице Сент-Антуан. Не в силах скрыть тревогу и возбуждение, он начинал время от времени озираться по сторонам, чтобы удостовериться: кроме него, на обледенелых улицах нет ни души. В руке у него был деревянный молоток, а под плащом — холщовая сумка. Через каждые десять-двадцать метров ночной прохожий останавливался, чаще всего у портала церкви или у какого-нибудь дома с деревянными дверями, и приколачивал к ним исписанные листки, доставая их один за другим из переметной сумки. Этот человек с глазами разного цвета был сочинителем памфлета, который он решил самолично развесить по всему Парижу. Вот уже несколько дней терзавшийся муками совести, оттого что сорвал порученное ему задание, он отчаянно переживал еще и потому, что ему не было разрешено предпринять радикальные меры и убить кардинала. Больше всего, однако, мучился он от бессилия, потому что не смог отыскать потерянные документы. Хотя ему далеко не все было понятно, однако же, пролистав часть похищенных бумаг, перед тем как передать их по назначению, он обнаружил там достаточно такого, что привело его в бешенство и породило неумолимое желание действовать.

«Королю придется покориться, если Париж восстанет, узнав о темных делишках итальянца, а эта прокламация только подольет масла в огонь», — сказал он себе, яростно приколачивая последний листок к двери сапожной лавки. Он швырнул пустую сумку на мостовую и, не оглядываясь, поспешил прочь.

* * *

Через несколько часов, уже утром, из своей каморки на улице Лион-Сен-Поль вышел Габриель де Понбриан. На сердце у него было радостно, чему во многом способствовал тот факт, что Луиза стала навещать его все чаще. Он, впрочем, не находил в этом ничего странного. С тех пор как они снова нашли друг друга, подруга детства не раз приходила разделить с ним воспоминания о прошлом. Она рассказывала ему и новости о своей жизни при дворе. Габриель был счастлив, что они опять стали близки, и волновался оттого, что невольно сделался ее наперсником. Мольер, которого он почитал своим благодетелем, тоже порадовал его несказанно, объявив как-то, что приготовил ему роль в новой пьесе — той самой, что суперинтендант финансов заказал драматургу по случаю торжеств, приуроченных к окончанию строительства его дворца в Во-ле-Виконт. «Наконец-то, — думал Габриель, выходя из дому, — моя мечта осуществится, я стану актером и буду играть перед самим королем». При мысли об этом он улыбнулся.

— Видать, у вас радостное настроение, господин Габриель, — сказала молоденькая прачка, с нетерпением ожидавшая каждый день, когда выйдет из дома юноша, которого она считала писаным красавцем. — А в Париже сегодня одна тоска зеленая, кругом только и разговоров что о скорой смерти кардинала Мазарини и о придворных интригах. Да вы, верно, лучше моего знаете об этом от той особы, что к вам частенько захаживает, — лукаво прибавила девица.

— Ошибаетесь, милая Нинон, я ничего не знаю, да и король передо мной не отчитывается! А радуюсь я потому, что вижу вас, — сказал дамский угодник Габриель, погладив прачку по румяной щеке.

Юный актер направлялся к сапожнику, которому отдал в починку пару старых башмаков в надежде, что они послужат ему еще хотя бы с полгода. Габриелю нравилось прохаживаться среди простых людей по оживленным, шумным улицам столицы. Столь явное различие между придворными, за которыми он наблюдал вечерами в театре, и народом с улиц, где он ощущал себя в своей тарелке, производило на него поистине магическое впечатление. От всего этого, по его разумению, веяло чарующим ароматом Парижа. Придя в сапожную лавку, там же, на улице Сент-Антуан, он глубоко вдохнул запах кожи, витавший по всему дому. Лавка была просторная и опрятная, там трудилось несколько мастеров с подмастерьями. Завидев его, мастер Лувэ, известный тем, что шил и починял обувь самым благородным семействам в Париже, оторвался от работы.

— Господин Габриель, рад вас видеть в такое утро! Башмаки ваши готовы, только боюсь, дольше весны они вряд ли вам послужат. Из них совсем уж дух вон, как из кардинала!

— И на том спасибо, — ответил юноша, принимая из рук сапожника пакет.

— Кстати, видали памфлет, который гуляет по столице? Я сорвал его сегодня утром с дверей собственной лавки, — сказал Лувэ, протягивая юноше листок бумаги.

Габриель знал, что такого рода прокламации были в ходу во времена Фронды, несколько лет назад. Эти памфлеты назывались мазаринадами — с их помощью более или менее талантливые сочинители рассчитывали подорвать власть на местах. Габриель никогда не видел подобных памфлетов, и ему было любопытно взглянуть, что же в них особенного.

«Вознесем же голоса наши к небесам и растопим воздух силой воззваний наших, дабы птицы пали замертво на столы, расставленные на улицах, и да узрим на перепутьях всех источники гравского вина, мальвазийского и пряного благодатного нектара. Солнце освещает не только просторы небесные и согревает теплом лучей своих не только лик Земли нашей, давая жизнь растениям разным да зверью всякому, — оно проникает в самые недра земные, озаряя благодатью своей рождение металлов, минералов и камней драгоценных, тем паче восхитительных, что тайна их возникновения нам неведома. Так возликуй, Париж, и утешься, ибо вот он, Спаситель твой, возвращается к тебе, поскольку отсутствие Его переполнило тебя печалью и покрыло саваном; отныне Он наполнит тебя радостью, озарит величием и славой: изобилие, идущее следом за Ним, даст долгожданную усладу сердцу твоему, справедливость, следующая с Ним рука об руку, вернет блага, тебе принадлежащие; а сила, ореол Его, укрепит еще пуще столпы мира твоего; и, наконец, с приходом Его осуществятся самые заветные чаяния и самые сокровенные желания твои…»

Дальше в том же витиеватом стиле памфлет возвещал о приходе Спасителя, который явится, «дабы покарать властей предержащих, предавших Господа своего».

В длинном памфлете обличались в основном способы «неслыханного» обогащения кардинала и короля. Доводы приводились в виде чисел и дат — в частности, когда именно производилась закупки оружия за счет государства у знаменитого торговца Максимилиана Питона. Заказ этот, гласило безымянное послание, породил двойную бухгалтерию и повлек за собой оплату комиссионных, общая сумма которых значительно превышала их истинную стоимость. Кроме того, как указывалось в том же памфлете, подкрепленном многочисленными точными данными, непонятно откуда взявшимися, упомянутая сделка позволила Мазарини через сеть подставных лиц и взаимозачетных банковских векселей, хранящихся в разных европейских странах, получить несколько сот тысяч ливров чистого дохода. Ко всему прочему, в памфлете подробно раскрывалась еще одна махинация — с незастроенными земельными участками в Париже, приобретенными за смехотворную цену по соседству с владениями короля (поскольку всякая свободная земля в столице формально считается королевской собственностью) и потом перепроданными втридорога, с получением баснословной прибыли…

— И заграбастала денежки все та же шайка, — прошептал сапожник, — Беррие, то есть Кольбер, а стало быть, и Мазарини… Это как раз подтверждает то, о чем народ только догадывался! Сочинитель памфлета человек явно сведущий, только я бы на его месте поостерегся полиции кардинала! За такой литературный опус можно и головой поплатиться!

При упоминании имени Беррие Габриель вздрогнул, но промолчал. И, заплатив сапожнику за работу, с сумрачным видом вышел из лавки. Тревожное предчувствие охватило его еще тогда, когда он читал памфлет. Таинственное исчезновение отца, зашифрованные бумаги, которые Габриель хранил у себя дома, обыск, учиненный полицией в театре, нападение на сторожа, обличительный памфлет — все смешалось в его голове, и найти связь между этими событиями он никак не мог, хотя у него было смутное ощущение, что такая связь существует. Остановившись у открытого окна и увидев на подоконнике котенка, игравшего с клубком шерсти, Габриель взял маленькое животное на руки и принялся ласкать.

— А ты что об этом думаешь? — спросил он котенка, который, увлекшись игрой, вырывался из его рук.

Габриель выпустил котенка и рассеянно наблюдал, как тот пустился наутек, зацепившись лапкой за нитку и разматывая клубок.

«А у меня не получается отыскать концы ниточек, — сказал он себе, — и клубок, который мне так нужен, не хочет распутываться».

21 Улица Сен-Мери — пятница 25 февраля, одиннадцать часов утра

Из окошка кареты Никола Фуке рассеянно смотрел на берега Сены и на то, как баржи и лодки на реке лавировали, ловко уворачиваясь от столкновений. Погруженный в раздумья, суперинтендант даже не заметил столпотворения у церкви Сен-Жермен, вызванного чьим-то рассказом о потрясающей находке — странном памфлете против кардинала. Под охраной эскорта кортеж осторожно миновал толпу зевак, повернул на улицу Сен-Мери и остановился у подъезда величественного особняка на углу улицы Сен-Мартен. Массивные двустворчатые ворота отворились, пропуская карету. К ней устремился лакей. Фуке, с сожалением оторвавшись от своих мыслей, помедлил, прежде чем выйти из кареты.

— Господин суперинтендант, какая честь для моего дома!

Маленький худосочный человечек, произнесший эти слова, поспешил навстречу гостю, часто и глубоко кланяясь со сложенными руками.

— Я столь же смущен, сколь и счастлив принимать вас, — елейным голосом прибавил он.

Смуглая, в морщинах кожа, впалые щеки, костлявые руки, простенькое черное платье придавали ему занятный восточный вид.

Фуке, в свою очередь, поклонился и, чуть опередив хозяина, направился ко входу в дом.

— Полноте, господин Жабак, полноте, сами знаете, как не терпелось мне взглянуть на вашу коллекцию, дабы судить, действительно ли она превосходит по красоте собрание кардинала…

Старичок, поднося руки к лицу, воскликнул:

— Господин суперинтендант, неужели вы насмехаетесь надо мной? Грешно так шутить над стариком! Чтобы я смел соперничать с его высокопреосвященством?!

Фуке сделал вид, что не заметил нарочитой скромности хозяина дома.

— Если б не дела, я давно бы откликнулся на ваше приглашение.

Жабак исполнился важности.

— Проходите, — сказал он, указывая на каменную лестницу в углу передней, выложенную белым мрамором с декоративными гвоздями.

Поднимаясь следом за хозяином дома, которому приходилось часто перебирать короткими ногами, отчего он начал задыхаться, Фуке думал о судьбе этого человечка. С тех пор как Жабак двадцать лет назад прибыл из Неаполя, ему удалось благодаря несравненному чутью сколотить немалое состояние, ловко делая ставки на тех, кто побеждал в сухопутных баталиях и морских сражениях, чьи корабли не шли ко дну и не становились жертвами пиратских разбоев. Там, где ему подобные умудрялись запятнать себя причастностью ко всякого рода неудачным махинациям, потому что поддерживали тех, кто в конце концов оказывался побежденным, Эверхард Жабак никогда не ошибался в выборе и не стремился выйти из тени, под покровом которой процветал. Спустя двадцать лет после первого своего коммерческого предприятия и через десять лет после получения грамоты о принятии во французское подданство он стал первым в Париже коллекционером произведений искусства. «И самым таинственным», — подумал Фуке, проходя через огромную танцевальную залу, стены которой были увешаны десятками живописных полотен.

— Восхитительно, — коротко заметил он.

С загадочной улыбкой на губах Жабак знаком показал суперинтенданту, что это не стоит его внимания и задерживаться здесь не имеет смысла. Настороженно оглянувшись, он увлек безмолвного Фуке к двери, скрытой в стене возле огромного камина, подпираемого парой колоссов из черного камня.

Приотворив дверь с помощью невидимого механизма, человечек остановился и с застывшей на лице улыбкой повернулся к Фуке.

— Господин суперинтендант, мне стыдно признаться, но ради блага моего семейства я должен, прежде чем вы войдете, просить вас сохранить все в тайне, ибо только ваше молчание будет залогом моей безопасности. Сами знаете, какими злыми бывают люди, — разносят гнусные сплетни без всякой на то причины, а так, прихоти ради, — продолжал он, проводя гостя в потайную комнату.

Фуке ответил учтиво, но холодно:

— Я не сплетник, сударь. У меня нет на это времени, а если б такой грешок за мной и водился когда-либо, то, подвергшись за долгие годы не одной клевете и не одному навету в свой адрес, я бы напрочь изба…

Он замер на полуслове. Прямо перед ним в неровном свете громадных бронзовых канделябров предстала во всем великолепии самая чудесная галерея живописи и скульптуры, какую только можно было себе представить.

— Силы небесные!..

Человечек удовлетворенно хихикнул. Тициан, Джорджоне, Корреджо, Рафаэль, Беллини, Леонардо[25]… По мере того как Фуке любовался полотнами, он все явственнее ощущал головокружение.

— Теперь вы понимаете, господин суперинтендант, почему я так говорю. Видите, сколь велико мое доверие: сюда, в мою святая святых, редко кто захаживал. Многие видели мою коллекцию, а истинные сокровища — ни одна живая душа. Перед вами вся моя жизнь, самая суть отрады сердца моего. Вот уж четверть века, считая с того дня, как мне случилось под водительством Ван Дейка[26] переступить порог похожего кабинета в Лондоне, я живу одним желанием — добывать одно за другим самые прекрасные, на мой взгляд, картины. Видите, это «Положение во гроб» и «Путники, идущие в Эммаус» Тициана! — продолжал он, подводя суперинтенданта к полотнам, сиявшим в полутьме. Я охотился за ними долгие годы. Когда-то они принадлежали несчастному королю Англии Карлу Первому, и я купил их у него незадолго до того, как он взошел на эшафот. Приходилось ли вам видеть более совершенную красоту?

У Фуке захватило дух — какое-то время он молча переходил от одного полотна к другому, не в силах оторвать взгляд от их великолепия.

— Благодарю, господин Жабак, — наконец вымолвил он, поворачиваясь к хозяину дома. — В этом царстве красоты бьет источник энергии, согревающей сердце. Ваш музейный зал — живой оплот надежды для тех, кто верит в человека и в его способности не уступать инстинктам, которые неизменно тянут его вниз.

Он обвел рукой живописную коллекцию.

— Как не верить в Истину и в силу ее, когда перед тобой такое зрелище? Способен ли разум восстать против столь очевидных образцов незыблемого равновесия и гармонии? Быть может, вы и правда поступили мудро, не поддавшись безрассудному соблазну обратить на себя внимание, и растили ваш дивный сад втайне от всех.

В черных глазах Жабака вспыхнул огонек, никак не вязавшийся с его улыбкой:

— Вижу, вы настоящий ценитель прекрасного, и думаю, я не ошибся, приведя вас сюда. Да будут благословенны те места, где сильные мира сего рассуждают, как философы! У меня есть правило, господин суперинтендант, — продолжал он, — и распространяется оно только на этот зал. Поскольку почти всегда я прихожу сюда один, у меня вошло в привычку быть здесь полностью откровенным. Согласны ли и вы соблюдать это правило, пока мы выйдем за эту дверь? — спросил банкир, указывая на тяжелую деревянную створку, которую он тут же затворил за собой.

Фуке кивнул в знак согласия.

— Замечательно. Стало быть, вы полагаете, монсеньор, что я веду тайную жизнь по собственному почину? Ни чуть не бывало. К этому меня вынуждает желание выжить. Меня никто не жалует, господин суперинтендант. Однако я с моими деньгами и житейской сметкой всем нужен. Но к себе меня не зовут. Со мной видятся и встречаются только по вечерам. Про меня никто ничего не знает. Кому известно, что в Антверпене я водил дружбу с Рубенсом?[27] Никому. Да и что вы хотите? Жабака не приглашают на обеды…

Фуке старался ничем не выдать смущения. Вот, значит, где слабое место таинственного Жабака. Оказывается, человек, чья скрытность поддерживает власть, уповающую на его влиятельность, мечтает войти в высший свет!

— Вы показали мне свой потайной сад, а я с радостью покажу вам свой, под открытым небом. Быть может, вы соблаговолите посетить Во? Точный день я вам сообщу, ибо надеюсь устроить прием сразу, как только строительные работы значительно продвинутся.

Жабак с улыбкой поклонился, а Фуке меж тем продолжал:

— Мне нравится ваше жизненное правило применительно к этому музею. Однако, может, мы, с вашего позволения, обсудим другое дело, что привело меня сюда?

Взгляд Жабака исполнился вожделения.

— Как вам будет угодно, господин суперинтендант, только разумно ли говорить о делах вот так, в полный голос?

— Расклад до того прост, что риск невелик: мне нужен кредит в миллион ливров, и не позже, чем через неделю.

Жабак сложил ладони, уперся ими в подбородок и вздохнул.

— Кредит нужен лично вам? — осведомился он подозрительным тоном. — Откровенность требует ясности, господин суперинтендант. Так кому нужен кредит — вам или королю? Ибо один добр, а другой… откровенность обязывает… — прибавил он, кивая на стены и на дверь, — не очень… В силу того, что займы ныне не погашаются, ценные бумаги, заложенные в королевскую казну, попросту обесцениваются, превращаются в пыль…

Фуке почувствовал раздражение. «Правило жесткое, и плут знает толк в игре», — подумал он.

— Кредит нужен лично мне, сударь, и возмещен он будет из моей личной казны. Однако дело, на которое пойдут деньги, касается короля.

В глазах Жабака промелькнуло сомнение.

— Вы очень сильно рискуете, господин суперинтендант. Тяжело нести корону, если она тебе не принадлежит… А благодарность королей…

Фуке жестом его остановил.

— Довольно. Откровенность откровенностью, но есть границы, которые лучше не переступать. Да будет вам известно, верность и преданность делу далеко не всегда идут рука об руку со слепотой. А что до остального, я изрядно поднаторел в финансовых вопросах. И за два десятка лет неустанных поисков денег на военные нужды многое узнал.

Жабак развел руками и улыбнулся в знак согласия.

— Что ж, господин суперинтендант, вы главный контролер финансов, и Боже меня упаси вникать в ваши дела. У вас будут деньги. Те самые, — уточнил он и показал на дверь.

Словно по волшебству она снова повернулась на шарнирах.

Фуке вышел первым. Переступая через порог, он повернулся и бросил последний взгляд на «Мадонну» Рафаэля.

22 Венсенский замок — воскресенье 27 февраля, десять часов утра

Туссен Роз обмакнул перо в чернильницу, аккуратно смахнул излишек чернил с кончика пера и, занеся руку над листом бумаги, наполовину исписанным его мелким, четким почерком, обратил свой взор на кардинала. Сидя в кресле в красно-зеленую полоску, украшенном его фамильным гербом, Джулио Мазарини лихорадочно перебирал на столе груду бумаг и диктовал:

— «И передаем общине братьев смирения во Христе…» Ах, да где же это? — пробурчал он.

Кольбер, стоявший за спиной своего господина, не колеблясь, извлек из стопки бумаг нужную и бесстрастно указал на строчку с многочисленными помарками.

— Да-да, — продолжал Мазарини, схватив документ. — Пишите, Роз: «…передаем сумму в тысячу ливров и право на полное использование доходов от прихода Сен-Фиакр-де…» Как, черт возьми, называется эта деревня? — не сдержался он.

Кардинал закрыл глаза и откинулся на спинку кресла, с трудом переводя дыхание.

— Рабастенс, — подсказал Кольбер и дал знак Розу записать это название.

— Точно, Рабастенс. На этом с аббатствами покончено, не так ли?

Кольбер кивнул и приготовился было убрать кипу исчерканных бумаг по этому разделу, как вдруг рука Мазарини резко и с силой удержала его.

— А о попечительстве над Шателлеро, обещанном аббату Суле, забыли? — жестко проговорил кардинал.

Кольбер нахмурился, но ничего не ответил.

— Пишите, Роз, — продолжал Мазарини ледяным тоном: — «…а также передаем в знак дружбы… да-да, дружбы… который мы выражаем аббату Суле, доходы на попечительство над церковью Сен-Рош-де-Шателлеро и над прилегающими к ней землями, которые простираются…» Уточните площадь надела у Кольбера, он знает, поскольку сам вычеркнул этот пункт из списка.

Не глядя на Кольбера, Мазарини выдержал короткую паузу, после чего все тем же ледяным тоном продолжал:

— Знаю, Кольбер, вы на него в претензии, но сейчас не время сводить счеты. И помните, в этом доме никакие счеты не могут быть сведены без моего ведома.

— Я полагал, это не стоит того, чтобы беспокоить ваше высокопреосвященство… — возразил Кольбер.

— Довольно, — отрезал Мазарини. — я хоть и стар, но пока еще в здравом уме. А распределять награды и наказания не доставляет мне ни малейшего беспокойства. Это занятие всегда дарило мне редкие минуты удовольствия, — добавил он, снова придав голосу оттенок благодушия. — Ладно, господа, переходим к королевским офицерам…

* * *

Утро тянулось долго. Роз уже не раз выражал озабоченность по поводу все возраставшей усталости кардинала: четыре часа беспрерывного переписывания бумаг его явно утомили.

— Остается только подписать? — потухшим голосом спросил кардинал. — Займусь этим позже, а то дрожащей рукой не ровен час оставлю недостойный след в архивах Франции. Каково итоговое число? — обратился он к Розу.

Секретарь, высунув язык, начал пересчитывать суммы, составленные за утро, с учетом тех, что были подсчитаны накануне, а также помеченных на полях чернового текста завещания.

— Сорок два, три… семь и пять будет двенадцать, прибавляем… Итого, сорок семь миллионов шестьсот девяносто четыре тысячи двести тридцать три ливра, не считая неучтенных книг и с учетом дополнительной стоимости произведений искусства, принадлежащих вашему высокопреосвященству, а также драгоценных камней чистейшей воды, завещанных королевскому семейству, стоимость которых не была определена. «Роза Англии», бриллиант в четырнадцать каратов, оставленный королеве, тридцать один изумруд, отписанный Месье…

Мазарини жестом прервал перечисление.

— Оставьте детали. Перечитайте только приписку, касающуюся королевы-матери, и вставку про бриллиант — я хочу удостовериться, что сформулировал все четко…

Роз перелистал лежавшую рядом стопку листов.

— «Передаем… — его неторопливый голос зазвучал еще медленнее, — все, что придется по нраву королеве и что находится в нашем парижском дворце». Вот, ваше высокопреосвященство.

— Все правильно, — заметил Мазарини.

В наступившей тишине Кольбер стоял, прищурив глаза, сложив руки на поясе и машинально поигрывая большими пальцами. Мазарини, застыв в кресле, казалось, ушел в себя.

— Все это, — проговорил он, — так и оставляем…

Потом, будто с сожалением отрываясь от раздумий, кардинал обратился к Кольберу:

— Условия по соблюдению тайны, надеюсь, оговорены в точности?

— Все точно, ваше высокопреосвященство: доступ к прочтению — только для исполнителей, никакой огласки, никаких иных открытых архивов, кроме королевских.

— Хорошо, — кивнул Мазарини и, обращаясь к секретарю, который был занят тем, что посыпал песком последний исписанный листок, чтобы он скорее просох, сказал: — Внимательно все перечитайте еще раз и помните: этот экземпляр никто не должен видеть, никто отныне не может и править его, кроме меня.

Роз поклонился, уложил письменные приборы, аккуратно застегнул папку с листками и спешно вышел. Мазарини встал и подошел к Кольберу.

— А мои деловые бумаги? Вы уверены, что и они сохранятся в тайне?

— Готов поклясться, ваше высокопреосвященство, тем более что сами дела оказались на редкость доходными.

— А число? — шепотом спросил кардинал, — общая сумма, Кольбер? Она заслуживает доверия?

Кольбер вздохнул.

— Мы уже о многом позаботились, ваше высокопреосвященство… Так что отныне любой ваш дар послужит знаком вашего великодушия и будет зачтен вам в заслуги. К тому же наша инвентарная ведомость подкреплена надежными документами и выглядит вполне правдоподобно.

Тут он в задумчивости скривил рот.

— Если только, конечно, воры не похитили секретные бумаги, а в них заключена опасность, — вскользь заметил он. — Пасквили, развешанные на дверях церквей, служат тревожным предупреждением. Откуда они взялись — дело ясное: те же налетчики сегодня обрядились в борзописцев. К счастью, дело удалось замять, так что у них ничего не вышло… пока. Те, кто прочел эту тарабарщину, ничего в ней не разобрали. Максимилиан Питон, которого скомпрометировали в пасквиле, отбыл по делам в Голландию на несколько недель — я не премину и с ним повидаться, — а большую часть этих гнусных прокламаций ваши гвардейцы уже сорвали и продолжают срывать дальше, поскольку листки все еще появляются в некоторых кварталах столицы, и даже сегодня утром…

Мазарини вздрогнул, но тотчас взял себя в руки: Кольбер не мог и пока ничего не должен был знать.

— Разумеется, разумеется, — уклончиво ответил кардинал. — Однако нужны результаты. Дознание продвигается?

— Продвигается, ваше высокопреосвященство. Но оно продвигалось бы куда быстрее, знай мы точно, что искать.

— Это не имеет большого значения, — недовольно сказал Мазарини. — Искать нужно вора. Вы сами только что сказали — это одни и те же люди. Найдете их, отыщутся и бумаги! Но вернемся к главному — к сумме. В ней вся загвоздка.

— Нет, если никто не возьмется проверять счета и валютные сделки.

— Этого нельзя допустить ни в коем случае! — гневно проговорил Мазарини.

— Никакой проверки не будет, ваше высокопреосвященство.

— А что если враги покусятся на мое завещание? Ведь его можно вскрыть — знаю, сам вскрывал духовную покойного Людовика XIII! Вдруг дело дойдет до парламента? У меня там и друзей-то почти не осталось! В сущности, у меня там одни враги.

— И заправляет ими господин Фуке, — как бы между прочим ехидно заметил Кольбер.

Мазарини даже не разгневался, лишь раздраженно на него посмотрел.

Кольбер смущенно улыбнулся:

— Ваше высокопреосвященство, я знаю способ устранить невыносимое сомнение — благодаря ему ваше завещание останется в целости и сохранности и будет неприкосновенно; этот способ позволит избежать любого дознания с целью выяснить происхождение богатств, завещанных, в частности, вашим родственникам.

Мазарини вздрогнул:

— Говорите, Кольбер!

— Для этого, ваше высокопреосвященство, достаточно принести все ваше состояние в дар. Таким образом, у вас ничего не останется, и у вас ничего нельзя будет отнять, а вздумай кто-нибудь учинить процесс, судиться придется с другими.

Мазарини, смертельно побледнев, едва не задохнулся.

— Да вы с ума сошли!

Он пошатнулся и ухватился за спинку кресла. Кольбер подал ему руку, помог сесть. На лбу Мазарини выступили капли пота, дыхание сделалось прерывистым, свистящим.

— Не бойтесь, ваше высокопреосвященство, рассудок мой еще никогда не был более здравым, чем теперь, когда я имею честь служить вам, — елейным голосом продолжал Кольбер. — Сейчас вы сами увидите, как мрачная картина может преобразиться в лучезарный пейзаж, подобно смене декораций в Итальянском театре!

Кольбер наклонился к кардиналу.

— В первом акте пьесы действительно есть два недостатка: вы лишаетесь состояния, и дело может закончиться судебным иском. Что нужно сделать, чтобы устранить эти два недостатка? Надо, чтобы тот, кто станет вашим наследником, не мог быть подвергнут судебному преследованию, с одной стороны, и чтобы он был принужден переуступить вам ваше же наследство — с другой. Прекрасная комбинация, не правда ли?

Глаза Кольбера засверкали странным блеском.

— Кому нельзя предъявить судебный иск? Королю, конечно. И кто не может принимать дары ни от одного из своих верноподданных, будь тот хоть его крестным, хоть первым министром? Опять же король.

Кольбер выпрямился, обошел стол и, опершись сжатыми в кулаки руками на обшитую кожей столешницу, заглянул кардиналу в глаза.

— Отпишите все ваше состояние королю. Принять его он не посмеет и вам же все обратно и вернет. В таком случае это состояние уже будет не ваше: пройдя через руки короля, оно станет неоспоримым.

Тишину нарушало только прерывистое дыхание кардинала. С торжествующим видом Кольбер наблюдал, как старик напряженно обдумывал его новое предложение.

Наконец кардинал вздохнул и положил свою ладонь на руку Кольбера, опиравшуюся на стол.

— Любезный Кольбер… — только и вымолвил он.

Разомкнув веки и посмотрев в глаза Кольберу, Мазарини спросил:

— А вы уверены, что он откажется? Ведь казна пуста…

— Я располагаю слухами, что господин Фуке замыслил пару дней назад взять новый кредит. И тем не менее. Разве король не столь же тщеславен, сколь и корыстен? Людовик XIV желает править, ваше высокопреосвященство, а это чего-то да стоит.

Изумившись его дерзости, Мазарини задумался.

— Что ж, рискнем, господин Кольбер, — решился кардинал. — Передаю себя в ваши руки. Обговорите с Розом положения, которые необходимо приписать к завещанию. Я подпишу, как только окрепнет моя рука.

Кольбер отвесил поклон и собрался было уходить, но кардинал удержал его:

— Нет, составьте все сами, Кольбер, так, чтобы ни одна живая душа не узнала. Кроме королевы — она сумеет уговорить сына.

Довольный Кольбер снова поклонился.

— К вашим услугам, ваше высокопреосвященство, — с важным видом ответил он.

— А потом обсудим брачные договоры Гортензии и Марии. Боже мой, — прибавил Мазарини, будто обращаясь к самому себе, — как же все это тяжело, как тяжко, Боже мой…

Дверь захлопнулась, и кардинал понял, что Кольбер оставил его.

23 Дворец Мазарини — понедельник 28 февраля, пять часов пополудни

— А там кто?

Жюли наклонила голову к Габриелю.

— Там, — шепотом ответила она, делая едва уловимые жесты, — там принц Конде, а там княгиня Пфальцкая, она все никак не отойдет, с тех пор как Олимпия Манчини начала подкапываться под нее, чтобы прибрать к рукам интендантскую службу и управление прислугой королевы. Видишь, какая насупленная! А ту, с кем она разговаривает, зовут Луиза де Гонзаг, она супруга польского короля и бывшая подруга Сен-Мара. Гляди, позади нее герцог Вандомский. А это госпожа де Шеврез. Забавно, все бывшие сторонники Фронды собрались у кардинала, против которого учиняли заговоры.

Радуясь вместе с девушкой, Габриель смотрел на нее во все глаза.

— Откуда ты их всех знаешь?

— А вы как думали, господин начинающий комедиант, играть-то приходится перед придворными. А ремесленник, не знающий в лицо заказчика, никуда не годится. Сам ты пойдешь к сапожнику, если тот не знает размера твоей ноги?

Габриель покачал головой и улыбнулся. Облокотившись на балюстраду, проходившую вдоль площадки второго этажа над широкой передней, двое молодых людей беззаботно наблюдали из-за колонны за процессией званых гостей, которые, отстояв свадебную мессу в частной часовне кардинала, направлялись в залы для приемов.

— А когда назначено представление? — вдруг посерьезнев, спохватился Габриель.

— Время еще есть, — сказала Жюли. — Разве что тебя ищет господин Мольер, — шутливо прибавила она.

— Ты права, — ответил Габриель, — пойду узнаю, не нужен ли я ему.

И не успела Жюли его удержать, как он устремился к лестнице на первый этаж.

* * *

Внизу обстановка выглядела куда более впечатляющей — столько было кругом изумительных платьев и праздничных нарядов. Начиная от ливрей на лакеях, сновавших меж гостей, разнося прохладительные напитки, все сверкало богатством и роскошью. Габриель увидел чету новобрачных и шмыгнул в тень, к стене. Гортензия Манчини в пышном пурпурно-золотом платье, подчеркивавшем ее юную красоту, ибо ей было только пятнадцать лет, с гордым видом шествовала, томно опираясь на руку Армана Шарля де Ла-Порта де Ла-Мейерэ, час назад ставшего ее супругом.

— Они подписали брачные договоры сегодня утром в присутствии самого кардинала, — объяснила ему перед тем Жюли, — и взяли имя Мазарини; кроме того, они отныне будут носить герцогский титул, а он — еще и титул пэра, дабы продолжить род кардинала. Тот отписал им больше миллиона ливров, а еще коллекцию древностей и половину своего дворца, — с жаром перечисляла девушка, словно все эти дары обладали заразительным свойством распространяться и на других. — Говорят даже, будто кардинал готов сделать их своими единственными наследниками.

Габриель тогда промолчал, но это не охладило пыл Жюли, и она продолжала:

— Да будет тебе известно, кардинал предпочел сына маршала де Ла-Мейерэ Карлу Эдуарду Савойскому и даже Карлу II, нынешнему королю Англии! Хотя де Ла-Мейерэ вдвое его старше. И знаешь, почему? Потому что по матери, Марии де Кроссе, он внучатый племянник кардинала Ришелье. Таким образом Мазарини объединяет два рода и обеспечивает их продолжение в истории.

Следом за супругами шла одна из сестер Гортензии, Мария, взволнованная происходившей свадебной церемонией, возможно потому, что через несколько недель была назначена и ее собственная свадьба.

— Погляди, у нее тоже печальный вид, — сочувственно заметила Жюли. — Говорят, она страдает по королю, в которого безумно влюблена, да и он ее тоже любит, — прибавила она, делая ударение на каждом слоге. — А теперь ей придется ехать в Италию и выходить замуж за человека, которого она совсем не знает, — за Онульфа Колонну, неаполитанского принца…

Посмотрев на входную дверь, Габриель разглядел только кордон из внушительного вида гвардейцев. Раскатистый шум голосов заглушал звуки камерного оркестра, которым дирижировал низенький энергичный человечек: по словам Жюли, это был многообещающий итальянский композитор по имени Люлли,[28] недавно перебравшийся во Францию.

— Габриель?!

Услышав неожиданный оклик, юноша вздрогнул.

— Луиза! — обрадовался он, увидев свою подругу.

— Только не говори, что ты ищешь меня.

— По правде, я ищу Мольера, он, наверно, обговаривает сайнеты,[29] которые будут показывать сегодня за ужином. Пойду поищу его в главном зале.

Девушка потянула его за рукав.

— Ты не представляешь, как я рада тебя видеть. Знаешь, со мной говорил король! Да, вот так, как ты сейчас! Со мной разговаривал сам король Франции!

— Малышка…

Габриель улыбнулся, поправил светлый локон, упавший на лицо девушки, и вдруг понял, что жест его был совершенно неуместен. Заметив, как он вздрогнул от смущения, Луиза увлекла его за одну из опор колоннады.

— Осторожней, господин комедиант… Вы плохо справляетесь с ролью!

— Не смейся, — серьезным тоном остановил ее Габриель. — Сама знаешь, что будет, если узнают, кто я такой. К счастью, на комедиантов никто не обращает внимания. Такой вот странный парадокс. Да что с тобой, Луиза? — спросил он, заметив, что девушка его больше не слушает.

Он повернулся и увидел то, что привлекло ее внимание.

— Король, — прошептала она, краснея.

В зал действительно входила королевская чета, вызвав всеобщее оживление и особенный гул. Король с королевой спокойно проследовали сквозь плотные ряды придворных, разомкнувшиеся при их появлении.

— Они направляются в покои кардинала. Он прибыл в Венсен сегодня днем после подписания брачных договоров, чтобы присутствовать на службе в собственной часовне, а теперь здесь, — послышался рядом чей-то голос.

Габриель поднял голову, но того, кто произнес эти слова, не увидел. Краешком глаза он наблюдал за Луизой, пребывавшей все еще в своих грезах, как вдруг перед ними возник лакей — из числа королевской прислуги, судя по ливрее, — незаметно отделившийся от прочей челяди, что следовала за их величествами.

— Мадемуазель де Лавальер? — обратился он к ней таким тоном, будто заранее знал ответ.

Луиза утвердительно кивнула. Лакей извлек из-под левого манжета ливреи конверт, с поклоном передал ей и без лишних объяснений ретировался.

Луиза, словно зачарованная, повернулась к Габриелю, показывая конверт.

— Верительная грамота от герцогини, должно быть, — пошутил он, — или экземплярчик того самого пасквиля, против кардинала…

Девушка пожала плечами и вздохнула.

— Это совсем не смешно, — сказала она, распечатывая конверт.

Габриелю показалось, что в глубине зала мелькнул знакомый силуэт Мольера, и, встав на цыпочки, он увидел, как тот скрылся в направлении столовой. Юноша повернулся к Луизе, собираясь предупредить ее, что должен догнать мастера, и удивился, заметив, как побледнела девушка. На ее прекрасном, с тонкими чертами лице застыло отсутствующее выражение.

— Луиза, — нахмурив брови, окликнул ее Габриель.

Она ничего не ответила, только сильнее сжала конверт. Габриель схватил ее за руку.

— Да что с тобой?

Девушка медленно подняла на него свои голубые глаза, и он увидел в них странный блеск — будто от волнения и в то же время от легкого испуга.

— Король, Габриель, король…

— Король? — весело спросил Габриель, хотя понимал ее все меньше.

— Он прислал мне письмо.

У юноши широко раскрылись глаза.

Он покраснел, а Луиза принялась кусать губы.

— Ни слова больше, мне нужно идти, — проговорила она, отступая на шаг.

— Куда это еще, черт возьми? — изумился Габриель, пускаясь вслед за нею.

Она отстранилась.

— Не знаю… воздухом подышать.

В этот миг рядом раздался чей-то голос. От неожиданности оба вздрогнули, а когда обернулись, то увидели суперинтенданта финансов, смотревшего на них с иронией.

— Ну-с, господин политический комедиант! Господин Мольер потом обливается при мысли о скором представлении, а вы тут, стало быть, веселитесь? Поглядите, господин де Лафонтен, это тот молодой человек, о котором я вам на днях рассказывал. Я говорил, что он весьма неглуп, к тому же Провидение к нему явно благоволит, как, впрочем, и удача, — прибавил он, обращаясь к своему спутнику и слегка поклонившись Луизе де Лавальер.

Девушка молча сделала ему реверанс. Габриель поначалу стушевался, но, спохватившись, представил ее, не заметив, что Фуке доставляло явное удовольствие наблюдать за тем, как он, комедиант, пытается играть в светские условности.

— Полно, сударь, идите лучше к господину Мольеру, ибо, насколько я могу судить, ему без вас никак не обойтись, когда он нервничает, — продолжал суперинтендант. — А что до вас, мадемуазель, знакомство с вами доставляет мне радость и вместе с тем огорчение. В самом деле, друзья уверяли меня, что ваше появление при дворе заметно его украсило, а огорчен я потому, что их слова оказались весьма далеки от истины, и теперь я имею удовольствие исправить их суждение, полагаясь на собственные глаза.

Не дожидаясь ответа. Фуке поклонился и направился в глубь зала, Лафонтен последовал за ним.

В дверях в покои кардинала появился Кольбер — он обвел взглядом гостей, подсчитывая их число, и, заметив суперинтенданта в компании молодых людей, сделал вид, будто не обратил на них внимания.

— Опять они, — буркнул он, — Фуке, Лавальер и этот Габриель, и на сей раз вместе. Ничего, я выведу вас на чистую воду. Ладно, — сказал он громче, обращаясь уже к дворецкому, — пора к столу. Предупредите кардинала и велите ставить жаркое в печь. А комедианты пусть начинают готовиться.

— Я должен идти, — шепнул Габриель Луизе, — тебе правда уже лучше?

— Иди, друг мой, — улыбнулась Луиза. — А я отдохну. Скоро дам о себе знать.

Юноша с досадой направился в столовую. Двери были распахнуты настежь, и он увидел огромные столы, разделенные громадными канделябрами, свет которых сливался с блеском дюжины люстр, подвешенных к потолку. Вокруг столов, заставленных посудой из позолоченного серебра, суетились лакеи в ливреях, разнося серебряные блюда с дичью, мясом и рыбой, — все это было уложено в пирамиды и прочие геометрические формы. Между тем Луиза, так и не сдвинувшись с места, делала вид, что смотрит, как гости переходят из зала в столовую. Ладонь, в которой девушка сжимала таинственное послание, горела огнем — таким, во всяком случае, было ее ощущение. «Король приглашает меня в Версаль, — размышляла она, чувствуя, как голова у нее снова пошла кругом. — В Версаль… и эту «тайну», как он писал, они разделят только вдвоем». Девушка пока ничего не понимала. «У меня есть тайна с его величеством!»

И, словно испугавшись собственных мыслей, она устремилась к выходу.

24 Венсенский замок — вторник 1 марта, полдень

— Какое уродство, посмотрите только на этого Маскариля![30]

— Упряжка жалкая, а зрелище просто смехотворное, — ответил придворный, почтительно согнувшись пополам перед портшезом, в котором несли его высокопреосвященство.

Тем утром, часов около одиннадцати, кардинал потребовал, чтобы его одели, напудрили и причесали, дабы он мог «предстать перед честным народом». С неимоверным трудом и бесконечными предосторожностями верным слугам Мазарини удалось поднять, а потом и одеть больного кардинала. Чтобы скрыть зеленоватый оттенок кожи, на щеки ему наложили изрядный слой румян. Кардинал даже настоял на том, чтобы ему завили волосы.

Приукрашенный таким образом, самый могущественный человек во Франции почти час прогуливался по саду Венсенского замка, вынуждая многочисленных гостей и всякого рода просителей раскланиваться при каждом своем приближении.

Сидя в портшезе, больной старик терпел мучения и проклинал «чертовых носильщиков, глупых и негодных». Малейшее сотрясение причиняло ему страдания — кардинал то и дело ворчал и грозил носильщикам виселицей. Джулио Мазарини даже не понимал комичности своего положения, он искренне полагал, что, приветствуя взмахами руки вельмож, выстроившихся вдоль залитых солнцем аллей, сбивает их всех с толку.

— А ведь десять лет назад, — громко проговорил кардинал, — именно они изгнали меня из королевства, а теперь стоят передо мной и раскланиваются. Ничего, итальянец им еще покажет!

С этими словами Мазарини достал из кармана позолоченную коробочку, извлек из нее мятный леденец и положил в рот, чтобы справиться с одышкой, сделавшейся невыносимой. Вскоре он задремал, а потом и вовсе уснул и вернулся во сне в трагические февральские дни 1651 года. Тот злополучный месяц десять лет назад начался с женитьбы Никола Фуке — к тому времени вот уже несколько лет как вдовца — на совсем еще юной и прекрасной Марии-Мадлене Кастильской, которой в ту пору едва исполнилось пятнадцать. Тогда же, 4 февраля, парламент с шести часов утра до шести вечера горячо обсуждал приговор касательно его, Мазарини, изгнания. В полусне кардинал снова услышал шаги людей, которых впустили в Лувр в ночь на 9 февраля. Топот парижской черни, почтительно проходившей мимо изножья постели Людовика XIV, желая удостовериться, что король никуда не уехал. Кардинал вспомнил жуткое унижение и потрясение, которые пережил король, наблюдая это нескончаемое ночное видение. А потом Мазарини увидел самого себя на Гаврской дороге, в полном одиночестве отбывающего в ссылку в Германию.

— Карты, карты… надо посмотреть, что говорят карты! — обронил он, внезапно выйдя ил полузабытья и потребовав, чтобы его перенесли обратно в покои.

В спальне его дожидались врачи. Страдая от острого нефрита, отягченного отеком легких, кардинал угасал с каждым днем, чему, несомненно, способствовало лечение, назначаемое медиками.

— Клизмы, кровопускания и слабительное, — объявил первый врач.

— А кроме того, рвотное вино, — добавил второй, указывая пальцем на графин с жидкостью, приготовленной на основе сурьмы и виннокислого калия.

Приход Анны Австрийской положил конец ученым спорам вокруг способов лечения важного пациента. Медики с почтением вышли из комнаты. Мазарини облегченно вздохнул и улыбнулся, радуясь избавлению от этих кровососов и появлению женщины, подарившей ему в жизни столько счастья.

— Джулио, мне докладывают, что вы поступаете крайне опрометчиво. Зачем вам понадобилось выходить утром в сад?

Старик смотрел в лицо матери короля и улыбался. Он любовался ее чертами, так хорошо ему знакомыми, и окунался в глубину ее нежных глаз. Молчание длилось довольно долго.

— Я диктовал завещание. Знайте, государыня, я решил отказать все мое состояние королю Франции, — наконец проговорил он ослабевшим голосом. — Прежде чем предстать перед Богом, я подумал, что будет справедливо вернуть короне богатства, нажитые, увы, далеко не всегда праведным путем!

— Дорогой Джулио, этот жест делает вам честь, и я усматриваю в нем лишнее доказательство вашей неустанной, воистину отеческой заботы о моем сыне, — сказала королева-мать, у которой глаза затуманились от слез. — Но вы прекрасно знаете, король Франции не сможет принять ваш дар, — всхлипнув, продолжала она.

Решив, что такими словами она может обидеть кардинала, королева тут же добавила:

— Наследие ваше великолепно. Вы сокрушили Фронду, восстановили порядок во всех наших провинциях и вернули нам мир с Испанией. А после столь удачно заключенного брака между Луи и Марией-Терезой вы открыли новую, мирную эпоху для французского королевства. На столь благодатной почве наш дорогой мальчик сможет проявить в будущем все свои таланты и приумножить ваши достижения и знания, почерпнутые от вас, его крестного. Если, как вы сами предрекали не раз, «он пойдет дальше других», это будет означать, что король и в самом деле достойный ваш наследник.

— Что ж, если Луи отказывается от моего наследства, тем лучше, — загадочным тоном ответил кардинал.

Старик явно устал. Королева-мать решила уйти, чтобы он мог отдохнуть. Выйдя из спальни, она столкнулась с астрологом — тот пришел читать карты по просьбе первого министра. Эта встреча и последние, по меньшей мере странные слова Джулио Мазарини возбудили у нее подозрение: уж не лишился ли первый министр здравомыслия из-за болезни?

25 Церковь Сен-Рош — суббота 5 марта, пять часов вечера

В церкви Сен-Рош, столь милой сердцу Людовика XIV, заложившего в 1653 году первый ее камень, было не протолкнуться. Весь Париж молился во спасение кардинала, который медленно угасал в Венсене. Случай действительно чрезвычайный, поскольку до сих пор правом возносить такие искупительные молитвы обладали только отпрыски королевской крови. Но все понимали, что таким образом король желал воздать долг высочайшего уважения своему крестному.

В Венсене череда просителей у постели первого министра росла с каждым часом, и все на что-то рассчитывали: одни надеялись получить последнее благословение его высокопреосвященства, другие — оказаться хоть как-то упомянутыми в его завещании. Между тем столичный люд внимал слову святых отцов. Парижане, конечно, не очень жаловали Мазарини: он был иноземцем, да и источники его состояния казались всем по меньшей мере сомнительными. И все же французы признавали, что кардинал внес весомый вклад в дело объединения их страны, и не забыли, что во многом благодаря ему был заключен мир между Францией и Испанией.

Поражаясь всеобщему порыву благоговения и печали, Габриель присоединился к толпе молившихся в церкви Сен-Рош. Он был рад тому, что в тишине храма нашел укромный уголок и мог спокойно поразмыслить над волновавшей его тайной: как на попавшие к нему бумаги попала подпись его отца. Несколько часов назад к нему домой наведалась прачка и предупредила о своих подозрениях: она заметила, что возле его дома с утра до ночи крутятся какие-то странные люди. От ее слов Габриелю стало не по себе. Припрятав получше бумаги, он решил пойти проветриться. «Не могу сидеть дома сложа руки и ждать, когда эти злодеи устроят какую-нибудь гадость», — буркнул он про себя.

Под звуки гимнов, разносившихся под сводами церкви, комедиант уже забыл о юной милой прачке, к которой был не совсем равнодушен: он думал только о документах из папки гранатового цвета. Подпись отца казалась ему бесценным связующим звеном между этими бумагами и прошлым, тайну которого он хотел открыть. Габриель почти не знал отца: по словам матушки, тот умер по пути в Лондон, куда отправился продавать вино со своих туреньских виноградников. Габриелю тогда было пять лет, и у него сохранились лишь отрывочные воспоминания об этом человеке, которого ему так не хватало в детстве и юности. Потому-то Габриель и решил сберечь найденные бумаги во что бы то ни стало, даже ценой собственной жизни. Габриель как никогда был полон решимости проникнуть в эту тайну и выяснить, какое отношение имел к ней его отец, тем более что ею интересовалось столько людей.

«Надо найти способ прочесть бумаги. Знаток шифров, вот кто мне нужен», — решил юноша. Напрасно он ломал себе голову, где отыскать такого, — на примете не было никого. «Разве что…» — подумал он, выходя из церкви по окончании службы.

* * *

На паперти Габриель оказался в гуще толпы, и ему пришлось изрядно поработать локтями, чтобы протиснуться к ступеням лестницы. Не успел он спуститься на улицу, как его схватила за плечо чья-то крепкая рука. Обернувшись, юноша увидел человека с повязкой на голове. Габриель узнал его: это был один из налетчиков, которому он в театре расквасил нос, защищая старика сторожа. Юноше удалось избавиться от мертвой хватки, и он пустился наутек. Судя по топоту, раздававшемуся за спиной, преследователей было по меньшей мере двое. Припустив изо всей силы, на какую только был способен, Габриель сумел проскользнуть сквозь ряды торговцев молоком, песком, ветошью и всякой всячиной, заполонивших узкие парижские улочки.

«Куда теперь? — спрашивал он себя, петляя по улицам. — Только не домой, полиция наверняка уже там! Луиза… скорее к Луизе. По крайней мере, у нее мне нечего опасаться».

Спустя десять минут он, запыхавшись, прибежал к дверям Луизы де Лавальер — ее покои располагались в верхних этажах частного особняка Месье, брата короля. В доме имелся отдельный вход для прислуги. Дверь его выходила на улочку со зловонной сточной канавой.

— Луиза, это я, Габриель. Открой! — сказал он, взбежав по лестнице.

— Что стряслось? — удивилась Луиза де Лавальер, открывая дверь другу.

Она успела второпях собрать на затылке свои белокурые волосы, а ее лицо обрамляли выбившиеся из пучка пряди.

— Я как раз собиралась обедать. Но ты дышишь так, будто с кем-то подрался!

— Сейчас все объясню, — ответил он, входя к ней.

В гостиной Луизы, обставленной просто, но украшенной яркими гобеленами, царил покой. Переведя дух, Габриель с удовольствием осмотрелся в обстановке, окружавшей жизнь его подруги, а потом рассказал о своем вечернем приключении, умолчав только об истории с бумагами, найденными в театре.

— Но тебе нечего бояться полиции, — сказала она, внимательно выслушав его. — Наверно, они следят за тобой, как и за остальными актерами из труппы Мольера. Должно быть, это как-то связано с пожаром в доме Мазарини и с гибелью того мальчишки, о котором ты сам мне рассказывал. Ну, а те люди… — прибавила она, но не успела договорить.

— Они явно выслеживают меня! — воскликнул Габриель. — Но почему, ума не приложу. Не очень-то приятная история, так что, сама понимаешь, придется держать ухо востро.

— Конечно, — согласилась Луиза. — А что если их подослал твой дядюшка?

— И я так сначала подумал, но тогда зачем они напали на нашего сторожа?

Луиза не успела ответить: в дверь постучали. Стучали, однако, в дверь, соединявшую ее комнаты с покоями Генриетты Английской, нареченной брата короля, при которой она состояла фрейлиной.

— Луиза, — послышались из-за двери приглушенные рыдания.

Девушка узнала голос Генриетты, прибывшей в Париж, чтобы готовиться к свадьбе, назначенной на май, и удивилась, что та решила побеспокоить ее в такое время: это было по меньшей мере необычно. Прежде чем отворить, Луиза втолкнула Габриеля в туалетную комнату:

— Подожди здесь, только сиди тихо. Никто не должен знать, что ты у меня!

Открыв наконец дверь в смежные покои, Луиза увидела будущую невестку французского короля: она стояла на коленях, прямо на пороге, вся в слезах.

— Успокойтесь, сударыня, пожалуйста! Что с вами? — воскликнула девушка, потрясенная безутешным видом своей госпожи.

Луиза ласково помогла ей встать.

— Собственный брат короля, мой будущий муж… — проговорила Генриетта, стараясь унять слезы. — Он унижает меня, — всхлипнула она, — я точно знаю, унижает с каким-то мужчиной.

26 Особняк герцога Орлеанского — суббота 5 марта, семь часов вечера

Сидя взаперти в туалетной комнате, где его спрятала Луиза, Габриель услышал удалявшийся стук ее шагов по паркету. Юноша оказался в тишине. Комнатка с белыми стенами была маленькой, и убранство ее не блистало роскошью, кроме разве что изящной формы сидячей ванны да фаянсовой раковины, увенчанной большим зеркалом в раме позолоченного дерева. Увидев стул, Габриель приставил его к стене и взобрался, чтобы дотянуться до открытого слухового оконца под потолком, через которое в туалетную комнату проникал свет. Положив руки и подбородок на выступ, он увидел небо, а, поднявшись на цыпочки и чуть склонив голову, разглядел мощеный внутренний двор особняка.

«Только этого не хватало, — сокрушенно подумал Габриель. — Угодить в ловушку, и бог весть насколько. Только бы невеста Месье поскорее пришла в себя!»

Он собрался было оставить свой наблюдательный пост, но заметил, как двое лакеев бросились открывать створы широких ворот, пропуская карету, запряженную четверкой лошадей. Из кареты вышла дама и направилась к подъезду, скрывшись из его поля зрения. Габриель слез со стула, уселся на него и, чтобы скоротать время, принялся мысленно проигрывать первый акт из «Дона Гарсии».

* * *

Его упражнения прервал через несколько минут чей-то голос — отдаленный, но четкий. Габриель прислушался, пытаясь определить, откуда доносится голос.

— …сообщить вам вести незамедлительно, — говорила женщина.

Послышался шум шагов и передвигаемой мебели, потом какие-то слова, но Габриель их не разобрал. Ему почудилось, что он расслышал имя — Лавальер.

— …полагаете, он ждет, когда король примет решение? — проговорила женщина.

Женский голос сменился мужским.

— Решение! — резко сказал мужчина. — Слишком сильно сказано! Неужели мой братец способен принимать решения?

Узнав голос Месье, герцога Орлеанского, Габриель приник к стене, из-за которой, как ему казалось, доносились голоса. Заметив маленькую, искусно отделанную решетку, встроенную в плиточный пол, он понял, что благодаря свойствам акустики вентиляционная труба, наверняка связанная каким-то образом с дымоходом камина в одной из гостиных нижнего этажа, превратилась в своеобразный слуховой канал.

Между тем раздраженный мужской голос продолжал:

— Ваш дядюшка слишком хитер, чтобы предоставить ему право выбора. Разве у него был выбор в случае с вашей сестрой?

Последовало молчание, потом раздосадованный женский голос заметил:

— Разумеется, нет, монсеньор, но эта ниточка…

«Олимпия Манчини, — подумал Габриель, припомнив черты девицы, которую ему показывала Жюли на свадьбе Гортензии, — ну, конечно, это она, а сестра, о которой говорил герцог, — Мария, первая любовь короля. Вот только что здесь делает Олимпия?»

— Слух подтвердился, монсеньор, — продолжала Олимпия Манчини. — Кардинал отписал короне все свое состояние. Верно и то, что король отказался принять дар и вернул все дорогому моему дядюшке.

В наступившей тишине Габриель расслышал тяжелую поступь — наверное, брата короля. Шаги смолкли, как только опять зазвучал мужской голос:

— Что ж, ход дерзкий! Не каждый день кто-то дарит миллионы ливров. Кардинал воистину не перестает нас удивлять.

— Лично я усматриваю здесь чье-то влияние, совет. Наверняка и то и другое исходило от господина Кольбера. Последнее время он почти не покидает дядюшку, помогает составлять бумаги и теперь назначен главным составителем текста завещания. Вот еще одно доказательство его влияния: сегодня дядюшка все утро в страхе ожидал ответа короля, и это говорит о многом… Я думала, он стал серым от болезни, но стоило королеве-матери сообщить ему приятную весть, как дядюшка тут же преобразился, — значит, кардинал всерьез опасался, как бы государь не воспринял его дарственную буквально…

— Справедливости ради надо заметить, что хитрая задумка господина Кольбера привела к благоприятному исходу дела, и это не может не радовать: еще бы, ведь вы так и остались в числе наследников, как, впрочем, и я, если ваши сведения верны. И милостью моего братца доля каждого из нас весьма значительна. Надо же, испытывать его терпение три дня — целых три дня не давать ответа!..

В голосе Месье прозвучала насмешливая нотка:

— Сказать по правде, жест чисто королевский, и братец сделал его исключительно в силу своей роли!

Голос его стал серьезным:

— Однако не стоило тревожить кардинала, придумывая подобную уловку! Неужели его состояние действительно того стоит? Похоже на то.

— По-моему, его куда больше растревожил недавний пожар. И попытка его людей замять эту историю кажется мне довольно странной, — ответила Олимпия.

— Значит, вы верите слухам, что у него похитили какие-то бумаги?

— Я верю только тому, что слышала собственными ушами, когда на другой день он слег и бредил в полузабытьи — все твердил, что пожар не случайно совпал с пропажей или похищением каких-то вещей, которые ему очень дороги…

— Я вам весьма признателен, сударыня, за то, что вы поспешили приехать из Венсена и сообщить мне эти вести — проговорил брат короля. — Но вы, кажется, хотели побеседовать со мной и о том, что, по вашим словам, имеет прямое касательство к одной из фрейлин моей будущей супруги?

— Да, монсеньор, речь идет о мадемуазель де Лавальер.

Услышав имя Луизы, Габриель вздрогнул и наклонился к самой решетке, чтобы лучше слышать разговор.

— Я хочу предупредить вас, монсеньор: будьте осторожны. Несколько дней назад мадемуазель де Лавальер была представлена королю.

— И что же?

— Король оказал ей честь и говорил с нею. Вы скажете — обычное дело. Но это еще не все, король ей пишет.

— Пишет? — повторил Месье.

— Да, монсеньор, притом в таких выражениях, будто назначает ей свидание. Если мои сведения точны, в чем я, впрочем, не сомневаюсь…

— Любопытно, любопытно. Дело самое что ни на есть обычное, хотя братец не очень-то любит писать. Тут все зависит от обстоятельств и от натуры девицы. Она хорошенькая? — холодно спросил Месье.

— Яркая и милая, — безразличным тоном ответила Олимпия Манчини.

— Привлекательная? — осведомился брат короля.

— Пожалуй.

— Значит, надо проследить за ними, сударыня. Время идет, и наследство вашего дядюшки обещает каждому из нас не только прирост благосостояния. Благодаря ему изменится и расположение фигур на шахматной доске власти. В этой игре каждая пешка подле моего братца послужит нам верным орудием в достижении намеченной цели. Так что надо постараться учесть все умонастроения, повторяю — все. Значит, нужно приглядеться и к этой девице.

— Я лично позабочусь об этом, монсеньор, — ответила Олимпия.

Габриель вздрогнул, ощутив холод в ее металлическом голосе.

Принц проговорил раздраженно:

— К тому же она сможет успокоить мою будущую супругу, а то от ее безудержных фантазий у меня портится настроение…

* * *

Голоса отдалились, и Габриель перестал их различать. Вскоре смолкли и шаги. Хлопнула дверь. Воцарилась полная тишина. У Габриеля голова шла кругом, и время тянулось нескончаемо долго. У Луизы свидание с королем? Ей угрожает опасность? Как защитить ее, не выдав того, что узнал? Габриель почувствовал, как на лбу у него выступили капли пота. А еще пересуды о похищенных бумагах, папка гранатового цвета, напомнившая юноше об отце и стоившая ему стольких неприятностей, — как увязать одно с другим? Как во всем этом разобраться?

— Бедняжка Габриель, ну и вид у тебя! Ты такой бледный, будто увидел привидение.

В приоткрытой двери возникло лицо Луизы.

27 Париж, салон мадемуазель де Скюдери — воскресенье 6 марта, девять часов вечера

В то время как в парижских церквях возносили молитвы во спасение кардинала Мазарини, в одном из самых модных столичных салонов гости вели оживленные разговоры. Светская жизнь кипела вовсю, и ничто, казалось, не могло нарушить ее течения. Кто сменит первого министра? Впадут ли Фуке с Летелье в немилость? И кто заменит их? У каждого гостя, в зависимости от его дружеских связей и интересов, была на сей счет своя точка зрения.

Мадлен де Скюдери,[31] хозяйка салона, порхала от одной группы собеседников к другой, выведывая тайны и секреты, имевшие хоть маломальское касательство к той или иной заметной личности в королевстве. Ее дружба с суперинтендантом финансов была известна всем. В своем блистательном романе «Клелия, или Римская история» она ярко изобразила Фуке, сравнив его с Ришелье, великим покровителем искусств. В этот переходный политический период она, не жалея ни сил, ни красноречия, пела дифирамбы владетелю Во-ле-Виконта при всяком удобном случае. Ее салон был одним из самых видных, и публика у Мадлен де Скюдери собиралась самая разная: и отпрыски знатных фамилий, волею судеб отстраненные от политических дел, и представители буржуазного сословия, добивавшиеся признания в высшем свете, и художники с артистами, искавшие покровителей или поклонников своего творчества. В тот день, о котором идет речь, одним из героев вечера был Блез Паскаль.[32] Этот гениальный создатель арифмометра, замечательный ученый — физик и математик почти не выходил в свет после несчастного случая, произошедшего с ним в Нейле 24 ноября 1654 года. Едва избежав смерти, Паскаль тем же злополучным вечером вдохновенно описал свою встречу с Богом. Став, таким образом, еще и блистательным богословом, он все реже удостаивал свет своим посещением. Сейчас этот достославный человек, вызывавший всеобщее восхищение, но уже пораженный недугом, живо беседовал с Мольером.

— Лично я ставлю на Цонго Ондедеи. Епископ фрежюсский кажется мне самой подходящей заменой его высокопреосвященству.

— Поговаривают еще о маршале де Виллеруа, — с неизменной осторожностью заметил сочинитель «Смешных жеманниц», не желавший открывать Паскалю характер своих нынешних отношений с суперинтендантом.

— Истина в том, — с печальной улыбкой сказал ученый, — что Париж, похоже, заботит только вопрос о правопреемнике, тогда как нас должна занимать совсем иная вещь, куда более важная, — я имею в виду стабильность в королевстве. Видите ли, — продолжал он, не обращая внимания на недоумение собеседника, который никак не мог взять в толк, куда клонит Паскаль, — народ обескровлен, войны — гражданские, религиозные, межгосударственные, — все это ввергло народ в смятение, лишило здравомыслия, и люди уже не ведают, что для них важнее: служить верой и правдой королю Франции или какому-нибудь местному господину, который тиранит их и влияет на их будущность самым непосредственным образом…

— Потому-то и нужно молиться, чтобы Господь ниспослал нам сильного первого министра, способного одолеть всех этих местных господ…

— Нужен не сильный первый министр, — бесстрастно поправил Паскаль, — а справедливый король. В самом деле, в чем сила любого государя? Не в оружии, а в приверженности народа.

— Но вопрос о приверженности даже не подлежит обсуждению, ибо это священный оплот монархии! — воскликнул Мольер.

— Приятно слышать это от вас, — усмехнулся Паскаль. — Но вы, наверно, помните, что как раз во имя такого священного оплота и был убит дед нашего государя, Генрих IV. Лично я убежден: в будущем сердца людские через повиновение закону Божьему должны исполниться верой в иной закон, быть может, более прозаический, основанный на признании личной и всеобщей удовлетворенности народа. Вера необходима, она — мощный двигатель многих явлений. Впрочем, в ее движущей силе в политике я с каждым днем все больше сомневаюсь.

— Должны исполниться… — вполголоса повторил Мольер, восхищаясь столь смелым высказыванием. — Да будет угодно небу, чтобы никто не воспринял это как «заменить», сударь… Иначе небо вас же и покарает.

Паскаль бросил на комедианта отстраненный взгляд.

— Все может быть. С людьми, нам подобными, всякое может случиться, и даже без явных на то причин. Да, не плохо было бы знать, отчего случается то или другое…

* * *

Между тем в двух шагах от них Олимпии Манчини, графине Суассонской, облаченной в очень строгое, скромное платье, представляли Луизу де Лавальер. Олимпия пыталась выведать у девушки подробности о размолвке, которая, по слухам, произошла накануне между Генриеттой Английской и Месье, братом короля.

— Как чувствовала себя ваша госпожа сегодня утром? — осведомилась племянница кардинала, обменявшись с фрейлиной принцессы приличествующими случаю комплиментами. — Говорят, она страдает со вчерашнего дня?

— Будущей невестке его величества будет приятно узнать, что госпожу графиню заботит состояние ее здоровья, — уклончиво ответила Луиза.

Она сразу поняла, что весь Париж уже знает о несчастье, постигшем бедную невесту.

«Столичные нравы весьма своеобразны», — подумала она, снова вспомнив о Людовике XIV, который с недавних пор владел всеми ее помыслами.

* * *

В это время в соседней комнате Жан де Лафонтен оказался в гуще жаркого спора между сторонниками Кольбера и приверженцами Фуке. Поэт горячо защищал своего верного друга — суперинтенданта финансов.

Что до Габриеля, он безуспешно старался продвинуться в своих поисках, перенеся их в салон, куда отправился сопровождать Мольера. Когда драматург представил Габриеля своему издателю, словоохотливому Барбену, юноше пришла в голову мысль.

— Сударь, — обратился начинающий комедиант к опытному издателю, — мне бы очень хотелось попросить вас о большом одолжении.

— Слушаю вас, мой юный друг, говорите, не стесняйтесь, — ответил издатель Мольера и, помимо того, знаменитый столичный книготорговец.

— Господин Мольер поручил мне одно дело, весьма трудное, и без вашей помощи мне никак не обойтись. Желая обострить интригу в своей новой пьесе, господин мой потребовал, чтобы я составил ему зашифрованный текст, которым, по его замыслу, стремится завладеть тайный агент, герой пьесы. Но вот беда, я совсем не владею искусством шифрования и боюсь, как бы мои труды не пошли насмарку.

— Надо же, как любопытно! — воскликнул Барбен, узнав, к вящей своей радости, что его автор опять взялся за перо. — Но почему бы вам не обратиться с такой просьбой к Бертрану Баррэму? Он известный математик, я горжусь дружбой с ним. Думаю, Баррэм быстро сделает из вас искусного мастера-шифровальщика. Загляните завтра ко мне в лавку, я дам вам рекомендательную записку.

Обрадовавшись столь неожиданной, сколь и счастливой возможности, Габриель улыбнулся и в знак благодарности поклонился Барбену, после чего попросил его не говорить Мольеру о серьезном пробеле в познаниях его секретаря.

Заметив, однако, Луизу де Лавальер в компании с Олимпией Манчини, юноша нахмурился. Со вчерашнего дня он боялся за свою подругу. Чистосердечное сочувствие Луизы его злополучному положению и полное согласие, восстановившееся между ними, только усугубляли опасения Габриеля. Племянница его высокопреосвященства не замедлила взяться за исполнение обещания, данного брату короля. Габриель, однако, понятия не имел, как предупредить Луизу о том, что он случайно узнал, и оградить ее от коварных козней Олимпии, скрыв при этом и то, что ему стало известно о ее переписке с королем.

Когда девушка ему улыбнулась, показывая, как счастлива его видеть, Габриель повернулся к ней спиной и вышел из салона, думая о гам, что его милая Луиза наверняка с куда большим вниманием отнесется к комплиментам короля, нежели к предостережениям начинающего комедианта.

28 Венсен — понедельник 7 марта, одиннадцать часов утра

Аббат Клод Жали, погруженный в молитву, не понимал, отчего вдруг засуетился церковный сторож. Впрочем, в «церкви о ста колоннах», длиной девяносто метров, было довольно темно, несмотря на двадцать пять окон. Закончив свою часть молебна, кюре церкви Сен-Никола-де-Шан воспользовался паузой между вдохновенными пассажами, исполнявшимися на одном из самых прекрасных органов в Париже, и вышел из поперечного нефа. У прохода позади хоров его ждал королевский гвардеец.

— Отец мой, — торжественно проговорил солдат, — король просит вас без промедления прибыть в Венсен к изголовью его высокопреосвященства кардинала Мазарини, дабы удостоить его милости причащения.

— Ступайте за елеем, — приказал сторожу аббат, понимая срочность королевского веления. — И попросите отца Жирардона закончить молебен. Он сейчас в ризнице, — прибавил настоятель и покинул церковь, даже не удосужившись снять ризу.

Вслед за мушкетером святой отец сел в карету, дожидавшуюся у паперти, и та понесла их прочь в сопровождении восьми конных гвардейцев.

* * *

В это время кардинал Мазарини находился у себя в спальне в Венсене вместе со своим наперсником.

— Кольбер, я послал за вами, потому что хочу кое-что приписать к завещанию, — сказал первый министр, внезапно ощутив прилив сил.

Пока Кольбер устраивался, готовясь писать под диктовку, кардинал со стоном приподнялся в постели.

— Моей горячо любимой племяннице Олимпии, графине Суассонской, передается главный надзор за придворными королевы, — продиктовал старик, сознававший, что речь идет о последнем его волеизъявлении. — Что касается принцессы де Конти, то быть ей причисленной к придворным королевы-матери, — теряя силы, со вздохом проговорил кардинал.

— Это все, монсеньор? — бесстрастно осведомился Кольбер, хотя в душе был зол, услышав об очередных прихотях племянниц кардинала.

«Они будут доить его до тех пор, пока он не испустит дух», — подумал он.

— По совести, Кольбер, разве не обязан я посоветовать королю прогнать господина Фуке? — после долгих раздумий продолжал Мазарини.

Слова кардинала до того поразили Кольбера, что он выронил перо, которым делал приписки к завещанию. Вчера вечером после совета разве Мазарини не собрал здесь, в присутствии короля, Летелье, Лионна и Фуке, чтобы представить каждого из них Людовику XIV? Не он ли сам, отзываясь о суперинтенданте, говорил, что тот «всегда готов дать разумный совет по любому государственному делу, сколь бы сложным оно ни было»? Радуясь в глубине души повороту, которого он с надеждой ждал не одну неделю, верный Кольбер, однако, ничем не выдал своих чувств и ответил как всегда сдержанно и бесстрастно.

— Учитывая многочисленные финансовые махинации суперинтенданта, я посоветовал бы вашему высокопреосвященству отнестись к этому с крайней осторожностью. Кроме того, прежде чем принимать какое бы то ни было решение подобного свойства, необходимо учесть численность и могущество его сторонников. Наконец, — коварно прибавил заклятый враг Фуке, — внушительные силы, собранные суперинтендантом в его владениях на Бель-Иле, способны подорвать мир внутри королевства и омрачить его величеству ближайшие годы правления.

— Благодарю за откровенность, добрый мой Кольбер, вы как всегда печетесь исключительно об интересах государства, ваши слова благоразумны и справедливы. Кроме того, поскольку часы мои сочтены, не стану скрывать — я рекомендовал вас его величеству, обещав, что вы будете вести государственные дела не менее искусно, нежели хозяйство в каком-нибудь частном доме, — прошептал умирающий. — Король согласился с тем, что необходима третья комиссия во главе с интендантом финансов, и эта должность будет отдана вам в уплату за вашу преданность, Я также пожелал, чтобы ваши заслуги были четко отражены в этом документе. Включите сюда и вот это, — прибавил кардинал, протягивая наперснику листочек, исписанный рукой, дрожавшей, как видно, больше обычного.

Кольбер молча взял листок и в знак признательности склонил голову. Когда он пробежал глазами первые строки написанного, у него сильно забилось сердце: ведь это охранное свидетельство гарантировало исполнение всех его тщеславных помыслов и устремлений. «Честность, преданность и здравомыслие, в чем я лично имел возможность не раз убедиться…», «через двенадцать лет его безупречного служения мне верой и правдой я не нахожу слов, чтобы выразить мое удовлетворение усердием означенного господина Кольбера…» «Посему я одобряю все действия господина Кольбера, предпринятые им как по письменной доверенности, так и по распоряжениям, которые он получал устно…», «хочу, чтобы с особым доверием относились к слову господина Кольбера касательно всего, что было получено и израсходовано им, а также вложено по его распоряжению в какое бы то ни было дело…», «хочу также, чтобы все счета, относящиеся к моим семейным делам, оставались или были переданы в руки господина Кольбера, дабы он мог их хранить, никому больше не передавая».

Кровь стучала у Кольбера в висках, поскольку он верил, что неотвратимо перешагнул первую ступень на пути к вершинам власти. Он, жалкий, бедный счетовод-бумагомаратель, отныне стал ровней самому Фуке.

«Ближайшие часы будут решающими», — подумал он, подходя к постели Мазарини, чтобы передать на подпись текст приписки к завещанию. В эту минуту раздался зычный голос, повергший Кольбера в дрожь, — столь велико было его нервное напряжение.

* * *

— Король!

Кардинал открыл глаза и увидел, как в спальню входит его крестник, король Франции. Неожиданное посещение нарушало все правила этикета.

— Ваше присутствие, сир, делает мне честь и согревает душу. Вместе с тем оно неумолимо напоминает мне, что горестный час моего ухода пробил. Но я готов, Луи, и даже успел подписать завещание. Королева-матушка уведомила меня, что вы, ваше величество, отказываетесь от причитающихся благ, и посему я вынужден принять необходимые меры, чтобы распорядиться ими по-иному. Господин Кольбер изложит вам все в подробностях, если пожелаете.

Король Франции сел на стул рядом с постелью министра. Испытывая безмерную печаль перед лицом неизбежности, Людовик XIV, однако, улыбнулся и взял старика за руку.

— Дорогой крестный, мое присутствие продиктовано лишь привязанностью к вам. По вашей просьбе я послал за аббатом Жоли, и он дожидается в передней. Помня, однако, что он писал о вас лет десять тому, я удивляюсь вашему выбору. Почему он?

— Это добропорядочный, замечательный священнослужитель. Он не любит меня, знаю. Но я уверен — если он отпустит мне грехи, так уж наверняка!

Король молча кивнул. Заметив, как по телу старика пробежала дрожь, он встал, подошел к камину и принялся энергично перемешивать угли.

Кольбер, заручившись заветной подписью своего господина, с почтительным поклоном и с блеском в глазах вышел из погруженной в полумрак спальни.

— Дорогой Луи, позвольте последний совет, — сказал кардинал, взяв крестника за руку. — Вот уже несколько часов я снова и снова мысленно возвращаюсь к сложившемуся положению вещей. Сведения, которыми я располагаю, вынуждают меня просить вас остерегаться тщеславных устремлений господина суперинтенданта финансов. Разумеется, я ни в коей мере не отрекаюсь от того, что говорил о нем, — он и в самом деле способен на большие дела, когда не помышляет о женщинах и об архитектуре. Умоляю, будьте с ним начеку.

— Ценный совет, дорогой крестный, — ответил король, стараясь унять жар, приливший к его лицу при упоминании о пристрастии Фуке к женскому полу, — как и все советы, которыми вы меня удостаивали…

— Сир, это всего лишь мой долг как министра и как человека. Сейчас я могу сказать, не таясь, как дорога была мне ваша любовь, и когда вы были совсем еще мальчиком, и когда стали государем. Моя жизнь, вся моя жизнь, — признался Мазарини со слезами на глазах, — была бы скудна и никчемна без вас, дорогой Луи.

После короткого молчания, позволившего ему совладать с сильным волнением, старик продолжал:

— Остерегайтесь ваших союзников. Остерегайтесь войны, хотя перспектива ввязаться в нее пьянит и кружит голову, обещая славу. Однако она же и закабаляет самые крепкие сердца. Остерегайтесь тех, кто в тени плетет заговоры, покушаясь на вашу власть…

Король содрогнулся.

— Угроза везде и всюду, сир, — продолжал Мазарини. — Королевская власть зиждется на чести и страхе, но вокруг нее всегда хватает мечтателей с их утопическими фантазиями. Я всю жизнь отдал на то, чтобы оградить от них ваше величество. Я боролся с ними долгие годы, и, думаю, небезуспешно, — прибавил он с тенью улыбки на губах, — но я никогда не тешил себя надеждой, что одолел их, истребив всех под корень.

Дыхание умирающего участилось, ему пришлось снова прерваться, чтобы перевести дух.

— Остерегайтесь, сир, всех этих фантазеров и их влияния. Будьте всегда начеку, не впадайте в крайность, но и не показывайте слабости. Прислушивайтесь к тому, что будет говорить вам Кольбер, когда меня не станет… Кардинал чуть крепче сжал руку молодого короля.

— Если я сам не смогу все уладить перед уходом, я сообщу ему кое-что чрезвычайно важное — то, что никогда и не думал поверять кому бы то ни было, ибо опасался, что это навредит вашим интересам. А потому слушайте его…

Голос кардинала превратился в хрип.

— Я обязан вам всем, сир. Вы отказались от моих даров, и я хочу отблагодарить вас хотя бы тем, что перепоручаю вам Кольбера, — прибавил кардинал потухшим голосом.

Людовик XIV не успел ответить первому министру: тот внезапно погрузился в полузабытье. Король опустил исхудавшую руку старика на простыни и бесшумно вышел из спальни. За дверью он сдержанно попросил кюре церкви Нотр-Дам-де-Шан проследовать к постели больного. А сам, опрометью сбежав по лестнице и отослав прочь подъехавшую карету, подал знак д'Артаньяну спешиться и сам вскочил в седло, едва не сбив с ног мушкетера, державшего поводья. Король яростно пришпорил лошадь и пустил шальным галопом. Пригнувшись к ее шее, он почувствовал, как жгучие слезы, стекая по его щекам, капают на разлетавшуюся по ветру конскую гриву.

* * *

В это время в полутемной спальне замка беседовали два бывших врага: аббат Жоли с глубоким почтением выслушивал последние слова умирающего. Однако, когда аббат попытался расспросить кардинала о доходах казны, итальянец собрался с последними силами и, обретя былую властность, поставил кюре на место.

— Господин аббат, я велел позвать вас, чтобы говорить о Боге. Прошу вас ограничиться вашими прямыми обязанностями, — заметил Мазарини в доказательство того, что и перед лицом смерти сохранил прежнюю решимость.

В тот день, 7 марта, пополудни кардинал Джулио Мазарини получил причащение святой Церкви и отпущение грехов.

29 Париж, тюрьма Консьержери — понедельник 7 марта, шесть часов вечера

— Последний раз спрашиваю, ты будешь говорить? Признайся! Ведь это ты поджег библиотеку кардинала. И перевернул вверх дном его кабинет. У тебя сегодня утром нашли эти пасквили, которые недавно висели по всему Парижу, — прорычал Шарль Перро, тыча узнику под нос пачку прокламаций.

Допрос начался тремя часами раньше в сыром, холодном подземелье печально знаменитой тюрьмы Консьержери. Человека с глазами разного цвета звали Ришар Морен. Его арестовали в собственном доме, и теперь он сидел на каменной скамье в одной сорочке, закованный в кандалы. Узник упорно отказывался отвечать на вопросы и либо цитировал отрывки из Библии, либо, сжав губы, тихо молился. Бумаги, найденные у него дома, свидетельствовали о причастности Морена к некоей религиозной секте, а также о том, что он замешан в распространении прокламаций, порочащих кардинала. Перро, конечно, догадывался, что составители пасквиля писали его, ссылаясь на бухгалтерские счета, похищенные во время пожара в библиотеке первого министра. Он хотел добиться от Морена признания в соучастии в ограблении, а там, по доброй ли воле или силой — как получится, — выбить из него имена заказчиков злодеяния.

— Последний раз прошу, Морен, облегчи душу и назови тех, чей заказ ты исполнял, — уже более спокойным голосом продолжал допрос Перро. — У меня такое ощущение, что кое-кто из твоих дружков предал тебя, бросив на произвол судьбы. Иначе как бы мы узнали, где ты обретаешься? Тебе не кажется странным, — слащаво проговорил начальник полиции, — каким образом вчера вечером у меня на столе оказалось это безымянное письмо? То самое, где указано, что пресловутый пасквиль писал некий господин Ришар Морен и что он же верховодил шайкой налетчиков-поджигателей!

— Ложь! Все ложь! — вскричал узник, потрясая кандалами с такой силой, будто хотел их сбросить.

— Сам ты лжешь, — возразил Перро. — Свидетель Туссен Роз, над которым ты глумился в покоях кардинала, час назад вспомнил, что у напавшего на него налетчика один глаз был зеленый, а другой светло-коричневый. Вылитый ты!

Во время их перепалки в подземелье спустился мушкетер, нарочный из Лувра, со срочной запиской для Перро. Кольбер просил начальника полиции проявить особое рвение и добиться от узника признаний, узнав среди прочего, что конкретно связывает его с Никола Фуке, и сделать это надлежало «любыми доступными средствами».

— Что ж, ты сам напросился, — сказал Перро. — Настал ваш черед, господа! — обратился он к троице, с некоторых пор возившейся в глубине комнаты с какими-то странными инструментами.

Морена грубо затолкали в камеру пыток. Опустили на деревянную скамейку, на которую узников усаживали, перед тем как допросить в последний раз, а потом уже пытать в прямом смысле слова. Морен все отрицал, уповая на милость Божью.

— Тебя ждут шесть пыток, по три подряд, и так далее, — с сильным каталанским выговором заявил главный палач.

— После каждого этапа у тебя будет возможность во всем сознаться, в противном случае я приступлю к следующему этапу, — заметил в свою очередь Перро, пытаясь уловить в глазах осужденного малейшие признаки страха.

Первой пыткой для Ришара Морена были «сапоги». Они представляли собой своеобразные ящики с четырьмя отделениями каждый, куда ставили ноги осужденного, накрепко стягивая веревками. Перро услышал, как у несчастного фанатика трижды хрустнули лодыжки, но он ни разу не вскрикнул от боли. Вслед за тем бедолагу со стянутыми за спиной руками подвесили на веревке к балке под сводчатым потолком, на трехметровой высоте от пола. Пытка заключалась в том, чтобы несчастный какое-то время висел в воздухе, не доставая ногами до земли. Сначала его раз десять подтягивали вверх без добавленного груза, потом к ногам привязывали двадцать килограммов, а затем и все пятьдесят. Несмотря на то, что у него расчленились суставы и он не переставал кричать от боли, которую уже не в силах был терпеть, узник продолжал все отрицать. Напрасно после каждой серии пыток Перро задавал Морену одни и те же вопросы. Во время последней пытки в ход пошла дыба — деревянная установка в форме призмы на четырех стойках. Морена привязали к ней в сидячем положении, а концы пут прикрепили к домкрату: нажимая на него, осужденному постепенно выламывали конечности. С каждым нажатием на домкрат крики несчастного становились все более нестерпимыми.

— Да он сущий кремень, — сказал с некоторым восхищением главный палач, отвязывая от дыбы окровавленное тело узника, в конце концов потерявшего сознание. — Не часто доводилось мне видеть, чтобы люди выдерживали все пытки до конца, не проронив ни слова.

Пока палач укладывал на каменную скамью изуродованное тело Морена и снова надевал на него кандалы, Перро метался в ярости, оттого что не сумел выбить из узника ни единого признания. Выйдя из подземелья, он дал себе слово вернуться с подручными завтра чуть свет и во что бы то ни стало развязать чертову упрямцу язык.

* * *

Спустя некоторое время после того, как из подземелья убрались и палачи, а Морен стал мало-помалу приходить в себя, в камеру пыток осторожно прокрался человек в годах, закутанный в черный плащ.

— Крест Господень — все достоинство наше, — прошептал он несчастному на ухо.

— Господин, — проговорил Морен, тотчас узнав голос предводителя сектантов-заговорщиков, унизившего его в Мон-Луи месяц назад, попрекнув нерадивостью. — Любовь Господня помогла мне сохранить молчание, только смилуйтесь, спасите меня!

— Я затем и явился, сын мой, — сказал пришелец, наклонившись к лицу Морена. — Ты обманул наше доверие, когда, опережая ход событий, начал действовать по собственному почину, а потом, не знаю по какой причине, написал тот пасквиль. Потому мы решили пожертвовать тобой и выдали тебя. Но знай, твоя жизнь, равно как и моя, ничто в сравнении с общим нашим делом: оно превыше всех наших судеб. Бог дал тебе силы превозмочь боль и сохранить молчание. Так что будь спокоен. Он примет тебя в царствии своем.

С этими словами предводитель сектантов влил в рот Морену из склянки сильнейший яд, быстро положивший конец его мучениям.

— Крест Господень — все достоинство наше, — проговорил напоследок таинственный пришелец и, перекрестившись, так же скрытно покинул камеру пыток.

30 Венсен — понедельник 7 марта, семь часов вечера

Видя, как Кольбер выскользнул через приоткрытую дверь из покоев кардинала, толпа просителей, ожидавшая в передней и растянувшаяся длинной очередью до самой лестницы, кинулась прямиком к наперснику Мазарини.

Отталкивая ближнего локтями, каждый норовил вырваться из толчеи, протягивая руку с клочком бумаги, или четками, или медальоном в надежде, что Кольбер обратит на него внимание… Кольбер же с недобрым, презрительным видом взирал на толпу, от которой его ограждали трое лакеев, сдерживая натиск. Не обращая внимания на шум, Кольбер пытался разглядеть знакомые лица и среди них те, что могли ему скоро пригодиться.

— У меня грамота от самого кардинала! — вопил какой-то обливавшийся потом священник, потрясая пергаментом.

— Господин Кольбер!

— Мой сын…

— Посторонись!

Голоса слились в неописуемый гул, и тут острый взгляд Кольбера метнулся в другой конец комнаты. Жестом он указал стоявшим вдоль стен гвардейцам на трех дам, пытавшихся переступить порог передней. Негодование толпы возросло, когда гвардейцы начали оттеснять людей, освобождая проход новоприбывшим.

— По какому праву? — вознегодовал священник, пришедший хлопотать за самого себя.

— По праву родства, — пренебрежительно бросила Олимпия Манчини, откинув капюшон плаща.

Присмирев, просители перестали гомонить и сетовать и молча наблюдали, как три племянницы беспрепятственно прошли в заветную комнату. Вслед за ними захлопнулась дверь.

* * *

— Гортензия, Олимпия, Мария…

Кардинал, с влажными от слез глазами, протянул руки навстречу племянницам. Когда они подошли, он благословил их, перекрестив им лбы большим пальцем. Три девицы безмолвно преклонили колени у края его постели, а старик ласково гладил их склоненные головы, потом поднял их подбородки, чтобы последний раз «заглянуть в эти милые глаза».

— Мария, — простонал он, — как бы мне хотелось быть на твоей свадьбе и увидеть тебя в надежных руках достойного Колонны… Ах, голубки мои, как тяжело расставаться с теми, кого любишь… Вспоминайте чаще вашего старого дядюшку и помните: я хотел ближним моим только добра… Но почему вы молчите? — вдруг удивился умирающий.

Голос Олимпии, заговорившей первой, больше походил на лепет.

— Горе сомкнуло уста наши, дядюшка.

Мазарини отвел от племянниц взгляд, сдерживая слезы.

— И страх перед завтрашним днем, дядюшка. Кто защитит нас, кто обеспечит будущность нашу и семей наших, если вас не будет рядом? Вы были так добры, дядюшка… Кто без ваших щедрот даст будущее нашим детям, вашим отпрыскам?

Стоявший в стороне Кольбер стиснул зубы.

— Черт бы побрал вас с вашим отродьем! — процедил он сквозь плотно сжатые губы.

Между тем снаружи снова послышался громкий шум.

— Никакого почтения! — уже во всеуслышание заметил Кольбер, радуясь возможности перейти на менее скользкую тему и таким образом пресечь ухищрения старшей из племянниц.

— Что там такое, Кольбер? — пролепетал Мазарини, обратив усталый взгляд на своего наперсника.

— Несомненно, посетители, им не терпится засвидетельствовать свое почтение вашему высокопреосвященству, — ответил Кольбер, направляясь к двери.

Мазарини помрачнел.

— Пускай лучше идут молиться во спасение моей души в церковь, а не ко мне во дворец, — проговорил он затухающим голосом.

Обращаясь к племянницам, кардинал сказал:

— Идите, голубки мои, и ничего не бойтесь. Я позаботился о том, чтобы ничто не омрачало ваше будущее. Кольбер тому свидетель.

Кольбер, держась за ручку двери, оглянулся и, не сказав ни слова, изобразил на лице улыбку в подтверждение слов кардинала.

Олимпия едва сдерживала гнев: она так и не успела попросить у дядюшки то, чего желала.

— Идите и не забывайте меня, — прошептал им напоследок Мазарини.

* * *

С улыбкой на губах Кольбер вернулся в опять опустевшую спальню.

— Шум больше не будет беспокоить ваше высокопреосвященство. Я велел выпроводить всех ходатаев, попросил их помолиться за ваше здоровье и объяснил, что своим искренним побуждением засвидетельствовать вам почтение они только утомят вас и затянут ваше выздоровление.

При этих словах Мазарини что-то проворчал и махнул рукой, понимая, что наперсник лукавит.

— Полноте, Кольбер, уж вам-то не пристало так говорить. Неужели среди них не нашлось никого, с кем мне было бы не в тягость повидаться?

Кольбер отрицательно покачал головой.

В порыве душевного подъема Мазарини приподнялся в постели, опершись дрожащими, мертвенно-бледными руками на пурпурное покрывало.

— А как же Пронская обитель, Кольбер? Неужели мы о ней забыли?

— Не беспокойтесь, ваше высокопреосвященство, все в порядке.

На изможденном лице кардинала мелькнула тень.

— А похищенные бумаги, Кольбер?

— Увы, ваше высокопреосвященство, мы арестовали одного из налетчиков, но ничего не нашли ни при нем, ни у него дома, а сам он упорно молчит. Сейчас этим делом вплотную занимается Перро.

Мазарини покачал головой и откинулся на подушки.

— Мы вышли на верный след, даже на два, и скоро, надеюсь, достигнем цели, — заверил его Кольбер.

— У меня почти не осталось времени, — проговорил Мазарини.

Открылась дверь, и в спальню вошел камердинер кардинала. Подойдя к Кольберу, он что-то шепнул ему на ухо. Лицо Кольбера на мгновение помрачнело, он отрицательно покачал головой и отослал лакея — тот, уходя, молча поклонился.

Когда дверь закрылась, Мазарини вопросительно поднял бровь.

— Очередной посетитель, ваше высокопреосвященство, настаивает, чтобы вы его приняли.

Бровь у Мазарини не опускалась.

— Суперинтендант Фуке, ваше высокопреосвященство. Я велел передать, что вы отдыхаете.

Кардинал не шелохнулся.

* * *

В наступившей тишине Кольбер неспешно подошел к окну и отодвинул гардину, затенявшую спальню. Луч солнца пронзил полумрак, осветив безучастное лицо умирающего.

— Год, — прошептал Кольбер, — целый год…

Он вспомнил свои беспрерывные стычки с суперинтендантом год тому назад и последнюю попытку кардинала примирить противников. Вспомнил он и то, как ему часами приходилось выслушивать упреки Фуке, задабривать его, говорить любезности — словом, гнуть спину перед этой «белкой», обращавшейся с ним, как с каким-нибудь служкой. Суперинтендант то и дело намекал на ужа, изображенного на гербе Кольбера, и подвергал сомнению истинное благородство его шотландских предков… Гнев вскипал в нем все сильнее, по мере того как Кольбер вспоминал оскорбительные слова. Целый год унижений, прямых обвинений и хулы, когда ему приходилось о чем-то докладывать его превосходительству… Закрыв глаза, Кольбер прогнал ненавистные воспоминания. «Время горечи и долготерпения заканчивается», — подумал он.

Когда он открыл глаза, Фуке быстрым шагом спускался по ступеням парадной лестницы.

Человечек в черном наблюдал, как выдворенный суперинтендант одиноко шел через сад к своему дому, и лицо его все ярче озарялось улыбкой.

31 Сен-Манде — вторник 8 марта, четыре часа пополудни

Франсуа д'Орбэ побледнел, увидев юношу, входившего в большую галерею. Облик, черты лица, осанка показались ему до того знакомыми, что он не поверил своим глазам. Однако этого юношу он определенно не знал. Как и большинство других посетителей, новоприбывший стал ждать аудиенции у суперинтенданта финансов. Удивившись неожиданной встрече, д'Орбэ поспешил отрекомендоваться.

— Я Франсуа д'Орбэ, архитектор замка Во-ле-Виконт, — сказал он и улыбнулся.

— Рад знакомству, господин архитектор. Я восхищаюсь нашим талантом. А я, — ответил юноша, — личный секретарь господина Мольера.

Дальнейший разговор Франсуа д'Орбэ повел осторожно, стараясь больше разузнать о собеседнике. Однако события последних дней насторожили Габриеля, принуждая его быть сдержанным. Ему удалось сохранить учтивость, не сказав о себе ничего лишнего.

— Господин д'Орбэ, — серьезным и торжественным тоном вызвал дворецкий, которому было поручено препроводить архитектора в кабинет Фуке.

— Меня вынуждают оставить вас, господин секретарь, — сказал д'Орбэ, решив поскорее дознаться, кто же такой этот мальчик.

Когда архитектор ушел, Габриель принялся любоваться убранством зала. Он долго разглядывал знаменитые саркофаги, поразившие его во время недавнего посещения, когда он был здесь с Мольером. Добиться приема у Никола Фуке и поговорить с ним с глазу на глаз Габриеля убедила Луиза. После того как его пытались схватить, он тоже подумал, что высокое покровительство не помешает, и решил рассказать о своих злоключениях какому-нибудь вельможе, который смог бы его защитить. Габриель восхищался суперинтендантом. Предлогом к тому, чтобы испросить аудиенции, стали кое-какие счета по театральным расходам, требовавшие подписи министра. Габриель не знал, насколько откровенным можно быть с Фуке, хотя вполне ему доверял.

Спустя час дворецкий вызвал юного комедианта. Габриель встал, радуясь, что может двигаться после продолжительного ожидания, и следом за дворецким двинулся по длинным коридорам богатого дома. По пути Габриель рассматривал лепные украшения Пьетро Сасси, придававшие великолепие потолкам, а перед картиной «Давид и Вирсавия» кисти Воронеже, висевшей в углу одного из коридоров, он и вовсе застыл и изумлении. У дверей кабинета Габриель почувствовал легкую тревогу. «Как он воспримет мои признания?» — подумал юноша, представив себе суть предстоявшей беседы.

— Входите, господин секретарь, — послышался из кабинета благожелательный голос суперинтенданта.

Комната казалась не очень большой, но обставлена была со вкусом. Столяры знаменитого Жана Лепотра[33] постарались на славу, отделав кабинет в изысканном стиле.

— Монсеньор, я пришел по просьбе Мольера. Он передает вам свое глубокое почтение, а также просит просмотреть и подписать счета, которые я принес, — сказал Габриель, передавая суперинтенданту увесистую пачку бумаг.

Дружески улыбнувшись посетителю, Фуке взял бумаги и, просмотрев их, стал подписывать.

— Не знаете, обрел ли Мольер вдохновение и начал ли писать обещанный мне к лету дивертисмент? — поинтересовался министр.

— Он трудится как одержимый, могу лично засвидетельствовать. Думаю, я ничуть не покривлю душой, если заверю монсеньора, что новая пьеса будет иметь не менее громкий успех, чем «Жеманницы», поставленные в прошлом году.

— Вот и чудесно, — ответил суперинтендант, продолжая подписывать бумаги. — Вы, кажется, только что познакомились с д'Орбэ, архитектором моего особняка в Во-ле-Виконт. Значит, вашей труппе подобает соответствовать красоте убранства, им сотворенного и нами вместе задуманного. Я хочу, чтобы все в королевстве знали о талантах наших творцов.

— Мы постараемся, монсеньор, и лично для меня будет огромной честью играть в этом дивертисменте, — ответил Габриель, радуясь благодушному настроению хозяина дома.

— Я вполне доволен, — заметил суперинтендант, поднимая голову и глядя Габриелю прямо в глаза. — Но скажите, мой юный друг, верно ли, что, как мне говорят, полиция кардинала следит за вашей труппой? Неужели вас заподозрили в каком-нибудь лихоимстве?

Обрадованный словами Фуке, давшими повод перейти к волновавшей его теме, и удивленный степенью осведомленности министра, Габриель начал рассказывать все, что было ему известно о полицейской слежке. Не забыл он упомянуть и о нападении на театрального сторожа. Однако о зашифрованных бумагах Габриель из осторожности умолчал.

— Меня и самого, — признался молодой человек, — три дня назад чуть не сцапали те самые мерзавцы, что избили нашего сторожа. И если позволите, монсеньор, я осмелился бы просить у вас совета, как мне теперь быть.

Поглаживая тоненькие усики, как он делал всякий раз, когда над чем-то задумывался, суперинтендант финансов какое-то время молчал, заинтригованный рассказом юноши. Фуке успел проникнуться симпатией к молодому комедианту. Еще при первой встрече он понял, что Габриель с его изысканными манерами, очевидно, принадлежал к дворянскому роду. Фуке поймал себя на мысли, что ему очень бы хотелось, чтобы его сыновья, когда подрастут, стали похожи на этого благородного юношу.

— Я должен еще кое в чем признаться, монсеньор, — продолжал Габриель, решив больше ничего не утаивать от человека, который мог бы ему помочь в розысках отца.

И юноша поведал министру, слушавшему его с возраставшим вниманием, о том, откуда он родом, почему бежал из Амбуаза, а также о своих подозрениях: не родней ли подосланы люди, пытавшиеся его схватить. Признание вызвало у Фуке улыбку, поскольку он точно знал, отчего возникла вся эта мышиная возня. Причиной был пожар в библиотеке кардинала и кража бумаг, взбесившая это ничтожество Кольбера. Исаак Барте, тайный агент на службе кардинала, который вот уже несколько лет вел двойную игру, сообщил суперинтенданту о случившемся во всех подробностях. Тот же Барте несколько минут назад поведал Фуке и о том, что вчера арестовали Ришара Морена.

— Родня или кто там еще, а принять меры предосторожности необходимо. Надо вас защитить, — сказал суперинтендант, решив не столько порадовать юного комедианта, сколько запастись одной-двумя сильными фигурами в шахматной игре, где каждый уже начал продвигать вперед свои пешки.

Министр сделал вид, что задумался, и потом продолжал:

— Предлагаю вам отправиться на несколько дней в Во-ле-Виконт, там вы будете в полной безопасности. Вас встретит Лафонтен, он тоже уединился у меня в имении и что-то сочиняет. Чуть погодя подъеду и я. За это время наверняка многое прояснится, и я сумею во всем разобраться.

Обрадованный предложению, прозвучавшему почти как приказ, Габриель поклонился и поблагодарил суперинтенданта за доверие.

— Вот бумаги, я все подписал, а вы сегодня же вечером предупредите Мольера о том, что какое-нибудь скорбное дело вынуждает вас на несколько дней покинуть Париж, — продолжал Фуке. — Только никому ни слова о том, куда вы едете. Завтра утром пришлю за вами экипаж, который отвезет вас в Во-ле-Виконт. Идите, молодой человек. И помните: игра, которая сейчас ведется, не фарс из-под пера вашего любезного Мольера, а, возможно, трагедия.

Пока Габриель раскланивался, суперинтендант принялся опять поглаживать свои усики.

— Этот чертенок, конечно, знает много больше, чем рассказал. Надо выяснить, почему за ним гоняется весь Париж и, главное, какую еще гадость замышляет Кольбер!

32 Сен-Манде — вторник 8 марта, шесть часов вечера

Четвертый раз за несколько минут Фуке оторвал взгляд от документов, на которых делал пометки, и посмотрел, как за окном сгущались тени уходившего дня. Суперинтендант вздохнул, положил кипу бумаг на маленький столик, наполовину занятый трехсвечником, помогавшим ему во время чтения, и закрыл глаза. Неужели усталость мешала ему работать с обычной энергией?

— Господин суперинтендант, господин д'Орбэ просит, чтобы вы его приняли.

Открыв глаза, Фуке увидел бесшумно вошедшего лакея. Он кивнул, и слуга пропустил в кабинет архитектора. Когда тот снял плащ и шляпу. Фуке показал ему на одно из двух кресел возле камина. Д'Орбэ сделал над собой явное усилие, стараясь успокоиться.

— Мальчишка, которого ты видел днем… тот, которого ты принял сразу следом за мной… и с которым я столкнулся у тебя в приемной…

Фуке сделал вид, будто ничего не понимает.

— Секретарь Мольера?

— Он самый…

— Что такого он натворил, если тебе даже пришлось вернуться?

Ирония, которую Фуке вложил в последние слова, разбилась о каменное лицо архитектора.

— Ты хотя бы знаешь, как его зовут. Никола?

Суперинтендант пожал плечами.

— Габриель… так, кажется.

— Габриель де Понбриан, Никола. Его зовут Габриель де Понбриан. Тебе что-нибудь говорит это имя?

Фуке снова пожал плечами.

— С какой стати я должен это знать?

— А если я скажу, что такое же имя и у человека, которого теперь зовут Чарлз Сент-Джон? С твоим Габриелем они похожи как две капли воды, что меня и поразило.

Фуке вздрогнул.

— Да что ты говоришь! Это точно? — сказал он сдержанно.

— Точно! — ответил д'Орбэ. — Меня это потрясло до глубины души, когда я увидел его у тебя в передней. — Габриель — сын нашего брата Андре де Понбриана, известного тебе под именем Чарлз Сент-Джон.

Наступила долгая тишина.

— Габриель де Понбриан… — проговорил суперинтендант.

— Совпадение поразительное, — продолжал д'Орбэ, глядя на внезапно помрачневшего Фуке. — Вот почему у меня от сегодняшнего потрясения, признаться, кровь застыла в жилах. Наш план слишком уязвим, а важность его очень велика, и мы не вправе пренебрегать подобными совпадениями. Поэтому я и решил тебя предупредить. Хотя признаю: не стоит придавать этому такое уж большое значение. У нас и без того забот хватает, чтобы отвлекаться на второстепенные дела. В конце концов, родство мальчишки, может, и ни при чем…

— Ты, конечно, прав, и все же… Надо держать ухо востро. Во всяком случае, спасибо за предупреждение. Подумать только, я дал ему защиту и кров, а сам ни сном, ни духом… Да, — продолжал суперинтендант, взглянув на удивленное лицо д'Орбэ, — он тут рассказывал, как на него напали и угрожали, а еще поведал такую честную, романтическую историю о своем бегстве инкогнито в Париж, прочь от скучной жизни, которую уготовил ему опекун, что я предложил ему укрыться на какое-то время в Во, пока все не уляжется.

— Что ж, тем лучше, — заметил архитектор. — По крайней мере, в Во он будет у нас на глазах, там за ним легче присматривать. Заодно проверим, случайно ли он свалился на нашу голову. Попробуем узнать, что у него на уме и кому он перешел дорогу. Для нас с тобой это лучший способ одолеть тягостное чувство роковой неизбежности.

— По-твоему, он что-нибудь знает?

Д'Орбэ в сомнении покачал головой.

— С чего ему что-то знать, да и откуда? Вряд ли он выведет врагов на наш след, или привлечет к нам их внимание. О своем отце мальчишка ничего не знает, ведь он не виделся с ним пятнадцать лет, уж нам-то об этом известно лучше, чем кому бы то ни было.

Фуке помолчал.

— Суета агентов Мазарини, Кольбера с его полицией, это ограбление… теперь вот мальчишка, — сказал он наконец. — Как не забеспокоиться.

Суперинтендант, похоже, не знал, что и думать.

— Когда, говоришь, все будет у нас?

— Тайна покинет Рим через месяц. Еще через месяц она будет здесь. А спустя несколько дней — в Во. К лету все будет готово.

Фуке сложил руки.

— Богу угодно, чтобы за это время мы успели добыть формулу. Иначе…

— Иначе придется обойтись без нее, — отрезал д'Орбэ.

Суперинтендант посмотрел в окно.

— Знаю, Франсуа, о чем ты думаешь. И понимаю твое нетерпение. Я тоже верю: труды наши не напрасны. И думаю, Во сможет стать храмом новой политической эры, когда в природе вещей наконец-то восторжествует Истина сообразно с подлинным учением Христа. Но я не хочу переоценивать наши силы.

Он пристально посмотрел на архитектора и улыбнулся.

— И особенно мои собственные, Франсуа.

Д'Орбэ поднял плащ, лежавший на кресле, и накинул себе на плечи.

— Хорошо, — сказал он, — вернемся к этому разговору, когда придет время.

Подняв глаза, он перехватил пламенный взгляд суперинтенданта.

— Ничего не бойся, ты его убедишь, — заверил его архитектор, натягивая перчатки. — Убедишь, точно говорю.

— Да услышит тебя Бог, — прошептал Фуке, когда за архитектором закрылась дверь. — Да услышит тебя Бог…

33 Венсенский замок — вторник 8 марта, семь часов вечера

— Ну вот, пришло время расставаться, государыня…

Королева вздрогнула, услышав слабый голос, в котором едва улавливались распевно-мелодичные нотки, некогда ласкавшие ее слух. Забывшись в молитвах, Анна Австрийская, сидевшая у изголовья больного, думала, что Мазарини спит. Стараясь улыбнуться, она задержала взгляд на изможденном, пожелтевшем лице больного, которого жизнь, казалось, почти покинула, потом посмотрела на его закрытые глаза. Она молча взяла руку первого министра, опасаясь, как бы слова не выдали ее волнение, и погладила его холодные, неподвижные пальцы.

— Как тяжело оставлять этот мир ради перехода в лучший, — продолжал Мазарини тем же потухшим голосом. — Заботы рассеиваются, я больше не помышляю ни о картинах, ни о книгах. И почти не думаю о государстве, но в этом я смею признаться только вам одной… Как тяжело расставаться с теми, кого любишь! Не плачьте, государыня, не надо. — Кардинал сощурил в полутьме усталые глаза, чтобы лучше видеть лицо королевы, едва сдерживавшей слезы. — Я верю в здравомыслие короля, в его зрелость. Уверен, вы всегда будете рядом с ним. Может ли сын надеяться на более надежную опору, нежели поддержка матери, такой заботливой и мудрой?

Королева, не в силах больше сдерживаться, всхлипнула.

— И отца, — с трудом прошептала она.

Мазарини сделал над собой усилие и, высвободив руку, поднес ее к губам королевы, словно заставляя ее молчать.

— Есть такие слова, государыня, которые никогда не нужно произносить вслух из опасения, что и у стен могут быть уши… слова, тайну которых способны сохранить только наши с вами сердца, — медленно, но твердо произнес он и затих, будто эти несколько слов отняли у него последние силы.

Анна Австрийская вновь задумалась над глубоким смыслом чарующего слова «тайна», которому подчинила многие годы жизни, отягощенной бременем долга и обязанностей королевы. Медленно, точно волны, накатывали на нее воспоминания… Нелегко было ей учиться скрытности по мере того, как ее влечение к молодому Мазарини становилось все более неодолимым. С тех пор минуло больше тридцати лет, и честолюбивый юноша, круглощекий, со сверкающим взором, превратился в безучастного ко всему, умирающего сфинкса со впалыми щеками и потухшим взглядом. И все же в нем пока теплилась искра — нечто, соединявшее королеву Франции с министром тайной и неразрывной связью. Анна Австрийская вновь переживала нередкие минуты отчаяния, когда французы сначала не принимали ее как иноземку, а потом — когда ее муж, король Людовик XIII, вместе с кардиналом Ришелье, своим первым министром, начали подозревать ее чуть ли не во всех смертных грехах. Когда они обвинили ее в заговоре против своей второй родины в угоду родине настоящей, кто поддержал ее, кроме советника, такого же иноземца, над чьим итальянским акцентом потешались все кому не лень? Он-то понимал ее, защищал и помогал. Понимал и любил… Он никогда не показывал слабости, никогда не ошибался. И молчание, им навязанное, не только не развело их судьбы, но, напротив, соединило в небывалый союз, который, невзирая на пересуды, крепчал день ото дня, из месяца в месяц, год от года… и в конце концов явил свету мальчика, которому было предначертано стать королем Франции…

Взяв королеву за руки, кардинал приблизил губы к ее уху.

— Эта тайна, государыня, превыше нас, и мы владеем ею лишь для того, чтобы удостовериться, что она умрет вместе с нами. Я оказался слишком самонадеян, упустив из виду, когда был еще полон сил, что надо уничтожить все улики, способные вывести кого бы то ни было на этот след. Я сохранил все письма, что вы писали мне после родов, государыня, и договор, составленный между нами, чтобы засвидетельствовать перед Богом: мы не совершали такого греха, какой он не смог бы простить нам милостью своей.

Голос Мазарини осекся, кардинал помолчал минуту, потом продолжил:

— Я велел секретарю достать эти бумаги из тайника в моем кабинете…

Королева, догадавшись, в страхе вздрогнула:

— Их украли!

Кардинал кивнул.

— Да, государыня. Бумаги, должно быть, оказались среди тех, что украли, — не думаю, чтобы их сожгли. Поэтому их надо срочно вернуть. Я надеялся сам довести это дело до конца, но приходится смириться с очевидным. Теперь это надо будет сделать вам одной, государыня, от нашего общего имени. Слава Богу, бумаги зашифрованы, и расшифровать их, думаю, вряд ли кому под силу.

С невероятным усилием кардинал приподнялся на локте и прикоснулся губами к уху королевы.

— Никто не должен об этом узнать, государыня. Тут вам будет весьма полезен Кольбер, но и ему нельзя знать их истинное содержание. Вам одной придется нести эту тайну, владеть ею не вправе даже король, вернее, особенно король. Найдите эти бумаги и уничтожьте.

— Какая опрометчивость, Джулио, — прошептала королева подавленным голосом, но без тени упрека. — Я сумею защитить королевство, не бойтесь. Можете сбросить это бремя, я приму его на себя за нас обоих, — сказала она, нежно проведя рукой по влажному лбу умирающего.

Кардинал с трудом, едва заметно улыбнулся. И открыл было рот, но теперь уже королева приложила палец к его губам.

— Тише! Ни слова больше, вы теряете силы. Нам уже не нужны слова, правда? Впрочем, мы никогда не нуждались в словах, друг мой.

— Увы, государыня, это еще не все, что мне хотелось бы вам сказать. У нас очень мало времени, поэтому прислушайтесь внимательно к тому, что я собираюсь вам сообщить. Эти бумаги, государыня, лежали в кожаной папке гранатового цвета вместе со связкой других листков, тоже зашифрованных, но зашифровал их не я, и шифр этот мне неизвестен. В них скрыта тайна, за которую уже не раз убивали, поскольку она, вероятно, куда страшнее нашей и может в корне изменить судьбу Франции. Эти бумаги, государыня, попали ко мне много лет назад, когда пламя Фронды охватило всю страну, и заговорщикам казалось, что они достигли намеченной цели — сокрушить государство. Мне известно, сколь ценными считал их кое-кто из мятежников. Человека, их хранившего, арестовали мои агенты, но ему удалось бежать, правда, без бумаг, и тайну их пока не сумел разгадать никто. Со временем я их тоже собирался уничтожить, потому что понимал: если тайну невозможно постичь, значит, ее нужно выжечь каленым железом. Нельзя любоваться красотой дьявола. Передайте это Кольберу слово в слово, пусть и он поймет: эти бумаги угрожают не только нашему положению, но и самой монархии. И пусть ничто его не остановит. Всякого, кто попытается помешать поискам, необходимо устранить. Нельзя допустить, чтобы тайна эта послужила злу. Проследите, государыня, чтобы Кольбер достал бумаги хоть из-под земли и тотчас же уничтожил. Вместе с ними канет в небытие и наша с вами тайна. Идите, государыня, уже пора, — сказал Мазарини, дергая за шнур звонка, чтобы вызвать камердинера.

Когда тот вошел, руки королевы и умирающего последний раз крепко соединились, после чего королева встала.

— Передайте господину Кольберу, что его желает видеть у себя королева.

34 Париж, дом Бертрана Баррэма — вторник, 8 марта, девять часов вечера

Резким движением Бертран Баррэм сорвал пенсне, сидевшее на его крупном носу. Другой рукой он осторожно прикоснулся к четырем листкам, разложенным перед ним, и тут же отдернул ее, словно обжегшись. Сжимая двумя пальцами пенсне, математик ткнул указательным пальцем свободной руки в сторону Габриеля, неподвижно стоявшего по другую сторону стола.

— Откуда, черт возьми, это у вас, молодой человек?

Габриель пролепетал что-то невнятное. Теряя терпение, толстяк в туго подпоясанном шелковом домашнем халате подошел к юноше, покачиваясь из стороны в сторону. Он наклонился к самому лицу Габриеля, которому стали видны каждая морщинка в уголках глаз Баррэма и почти лысая макушка. Только по моложавому голосу можно было догадаться, что этот грузный человек со стариковской походкой вразвалку совсем не стар.

— Бумаги? — повторил математик. — Где вы их взяли?

— Они вам что-нибудь говорят? — вместо ответа спросил Габриель.

Глянув на юношу с подозрением, Баррэм, бурча себе под нос, вернулся к столу.

— Возможно, только тут кое-чего недостает…

Нацепив на нос пенсне, он склонился над листками и принялся рассматривать их с прежним взволнованно-сосредоточенным видом.

— Вы знакомы с математикой?

— Немного, — отважился сказать Габриель, — знаю кое-что из геометрии и алгебры…

— Коды, — перебил его Баррэм, — это своего рода математическая игра. А кроме того — знаковая система. Существуют сотни кодов, хотя в групповом соотношении их не так уж много, и нововведения тут случаются крайне редко. По крайней мере, за то время, что я занимаюсь такими делами, мне не часто приходилось сталкиваться с неожиданностями.

— И что же? Здесь есть что-то такое, чего вы не знаете?

Габриель пожалел о том, что сказал, ибо Баррэм тут же пронзил его недобрым взглядом. Сжав кулаки, юноша старался сдерживать свое нетерпение.

— Молодой человек, никогда не спешите с выводами, особенно если они противоречат здравому смыслу! Все как раз наоборот. Я столкнулся не с тем, чего не знаю, а, напротив, именно с тем, что мне очень хорошо известно. Это связано с воспоминаниями.

Заметив, что Габриель буквально сгорает от нетерпения, математик помедлил, взвешивая то, что собирался сказать.

— Если я спрашиваю, откуда у вас эти бумаги, то лишь потому, что не видел их несколько лет. Я был тогда совсем еще зеленым юнцом, и отец отправил меня в Тоскану и Рим к итальянским ученым постигать премудрости методов счисления и прочие науки. Не знаю, может, меня и впрямь заметили благодаря моим талантам, — с плохо скрываемой гордостью заявил математик, — но, как бы то ни было, однажды вечером я был приглашен в один дворец в Риме, и там в таинственной обстановке мне поручили закодировать какие-то бумаги, вернее, вот этот документ, — уточнил он, поднимая один из четырех листков.

— Вы знаете код?! — не удержавшись, воскликнул Габриель.

Суровый взгляд толстяка пригвоздил его к месту.

— Вы что, совсем не умеете слушать других? Барбен говорил, вы юноша прыткий, но чтобы до такой степени! Господину Мольеру повезло, что он комедиант, а не геометр, ибо иметь такого секретаря…

Габриель стыдливо опустил голову.

— Нет, конечно, кода я не знаю, потому-то и вспомнил этот документ. Я действительно зашифровал его, хотя самого текста не читал…

Растерянный вид Габриеля, похоже, позабавил Баррэма.

— Да, не читал, вернее, прочел только часть — несколько строк, и смысл всего документа разобрать не сумел. Думаю, над остальными частями трудились другие шифровальщики, такие же, как я.

На лице Габриеля появилось выражение досады.

— Наверно, это вряд ли поможет вам в сочинении пьесы, — подозрительно заметил математик, — и все же послушайте, что было дальше. Покончив с работой, я несколько часов просидел в том дворце, дожидаясь, будут ли иные распоряжения, и тогда мне вернули документ, попросив закодировать его еще раз. Дело, в общем-то, обычное — двойное кодирование, конек итальянцев. Необычным было другое — способ, которым, пока я сидел и ждал, перекодировали то, что я сделал сначала: с этим я не встречался ни раньше, ни потом. Как вам это объяснить попроще? — продолжал он с прежним самодовольным видом. — Это был не математический код, а, так сказать, гармонический, или эстетический. Он был основан, и я это точно знаю, не на объективной математической логике, а на субъективном восприятии. Красивый был код, молодой человек, прекрасный, как готический собор, не то что математическое уравнение!

Габриель тоже взглянул на листки, которые ничего ему не говорили, потому что выглядели набором таинственных знаков и непостижимых цифр.

Пока он разглядывал бумаги, Баррэм подошел к нему сзади. Лишь капли пота на лбу толстяка выдавали едва заметное волнение. А во взгляде читалось все то же сомнение по поводу истинных намерений юного комедианта.

— Вспомнил я и еще кое-что — облик человека, который в тот вечер передавал мне бумаги и потом щедро расплатился за мои труды.

Математик окинул взглядом Габриеля с ног до головы.

— Он был с вас ростом, да и осанка такая же, те же волосы и черты лица… да-да, помню, все в точности как у вас…

Смертельно побледнев, юноша пробормотал какие-то слова благодарности, пригласил математика на будущую пьесу и принялся лихорадочно собирать бумаги.

Глядя ему вслед, Баррэм пожал плечами и снял пенсне. Математику предстояло вернуться к работе над новой системой счисления и учета по заказу служб кардинала, но он потерял к ней всякий интерес. Может, причиной было внезапное озарение — ясное воспоминание о прошлом, отчетливо проявившееся в чертах лица этого юноши?

Спешно одевшись, математик вышел из дома, едва не забыв запереть за собой дверь.

* * *

Через двадцать минут он стучал в дверь частного особняка на улице Веррери. Не успела дверь приоткрыться, как Баррэм возбужденно протиснулся внутрь.

— Мне нужно повидать господина д'Орбэ, — рявкнул он, — срочно доложите обо мне господину д'Орбэ!

35 Венсенский замок — среда 9 марта, два часа утра

Никто не сомкнул глаз той ночью, когда смерть бродила вокруг спальни Джулио Мазарини. Домашняя прислуга и дворовые при доме кардинала бодрствовали и ждали. Бдение в столь неурочный час создавало в замке странную обстановку. Все ходили на цыпочках и разговаривали шепотом, словно опасаясь накликать беду. Восьмого марта, ближе к вечеру, кардинал погрузился в беспамятство. Он уже никого не узнавал и бредил с широко открытыми глазами, взывая по-итальянски к своей матери. Мазарини во весь голос беседовал с Гортензией Буфалини, «матушкой моей», как он, должно быть, называл ее в детстве, когда жил в Абруцци. С наступлением ночи дыхание у него сделалось более прерывистым. Первый министр лежал посреди кровати, казавшейся теперь слишком широкой для его исхудавшего тела. Белоснежные простыни, которыми его бережно, с любовью укутывали верные слуги, уже больше походили на саван. На щеки кардиналу осторожно наложили румяна, чтобы скрыть невероятную бледность лица. Волосы, сильно поредевшие за время болезни, аккуратно причесали. В камине теплился огонь — только он и освещал спальню, где находились врачи и исповедник его высокопреосвященства, погруженный в молитвы. Королева-мать оставалась у изголовья умирающего только до полуночи. Утомленная долгими бдениями, Анна Австрийская удалилась в свои покои, велев предупредить ее «при малейшем признаке убыстрения хода судьбы». Король возвратился в Лувр к молодой супруге. В комнате, смежной со спальней кардинала, бодрствовал Кольбер, а вместе с ним Лионн и Летелье.

Дыхание умирающего за стенкой вдруг стало более затрудненным. С каждым вздохом из его груди вырывался глухой хрип. Жизнь покидала тело человека, чья судьба должна была войти в историю Франции. Врачи не успели предупредить Анну Австрийскую, прежде чем кардинал отдал Богу душу. Швейцарские часы на камине были остановлены в то мгновение, когда исповедник его высокопреосвященства закрыл кардиналу глаза на веки вечные. Случилось это в два часа сорок минут утра 9 марта 1661 года.

36 Лувр — среда, 9 марта, четыре часа утра

Нарочный прибыл, загнав коня по дороге из Венсенского замка. Вручив пакет с депешей командиру дворцовой охраны, всадник сообщил ему на словах новость, которую узнал от прислуги, состоявшей при первом министре в Венсене. Капитан гвардейских охранников тут же направился к начальнику королевской интендантской службы, разбудил его и передал новость вместе со срочным извещением. Тот спешно оделся и вышел из служебного помещения в сопровождении двух слуг с заспанными глазами, то и дело поминавших черта, оттого что их подняли на ноги чуть свет. В руках у обоих были подсвечники, чтобы освещать интенданту путь по темным извилистым коридорам Лувра.

Ту ночь его величество провел в близости с королевой. Год назад Людовик XIV решил жениться на испанской инфанте, и причиной тому были очевидные государственные интересы. Этот союз, столь желательный для Мазарини, стал величайшей победой в политических играх старого кардинала, мечтавшего покончить с бесконечными распрями между двумя народами, а заодно — с любовной страстью между юным Людовиком и его, кардинала, племянницей Марией Манчини.

Будущие супруги впервые встретились на Фазаньем острове на франко-испанской границе за три дня до заключения брачного союза. Мария-Тереза, которая была одного возраста с королем Франции, верила, что Людовик полюбил ее всем сердцем: ведь он окружал ее таким вниманием и заботой во время свадебной церемонии, состоявшейся в Сен-Жан-де-Люз 9 июня 1660 года. Однако по возвращении в Париж в августе того же года новоиспеченный супруг вновь воспылал страстью к Марии Манчини. Королева-мать, державшая ухо востро и питавшая симпатию к юной невестке, которая отвечала ей взаимностью, отослала прекрасную Марию подальше от молодого короля. Но и через несколько месяцев Людовик XIV не утратил интереса к новым победам на любовном поприще…

Вечером накануне 9 марта государь неожиданно выразил желание провести ночь со своей супругой. Что вызвало в нем внезапный прилив любви и нежности — агония ли дорогого его сердцу кардинала или сильное желание стать отцом в то самое время, когда судьба намеревалась отнять у него горячо любимого крестного? После ночи любовных утех Людовик XIV не спал, хотя время близилось к утру, и, пристально глядя на спавшую рядом женщину, думал о своем.

«Хоть эта пышка и не вышла ростом да и умом не блещет, — рассуждал он про себя, — но детей она родит мне прекрасивых, это наверное».

* * *

Услышав приближающиеся к спальне шаги, король вскочил с постели. Увидев интенданта, склонившегося перед ним в глубочайшей покорности, он почувствовал, как у него учащенно забилось сердце и от сильнейшего волнения к горлу подступил комок. На депеше, которую интендант вручил королю, стояла подпись Кольбера. Текст депеши был предельно краток: «Его высокопреосвященство кардинал Мазарини смиренно почил сегодня под утро 9 марта».

Человека, которым король Франции восхищался превыше всего на свете, который наставлял его после смерти Людовика XIII и который вместе с матерью его Анной Австрийской служил защитой их сплоченной семье, никогда больше не будет рядом; он уже никогда не поможет добрым советом и не научит, как достойно править государством. Впервые в жизни на плечи юного короля легло тяжелейшее бремя ответственности. Однако в эту минуту душу Людовика XIV, как ни странно, раздирали два противоречивых чувства: с одной стороны, горечь утраты, а с другой — ликование от предчувствия того, что он наконец станет единственным полновластным правителем в своем королевстве.

— Сударыня, — обратился король к проснувшейся Марии-Терезе, — величайшее горе постигло наше государство, мы лишились нашего первого министра. Я немедленно отбываю в Венсен, чтобы отдать необходимые распоряжения. Надо утешить королеву-мать, показать ей сыновью поддержку и любовь, как и пристало правителю в столь скорбный час.

Услышав горькую весть, юная королева разрыдалась, и слезы ее глубоко тронули Людовика, разволновавшегося при виде того, как его супруга выражала чувства, которые ему, королю Франции, приходилось скрывать.

— Господин интендант, прикажите немедленно послать нарочного в Венсен, чтобы предупредить о моем приезде. Пусть он также передаст Кольберу, что я желаю собрать совет министров в узком составе. А мои карета и охрана пусть будут готовы к незамедлительному отъезду.

Покидая столицу той холодной ночью, Людовик XIV под убаюкивавший дробный стук копыт по мостовой размышлял о ближайшем будущем и о том, как ему отныне править королевством.

* * *

Стук копыт по вымощенной брусчаткой эспланаде всполошил мушкетеров, охранявших подступы к Венсену. Людовик XIV спешил заключить в объятия королеву-мать, которая, как ему казалось, пребывала в безутешной печали. Король спешил еще и затем, чтобы показать всем, на что он способен, и хотя в глубине души не испытывал большой уверенности в своих силах, показывать это кому бы то ни было он вовсе не собирался. Войдя во дворец, Людовик заметил, что гвардейцы кардинала в знак траура перевернули ружья дулом вниз. По дороге из Парижа в Венсен к королю присоединились маршалы Виллеруа, Грамон и Ноайль, и сейчас они шли рядом с ним. Анна Австрийская, в окружении находившихся в замке министров вместе с Кольбером, ожидала его в комнате, смежной со спальней, где покоилось тело кардинала.

— Король! — зычно возвестил привратник, распахивая двери.

Появление государя в такой час, да еще при таких обстоятельствах являло собой действительно небывалое зрелище: оно сочетало в себе торжественность придворной жизни и печальную простоту траурного сборища домочадцев. Королева-мать согревалась чашкой шоколада с корицей, сидя в кресле у камина. Лионн беседовал вполголоса с Летелье, Бриенном и Кольбером. Все встали, приветствуя вошедшего короля Франции. Людовик устремился к матери — она тоже успела подняться, чтобы поцеловать сына. Глаза ее воспалились от усталости и пролитых слез.

— Знайте, сударыня, я разделяю ваше горе, — нежно сказал король, заключив мать в объятия. — Представляю, насколько ваше присутствие облегчило крестному страдания, которые он пережил за эти несколько дней перед смертью.

— Сир, — проговорила королева-мать, не в силах сдержать слезы, — королевство лишилось самого преданного своего слуги. И ваш приезд принес нам приятное утешение. Ваш крестный до последнего вздоха вспоминал ваше величество, — сквозь слезы прибавила Анна Австрийская сдавленным голосом.

— Я хочу видеть его, — решительно заявил король.

Его воля показалась всем неожиданной: чтобы король Франции находился возле мертвого тела — такое и представить себе было трудно. Нарушив тягостную тишину, Людовик XIV повторил:

— Я хочу его видеть!

И тогда привратник открыл дверь в комнату, где лежал покойник.

Людовик застыл на месте. Он почувствовал огромное горе при виде неподвижного тела крестного. Как зачарованный смотрел он на постель, освещенную лишь зыбким пламенем свечей в расставленных вокруг подсвечниках. По щекам Людовика текли слезы. Сейчас он переживал самые яркие воспоминания своего детства, проведенного возле крестного. Он слышал голос с особенным выговором, который столькому его научил, и понимал, что отныне ему предстоит в одиночестве идти навстречу своей судьбе.

Стараясь не выдать душевной боли в присутствии окружающих, Людовик XIV простым жестом велел закрыть дверь.

* * *

— Господа, — торжественно объявил король, — сейчас время молитвы. И все же я просил господина Кольбера созвать присутствующих здесь государственных министров у себя в кабинете, куда я всех вас прошу пройти и где вам придется меня подождать.

Мишель Летелье, поняв, что Людовик XIV хочет побыть наедине с матерью, вышел из комнаты, увлекая за собой остальных.

— Сударыня, не желая утомлять вас государственными делами в такой горестный час, я решил ограничиться собранием одних только министров.

Ошеломленная этим заявлением, королева-мать не нашлась что ответить: ведь таким образом ее отстраняли от управления государством, и для нее это стало огромной неожиданностью. В эту минуту Анна Австрийская почувствовала себя одинокой и слабой. Разве после кончины Людовика XIII не она приняла на себя более тяжелое бремя власти, чем ей причиталось, особенно в лихие времена Фронды? Чем мог попрекнуть ее родной сын? — недоумевала она с тем большей досадой, что это заявление обрушилось на нее всего лишь спустя несколько часов после смерти ее милого друга.

Король даже не удосужился выслушать матушку. Он только поцеловал ее в лоб и вышел из комнаты. С досадой в сердце Анна Австрийская спешно направилась в свои покои.

— Я так и знала. Я так и думала, что он отплатит неблагодарностью и захочет показать свой нрав, — сетовала она, пока шла к себе.

37 Венсен — среда 9 марта, одиннадцать часов утра

Ускоряя шаг, чтобы быстрее пройти через сад, отделявший его дом от эспланады Венсенского замка, Никола Фуке не замечал дивного зрелища деревьев с ветвями, все еще покрытыми тончайшей корочкой инея. В тревоге он сжимал кулаки в карманах широкого плаща; зубы у него были стиснуты.

«Черт бы побрал этих тайных агентов и осведомителей, — думал он, — даже не удосужились меня предупредить, прохвосты. И все же почему никто не сообщил мне ни об этом совете, ни о приезде короля? Наверно, просто забыли», — пытался утешить себя он.

Однако от мрачного предчувствия теснило грудь.

* * *

— Сударыня, — с поклоном приветствовал суперинтендант королеву-мать, которая прохаживалась взад и вперед по просторной передней, ведущей в покои короля, — я только что узнал прискорбную весть.

Королева улыбнулась Фуке, обрадовавшись при виде хоть одного светлого лица в череде мрачных ликов этого скорбного утра.

— Здравствуйте, господин суперинтендант. Надеюсь, король соблаговолит вас позвать, — произнесла она каким-то странным тоном.

— Не думаю, государыня, ведь я пришел лишь затем, чтобы преклонить голову перед телом господина кардинала. И тут мне сказали, что король держит совет…

— Причем в узком составе, как вы, должно быть, поняли, глядя на меня.

* * *

В нескольких шагах от передней, в своем маленьком личном кабинете король, стоя у окна, пристально разглядывал вымощенный брусчаткой двор. У него за спиной Лионн, Сегье, Летелье и Кольбер молча выслушивали сухие фразы, которые он произносил отрывисто, с долгими паузами.

— О похоронах поговорим позднее. Что касается дел кардинала, условия завещания должны быть соблюдены в точности, но без излишней огласки. Господин Кольбер, вы займетесь архивом кардинала и потом передадите мне его опись, но только мне одному, и только в устной форме. Что касается правомочий, распределением которых занимался кардинал, то завтра в девять часов, на утреннем совете, — его созовете вы, господин канцлер, — я сообщу, что думаю по поводу новых преобразований, которым нам должно следовать.

С этими словами король резко повернулся к неподвижно стоявшим министрам и добавил:

— Благодарю вас. До завтра.

По-прежнему храня молчание, четверо государственных мужей глубоко поклонились и направились к выходу.

— Кольбер, прошу вас остаться еще на одно слово, — сказал король.

Сдерживая улыбку, Кольбер остановился и пропустил трех остальных участников совета, которые вышли один за другим, не глядя на него.

— Сир?

Людовик XIV сел и несколько смягчился.

— Мой крестный, да хранит Господь его душу, сказал мне, сударь, что я могу полностью вам доверять.

Жестом он пресек робкие попытки Кольбера возразить в ответ.

— Он рассказывал о ваших делах. О тех усилиях, которые вы предприняли, чтобы защитить нас от клеветников и мятежников. Знайте же, я никогда не забываю добро. И потому хочу, чтобы вы рассказали мне о своих опасениях, если таковые у вас есть, а заодно доложили в конфиденциальном порядке о ходе секретных дел, которыми вы занимаетесь. Крестного что-то сильно тревожило последнее время, особенно после пожара и гнусной истории с грабителями… Что-нибудь прояснилось? Насколько все серьезно?

— Не хотелось бы сгущать краски, сир, тем более что для этого пока нет серьезных оснований, — ответил Кольбер. — Однако опасность действительно существует, и не одна, к тому же иные люди, приближенные к власти, смеют тешить себя честолюбивыми помыслами, которые не могут не настораживать. Но позвольте мне продолжить этот разговор, когда мои подозрения подтвердятся и я буду располагать вескими доказательствами как об этих людях, так и об их деяниях. Я делаю все, что в моих силах, чтобы такие доказательства у меня появились.

— Хорошо. Надеюсь, должность интенданта, которую вы займете около суперинтенданта, о чем кардинал вас, наверно, уже уведомил, поможет вашему делу, — загадочно продолжал король.

Глаза Кольбера полыхнули радостью, когда он раскланивался в знак благодарности.

— Идите, у вас утомленный вид. Отдохните немного. В ближайшие недели мне понадобятся все ваши силы.

— Ваша слава, сир, не нуждается в чьей-либо поддержке, — мягко заметил Кольбер, пятясь и не переставая раскланиваться.

Проходя через дверь, человечек поднял глаза и увидел, как солнечный луч, пробившись сквозь оконное стекло, упал на волосы короля, озарив его гордый лик ярким ореолом.

Кольбер шел через анфиладу комнат, ведущую в другое крыло замка, где располагались покои кардинала, и сердце у него билось так сильно, что, казалось, готово было вырваться из груди. Погруженный в сладостные мечты, он не заметил Никола Фуке — тот задержался во дворе, после того как преклонил голову перед бренными останками Мазарини. Взглянув на проходившего мимо человечка в черном, суперинтендант почувствовал, как у него снова защемило под ложечкой.

38 Мон-Луи — четверг 10 марта, пять часов утра

Скрываясь за кустарником, Кольбер терпеливо следил за вереницей силуэтов, спешно перемещавшихся по открытому пространству между постройками в Мон-Луи и расположенной по соседству часовней святого Космы. Всякий раз, когда открывалась резная дверь, которая вела в проход позади хоров. Кольбер получал возможность сосчитать прибывавших. Досада охватила его, когда череда ночных гостей прервалась на несколько минут, однако он удовлетворенно улыбнулся, когда в сопровождении двух факельщиков появился последний гость, явно пребывавший в сильном возбуждении. Кольбер надвинул поглубже капюшон и повернулся к солдату, сидевшему рядом на корточках.

— Их песенка спета. А вы запомните! По моему сигналу, только по моему сигналу. До тех пор велите своим людям быть тише воды, ниже травы. Но сначала пусть они окружат ближайший дом.

Он встал и, на удивление живо для своей тщедушной комплекции, направился к скрытой в тени часовне, вздрагивая при каждом порыве шквального ветра.

Ни единый звук, кроме завываний ветра, не нарушал стылого безмолвия ночи. Крадучись, Кольбер пересек открытое пространство, подошел к двери часовни и замер возле нее. Кругом было тихо. Он приоткрыл темную деревянную створку, утыканную шляпками гвоздей, и тихонько проскользнул в узкий проем.

— Помолимся Господу нашему, дабы милостью своей он открыл нам путь истинный в это смутное время.

Услышав голос, пронзивший тишину, Кольбер застыл как вкопанный. Огромная колонна, за которой он стоял, отделяла его от собравшихся в часовне заговорщиков, не оставивших в целях маскировки никакого другого освещения, кроме пары факелов. Опять наступила тишина, Кольбер затаил дыхание и обратился в слух.

Послышался другой голос:

— Собаке — собачья смерть, тем более бешеной! Само провидение избавило нас от сомнений, устранив злодея. Если о чем и остается сожалеть, то лишь о том, что не мы потрясли умы, собственноручно уготовив смерть проклятому кардиналу!

— Злоба совсем не то, чему учит нас Господь, — продолжал первый голос. — И если мне было угодно собрать вас, после того как объявили о смерти кардинала, то только затем, чтобы велеть вам немедленно прекратить все действия в этот час нового потрясения.

Голос зазвучал тверже:

— Пример Морена призывает нас, братья, вести себя более благоразумно. Бедный наш брат поддался искушению злобой и едва нас не погубил, навлекши на нас подозрения и гнев короля. Мы проклинали Мазарини за то, что он извратил истинное предначертание божественной власти, — укрепить славу Господа нашего на земле. Греша на королевскую власть и возомнив себя бунтарем-праведником, Морен — да смилостивится над ним Господь! — забыл об этом и опорочил наше предназначение. Теперь уже не важно, что он не смог добыть для нас бумаги, подтверждающие богомерзкий союз Мазарини с королевой-матерью. Отныне это почило вместе с кардиналом. Куда важнее другое — убедиться в истинных намерениях короля. Что до меня…

* * *

— Неплохо сказано, господин королевский духовник!

Собравшиеся в изумлении оглянулись на человека, выступившего из-за колонны.

— Измена!

Один из заговорщиков вскочил, выхватив кинжал, но предводитель жестом удержал его.

— На самом деле это разумно, господин королевский духовник, — бесстрастно заметил нежданный гость. — Действительно, советую вам держать кинжалы в ножнах.

Застыв на месте, заговорщики безмолвно разглядывали спускавшегося к ним по лестнице незнакомца.

— Всякое сопротивление бесполезно, господа, если только кто-нибудь из вас не желает умереть смертью мученика. Снаружи стоят две роты гвардейцев, они окружили часовню и без моего особого распоряжения никого отсюда не выпустят.

— Кто вы такой? — осведомился духовник короля.

— Человек, достаточно осведомленный, потому что знаю: это вы пробрались к Морену и навсегда заткнули ему рот. Достаточно осведомленный, потому что знаю не только каждого из вас по имени, но и всю вашу подноготную. Достаточно осведомленный, потому что слежу за каждым из вас и за вашей тайной сектой начиная с сентября прошлого года, с тех пор, как ее разогнали. Достаточно осведомленный, потому что видел, как вы спешно покинули Лувр, едва королю объявили о смерти кардинала. Полно, господа, хватит играть в прятки, — сказал он, сбрасывая с головы капюшон.

— Кольбер!

— Он самый, господин духовник, собственной персоной.

Кольбер взял стул и сел.

— Вот мы и встретились, а после того как представились, можем и поговорить.

— Что вам угодно? — спросил кто-то из заговорщиков.

— Мне угодно не лишать жизни людей, которых я не считаю своими врагами. И вот доказательство: если бы я этого хотел, вы уже сейчас были бы покойниками или вас препровождали бы в какую-нибудь неприглядную тюрьму. И если я того не захотел, то лишь потому, что слышал ваш разговор и понял: вы вполне можете избежать гибели.

Заметив недоуменные взгляды заговорщиков, Кольбер выдержал паузу, после чего продолжал:

— Вы ненавидели кардинала, пусть. Он умер. Вы хотели его погубить, разоблачив его тайную связь с королевой-матерью. Однако он унес этот позор с собой в могилу. Так ради чего теперь бороться?

Человек, обратившийся с вопросом к Кольберу, бросил с презрением:

— Ради того, чтобы заставить кое-кого почитать истину Господа нашего.

Кольбер, смерив его суровым взглядом, спросил:

— А кто здесь враг Церкви? Поверьте, никто из приближенных короля ни о каком святотатстве не помышляет. Напротив, король желает упрочить духовную власть. Хорошо, если мы пошли на откровенность, могу сказать то, что до недавних пор считалось тайной: через несколько дней король намерен обратиться к духовенству с просьбой покарать всякого рода вероотступников и побудить его подписать свод правил, обязующих священников строго почитать не только власть святой нашей матери Церкви, но и короля, наместника Божьего на земле.

Отодвинув стул, Кольбер принялся шагать взад и вперед по залу, поглядывая на присутствовавших.

— Время Моренов прошло. Поэтому не прогадайте. Служите вашему делу. Но не проглядите истинного врага: тот, кто презирает королевскую власть, презирает и власть духовную, на которой та зиждется. На этот счет у меня есть самые серьезные опасения, основанные на веских подозрениях, о которых король сам, лично, — солгал он, умолчав о роли королевы-матери, — хотел со мной поговорить. И все вместе, надеюсь, мы поборем наших врагов. Не дайте слепоте своей лишить Господа нашего борцов, которые ему еще понадобятся, — обведя всех проникновенным взглядом, сказал он напоследок.

Кольбер почувствовал, что сумел поколебать умонастроение обступивших его заговорщиков; он понял, что одержал над ними верх, и его мрачные глаза вспыхнули ярким огнем.

— Выбор только за вами, друзья мои. Либо выйти отсюда без оков и продолжать свою деятельность не таясь, ибо через мое посредничество она будет осуществляться в полном соответствии с волей короля. Либо покинуть эти стены в кандалах и отправиться прямиком в Бастилию, а завтра на эшафот. Слово за вами. Что же вы молчите? Хорошо, — прибавил он, направляясь к выходу, — даю вам десять минут — решайте. Потом я ни за что не отвечаю.

На пороге он остановился, будто что-то вспомнив.

— Да! Вы, отец мой, разумеется, пойдете со мной. Сегодня его величество опять призвал меня в Версаль, так что, полагаю, вам следует присоединиться к своим, тем более что вы можете быть нам очень полезны.

С этими словами Кольбер открыл дверь и вышел.

Не проронив ни слова, предводитель заговорщиков перекрестился и невнятно пролепетал молитву. Закутавшись в плащ, он тоже покинул часовню. Услышав, как у него за спиной скрипнула дверь, Кольбер усмехнулся: он понял, что не только выиграл партию, но и привлек на свою сторону самых верных союзников, обязанных ему жизнью.

39 Венсен — четверг 10 марта, девять часов утра

Положив руки на столешницу зеленого мрамора, Кольбер наслаждался приятным чувством прохлады, исходившей от камня. Краем глаза он наблюдал за теми, кто собрался на первый совет министров в отсутствие кардинала: за Сегье, старым канцлером Франции, прятавшим правую руку под столом, чтобы скрыть ее непроизвольное дрожание; за Летелье, сидевшим с озабоченно насупленным лбом; за Гюгом де Лионном, хранившим, по привычке, напыщенный вид; за Лаврийером, боявшимся любых перемен, притом настолько, что сейчас его взгляд в растерянности метался из угла в угол; за обоими Бриеннами, которых в силу их ничтожности, как ему казалось, все труднее было различать; за Генего, живым воплощением спеси; и, наконец, за Никола Фуке, углубившимся в созерцание аллегорических росписей на наличниках.

При резком звуке распахнувшейся двери Лаврийер вздрогнул, а оба Бриенна устремили на нее ничего не выражавшие взгляды. Только Сегье отреагировал на шум с опозданием, после всех остальных.

Пока они вставали, король успел быстро пройти в комнату. Облаченный в ярко-голубой камзол с белой шелковой перевязью, в широкой шляпе, увенчанной парой белоснежных перьев, он остановился, оперся рукой на трость с набалдашником слоновой кости и обвел присутствовавших напряженным взглядом из-под опущенных век.

— Сударь, — обратился он к канцлеру, не снимая шляпы и не удосужившись сесть, — я велел позвать вас на совет вместе с министрами и государственными секретарями затем, чтобы сообщить вам: до сих пор, согласно моей воле, моими делами ведал господин кардинал.

Трость негромко стукнула о каменный пол.

— Отныне пришло время управлять всем мне самому. Следовательно, необходимость в первом министре теперь отпала. Надеюсь, вы поможете мне советами, если я к вам обращусь.

Присутствующие скромно поклонились.

— Господин де Бриенн, по всем военным делам вы будете встречаться с господином де Лионном. Господин суперинтендант, вам будет оказывать поддержку господин Кольбер — я назначил его интендантом финансов в силу сложившихся чрезвычайных обстоятельств. Господа, о своих делах вы будете докладывать непосредственно мне. Поэтому в ближайшие дни нам с вами предстоит встретиться снова.

Кольбер попытался изобразить учтивую улыбку и почтительно поклониться суперинтенданту, однако вместо улыбки его лицо исказилось в зловещей гримасе, тем более что выпученные глаза так и не смогли скрыть его возбуждения.

— Декорации на сцене меняются, господин канцлер. Я намерен управлять по-другому и моим государством, и моими финансами, и моими торговыми делами, не так, как господин кардинал. Воля моя вам известна. Вам ее и выполнять.

* * *

Король вышел, удостаивая по пути краткой беседой избранных придворных, которых он позвал с собой отдать последний долг кардиналу. В первых рядах был и архиепископ Руанский Гарле де Шанваллон, председатель собрания духовенства.

— Ваше величество велели мне обращаться по всем делам к господину кардиналу, — почтительно заметил он. — Но его больше нет с нами. Как угодно вашему величеству, к кому мне обращаться теперь?

Ухватив на лету лишь последнюю фразу, король повернулся и, взглянув на де Шанваллона с неожиданным вниманием, сказал:

— Ко мне, господин архиепископ, ко мне.

40 Мэнси — четверг 10 марта, полдень

— Господин де Понбриан! Не бойтесь. Я не желаю вам ни малейшего зла.

Человек, вскочивший в экипаж к Габриелю, был в маске. Он улучил мгновение, когда карета, которую в распоряжение Габриеля предоставил Фуке, остановилась, быстро открыл дверцу и сел напротив секретаря Мольера, с изумлением услышавшего от незнакомца свое имя.

— Что вам от меня нужно? Вы кто? — вскричал Габриель, когда карета тронулась дальше по узким булыжным улочкам деревни Мэнси, в нескольких лье[34] от замка Во-ле-Виконт.

— Вы Габриель де Понбриан, сын Андре де Понбриана. Когда вам было пять лет, отец ваш покинул Амбуаз, отправился в Англию, и с тех пор вы не получали от него никаких известий. Ваши мать и дядя говорили, что он умер в Лондоне. Вы живете в Париже на улице Лион-Сен-Поль, — продолжал таинственный незнакомец удивительно спокойным голосом, окончательно сбившим Габриеля с толку. — Вас разыскивает дядя, и за вами следит полиция.

— Да кто вы такой? — раздраженно спросил комедиант.

— Это не так уж важно. Я друг вашего отца, вы с ним похожи как две капли воды. Вам угрожает большая опасность, и я здесь для того, чтобы вас предупредить.

— Вы знали моего отца? Но почему вы говорите о нем в настоящем времени, и какая опасность мне угрожает? — возбуждаясь все больше, спросил Габриель.

— Сейчас это не главное. Сегодня важнее другое: ваша жизнь в опасности. Господин де Понбриан, — ледяным тоном продолжал незнакомец, — не старайтесь во что-либо вникать, не пытайтесь узнать ни происхождение, ни содержание бумаг, которыми вы располагаете.

— Каких еще бумаг? — недовольно спросил юный комедиант.

— Сударь, время не терпит, скоро мы будем в Во. Вы действительно хотите, чтобы я подробно описал зашифрованные бумаги, которые находятся у вас? Может, вы и с господином Баррэмом не знакомы? Не вмешивайтесь во все это. Королевство ожидают решающие, трагические времена. Выбирайтесь из ловушки, куда вы невольно сами себя загнали. Бога ради, забудьте об этих бумагах или отдайте их Баррэму. Так будет разумнее всего. Существуют тайны, которые дороже нашей жалкой жизни!

Карета опять остановилась, на этот раз в начале длинной дубовой аллеи, тянувшейся вдоль имения суперинтенданта. Здесь таинственный незнакомец решил сойти и выпрыгнул из кареты так же внезапно, как и появился.

— Еще увидимся, херувимчик! — крикнул он на прощание, подбежав к дереву, где его покорно дожидалась лошадь, на которую он тут же вскочил. — А пока хорошенько подумайте и будьте осторожны.

Габриель с открытым ртом смотрел вслед удалявшемуся всаднику.

— Херувимчик… Так называл меня дорогой отец! Кто он такой, мой таинственный попутчик? Откуда он все знает? И от чего предостерегает?

Пока юноша терзался нескончаемыми вопросами, карета выехала на величественную аллею, ведущую к парадной лестнице замка Во-ле-Виконт.

Таинственный попутчик Габриеля, мчавшийся во весь опор по Меленской дороге, снял между тем маску и бросил ее на землю. Он был доволен и даже рад, что успел поговорить с Габриелем.

«Мальчишка невероятно похож на Андре, своего отца, — подумал Франсуа д'Орбэ. — Будем надеяться, первое предупреждение заставит его, по крайней мере, быть начеку!»

41 Мэнси — пятница 11 марта, пополудни

Выдающийся художник Шарль Лебрен,[35] отвечавший за убранство замка Во-ле-Виконт, уже с полчаса мужественно терпел холод, стоя у ворот старинного монастыря Карм-де-Мелен.

Наконец со стороны Во-ле-Виконт, расположенного по соседству, появился экипаж, запряженный четверкой лошадей; он остановился возле здания, которое Никола Фуке выкупил в 1658 году у монахинь ордена кармелиток. Из экипажа вышел суперинтендант финансов, а следом за ним — Жан де Лафонтен и Габриель.

— Ну что, любезный Лебрен, как продвигаются наши дела? — осведомился Фуке, взяв художника под руку, чтобы остановить его долгий почтительный поклон.

— Прекрасно, монсеньор, наши ткачи каждый день творят чудеса. Во будет убран так, как вы того желали. К тому же у меня еще одна приятная новость. Производство наше идет своим чередом, так что смею вас заверить уже сегодня: в сроки мы вполне уложимся. Но кое-что хотелось бы показать вам прямо сейчас.

— Господин де Лафонтен, с которым вы знакомы, и этот молодой человек, он со мной, тоже мечтают побывать в вашем «улье». Откройте ваши мастерские, Лебрен, покажите нам свои чудеса.

Они вошли во внутренний двор монастыря, Габриель поразился царившему здесь оживлению и размеренной, четко отлаженной работе, сразу бросавшейся в глаза. Производство было поделено на мастерские и склады. «И впрямь настоящий улей!» — подумал юноша. В одном конце двора под навесом громоздились тюки грубой шерсти, завезенной из овцеводческих ферм королевства, поставлявших сырье высочайшего качества.

— На полную обработку шерсти нужно три дня и семь операций, — объяснял Лебрен. — К вашему сведению, монсеньор, из одного фунта[36] хорошо обработанной шерсти получается три тысячи футов[37] пряжи двойной крутки. Эта волшебная нить превращается в умелых руках наших мастеров в ткань, составляющую плоть и кровь гобеленов.

— Снабжение идет без перебоев? — осведомился Фуке.

— Поначалу, монсеньор, качество шерсти оставляло желать лучшего и тюки приходилось возвращать обратно на фермы. Но теперь, должен заметить, благодаря вашим угодьям на Бель-Иле поставки идут бесперебойно. Ваши фермеры стараются выбирать самые тучные пастбища, — ответил Лебрен.

После красильни гости направились в картонажные мастерские. Там гобелены расписывали путем зеркального наложения рисунка на ткань — размер в размер. Лебрен очень гордился голландскими умельцами, которых он нанял по случаю, о чем ничуть не жалел: они мастерски копировали его живописные полотна, точно перенося их на ткань.

— Взгляните, монсеньор, — с гордостью сказал художник, показав на огромный картон, разложенный на широком столе. — Это портьера, ее эскизы я вам демонстрировал.

Фуке склонился над этим чудесным творением рук человеческих.

— Я восхищен вашим талантом, сударь. А белка посреди картона просто очаровательна — действительно тонкая работа. С нетерпением буду ждать, когда ее перенесут на шелк и хлопок, — это будет подлинным украшением Во.

Габриель тоже был поражен. Три сотни мастеров, все как один, казалось, четко знали всю последовательность действий. Работа была отлажена до тонкостей, как в балете, особенно у ткачей, под чьими пальцами, с удивительной ловкостью переплетавшими нити на ткацких станках, возрождались творения знаменитого живописца. На складах-хранилищах Габриель с удовольствием и восхищением разглядывал и ощупывал сложенные в кипы готовые гобелены, ожидавшие отправки в Во. Здесь-то Лебрен, улучив минуту, и заговорил со своим покровителем о деле, которое представлялось ему довольно щекотливым.

— Монсеньор, вчера я велел передать отчет господину Кольберу по его требованию, но…

— О чем речь? — прервал его Фуке. — Какой еще отчет?

— Мне это тоже показалось странным, — продолжал управляющий, с облегчением почувствовав, что может говорить прямо. — Господин Кольбер потребовал у меня полный отчет о производимых работах. Я потратил два дня на то, чтобы составить подробную, точную опись наших запасов, список мастеров с подмастерьями, кому какое жалованье положено и сколько у нас станков. Я думал, вы все знаете.

— Ни сном ни духом! — вспылил Фуке. — Куда Кольбер сует свой нос? Я здесь хозяин и надеюсь им остаться. Вам не следовало выполнять его требование, не поставив меня в известность.

Габриель стоял неподалеку и ловил каждое слово их разговора. «Так-так, значит, Кольбер продолжает свои происки: сначала Мольера опорочил, теперь взялся за министра — ну и прохвост, сам черт ему не брат, орудует без зазрения совести», — с отвращением подумал он.

— Наши подозрения подтверждаются, — сказал Лафонтен. — Раньше он действовал от имени кардинала, но сегодня, после смерти его высокопреосвященства, вы просто не можете допустить подобных махинаций. Господин суперинтендант, — продолжал баснописец, отводя Фуке в дальний угол склада, — когда вы наконец поймете: этот коварный плут Кольбер делает все, чтобы вас погубить? Уверен, это он уговорил умирающего Мазарини намекнуть королю, чтобы тот упразднил ваше министерство, и с одной-единственной целью — отрезать вам путь к власти. Вы слишком добры, вернее, с вашего позволенья, слишком наивны. Необходимы ответные меры!

Фуке растерялся, услышав о дерзкой выходке Кольбера, посмевшего распоряжаться в его собственном доме. «Лафонтен прав», — решил Габриель, все так же тихо стоявший и сторонке. Взгляд его упал на рисунок, скопированный с герба Фуке. «Вот уж действительно белка набросилась на змею», — вздохнув, подумал он.

— Любезный Жан, конечно, вы правы, — после долгого раздумья сказал суперинтендант, взяв своего друга под руку и направляясь вместе с ним к Лебрену, оставшемуся стоять посреди помещения. — Я незамедлительно попрошу аудиенции у его величества и все улажу. И с королевой-матерью повидаюсь. Благо она, как вы знаете, чувствует ко мне расположение. К тому же надо оговорить с нею срок одного платежа, так что воспользуюсь этим предлогом, расскажу ей обо всем и попрошу совета.

Лебрен, все еще стыдясь за себя, дожидался суперинтенданта с некоторым беспокойством.

— Постарайтесь впредь допускать поменьше художеств в управлении производством, — с улыбкой сказал Фуке. — Я прощаю вас, поскольку под вашим водительством здесь рождаются настоящие чудеса. Вы нас действительно поразили, господин художник. И раз уж искусство составлять описи стало еще одной вашей музой, потрудитесь и для меня написать подробный отчет, такой же в точности, какой вы отправили Кольберу, да поскорее.

Довольный, что все обошлось, Лебрен поклонился.

— Ваших мастеровых как будто плохо кормят. А вы, видимо, требуете от них усердия. Так вот, в знак моей благодарности сделайте им с этой недели надбавку к жалованью — по десятой части от прежнего. Ты что, Габриель? — вдруг спросил он, обращаясь к юноше.

— Я… я только хотел узнать, где живут все эти мастеровые с художниками — для них отведен отдельный дом?

Лебрен насупился. Заметив жест, означавший, что Фуке с радостью обращает к нему этот вопрос, с покорным видом приготовился отвечать, не преминув, однако, бросить на Габриеля взгляд, полный укоризны.

— В общем… — начал он, — все силы мы отдаем производству… И закончить побочные работы поэтому не успели, но…

Фуке прервал его ледяным тоном.

— Да, совсем забыл. Спасибо, Габриель, что задал столь важный вопрос. Он мне о многом напомнил, и я рад. Но это вынуждает меня, господин управляющий, повторить мои распоряжения, что мне совсем не нравится, — с сожалением сказал он. — Я буду вам весьма признателен, если вы приведете в порядок обветшалый гостевой дом кармелиток и разместите там всех людей, — решительно прибавил суперинтендант. — Я больше не могу видеть, в каких условиях живут мастеровые, — хуже животных, и это всего лишь в нескольких лье от моего замка! Черт возьми, господин Лебрен, сколько раз можно повторять: я придаю далеко не последнее значение условиям, в которых живет каждый, кто мне служит!

Габриель устремил на суперинтенданта взгляд, полный восхищения.

— Я самолично за этим прослежу, монсеньор, — ответил Лебрен, понурив голову, — непременно прослежу.

42 Дом Франсуа д'Орбэ — пятница 11 марта, одиннадцать часов вечера

Франсуа д'Орбэ стоял у окна своего просторного кабинета, заложив за спину длинные жилистые руки, и смотрел, как снаружи по брусчатке барабанили крупные капли дождя. Стекавшие по стеклу водяные струи мешали ему разглядеть пустынный двор особняка, освещенный лишь парой ветрозащитных фонарей по обе стороны портала. Гость его запаздывал, но ожидание, как ни странно, не тревожило архитектора. Он вздохнул, отошел на середину комнаты и увидел в висевшем на стене зеркале собственное отражение. Лицо осунулось, черты огрубели. Франсуа д'Орбэ подошел ближе к зеркалу. «Неужели годы берут свое?» — с легкой грустью подумал он. Царившая в доме тишина, нарушаемая лишь дробным стуком дождя по крыше и окнам, успокаивала. Выйдя из комнаты, он прошел через гостиную и прихожую и в темноте направился в детскую — ощупью, слегка касаясь рукой стены. Отзвуки шагов по плиточному полу потревожили гувернантку — она приподнялась в кровати, стоявшей в передней. Махнув ладонью в знак того, чтобы она не вставала, д'Орбэ, не задерживаясь, прошел к двери в комнату, где спали маленький мальчик и маленькая девочка. Бледные лучи света, пробивавшиеся сквозь решетчатые ставни на окнах в сад, помогли ему оглядеться. Он остановился у изголовий двух кроваток, опустился на колени и подтянул детям одеяла до подбородка.

«Сколько раз, — подумал Франсуа д'Орбэ, — я стоял вот так и смотрел, как они спят»? Один раз — в Риме, другой — в Лондоне… Постоянно в разъездах, годы летели очень быстро, а груз на плечах становился все тяжелее. Ему приходилось все время от кого-то бежать и быть всегда настороже, опасаясь измены и воображая самое худшее. Господи, до чего ненасытна эта страсть! Сколько раз за последние десять лет ему удалось избежать темницы или смерти? Сколько раз он безрассудно рисковал, но так никогда и не открылся близким; даже жена не знала, куда уносили его мысли, когда он часы напролет пребывал в молчаливой задумчивости. «И все-таки мне повезло», — подумал он и на мгновение зажмурился, стараясь прогнать близкие образы, о которых вспомнил. Дети спали крепко. Франсуа д'Орбэ бережно приподнял вялую ручонку сына, осторожно взял деревянную лошадку, в обнимку с которой мальчик заснул, и положил игрушку рядом с кроваткой; потом убрал пряди волос со лба дочурки и с сожалением встал. Голос лакея отвлек его от созерцания. Остановившись в двери, слуга шепотом окликнул:

— Сударь! Сударь! Прибыл ваш гость.

Архитектор вздохнул и последовал за слугой. На пороге оглянулся, бросил на детей долгий взгляд и закрыл за собой дверь, стараясь, чтобы она ненароком не скрипнула.

* * *

Джакомо дель Сарто сидел у камина, поднеся руки к огню. На его лице играли отсветы пламени, подчеркивая бледный оттенок кожи. Его черный плащ, с которого вода капала на терракотовые плитки пола, висел рядом на стуле. Когда вошел д'Орбэ, он с досадой сказал:

— Не успел выйти из экипажа, как промок до нитки.

Дель Сарто поднялся и горячо обнял хозяина дома. Оба сели и стали молча ждать, когда лакей оставит их наедине.

— Итак, — продолжал гость, после того как за слугой закрылась дверь, — что происходит? Я выехал из Рима, как только получил твое письмо. Не думал увидеться с тобой так скоро после нашей последней встречи. Ты основательно меня напугал. Сам знаешь, я не люблю срочных дел.

Д'Орбэ вздохнул и принялся мешать угли.

— У меня не было другого выхода. Мне нужен твой совет, а времени собирать братьев не осталось. Да и не думаю, что сейчас это было бы благоразумно.

Нахмурившись, Джакомо наклонился вперед.

— Неужели все так серьезно?

— Увы, да. Последние дни творится что-то странное. В дело вмешались разные могущественные силы, которые стараются подавить друг друга… Но прежде знай: нашлись потерянные бумаги.

Гость, так и подскочив в кресле, вскричал:

— Что?.. Где?..

— Странная история. Кажется, наши опасения, притом самые серьезные за последние годы, оправдываются: бумаги, которые брат наш Андре, как ты знаешь, был вынужден бросить при побеге, попали в лапы Мазарини. К нашему счастью, прочесть их он не смог. Вскрыть код не удалось. Болезненная подозрительность Мазарини сыграла нам на руку, ведь он боялся только одного: поверить тайну кому бы то ни было — вдруг другие открыли бы ее раньше него… Словом, пес издох, так ничего и не узнав…

— Но бумаги, — прервал его дель Сарто, — как они выскользнули из когтей Мазарини, и у кого они теперь?

— Сейчас расскажу. Довольно забавная вышла с ними история. Какие-то сектанты решили поджечь дворец Мазарини и под прикрытием пожара что-то выкрали. Не скажу точно, на что они положили глаз, но знаю — они ненароком прихватили и наши бумаги, а потом потеряли, когда уносили ноги. Нашел бумаги один паренек, случай свел его с Фуке, и Никола взял его под свое крыло… Паренька я узнал сразу, как только увидел, хотя сначала даже не знал, как его зовут: он оказался вылитый отец.

Джакомо, похоже, история заинтересовала — он сел глубже в кресло и сложил ладони.

— Значит, и ты догадался, — продолжал д'Орбэ, поднимаясь. — Конечно, это сын Андре, Габриель де Понбриан, к нему и попали наши бумаги. Странная ирония судьбы, ты не находишь? Пятнадцать лет назад отец чудом спасся от смерти и потерял документы. Пятнадцать лет мы дрожали от страха, не зная, куда они подевались, и единственной гарантией нашей безопасности был оберегавший их код. И вдруг провидение или что там еще — как хочешь, так и назови, — словно забавы ради толкает второго Понбриана в этот гадючник, причем в то самое время, когда мы уже почти у цели…

— Можно изъять у него бумаги, ничего ему не говоря?

— Боюсь, это не так-то просто. По словам Баррэма, — а он оказался, как всегда, не в меру разговорчив, но, слава Богу, хоть догадался меня предупредить, — к нему вдруг нагрянул этот паренек, невинный, точно ангел, и попросил расшифровать бумаги, на которых была не зашифрована только подпись. Наш малый понял, что это единственная ниточка, способная вывести его на родного отца. Конечно, я мог заставить его молчать, — мрачным тоном проговорил д'Орбэ, — такая мысль, признаться, приходила мне в голову. Но у меня не было права. Вот почему я решил посоветоваться с тобой.

— А Никола? Нельзя упускать из виду главного. Он-то что говорит?

Д'Орбэ покачал головой.

— Я беседовал с ним. Это вторая причина, по которой я тебя вызвал. Судя по последним сведениям, после смерти Мазарини молодой король решил оставить свои забавы и взять бразды правления. Он больше не желает иметь при себе первого министра. Для наших планов это не очень хорошо. Лучше бы король оставался ручным, на что мы и рассчитывали во время последней нашей встречи в Риме, — так было бы куда проще. Но, сказать по чести, я думаю, в свете этих событий нам стоит поспешить. Я уже распорядился, чтобы с работами в Во не затягивали. На то есть все основания. Чем дольше мы будем ждать, тем труднее нам придется с королем. Действуя быстро, мы, напротив, воспользуемся отсрочкой — пока слова короля не перешли в дела. И тогда все получится, благо появилась надежда, что через молодого Понбриана мы снова заполучим ключ к Тайне и сможем прочесть свитки, которые скоро доставят из Рима. А с таким козырем на руках Никола сумеет убедить короля, непременно сумеет.

Франсуа д'Орбэ сел напротив ночного гостя, посмотрел ему прямо в глаза и прибавил:

— Думаю, действовать нужно этим летом, не позже, как только получим свитки и ключ, чтобы их прочесть. Впрочем, без риска не обойтись. А ты как считаешь?

— Тебе судить, Франсуа, — мягко ответил Джакомо. — Но сначала постарайся добыть формулу. И для этого, — добавил он, — тебе, думаю, придется отправиться в Лондон. Все остальное обсуди с Никола — разрешаю.

У Д'Орбэ отлегло от сердца.

— Я ждал, что ты так скажешь. И если совсем начистоту, почтовые лошади уже заложены до самого Кале. Так что я отправлюсь немедленно. Хоть это и против правил безопасности, но игра стоит свеч.

Великий хранитель Тайны кивнул и едва заметно улыбнулся. Взяв д'Орбэ за обе руки, он крепко их пожал, встал и потянулся за плащом.

— Я пробуду здесь еще пару дней. Прения в Сорбонне и частная консультация. Так что мое появление в Париже никого не удивит.

Через шесть часов, не успели первые проблески зари осветить каменный двор, еще не обсохший после пролившегося накануне дождя, Франсуа д'Орбэ спустился по лестнице в полном дорожном облачении. Миновав переднюю, он подумал о крошках, спавших за дверью, и прибавил шагу.

43 Охотничий домик в Версале — воскресенье 13 марта, семь часов вечера

Последние лучи солнца меркли над лесом, освещая редкими розоватыми отсветами лишь пышные облака на горизонте. Через окошко безымянной кареты, прибывшей за нею на окраину Сен-Жерменского предместья, Луиза де Лавальер, точно зачарованная, любовалась этим зрелищем. Стараясь унять дрожь в руках, она наслаждалась закатом всю дорогу из Медона до заболоченной долины, где приютился версальский охотничий домик. Когда за поворотом показалось прямоугольное приземистое строение, лицо девушки омрачилось.

— А я-то думала, он большой, — прошептала она.

Луиза почувствовала, как от столь дерзких слов на лице выступила краска. Перед глазами возникло лицо короля — дивный образ ее девичьих грез с того дня, как две недели назад она в церемониальной суете была представлена его величеству и получила от него записку, на которую не посмела ответить, затем — вторую, третью… и так до тех пор, пока не вскрыла последнюю, настоятельно требовавшую свидания. «Сегодня я буду охотиться в Версале и смею надеяться, что вы соблаговолите составить мне компанию в этом прибежище, которое я унаследовал от отца и люблю совершенно особенной любовью; там же мы с вами могли бы и отужинать. Если вы решите оказать мне эту милость, будьте в пять часов на окраине Сен-Жерменского аббатства, где вас будет ждать экипаж. Я не нуждаюсь в срочном ответе и не смею просить вашего согласия, когда простого «может быть» вполне довольно, чтобы наполнить мое сердце надеждой…» — пятый раз повторяла она про себя строки из последнего послания. Все, даже отсутствие подписи, трогало ее, волновало и радовало, обещая необыкновенное романтическое приключение. При этом, однако, она не могла избавиться от угрызений совести, оттого что ни словом не обмолвилась об этих письмах Габриелю. Впрочем, последнее время Луизе казалось, что его что-то гнетет и заставляет держаться отстраненно, а на ее вопросы о причинах резкой перемены он решительно отказывался отвечать.

Последний толчок — и карета остановилась у въезда в небольшую кипарисовую аллею, вернув девушку к действительности. Спускаясь с подножки, Луиза заметила, что уже наступила ночь.

— Осторожней, сударыня, земля здесь неровная, — сказал лакей, освещавший ей дорогу.

От холода ее пронзила дрожь, и она набросила на голову меховую пелерину. В свете фонаря в дальнем конце аллеи проступили очертания охотничьего домика. Ступив на грунтовую дорожку, Луиза будто вернулась в свои детские грезы, когда ей чудилось, что она вот так же идет навстречу прекрасному принцу, готовому избавить ее от тягот провинциальной анжуйской жизни и унести далеко от родного дома и от гнетущей действительности, полной тоски, которую она если с кем и делила, то лишь со своим верным другом Габриелем…

— Ты же мальчик, — говорила ему она, — и можешь идти куда глаза глядят, можешь отправиться на войну или стать пиратом… А мне и ждать-то нечего.

Как она плакала, когда однажды он исчез без следа!..

Домик был сложен из ровных рядов красного кирпича вперемешку с белым камнем из ближайших каменоломен.

— Боже мой, как далеко Амбуаз, — прошептала Луиза, ступив на мощеную площадку перед крыльцом.

* * *

Охота не удалась. Облава продолжалась весь день, но годовалый олень ускользнул, будто вдосталь наигравшись с людьми, лошадьми и собаками, вконец их измотав и не оставив охотникам ничего, кроме горечи утраты. Рассерженный таким исходом, король бросил товарищей и, вымещая свой гнев на коне, погнал его во весь опор через подлесок, полого спускавшийся в долину. Мушкетеров, едва поспевавших за ним, он спровадил за ворота охотничьего домика, приказав им немедленно прислать за ним карету, а пока оставить одного. Прибывший экипаж уехал через некоторое время вместе с кортежем, правда, без короля — Людовик XIV тайком проскользнул в охотничий домик и поднялся к себе в покои на втором этаже. Прошел час, но гнев короля почти не убавился. Людовик XIV так и остался в охотничьем облачении — снял только кожаную перевязь, надел домашний пурпурный шелковый камзол, после того как обмылся до пояса холодной водой, и принялся мерить шагами кабинет, со скрипом ступая по паркету. Услышав через какое-то время скрежет колес кареты и лошадиное ржание, он подошел к окну, откуда открывался вид на лес, вплотную подступавший к аллее, что вела к потайному входу в домик. Прищурившись, чтобы лучше видеть, король разглядел во тьме светлое пятно — платье Луизы. Она приближалась быстрым шагом, чуть подобрав юбки, отчего казалось, будто девушка не идет по земле, а плывет над нею. Подойдя к домику, Луиза подняла взгляд, и король улыбнулся ей в надежде, что она его заметила. Людовик поймал себя на том, что любуется дивной тонкой шеей, узким лицом и большими ясными глазами. Когда Луиза поднялась на крыльцо, король Франции направился ей навстречу и, выходя из кабинета, машинально глянул в зеркало. Он увидел отражение двадцатитрехлетнего юноши с пламенным взором, в котором уже почти не осталось гнева.

Король вытер губы, отпил глоток вина и поднял глаза на Луизу.

— Как вам перепела? А вино? Оно с вужойских виноградников. Господин Конде оказал мне милость, прислав несколько ящиков, когда я имел слабость признаться, что оно мне по вкусу. Однако вы совсем не едите, — прибавил он, накладывая себе в тарелку одно из многочисленных кушаний, расставленных на столе, накрытом белоснежной скатертью.

— Принц Конде? — прошептала Луиза.

Король улыбнулся в ответ.

— Таков мой удел, мадемуазель, — продолжал он. — Каждый толкует мои слова по-своему и рассчитывает приятно меня удивить, воплотив в жизнь то, что доставляет мне удовольствие, хотя я мог бросить то или иное слово по чистой случайности…

Заметив, как девушка зарделась, король поправился:

— Вот, — сказал он, снимая с шеи, из-под сорочки, ключик на золотой цепочке, — знаете, что это за ключ? Его вручил мне верный друг, однажды подаривший мне настоящее сокровище — какао, доставленное из Индий[38] вместе с пряностями. Он велел изготовить плотно закрывающийся ларчик, запер в нем плод какао и отдал ларчик мне, взяв с меня слово, что ключик я всегда буду держать при себе. Значит, отныне я командор «ордена какао», и без моего ведома вступить в этот орден никому не позволено…

Король едва сдерживался, чтобы не рассмеяться.

— Сам же я, прошу заметить, согласился стать командором в благодарность моему дражайшему другу. Затея с ключиком мне понравилась, ведь теперь я всегда вспоминаю о нашей дружбе.

Какое-то время Людовик молчал, глядя на девушку, завороженную его рассказом.

— А вы что скажете? Быть может, мне стоит прекратить игру, снять ключ с шеи и передать его кому-нибудь на хранение? Не бойтесь, ответьте, король просит у вас всего лишь совета, — нарочито сердясь, настаивал он.

Луиза ласково взглянула на короля.

— Нет, сир, думаю, вам стоит оставить его при себе. Только закажите еще дубликат или два — так будет вернее.

— А вы тонкая штучка! — с улыбкой заметил король. — Впрочем, довольно вам слушать. Расскажите теперь о себе.

— О себе! — воскликнула девушка. — Но, сир, что мне вам рассказать? Родилась я семнадцать лет назад в Амбуазе, жила и росла счастливо, и все благодаря вашему великодушному дядюшке, да хранит Господь его душу, и благодаря его же покровительству меня выбрали фрейлиной вашей будущей невестки. Что тут еще сказать? У меня нет какао, чтобы подарить вашему величеству, да и поддерживать остроумные беседы я не мастерица…

Луиза в волнении смолкла. Король вдруг встал из-за стола, бросив салфетку на тарелку. Заметив, что он по-прежнему улыбается, она успокоилась и тоже поднялась. Людовик обошел стол и сам отодвинул назад ее стул. После того как она ему поклонилась, король молча взял ее за руку и повел в сад. Тучи уже рассеялись, и в ночном мраке сверкали звезды.

— Я люблю, когда воздух влажный и мягкий, — заметил король. — Это напоминает мне детство. Для меня здесь место отдохновения и грез, мечты о чем-то необыкновенном, — признался он, глядя на небо.

Людовик осведомился у Луизы, не холодно ли ей. Она отрицательно покачала головой, а он, не слушая ее, устремился назад в домик, оставив девушку одну в недоумении, но вскоре вернулся с шелковой шалью в руках.

— Мне подарил ее венецианский посланник в подтверждение болтовни, которой он меня потчевал, рассказывал о бессчетных подвигах своих соплеменников в Китае, — тихо проговорил король, набрасывая шаль Луизе на плечи.

— Только вообразите, шелк, прикрывающий вашу спину, одолел тысячи километров, проделав путь из Китая до Версаля, — прибавил он, отступая в сторонку, чтобы оценить красоту ткани.

— Ну вот, я тоже замерз, — сказал он, протягивая девушке ладони.

* * *

Чуть поодаль за королем и его юной гостьей, возвращавшимися в домик рука об руку, наблюдал стоявший за деревьями человек. Подождав некоторое время в своем убежище, он двинулся прочь и скрылся в ночи.

44 Дом Жана Батиста Кольбера — понедельник 14 марта, одиннадцать часов утра

Скрестив руки, Кольбер на мгновение задумался, потом повторил свое распоряжение:

— Левее, еще чуть-чуть!

Работники, доставившие тяжелые античные чаши, передвигали их дюйм за дюймом вдоль стены передней напротив каменной лестницы, что вела на второй этаж.

— Ну вот, — воскликнул новоиспеченный интендант финансов, — так-то лучше!

Подойдя ближе, он выставил вперед ногу, проверяя, одинаково ли расстояние между чашами и шляпками декоративных гвоздей, отделявшими черные мраморные плитки пола от белых. Отступив с довольным видом назад, он еще раз оглядел выстроенную композицию и остался вполне удовлетворен.

— Теперь хорошо, — проговорил он.

Потирая руки, Кольбер поднялся через две ступеньки по лестнице на площадку второго этажа, где громоздился комод.

Работники безропотно следовали за ним.

— Четвертый день возимся здесь без продыху, — прошептал один из них.

— Он, верно, вообще не спит, — простонал другой.

— Пошевеливайтесь! — торопил их Кольбер, подписывая на ходу документы, которые секретарь подсунул ему прямо на лестнице.

— Ах! — воскликнул он, рассматривая бумагу из другой пачки, которую секретарь передал ему напоследок, перед тем как ретироваться так же быстро, как и появился. — Время не терпит, и встречи придется назначать здесь. Тем хуже, — сокрушенно вздохнул он, глянув на комод, которому на лестничной площадке было явно не место. — Продолжим позже.

Кольбер повернул обратно и направился к себе в кабинет на первом этаже, откуда открывался прекрасный вид на сад. Походя он еще раз окинул довольным взглядом перестановку в новом доме. «Моем новом доме», — подумал он. Не дожидаясь, когда парижский верховный суд публично подтвердит законность завещания кардинала, Кольбер стал четыре дня назад полновластным хозяином небольшого особняка по соседству с дворцом Мазарини, где ему милостью его высокопреосвященства было дозволено проживать последние годы. Теперь он придирчиво оценивал в «своем» доме каждое помещение, каждый предмет меблировки. Словно исполнившись свежих сил, Кольбер жертвовал редкими часами сна ради того, чтобы сделать здесь полную перестановку, хотя прежде не уделял личному комфорту почти никакого внимания.

* * *

— Прибыл господин Люлли, сударь, — просунув голову в дверь приемной, объявил Туссен Роз, которого Кольбер живо прибрал к рукам.

Ничего не ответив, Кольбер сделал знак, чтобы его не отвлекали. Проситель подождет. Таково было правило, которое, среди прочих, ввел новый хозяин особняка.

— На чем я остановился? — пробормотал он, протирая глаза, полуприкрытые отяжелевшими от недосыпания веками.

После того как Фуке пришлось распрощаться с мечтой стать первым министром, надо было закрепить достигнутый успех, а именно: взрастить недоверие короля к суперинтенданту финансов, посеянное кардиналом, когда тот был еще жив. Необходимо по возможности лишить Фуке всех связей. «Сейчас это главная задача», — подумал Кольбер, возвращаясь к лежавшему перед ним списку имен.

«А потом надо будет поразмышлять и о том, как обуздать взбалмошный нрав его величества, — задумчиво сказал он себе. — И внести, наконец, ясность в историю с похищенными бумагами, которую рассказала королева-мать. От меня явно что-то скрывают: определенно тут что-то не сходится… Не знаю пока, какую роль здесь играют этот паяц суперинтендант и эта интриганка, но непременно узнаю».

Его рот искривился в плотоядной ухмылке.

«Да и о себе, понятно, тоже не стоит забывать», — подумал он, звоня в колокольчик, принадлежавший раньше кардиналу. Появился Туссен Роз, услышавший знакомый звон.

— Я еще не видел патента вице-протектора Академии изящных искусств, — сказал Кольбер, — о котором мы беседовали с господином Летелье, он обещал прислать его прямо сюда.

— Утром должны доставить, сударь.

— Хорошо. Просмотрю за завтраком. А теперь зовите просителей.

Пока Роз закрывал за собой дверь, Кольбер выглянул в сад, решив, что надо будет и там все переделать.

— Впрочем, деревья растут так медленно, да и времени на это уйдет уйма, — огорченно буркнул он.

При виде глухих стен вокруг небольшого парка он невольно подумал о садах Во, которые соглядатаи в своих отчетах расписывали ему так, что он не мог это читать, поскольку всякий раз приходил в бешенство.

Дверь снова открылась, и Кольбер оторвал взгляд от деревьев, едва пустивших почки.

— Господин Люлли, сударь, — доложил Туссен Роз и посторонился.

Итальянский музыкант вошел, сложившись пополам в глубоком поклоне. Потом сложил ладони и умоляюще протянул руки к Кольберу.

— Ах, господин Кольбер, я в отчаянии!

— Полноте, сударь, полноте, — успокоил его интендант, удивленный таким театральным вступлением. — Чему обязан?

— Со смертью господина кардинала, господин Кольбер, я лишился благодетеля и покровителя, источника моего вдохновения… Кардинал, господин Кольбер… — запричитал итальянец скороговоркой, да еще с сильным акцентом, отчего понять его было почти невозможно.

Кольбер поднял руку, пресекая безудержный словесный поток.

— Довольно, сударь, мне понятна ваша озабоченность, она вполне оправданна, и я разделяю ее вместе со всем королевством. Но скажите на милость, что вам нужно? Чего вам не хватает? Чего вы хотите?

Сбитый с толку резким и холодным тоном Кольбера, музыкант на мгновение оторопел.

— Так вот… — начал он.

«Как я ненавижу его и ему подобных! — думал Кольбер, пока Люлли выдавал длинную череду фраз, рассчитанных на то, чтобы показать, что лично ему ничего не нужно. — С каким удовольствием я их раздавил бы! Какого дьявола кардинал их пестовал? И с какой стати с ними нянчится Фуке?.. Торговля картинами под покровительством Академии изящных искусств даст мне, по крайней мере, монополию — так я смогу и подзаработать! Но этот шут со своими жалобами… Впрочем, раз он просит…»

— Хорошо, сударь, — прервал он итальянца. — Вам угодно заведовать музыкой? Я понял вашу просьбу и, питая к вам всяческое благорасположение, не премину замолвить о вас слово перед его величеством.

Кольбер раздраженно отдернул руку, когда Люлли попытался было ею завладеть.

— Однако придется немного подождать. Я еще должен принести присягу перед вступлением в новую должность.

— С другой стороны, дела кардинала, которые мне поручено уладить, — произнес он, выпятив грудь, — будут занимать у меня немало времени. Не беспокойтесь, я о вас позабочусь.

Люлли открыл рот, чтобы поблагодарить Кольбера, но тот его опередил:

— Не благодарите меня, пока дело не будет улажено. Взамен я не прошу ничего, кроме верности…

Люлли горячо кивнул.

— …безоговорочной, — прибавил Кольбер, глядя музыканту в глаза. — Мы с вами договорились, не так ли?

Опустив взгляд, музыкант еще раз кивнул.

Когда Люлли вышел, на лице Кольбера мелькнула довольная улыбка.

— Лиха беда начало. Человечек хоть и маленький, но все же… Следующая птица будет крупнее, — прибавил он с вожделением, — соблаговолите-ка вызвать господина Мольера, — обратился Кольбер к Туссену Розу, который вернулся, спровадив музыканта. — Желательно до моего отъезда в Фонтенбло, меня ждет король, — с важным видом уточнил он.

Тут его глаза вспыхнули еще ярче — от радости и жестокости.

— Он что, уже здесь? — спросил интендант, снова проглядывая список просителей.

Роз молча кивнул.

— Пригласите господина Эверхарда Жабака! — распорядился Кольбер.

45 Фонтенбло — понедельник 14 марта, одиннадцать часов утра

Фуке ненавидел свой кабинет в здании суперинтендантства финансов, построенном еще при Людовике XIII: оно примыкало к хозяйственному двору и располагалось в нескольких шагах от главного корпуса дворца Фонтенбло. Тем утром он заканчивал нудную работу — подписывал бумаги. Последняя касалась недавнего решения короля превратить церковь Сен-Луи в Фонтенбло в самоуправляемый приход и передать его во владение членам ордена лазаристов.

«Определенно, — подумал суперинтендант, — король теперь занимается всем и вся, а я стал приходским счетоводом!»

Услышав, как часы на фасаде Альбретского дворца пробили одиннадцать ударов. Фуке оторвался от бумаг. Близилось время его аудиенции у Людовика XIV — надо было спешить.

Короля впервые привезли в Фонтенбло, когда ему было десять лет; с тех пор он с удовольствием наезжал сюда, когда искал спасения от тягот придворной жизни в Париже. Желая развеять печаль по поводу кончины крестного, Людовик XIV на этот раз торопился с переездом. Он решил перебраться в Фонтенбло, хотя большая часть мебели, которую обыкновенно доставляли из Парижа перед каждым его приездом, еще находилась в столице. Прибыв накануне, он с утра облачился в охотничий костюм, засунул перчатки за широкий кожаный пояс и наценил свой талисман — длинный охотничий нож. Этим клинком, который Мазарини подарил ему на тринадцатилетие, Людовик весьма искусно добивал красавцев оленей в близлежащем лесу. Войдя к королю в покой следом за первым камердинером. Фуке остолбенел. Король Франции танцевал в полном охотничьем облачении!

* * *

— Проходите, господин суперинтендант финансов, — сказал Людовик, слегка повернув голову, чтобы не сбиться с темпа и не испортить исполняемую фигуру. — Видите, я репетирую «Времена года»,[39] как какой-нибудь бродячий комедиант. Готовлюсь к празднествам, которые устрою здесь нынешней весной.

Не найдясь что ответить, Фуке восхищался грациозной манерой молодого государя, танцевавшего только под ритм, который балетмейстер отбивал тростью по паркету.

— Довольно, — сказал король, достав из кармана кружевной платок и утирая лоб. — Пора и государственными делами заняться — побеседовать с господином суперинтендантом.

Людовик XIV жестом отослал балетмейстера с прислугой и сел в кресло.

Фуке, оставшись стоять перед королем, исполнил, как того требовал этикет, три изящных поклона, троекратно обмахнув пол пером своей шляпы. После того как король кивнул в ответ, он понял, что может говорить.

— Сир, я внимательно слушал ваше величество на большом совете, состоявшемся сразу после кончины его высокопреосвященства, и если испрашивал дозволения говорить с вами сегодня утром, то лишь затем, чтобы уведомить, что надзор за финансами королевства меня сильно удручает. Должен открыть вашему величеству правду из прошлого. В силу необходимости мне порой приходилось нарушать формы и предписания по правлению казной. До вашего величества наверняка доходили слухи об этом.

Удивленный неожиданным откровением, Людовик XIV посмотрел министру финансов в глаза.

— Знайте же, — продолжал Фуке, — я делал все с полного согласия и только по высочайшему повелению кардинала Мазарини. Нам пришлось изрядно рисковать, чтобы подтвердить кредитоспособность нашего государства, особенно после ужасного дефицита наличных денег в 1654 году. Зачастую, сир, хотя вашему величеству это не было известно, мне даже приходилось жертвовать моим состоянием под залог подписи короля Франции. Сегодня вы приняли на себя всю ответственность по управлению страной. И мой долг — сказать вам правду. Я пришел смиренно просить у вас прощения за ошибки, допущенные мной единственно во благо финансовых интересов королевства. Мое преступление в том, что я всегда старался делать как лучше, чтобы защищать моего короля и строго следовать распоряжениям кардинала, вашего крестного, — закончил суперинтендант, склонив голову.

Людовик XIV, казалось, был поражен признанием.

— Что верно, то верно, — ответил он. — До меня доходили нелестные слухи по вашему поводу. Служение государству, как я понимаю, требует безоговорочного самоотречения. И я требую от своих министров полной самоотверженности. Отныне интересы королевства должны преобладать над личными и семейными интересами, господин суперинтендант.

— Охотно разделяю ваше суждение, сир. Сколько раз я говорил то же самое! Вам хорошо известно, как ваш дорогой крестный любил своих домочадцев. И вы сами могли убедиться за последние дни, какими последствиями может обернуться алчность ближних, когда приходит час платить по счетам и делить наследство.

Намекая таким образом на духовную Мазарини, Фуке знал, что бьет наверняка. Король все знал о денежных ухищрениях первого министра, тем более — о той роли, какую сыграл Кольбер, постаравшись скрыть источники богатства клана итальянца. Король отлично понимал: Фуке было все известно о делах Мазарини. Может быть, сейчас подвернулся удобный случай похоронить все это вместе с прахом дорогого кардинала? Знал король и о том, что Фуке никогда его не подводил. Напротив, благодаря расторопности своего министра ему не раз случалось заручаться крупными денежными суммами.

— Господин министр, — сказал король, — ваш поступок делает вам честь. Забудем прошлое, я вас прощаю. Однако на будущее прошу неукоснительно соблюдать установленные правила. И потому приказываю вам отныне прекратить брать кредиты по ставкам ростовщического процента, равно как оплачивать комиссионные по векселям и производить незамедлительные расчеты по любым продажам и прочим непредвиденным сделкам.

— Сир, — ответил суперинтендант, вздохнув с облегчением, — обещаю и впредь служить вашему величеству с таким усердием и такой любовью, на какие я только способен.

— Кроме того, в залог моего доверия, — уже мягче продолжал молодой король, — поручаю вам создать совет по внешней торговле, чтобы обеспечить королевство средствами для борьбы кое с кем из наших соперников-соседей. Займитесь этим с господами Алигром, Кольбером и Лефевром д'Ормессоном и действуйте только во благо королевства. Забудем прошлое во имя величия Франции, — сказал король, вставая, и Фуке раскланялся до самой земли. — А сейчас меня ждет господин д'Артаньян, я спешу загнать молодого и, как уверяет обер-егермейстер, очень бойкого оленя, — бросил Людовик XIV, торопясь покинуть кабинет и скорее присоединиться к товарищам по охоте.

В коридоре Фуке встретился с Лионном — тот заговорил о своих карточных долгах и опять попросил отсрочить ему выплату кредита. Проявив великодушие — по примеру государя, — Фуке в очередной раз удовлетворил его просьбу. То был лучший способ заручиться поддержкой этого влиятельного члена королевского совета. По дороге к себе в кабинет Фуке, у которого отлегло от сердца, столкнулся лицом к лицу с Кольбером.

— Господин Кольбер, очень рад вас видеть, — весело сказал он. — Его величество поручил мне создать и возглавить совет по внешней торговле. Я предложил ему включить в него вас, помня о вашем пристрастии к морским делам. Несмотря на возложенные на вас важные обязанности, пока еще, впрочем, не совсем определенные, король, тем не менее, согласился с моим предложением. Так что скоро мы с вами снова увидимся, уже по этому поводу, — сказал в заключение Фуке и пошел своей дорогой.

— Весьма польщен, — мрачным голосом ответил Кольбер.

46 Лондон, Вестминстер — среда 16 марта, девять часов утра

Высадившись на берег Темзы, Франсуа д'Орбэ свернул в сторону от реки там, где за изгибом ее русла показался отдаленный силуэт лондонского Тауэра. Дальше он двинулся вверх по улочкам, что вели от грязных набережных к центру города, и не раз возблагодарил небо за то, что знал эти места как свои пять пальцев. Туман, застлавший горизонт с раннего утра, сгущался с каждой минутой, и в противном случае без помощи местных жителей он вряд ли отыскал бы верную дорогу среди петлявших узких улочек, застроенных высокими деревянными домами. Время было беспокойным, и если бы д'Орбэ заблудился, это было бы для него равносильно гибели. Обернувшись, он попытался разглядеть Тауэр, служивший ему ориентиром. Редкие фонари, освещавшие вывески постоялых дворов и кабаков, казались размытыми желтоватыми пятнами. Он опустил голову и прибавил шагу.

Десять лет минуло после их последней встречи, Франсуа д'Орбэ был тогда совсем еще молод и только учился своему мастерству. С тех пор столько всего произошло! У д'Орбэ возникло опасение, что пережитое за эти годы, его постоянные разъезды, новые знакомства и семья, которой он успел обзавестись, охладят их встречу: уж слишком далеко разошлись их пути.

Франсуа д'Орбэ решил снова остановиться, когда прямо перед ним выросла темно-серая громада аббатства. Мгла скрывала не только его высоту, но мешала разглядеть большую часть строения. К своей радости, он, однако, сразу узнал железный портал.

«Туман, наверно, будет еще гуще, — подумал д'Орбэ, перебираясь через ограду, — но сейчас мне это на руку». Он двинулся по дорожке к порталу церкви, а затем вышел на тропинку, которая через несколько шагов свернула к засаженному ивами кладбищу. Не успел он дойти до деревьев, как его поглотила туманная пелена.

* * *

Андре де Понбриан почувствовал, как у него холодеют ноги. Затаившись за деревом, он вздохнул с облегчением, узнав в человеке, вышедшем из тумана, Франсуа д'Орбэ. «Почти вовремя», — подумал он и стал наблюдать, как тот переходит по деревянному мостику через ручей, протекавший мимо надгробий: он пристально следил за каждым настороженным движением своего бывшего ученика. Заметив, как д'Орбэ нахмурил брови, стараясь узнать условленное дерево, он улыбнулся и скользнул следом за гостем.

Франсуа д'Орбэ остановился, приглядываясь к плакучей иве, затем нагнулся, пытаясь разобрать надпись на надгробии, и, услышав за спиной голос, обернулся.

— Это гробница Джона Донна.[40] Мне нравятся его стихи, и я с удовольствием иногда прихожу сюда, несмотря на ранний час и не самую подходящую погоду…

Тот же выговор, та же интонация, немного распевная. Д'Орбэ шагнул вперед и крепко сжал де Понбриана в объятиях.

— Дай хоть поглядеть на тебя, — сказал Андре, пятясь, но не снимая рук с плеч Франсуа. — Глаза у тебя все такие же детские. Правда, кое-где уже прорезались морщинки, а во взгляде появился незнакомый холодный блеск.

От волнения д'Орбэ какое-то время не мог проронить ни слова. «Как же ты постарел», — подумал он, разглядывал седые волосы, почти прозрачную кожу, заостренные черты. Голубые глаза, казавшиеся огромными на изнуренном лице, уже не горели прежним огнем, будто в большом, но изможденном теле сохранились лишь остатки сил, готовых, однако, к последнему бою за жизнь.

Андре де Понбриан первым нарушил молчание:

— Пойдем, Франсуа, пройдемся. Передвигаться мне трудновато, но стоять столбом я не люблю.

Чуть погодя, увидев, что д'Орбэ заметил гримасу боли, искажавшую его лицо всякий раз, когда он ступал на правую ногу, Андре де Понбриан мрачно добавил:

— Теперь, как видишь, так и хожу.

Они немного прошлись вдоль ручья, и д'Орбэ показалось, что он идет бок о бок с тенью. Только по тяжелому, свистящему дыханию старика он понимал, что рядом с ним ковылял живой человек.

— Помнишь, Франсуа, строки Джона Донна: «Кровь и боль, пот и слезы — вот и все, чем земля обладает…»? Иногда, признаться, я думаю — это про меня.

Андре де Понбриан остановился, повернувшись лицом к сумрачной, почти невидимой громаде аббатства. Взгляд его голубых глаз, казалось, пронизывал насквозь туманную завесу.

— Пятнадцать лет, Франсуа, я живу как крыса. Целых пятнадцать лет я не видел семью, не обнимал ни жену, ни детей. Пятнадцать лет я прозябаю, точно какой-нибудь монах-отшельник, боясь накликать беду на головы моих собратьев. Пятнадцать лет укоряю себя в том, что чуть не погубил наше дело, сам спасся, а утраченное так и не вернул.

Когда он снова взглянул на Франсуа, тот заметил в его глазах лихорадочный блеск.

— Странная штука, правда? Я спас свою жизнь, а живу как мертвец, во мраке, никому не нужный. Пробавляюсь тем, что изредка обучаю детишек, как тебя когда-то, зная, что никогда больше их не увижу… И все ради того лишь, чтобы наши планы рушились один за другим, — сокрушенно проговорил он, — как оно случилось в очередной раз здесь, в Англии!

— Обстоятельства пока не самые благоприятные, — сухо отрезал Франсуа. — Да и люди оказались слабы духом, каждый сам по себе, а честолюбия хоть отбавляй.

Андре де Понбриан устало махнул рукой:

— Только мне не рассказывай! Уж я-то знаю правду — зачем ее скрывать? Наши думали: довольно убить короля, чтобы сокрушить твердыню тирании, изменить порядок вещей и судьбу страны. Вот только гибель короля Англии ни к чему не привела, потому что остались его сын и сторонники; хуже того, после его смерти они воспряли силой и духом и подавили разгоревшуюся революцию. Знаешь, почему они в конце концов одержали верх, а попытка покончить с деспотизмом провалилась, и почему на английский престол взошел новый король? Потому что революция не сумела доказать чистоту своих помыслов! Единственное, что она показала всем, так это отвратительную кровь обезглавленного человека. Какое заблуждение — надеяться, что, убив короля, можно забыть об истинных причинах, побудивших покончить с монархией… О, я понимаю нетерпение тех, кто так поступил: очень нелегко следовать истине, не смея ее никому открыть. И будущее обещает быть не менее трагическим: может, пройдут века… да-да, не стоит обольщаться… прежде чем мы наконец поймем: не видать нам победы до тех пор, пока не найдется ключ к разгадке Тайны. Уж я-то хорошо это знаю, потому что заплатил слишком высокую цену за веру в окончательный успех нашего дела, и если пока еще живу, то, может, только…

Д'Орбэ смущенно положил ладонь на руку старика, когда его голос вдруг замер.

— Ну да будет об этом, — вздохнул де Понбриан. — Скажи лучше, зачем пожаловал. Для тебя сейчас совсем не безопасно разъезжать между Парижем и Лондоном. Кроме того, ты можешь навести кого-нибудь на мой след и выдашь не только меня, но и остальных. Впрочем, хотя это торговое общество мне не по душе, сейчас оно как раз кстати, и пренебрегать им не стоит, тем более что под его прикрытием братья могут путешествовать без опаски. Но отчего такая срочность, причем вопреки элементарным правилам безопасности, на тебя это никак не похоже? — закончил он более спокойным тоном, хотя и с явным недоумением.

Они стояли друг перед другом — старик был почти на полголовы выше д'Орбэ.

— Зачем ты пожаловал, Франсуа, спустя десять лет, зачем тебе вдруг понадобился старик Чарлз Сент-Джон, почтенный негоциант, наживший богатство на торговле с Индией?

Д'Орбэ молчал.

— Чтобы поговорить о воспоминаниях, горьких и давних, учитель, — наконец мягко начал он.

И, глубоко вздохнув, продолжил:

— Я приехал не к Сент-Джону, учитель, а к Андре де Понбриану за советом…

* * *

Старик напрягся, словно внутри него вспыхнул огонь.

— Оставьте его в покое!

Андре де Понбриан спокойно выслушал обстоятельный рассказ Франсуа д'Орбэ о сложившемся положении вещей. Слушая, старик обдумывал сильные и слабые стороны нынешней ситуации, стараясь угадать чувства собеседника и не выдать свои собственные. Однако, услышав о том, какую роль во всей этой истории сыграл его сын, де Понбриан преобразился — от его спокойствия не осталось и следа. Он схватил д'Орбэ за лацканы плаща.

— Оставьте его в покое, слышишь! Я хочу с ним повидаться, привези его, и я попробую его отговорить. Достану я вам этот код. К тому же только я один могу его узнать и быстро расшифровать. Я хочу видеть сына! — твердил он, перейдя на крик.

Д'Орбэ показал знаком, что их могут услышать. Понбриан кивнул, но плащ его из рук так и не выпустил.

— Дело это не простое, — оправдывался архитектор. — Вы же сами говорили, что опасность слишком велика, да и враги повсюду. Наш единственный шанс — он не должен ничего о нас знать.

— Привези его, — повторил Понбриан. — Это знак, и мне никак нельзя его упустить. Я так долго ждал. Палачи кардинала Мазарини не успели забить меня до смерти, но память о себе они все же оставили — и не только сломав мне ногу. Не для того сбежал я от этого пса, чтобы умереть, не узнав о том, что же, в конце концов, происходит, — прошипел он, в то время как его глаза загорелись холодным гневом. — Пятнадцать лет, Франсуа, я живу один, как затравленный зверь, — неужели ты думаешь, что от меня теперь никакой пользы? И если мне хочется повидаться с сыном, который был ребенком и остался таким в моей памяти, — разве это преступление?

Он отпустил плащ.

— Я хочу помочь горю, которое им причинил, когда бросил их, а еще хочу помочь нашему братству открыть тайну, которую оно хранит. Если бы не мои ошибки, у братьев наверняка уже все давно бы получилось… Позволь, я объясню сыну, почему он прожил пятнадцать лет без отца.

Заметив как старик пошатнулся, д'Орбэ хотел его поддержать, но тот отстранился.

— Ты был учеником, а я учителем. Ты со мной все так же на «вы». Но теперь я всего лишь обуза, а ты — учитель…

Франсуа д'Орбэ опять протянул руку Андре де Понбриану, и на этот раз тот за нее ухватился.

Пока они брели между надгробий, впервые за утро выглянуло солнце — бледный ореол, едва проглядывавший сквозь белесые полосы тумана.

47 Замок Во-ле-Виконт — среда 16 марта, пять часов вечера

Исаак Барте знал все. Впрочем, такова была его обязанность — все знать. Много лет назад он поступил на службу к кардиналу Мазарини и стал при нем дознавателем по особо важным делам. А с некоторых пор Исаак Барте тайно служил и суперинтенданту — вел двойную игру, полагаясь на хрупкое равновесие между добытыми и предоставляемыми сведениями для первого министра и Фуке. Сейчас он спокойно дожидался хозяина поместья в маленькой гостиной с незавершенным убранством, разделявшей два крыла замка Во-ле-Виконт. Фуке поручил ему собрать полные сведения о юном Габриеле. Агент сработал быстро и, как всегда, с толком. Он точно установил, откуда юноша родом и что он как-то связан с Луизой де Лавальер, хотя утверждать, что она его возлюбленная, он не брался. Самое главное — он узнал, что полиция Кольбера во главе с Шарлем Перро следит за комедиантом, подозревая его в причастности к краже во дворце кардинала. Благодаря широкой агентурной сети, охватывавшей весь Париж, Исаак Барте узнал и тайну нападений на Габриеля. Так, ему стало известно, что библиотеку кардинала подожгли какие-то сектанты, искавшие брачный договор между Анной Австрийской и Мазарини. Они, как и полицейские, считали, что Габриель имел какое-то отношение к истории с пожаром. Исаак Барте был доволен собранным «урожаем» и решил отправиться прямиком в Во-ле-Виконт с подробным отчетом; среди прочего он намеревался сообщить Фуке о последних шагах и действиях Кольбера.

* * *

Между тем Габриель прогуливался по имению, воспользовавшись редкими солнечными просветами в тучах после нескольких дней почти беспрерывных дождей.

Поселившись в Во, он мог наконец разобраться в событиях прошедшего месяца. Габриель только сейчас понял, какая ему угрожала опасность, вздумай он хранить у себя бумаги из папки гранатового цвета, которую наверняка потеряли налетчики, ограбившие библиотеку кардинала. Он постоянно думал о том, как на тех бумагах появилась подпись его отца, и решил во что бы то ни стало раскрыть тайну кодов в безрассудной надежде отыскать следы человека, которого ему так недоставало с самого детства. В глубине души юноша чувствовал, что Андре де Понбриан, быть может, не умер. Однако то, что вся его юность в Амбуазе прошла без отца, вызывало у Габриеля не меньше вопросов, чем у его домочадцев, которых он совсем еще мальчишкой донимал расспросами о без вести пропавшем родителе.

Погруженный в свои мысли, Габриель, гуляя, добрел до мельничного ручья, протекавшего через все имение. Миновав громадную статую Гелиоса, возвышавшуюся над садом, он, к своему удивлению, наткнулся на дверцу, которая вела в хитроумное сооружение, объединявшее несколько прудов в одну систему водоснабжения. Он спустился по узкой железной лесенке и осмотрел сооружение изнутри, уже более тщательно. Там Габриель и нашел подходящее место, где можно было спрятать кожаную папку, поскольку ему совсем не хотелось оставлять ее в своей комнате в замке. «Сдвину этот здоровенный камень, освобожу укромное местечко и спрячу там бумаги», — решил он, осмотрев глыбу со всех сторон. Покончив с этим, он дал себе слово вернуться сюда с наступлением темноты, когда садовый участок покинут работавшие там мастеровые. Обратный путь юноша проделал так же, в задумчивости. Ведь, кроме всего прочего, он с самого утра беспрестанно вспоминал Луизу.

* * *

Заметив Габриеля, Исаак Барте обрадовался нежданной встрече и решил воспользоваться случаем, чтобы испытать юношу — проверить его реакцию.

— Хорошо ли гулялось в саду? — поинтересовался у него подручный Фуке.

— Благодарю, замечательно, — ответил Габриель, удивленный подобным обращением к себе незнакомого человека.

— Вы, по-моему, секретарь господина Мольера? — продолжал Барте.

— Совершенно верно, — подтвердил Габриель, приходя в еще большее недоумение.

— И живете здесь уже несколько дней.

Настойчивость Барте вызвала у Габриеля чувство неловкости.

— Прошу прощения, сударь, но у меня тут еще кое-какие дела, к тому же я не большой любитель играть в «вопросы-ответы».

— Жаль, — как ни в чем не бывало заметил Барте. — Значит, вы не в курсе, что ваш хозяин, даровитый господин Мольер, был вчера вечером у господина Кольбера и перешел к нему на службу? Так что, молодой человек, вам тоже предстоит выбирать, кому хранить верность. Вы меня не знаете, — прибавил он, — а я вас знаю. Я служу господину суперинтенданту, а зовут меня Барте — Исаак Барте. Так что можете на меня положиться, к тому же, замечу без ложной скромности, я слыву самым осведомленным человеком при дворе!

— Мольер перешел на службу к Кольберу! — не веря своим ушам, повторил Габриель. — Этого просто быть не может, ведь он сейчас пишет пьесу для суперинтенданта!

— Выполнять почетный заказ и соблюдать клятву верности Мазарини, мой мальчик, вовсе не обязывает менять лошадей на переправе в угоду политическим ветрам. Вы, похоже, человек простодушный. А Кольбер человек могущественный и скоро станет еще сильнее. За один только вчерашний день он обратил в свою веру Люлли, а потом вашего Мольера!

Габриель был сражен. На карте стояло его актерское будущее в знаменитой труппе. Неужели его детская мечта выйти однажды на подмостки рухнула в одночасье?

— Кстати, есть и другие новости: известно ли вам, что король обзавелся очередной любовницей? — нарочито веселым тоном продолжал Исаак Барте, делая вид, что не заметил, как юноша смутился. — И первое их свидание прошло в строжайшей тайне вчера вечером в Версале.

При этих словах Габриель побледнел, что, конечно, не ускользнуло от внимания подручного Фуке.

— Я своими глазами видел, как девица эта прибыла к нашему всесильному государю, после чего они вдвоем отужинали в задушевной обстановке, — сказал Исаак Барте. — Эта крошка Лавальер довольно нахальная. Не успела прибыть ко двору, как уже запрыгнула на самую вершину.

— Вы это точно знаете? — резко спросил Габриель, хватая за руку осведомителя, не ожидавшего такой бурной реакции.

— Потише, молодой человек, потише. Конечно, точно, тем более что я все видел собственными глазами! Да вы, похоже, ревнуете? Она что, ваша знакомая, эта мадемуазель де Лавальер? — прибавил Барте. — В таком случае прошу прощения, если позволил себе неучтивые слова в ее адрес…

Спохватившись, Габриель отпустил руку собеседника. Подавленный, раздосадованный двойной изменой, он, не сказав больше ни слова, прошел через большую переднюю к себе в комнату. Размышляя о последствиях только что услышанного, Габриель принялся искать в своих вещах сафьяновую папку. Глянув в окно, он заметил, что день уже клонится к вечеру и над огромным садом сгущаются сумерки. Юноша раскрыл папку и еще раз просмотрел пергаментный лист с подписью отца. На его глаза навернулись слезы. Когда он вышел из комнаты, а потом из замка и направился к недавно обнаруженному укромному месту, в душе у него все клокотало от гнева.

«Спрячу эти проклятые бумаги, — твердил он себе, прижимая к груди сафьяновую папку, — и сегодня же вечером выскажу мадемуазель де Лавальер, хочет она того или нет, всю правду в глаза».

* * *

Полная луна освещала замок почти так же ярко, как солнце среди бела дня. Деревья на огромном садовом участке, утонченную гармонию которого породило воображение Ленотра,[41] отбрасывали, наклонясь под ветром, пляшущие тени. Натянув на глаза черную фетровую шляпу и закутавшись в широкий утепленный плащ, Габриель вышел из главного здания и быстрым шагом двинулся к конюшням. Через несколько минут он вывел великолепного, чистых кровей гнедого, крепко придерживая его под уздцы. Он решил обойти мощеные аллеи, на его взгляд, слишком гулкие, и пошел по грунтовой дорожке вдоль служебных построек, сделав, таким образом, небольшой крюк, перед тем как покинуть имение. В такую ясную, холодную ночь при малейшем выдохе всадника и лошади возникало тонкое облачко пара, служившее едва приметным воздушным следом их движения в сторону решетчатой ограды.

Ледяной ветер, стегнувший Габриеля по лицу, когда он пустил коня галопом, немного остудил его гнев. Юноша не мог успокоиться с той минуты, как узнал о тайном свидании короля с Луизой. Для него была невыносима одна только мысль о том, что между ними могла возникнуть близость в уединенном охотничьем домике Версаля. Стараясь побороть огонь, сжигавший его душу, он с радостью подставлял лицо студеному ветру, теша себя надеждой, что нынешним же вечером возьмет судьбу в свои руки.

«Я не собираюсь сидеть взаперти в этом замке, в то время как мое будущее, возможно, решается в столице. Да и потом, — говорил он себе, — слишком многим известно больше, чем мне. Пусть это будет стоить мне мечты о подмостках, но я не успокоюсь, пока не узнаю, что к чему в этой истории».

* * *

Габриель прибыл в Париж довольно поздно и направился прямиком домой к Луизе де Лавальер. Девушка собиралась ложиться спать после того, как провела почти весь вечер в обществе Генриетты, своей молодой госпожи, нуждавшейся в словах утешения и душевной поддержки. Луиза порядком устала от общения с будущей невесткой короля. Габриеля она встретила в простой ночной сорочке, отороченной узким кружевным воротничком. Луиза удивилась и вместе с тем обрадовалась, увидев юношу, и бросилась к нему в объятия.

— Как я рада тебя видеть! — воскликнула она, прижимая его к себе. — Но что привело тебя сюда в такой час? И где ты пропадал все эти дни?

Немного смягчившись от такого приема, Габриель, однако, грубовато оттолкнул юную подругу.

— Я беспокоился за тебя, — сердито бросил он в ответ. — Боялся, как бы ты не замерзла в версальском лесу, или, может, король французский сумел тебя согреть?

Выпад был до того грубым, что Луиза даже не нашлась что сказать.

— Ну, конечно, теперь ты молчишь, — продолжал Габриель. — Думаешь, бедная девочка, Людовик XIV видит в тебе нечто большее, чем очередную куропатку среди своих охотничьих трофеев, а они у него, говорят, довольно богатые!

На мгновение сбитая с толку безжалостной тирадой, Луиза улыбнулась молодому человеку, несколько растерявшемуся, поскольку он не ожидал подобной реакции.

— Неужели вы ревнуете, господин де Понбриан? — спросила она с чуть заметной насмешкой, не сумев, однако, скрыть волнения. — Ты мне явно льстишь. Но скажи, почему ты стал таким злюкой и что тебе известно о моих отношениях с королем?

— Только то, о чем уже знает весь Париж!

— И что именно? — язвительно поинтересовалась она.

— А то, что, едва прибыв ко двору, девица Лавальер уже успела обольстить короля, и только ради того, чтобы потешить свое самолюбие. И то, что недавно в Версале состоялось любовное свидание. Неужели ты посмеешь мне возражать?

— Бедненький мой Габриель, ты решительно ничего не смыслишь в придворных отношениях! Да будет тебе известно, на это свидание я пошла в угоду Генриетте Английской, и не более того… Потом, я вовсе не обязана отчитываться перед тобой, — сделала девушка ответный резкий выпад.

У Габриеля весь гнев как рукой сняло. Дрожащий голос Луизы, слезы, которые она едва сдерживала, хотя они уже навернулись у нее на глаза, краска, выступившая на щеках, — все это служило доказательством ее полной искренности.

— Ты же не знаешь, — продолжала Луиза, — ты даже не представляешь, какой он, когда не на публике.

Девушка в отчаянии махнула рукой и сокрушенно вздохнула.

— О! К чему все объяснения… Не понимаю, с чего ты взял, будто тебе… Неужели ты пришел только затем, чтобы высказать мне все это? — сухо проговорила она в заключение.

Габриель покачал головой, подошел к девушке и взял ее за руки.

— Посмотри на меня, Луиза, — мягко попросил он. — Я говорю это лишь потому, что боюсь за тебя, веришь? Я не виню тебя и не осуждаю. Просто хочу быть всегда рядом с тобой.

Глаза их встретились, мгновение-другое они молчали, потом Габриель продолжал:

— Случилось еще кое-что. Сегодня вечером я узнал, что Мольер вроде бы предложил свои услуги Кольберу. И я подумал: раз ты вхожа к Месье, столь великодушно опекающему труппу театра Пале-Рояль, то, может, через тебя я смог бы узнать об этом подробнее, чтобы сразу рассказать обо всем суперинтенданту финансов?

Луиза улыбалась.

— Значит, девушка, которой порой случается слышать то, о чем говорят в королевских передних, может оказаться полезной, не так ли, господин защитник нравственности? — спросила она. — Снимай-ка плащ и садись.

Девушка набросила на плечи белую шерстяную шаль и, приготавливая горячее вино с корицей, рассказала Габриелю обо всем, что произошло при дворе за последнее время. Ей действительно не раз случалось слышать разговоры брата короля. Так Габриель с облегчением узнал, что король простил Никола Фуке в Фонтенбло и назначил его на высочайший пост в королевском правительстве. С другой стороны, подтвердилась новость о том, что Люлли с Мольером переметнулись в лагерь Кольбера, и это встревожило юношу.

— Мое изгнание еще не закончилось, — сказал Габриель, понимая, что видеться с Мольером для него небезопасно, тем более, когда по его следам идет полиция Кольбера, и потому лучше держаться от мэтра подальше.

— Тебе действительно лучше затаиться, быть все время начеку и главное — крепко держаться Фуке, — посоветовала ему Луиза.

* * *

— Если со мной все же случится беда, — сказал юноша перед тем, как проститься, — я хочу, чтобы ты знала: в парке замка Во я спрятал бумаги первостепенной важности. Они на дне колодца, у подножия гигантской статуи Гелиоса посреди сада. Только ты одна знаешь об этом тайнике и об этих бумагах! Пока я больше ничего не могу тебе сказать, — прибавил он. — Но все равно, верь мне.

Девушка ласково погладила Габриеля по щеке.

— Рада была с вами повидаться и вновь заслужить ваше доверие, господин лазутчик, — шепнула Луиза вслед Габриелю, быстро спускавшемуся по лестнице.

Через мгновение он уже опять скакал по сонным улицам Парижа в сторону обдуваемой холодным ветром дороги, что вела в замок Во-ле-Виконт.

48 Париж, дворец Сите — пятница 18 марта, четыре часа пополудни

«Интендант финансов!» — эти слова не выходили из головы Жана Батиста Кольбера: они звучали опьяняюще-торжественно, точно молитва. Когда подопечный покойного кардинала был приведен к присяге и в его ушах прозвучали эти слова, произнесенные председателем верховного суда, Кольбер почувствовал, как сердце его переполнилось ликованием и гордостью.

«Интендант финансов!..» Сидя на красной, отороченной золотом скамье в большой галерее, тянувшейся вдаль опустевшего зала заседаний, Кольбер, как всегда во всем черном, за исключением блестящего ремня, которым он подпоясался по столь торжественному случаю, все еще боролся с охватившим его волнением. Новоиспеченный интендант финансов закрыл глаза и попытался вспомнить точно, что он чувствовал в те минуты и какое выражение было на лице каждого участника заседания… От сладостных воспоминаний его отвлек звонкий стук шагов по мраморному полу коридора.

— Вы здесь, сударь! — воскликнул Туссен Роз, всплеснув руками. — А я боялся, что вы уехали один или пересели в другой экипаж.

Кольбер окинул его ледяным взглядом.

— Я присел ненадолго, подумать. Что ж, если так необходимо, поехали, — пробурчал он.

— Дело в том, сударь, что у кареты вас дожидается господин Перро, — оправдывался Роз, пока они шли к выходу. — Кроме того, вас хочет видеть господин Летелье — ему угодно переговорить с вами об одном важном деле, касающемся, как он сам мне сказал, безопасности государства.

Кольбер не удостоил его ответом, но в глазах его вспыхнул неприятный огонек. Что за спешность привела сюда дознавателя в такой час? Имя Перро напомнило ему о дурных вестях, приходивших в последние дни и омрачивших его ослепительный триумф.

* * *

— Что-нибудь откопали? — бросил он дознавателю, не сочтя нужным поздороваться.

Перро пробормотал что-то невнятное, придерживая дверцу кареты, пока Кольбер с Розом усаживались.

— Конечно же, нет! — все больше распаляясь, продолжал Кольбер. — Но не мог же он, черт возьми, испариться! Мальчишка наверняка где-то затаился! Так разыщите его! Что мне делать, если этот чертов Мольер даже не знает полного имени своего секретаря, а вы — где он прячется? Самому, что ли, его искать?

Наклонившись к дверце кареты, Кольбер бросил суровый взгляд на застывшего Перро.

— Мне нужны результаты, Перро. И быстро. Отыщите мальчишку, отыщите бумаги… найдите хоть что-нибудь, черт бы вас побрал!

Кольбер со злостью задернул шторку и резким ударом в переднюю стенку кареты дал знак трогаться. Провожая взглядом экипаж, Перро сглотнул подступивший к горлу комок.

* * *

Кольбер глубоко вздохнул. От слов и тона, каким он отчитал Перро, у него во рту остался сладкий привкус. Впрочем, не настолько приятный, чтобы вернулись утраченное спокойствие и радостные воспоминания о сегодняшнем дне.

«Остается понять, что действительно у короля на уме, — размышлял он. — Не нравятся мне ни аудиенция Фуке, ни затея с советом по внешней торговле. Надо бы заручиться более надежными сведениями».

Его неприятное лицо расцвело в широкой улыбке.

«Ну, конечно! Прекрасная мысль! — подумал он. — Вот как можно узнать о намерениях короля, а заодно покончить с делом, в котором Перро увяз по уши, хотя так хорошо его начал!»

С довольным видом он повернулся к сидевшему рядом Туссену Розу и сказал:

— Как только приедем, устройте мне встречу с племянницей кардинала.

— С которой из них? — с опаской осведомился Роз.

Кольбер вздохнул:

— С Олимпией, понятно.

Усевшись поглубже на удобной скамье кареты и закрыв глаза, Кольбер вновь обратился к воспоминаниям о том, как он принимал присягу: «Интендант финансов!..»

А Роз сидел, сложив руки на коленях, и молчал, не смея спросить, как срочно следует устроить требуемую встречу.

49 Мон-Луи — воскресенье 3 апреля, восемь часов вечера

Кольбер узнал дорогу в Мон-Луи. Правда, на этот раз, в отличие от того, что произошло в ночь на 10 марта, он направлялся туда в открытую. Через посредничество Летелье он собирался встретиться с архиепископом парижским, который не был в столице уже лет десять. Возможность повидаться с наполовину тайно вернувшимся во Францию Полем де Гонди радовала Кольбера, тем более что отныне он не пренебрегал ничем в безудержных поисках любой поддержки.

После объявления о смерти своего врага Мазарини бывший фрондер обустроил в Париже собственное посольство. Тем не менее, опасаясь ареста, римский изгой все же попросил прибежища у отца де Лашеза и в его личных покоях теперь ждал гостя. А гость между тем с наслаждением представлял себе, с какой тоской в сердце архиепископ смотрит в окно на предместье города, так давно им покинутого.

* * *

— Сегодня в полдень в Париж пришла настоящая весна, монсеньор, хотя солнце Франции, понятно, не идет ни в какое сравнение с итальянским, — входя в комнату, сказал Кольбер с легкой иронией.

Поль де Гонди медленно обернулся на голос, оторвавший его от раздумий.

— Зима закончилась, господин Кольбер, и солнце теперь светит повсюду, — ответил архиепископ.

После обмена приличествующими случаю любезностями они разместились в креслах друг напротив друга в скромном жилище настоятеля монастыря.

— Дорогой Кольбер, не стану скрывать от вас причину моего приезда. Со смертью Мазарини для королевства настала новая эпоха. По-моему, пришло время отказаться от прошлого, — решительно проговорил архиепископ. — Многие требуют моего возвращения в Париж и просят меня опять занять архиепископское кресло, тем более что оно принадлежит мне по праву!

«Славный малый, а какой самоуверенный!» — подумал Кольбер, стараясь делать вид, что внимает каждому слову Поля де Гонди.

— Хотелось бы верить, что я не имел возможности вернуться в дорогое моему сердцу отечество из-за недопонимания между королем и его святейшеством, — все более уверенно продолжал архиепископ. — Я же со своей стороны всегда хранил верность его величеству. Это, собственно, и заставило меня выступать против финансовой политики кардинала, сопряженной с недопустимыми издержками. Сегодня же изгнание чрезвычайно угнетает меня. Отныне самое заветное мое желание — вернуться в Париж. Зная цену подобному прошению, я готов дать любые гарантии моей доброй воли в отношении короля.

«Вот оно что!» — подумал Кольбер и кивнул, предлагая архиепископу продолжать.

— Одним словом, господин Кольбер, я твердо решил сложить к ногам его величества мои права на архиепископство парижское…

«Замечательно!» — подумал Кольбер, по-прежнему храня молчание, чтобы позволить Полю де Гонди раскрыть и другие свои намерения.

— Разумеется, — продолжал бывший фрондер, — необходимо, чтобы король в знак вновь обретенного доверия ко мне предоставил гарантии, позволяющие бывшему узнику и изгнаннику надеяться на то, что он будет волен перемещаться, как ему заблагорассудится.

— Понимаю, господин архиепископ, — сдержанно сказал Кольбер. — Но вы сами только что упомянули о любых гарантиях со своей стороны?

Удивившись подобной, по меньшей мере равнодушной реакции, Поль де Гонди на мгновение задумался, прежде чем ответить.

— В таком случае мои друзья, чье влияние в королевстве вам известно, будут вам чрезвычайно обязаны.

«Это уже интереснее», — подумал Кольбер, поняв намек на праведников и на их безоговорочную в прошлом поддержку Фуке и его семьи.

— И что дальше? — допытывался человечек в черном, стараясь развить преимущество своего положения.

— Так вот, господин Кольбер. Вы ищете бумаги, похищенные из дворца кардинала. Впрочем, теперь они уже не у тех, кто так или иначе был причастен к их исчезновению.

Кольбер насторожился. «Чертов архиепископ! — подумал он, услышав эти откровения. — Вот, значит, почему он здесь обосновался».

— Однако то, чего вы, понятно, не знаете, касается подлинной сути похищенных бумаг. У меня имеется на этот счет предположение, вполне заслуживающее доверия.

— Я весь внимание, монсеньор, — неожиданно веселым тоном бросил Кольбер.

— В нантской темнице, куда велел заточить меня Мазарини, я сидел в одной камере с человеком, чьего настоящего имени так и не узнал, — пояснил Гонди. — Он отрекомендовался Наумом.[42] У нас было время познакомиться поближе, и могу заверить, человек он был весьма просвещенный и заслуживающий доверия. Я не раз имел возможность убедиться в справедливости его суждений и рассказов. Наум был болен. Чувствуя близкую смерть, он пожелал мне открыться. Не знаю каким образом, но, по его словам, ему удалось продать кардиналу Мазарини какие-то невероятные документы, причем за круглую сумму. А вскоре его арестовали. Он был убежден — кардинал хотел от него избавиться. Умирая, бедняга назвал мне место, где спрятал свои деньги. На его золото я и смог перебраться в Рим и жить там после бегства из Франции, — заключил Поль де Гонди, довольный тем, что оставил Мазарини с носом.

— Что же, — спросил Кольбер, — было в этих «невероятных документах»?

— По его словам, там была формула, с помощью которой якобы можно прочесть некий текст, способный подорвать основы государства и святой Церкви. Больше мне ничего не известно. Наум оказался не очень-то словоохотлив, а кроме того, из-за болезни подолгу находился без сознания. Вы, конечно, не могли не обратить внимания на имя Наум — оно наверняка значилось в бухгалтерских отчетах его высокопреосвященства? — с чуть заметной улыбкой спросил Поль де Гонди.

Кольбер не знал, что ответить. Верно, он припоминал это странное имя — оно стояло против довольно крупных сумм в личных счетах кардинала. Как-то он даже осведомлялся об этом у кардинала, но ответа не получил. Первый министр ограничился тем, что велел ему занести означенные суммы в раздел «чрезвычайные услуги его величеству».

Мало-помалу в голове у Кольбера прояснилось. Что если тревога, охватившая кардинала, когда он узнал об исчезновении бумаг, была связана как раз с утратой тайны, за которую он слишком дорого заплатил этому Науму несколько лет назад?

«Архиепископ, понятно, знает много больше, чем говорит», — подумал Кольбер, все тверже убеждаясь, что Гонди управлял религиозными кругами из Рима и был, вне всякого сомнения, причастен к краже из покоев кардинала.

— Благодарю за доверие, монсеньор, — стараясь казаться как можно более учтивым, проговорил Кольбер, — я буду вашим верным посредником перед его величеством. Представляю, в каком выигрыше окажется королевство, если снова обретет такого человека, как вы. Постараюсь извлечь обоюдную пользу из нашей беседы.

Распрощавшись с изгнанником у дверей дома, Кольбер сел в карету. Когда она тронулась, он залюбовался отдаленными очертаниями столицы, уверяя себя, что, в конце концов, мечта архиепископа парижского о триумфальном возвращении ко двору вполне может осуществиться.

50 Сен-Манде, особняк Никола Фуке — воскресенье 10 апреля, вечером

— Видишь, Луиза, каштаны уже цветут! Прислонясь щекой к окошку кареты, Луиза де Лавальер увидела цветы, казавшиеся ярко-белоснежными в лучах закатного солнца. С наступлением сумерек, когда они выехали за пределы Венсена и покатили по предместью, от повеявшего свежего ветерка пассажирок кареты пронзила дрожь.

«Вот уже и весна, — думала Луиза, — моя первая весна в Париже». Она вновь невольно обратилась мыслями к королю и попробовала представить, как выглядит версальский охотничий домик в это время года…

— Луиза, ты что, спишь?

Луиза вздрогнула, а ее попутчица рассмеялась. Ода де Сен-Совер, еще одна юная фрейлина будущей супруги брата короля, указала пальцем на огоньки, замерцавшие слева по ходу кареты.

— Погляди, соня, это главная башня Венсенского замка. — А там, — добавила она, переведя палец влево, — вон та освещенная факелами аллея ведет прямо к дому господина суперинтенданта!.. Помолимся небу, чтобы скорее состоялась свадьба, и чтобы на нашу улицу тоже пришел праздник, — прибавила Ода, будто собиралась замуж одновременно с Генриеттой Английской.

«Пусть сбудутся ее мольбы, — подумала Луиза, глядя в вечернюю мглу, — ведь у нее ничего нет, кроме титула фрейлины».

Луиза почувствовала, что краснеет, услышав свой внутренний голос, прозвучавший снисходительно, и для приличия поправила на шее колье.

— Подъезжаем, подъезжаем, — сгорая от нетерпения, снова пояснила Ода.

Карета теперь двигалась по аллее, по обе стороны которой выстроились двойной цепочкой лакеи в синих с золотом ливреях; у каждого в руке было по ярко полыхавшему факелу, и вместе они затмевали огни видимой с дороги главной башни располагавшегося неподалеку замка.

* * *

Никола Фуке наблюдал из своего кабинета за тем, как съезжались гости, и думал, что по-хорошему торжество следовало бы отложить. Со дня смерти кардинала и затеянных королем перемен прошел только месяц, и прием устраивали исключительно по желанию жены суперинтенданта — несмотря на то, что она была беременна и наверняка не смогла бы уделить приглашенным должного внимания. Впервые увеселения были ему в тягость. «Ладно, — утешал себя Фуке, относя свое дурное настроение на счет долгих часов, проведенных за трудами, — пора идти к честной компании с радостным видом, несмотря на преходящие неудачи». Между тем он помнил и о другом празднике, единственно желанном, — тот был приурочен ко дню торжественного открытия его замка Во.

На верхней площадке величественной лестницы, возвышавшейся над вестибюлем. Фуке, однако, на мгновение задержался. Гости уже вошли в дом и вереницей потянулись из гостиных в сад, где расположились два камерных оркестра.

«По крайней мере, время пока терпит», — подумал он, стараясь себя ободрить, и, глубоко вздохнув, направился к толпе приглашенных.

* * *

Луиза скучала, хотя с тех пор, как она приехала, прошло едва ли полчаса. В душе она признавала — сейчас ей было совсем не до веселья, каким бы чудесным ни выдался вечер, и сколько бы почетных гостей ни значилось в списке приглашенных. Бенгальские огни, зажженные в начале торжества, порадовали ее лишь на короткое мгновение. Столы, ломившиеся от мясных блюд, пирамид диковинных овощей и фруктов, не пробуждали в ней ни малейшего искушения. А маленькие зверушки, обезьянки и радужные птицы, свободно сновавшие среди гостей, вызвали у девушки лишь мимолетную улыбку. Ода куда-то подевалась, и Луиза, оставшись в одиночестве, присела на скамеечку возле колонны, увенчанной античным бюстом из черного мрамора.

— Скучаете по своему любезному комедианту, мадемуазель де Лавальер?

Вздрогнув от насмешливого тона, девушка с рассерженным видом повернулась к обращавшемуся к ней человеку.

Перед ней с едва приметной сардонической улыбкой стоял сам хозяин дома Никола Фуке. Удивленная Луиза встала, собираясь сделать реверанс, и подумала, что его ирония не лишена доли правды: сейчас ей действительно не хватало Габриеля, этого безрассудного ревнивца…

— Молодость сопряжена с опрометчивостью, не находите? — продолжал суперинтендант. — Вам скучно в Париже, а ему в Во, насколько я могу судить по тому, что наблюдаю. Хотя он не смеет этого показать — воспитание не позволяет — и к тому же обладает актерскими талантами, прочесть все, что у него на душе, так же легко, как открытую книгу.

Уловив в глазах Луизы тень недоверия, Фуке подошел к ней ближе.

— Не бойтесь, мадемуазель, Габриелю хотелось, заручившись моим покровительством, оказать мне любезность, и он поведал обо всем, что вас с ним связывает: рассказал о себе, о том, где родился, и как прошла его юность. Я желаю ему только добра. Однако, помимо опасностей, угрожающих ему со всех сторон, что и побудило его покинуть Париж, боюсь, существуют еще происки господина Кольбера в отношении неблагодарного Мольера, способные осложнить актерскую будущность Габриеля, притом весьма серьезно. Я пока не знаю, чем это может обернуться и почему поступки Габриеля де Понбриана, кем бы он ни был, интересуют стольких высокопоставленных особ. Но непременно узнаю. А пока надо быть начеку.

Голос его зазвучал более требовательно:

— Это касается и вас, мадемуазель. Говорят, тысяча шестьсот шестьдесят первый год не обещает ничего хорошего новоприбывшим ко двору. Поэтому берегите себя, — посоветовал он ей вполне серьезно. — Иные игры бывают куда опаснее, чем кажется, а гадючник порой распознаешь, только когда на него наступишь…

Озадаченная загадочными словами Фуке, Луиза взглянула на него с недоумением:

— Что все это значит, господин суперинтендант?

Фуке окружила группа гостей, и, перед тем как уйти, он легким жестом дал ей понять, что ответить не может. Провожая его взглядом, Луиза почувствовала тревогу.

«Зачем он мне все это сказал? — размышляла она, нахмурив брови, обрамлявшие тонкой линией ее большие голубые глаза. — И что, собственно, он знает?»

Чья-то рука коснулась ее обнаженного локтя, отчего Луиза вздрогнула третий раз за вечер.

— До чего вы пугливы, дорогуша, — мягко проговорила Олимпия Манчини.

Луиза поклонилась, стараясь сдержать смущение, от которого у нее на лице, как она сама почувствовала, начала проступать краска.

— О чем только мечтают юные девы? — продолжала между тем Олимпия, присаживаясь рядом. — Может, поболтаем немного? Вы молоды и пока еще новенькая в нашем кругу, вот мне и захотелось поговорить с вами по-дружески. Двор — мир безжалостный, и понять его довольно сложно, поскольку он полон условностей и манер, больше похожих на ловушки для любого новичка. Лучше не рисковать, бросаясь в одиночку в этот омут, иначе недолго и обжечься… особенно от взглядов волшебных принцев, — бросила она нарочито равнодушным тоном.

Луиза насторожилась. Она ощущала взгляд Олимпии. Только бы ничем себя не выдать!

— Люди как времена года, — продолжала Олимпия, — они переменчивы и непостоянны. Лучше исходить из того, что друзей не бывает, за исключением тех, с кем у тебя общие интересы. Знаю, это может показаться печальным и циничным, ведь у вас девичье сердце, но с моей стороны было бы скверно вас не предостеречь.

Луиза почувствовала на запястье холодные пальцы Олимпии.

— Я хочу быть вашей подругой… я должна ею стать. Самой надежной, самой верной и самой полезной. Я готова хранить все ваши тайны и оберегать их. Хотя поверьте, они мне в общем-то безразличны, — вдруг сухо сказала она.

Луиза молча слушала, и от слов Олимпии ей стало совсем не по себе.

— Действительно, такой дружбе нет цены, — медленно проговорила Луиза, глядя Олимпии в лицо и стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Только, боюсь, у меня нет средств заплатить за нее.

Олимпия задумалась на мгновение, потом ответила:

— Не будьте глупенькой. Меня интересует только то, что вы видите и слышите, не больше. Давайте просто поболтаем, и все.

— Тайны сродни духам, — сказала Луиза, освобождая руку. — Они превращаются в ничто, когда выдыхаются…

— Вот именно! — почти угрожающе воскликнула Олимпия, чувствуя, как ускользает добыча.

— …и я не могу отвечать только за себя. Позвольте передать ваши слова его величеству? — бросила Луиза, поспешив прочь, не дожидаясь ответа и удивляясь собственной дерзости.

— Проклятье! — процедила сквозь зубы Олимпия. — Она еще поплатится.

Добежав до сада, Луиза поднялась на террасу, едва не сбив с ног лакея с подносом. Свежий воздух, насыщенный благоуханием цветов, наполнил ее легкие. Она почувствовала, что вся дрожит.

* * *

Праздник заканчивался. Гости небольшими группами покидали дом суперинтенданта и шли вверх по аллее, вдоль которой с обеих сторон снова выстроились лакеи. Землю понемногу сковывала стужа. Покачиваясь в такт движению кареты, катившей по вязкой грунтовой дороге, не успевшей просохнуть после вчерашнего дождя, Луиза плотнее укутывалась в шаль. Рядом с ней дремала Ода, она все больше склонялась набок, и голова ее в конце концов легла на плечо Луизы. В ушах у Луизы отдавалось назойливое поскрипывание колесных ступиц. Прислушиваясь к нему, она старалась отвлечься, но никак не могла забыть встречу с Олимпией. Слова племянницы кардинала, казалось, прилипли к ее коже точно густое сливовое варенье, которым она когда-то лакомилась вместе с Габриелем. «Как же давно это было», — подумала она… Луиза вспомнила едва прикрытые угрозы в слащавых речах Олимпии, явно знавшей о ее связи с королем. Злонамеренные люди могут истолковать превратно их отношения и попрекать ее на каждом шагу, поэтому ей необходимо чье-нибудь могущественное покровительство, а заручиться им проще и безопаснее, если поверять покровителям все, что говорит и делает король.

Луиза спрашивала себя: может, лучше сказать «нет», чем вообще ничего не говорить? Как бы то ни было, молнии, сверкнувшие в глазах Олимпии, означали одно: иного выхода у Луизы нет.

— Завтра, увидимся завтра, — прошептала она, чувствуя, как ее одолевает сон.

Когда кучер пустил лошадей по дороге, пролегавшей через парижские предместья, и главная башня Венсенского замка скрылась за горизонтом, никакой шум больше не нарушал тишину внутри кареты, где царил полный мрак.

51 Сен-Манде, особняк Никола Фуке — воскресенье 10 апреля, после праздника

Дом суперинтенданта покинули последние гости. Прислуга принялась расставлять по местам мебель и посуду и убирать буфеты в многочисленных гостинных. Никола Фуке не хотелось идти в спальню, тем более что беременность жены лишала его плотских наслаждений. Он пригласил к себе в рабочий кабинет Франсуа д'Орбэ и Жана де Лафонтена отведать портвейна, который ему поставляли ящиками. Они сидели втроем и беседовали непринужденно и весело. После нескольких недель, полных тревог и неопределенности, связанных с состоянием здоровья кардинала, а потом с перестановками, произведенными Людовиком XIV в правительстве, суперинтендант чувствовал, что все встало на свои места. Его действия в Фонтенбло и дарованное ему прощение государя, похоже, развеяли все подозрения, которые коварный Кольбер старался посеять в душе короля.

— Видели, — сказал Лафонтен, — как он напыжился, когда давал присягу, точно лягушка, решившая стать размером с быка?

Подобное сравнение привело Фуке в восторг.

— Конечно, видели, дорогой Жан! Лягушка, захотевшая раздуться, как бык, чем не сюжет для басни, — садитесь и пишите, благо тонкостями сложения басен вы владеете в совершенстве! А то за последнее время уж на гербе нашего досточтимого господина Кольбера заметно отощал, — прибавил суперинтендант. — С тех пор как меня поставили во главе совета по внешней торговле, наш славный малый заверяет меня в своей преданности при всяком удобном случае. И при каждой встрече осыпает слащавыми поздравлениями.

— Монсеньор, остерегайтесь ужей, прикидывающихся, будто дремлют на солнце, — заметил д'Орбэ, с удовольствием пригубив портвейн. — Змея куда коварнее лягушки!

— Правда ваша, дорогой д'Орбэ.

Суперинтендант откинулся на спинку кресла. Он подумал о нежной и прекрасной мадемуазель де Лавальер и пожалел, что так и не смог закончить с нею давешний разговор.

— Интересно, что понадобилось Олимпии Манчини от девицы Лавальер?

Можно было подумать, что, глядя на Фуке, Франсуа д'Орбэ читал его мысли.

— Ничего хорошего, ясное дело, тут не жди, — ответил Лафонтен. — Бедняжка так и сжалась в комок, когда та до нее дотронулась.

Суперинтендант закрыл глаза и, казалось, не слушал, о чем говорят его собеседники. Наконец он очнулся и сказал:

— Через несколько дней мне придется отправиться в Лондон, надо уладить кое-какие важные финансовые дела. В мое отсутствие я полагаюсь на вас, господа, — проследите, чтобы на строительстве не было перебоев. Дорогой Жан, отчитайте Лебрена, ведь он так и не доставил обещанные гобелены, из-за этого большую часть декоративных работ в замке пришлось приостановить. А вас, д'Орбэ, я попрошу проследить за работами в саду и парке; по-моему, с заполнением водоемов тоже запаздывают. На дворе уже апрель, и довольно, черт возьми, списывать все огрехи на заморозки! И, наконец, проследите, чтобы не тянули с посадкой деревьев и растений, которые я вам показывал, к лету они должны расцвести, — прибавил Фуке, обменявшись понимающим взглядом с архитектором.

При упоминании об отъезде суперинтенданта в столицу Англии в голову Франсуа д'Орбэ пришла одна мысль.

— Будьте покойны, монсеньор, я сам прослежу, чтобы удвоили бригады мастеровых и наверстали отставание за зиму, — обещал архитектор. — Я только вчера был на строительстве и могу вас заверить: работы продвигаются. Однако, позвольте заметить, в Во меня беспокоит совсем другое.

— О чем это вы? — нахмурившись, спросил суперинтендант.

— О юном Габриеле, которого вы взяли под опеку. По-моему, он пребывает не в самом добром расположении духа.

— Вы уверены? — продолжал Фуке, понимая, к чему клонит д'Орбэ, который, не желал утруждать Лафонтена, решил сам переговорить с суперинтендантом. — Что с ним такое?

— Думаю, узнав об измене Мольера, он распрощался с мечтой о театральных подмостках. Да и вынужденный отъезд из Парижа, похоже, ему в тягость. В его годы прелести сельской жизни быстро надоедают. Надо бы ему сменить обстановку, — деликатно прибавил архитектор.

— А не взять ли вам его с собой в Лондон? — без обиняков предложил Фуке Лафонтен.

На это архитектор, собственно, и рассчитывал. Он уже представлял себе, как обрадуется старый его учитель Андре де Понбриан, когда увидит своего сына.

— Прекрасная мысль! — сказал суперинтендант и рассмеялся, приятно поразившись хитроумию д'Орбэ. — Хорошо, возьму нашего голубка с собой в Лондон. Хотя и не обещаю, господа, что туманная Темза его порадует!

52 Лувр, рабочий кабинет Кольбера — пятница 15 апреля, шесть часов вечера

Заложив руки за спину, Кольбер с мрачным видом расхаживал по своему кабинету, машинально ступая по линиям узора на большом ковре перед рабочим столом. По обе стороны стола в глубоких креслах, обшитых ярко-синей тканью, с не менее озабоченным видом сидели брат короля герцог Орлеанский и Олимпия Манчини. Герцог теребил толстыми пальцами в кольцах зеленые ленты, украшавшие его белый шелковый камзол.

— Тем не менее, — говорил он визгливым, ноющим тоном, — отказавшись сегодня отправиться с братцем на охоту, я рассчитывал на другие вести — отвечающие нашим надеждам…

— Мне нравится, что вы говорите о «наших надеждах», монсеньор, — сказал Кольбер, продолжая расхаживать по ковру и глубоко вздыхая, чтобы скрыть раздражение. — Прежде всего потому, что это слово мне льстит, поскольку я недостоин того доброго отношения, которое вы мне выказываете, поверяя свои тревоги. Кроме того, я усматриваю здесь наш общий интерес, вернее вывод, к которому мы пришли разными путями. Вы считаете, что мадемуазель де Лавальер науськивает против вас вашу будущую супругу и даже может оклеветать вас перед королем. Вполне разделяю ваши опасения, к тому же мне и самому это не нравится, поскольку задевает вашу честь. Вы также считаете эту девицу своенравной. Я и тут с вами согласен. У юных придворных дам голова и впрямь частенько идет кругом. Но тем хуже для нее. Мы предоставили ей полную возможность, — добавил он, взглянув на хранившую молчание Олимпию. — Она не пожелала ею воспользоваться. Тем хуже для нее, — повторил он. — Со своей стороны добавлю, — сказал он, перестав наконец кружить по ковру и снова устремив острый взгляд на Олимпию, — у меня есть более серьезные опасения.

— Точно говорю, я сама видела, как она долго беседовала с суперинтендантом в Сен-Манде… — подтвердила молодая женщина в ответ на безмолвный вопрос Кольбера.

— И даже слышали, как они упомянули имя одного молодого человека, некоего Габриеля, — прервал ее Кольбер, — того, чья близость к отъявленным заговорщикам, угрожающим безопасности государства, очень меня настораживает, тем более что он бесследно исчез сразу после того, как встретился с глазу на глаз… с суперинтендантом Фуке! Вы правы, монсеньор, — продолжал он, повысив голос, — все это слишком затянулось. Факты налицо, притом безрадостные. Теперь нужно действовать. И без промедления. Надо кончать с этим. Мои люди из-под земли достанут этого Габриеля вместе с…

Кольбер вдруг осекся и махнул рукой, давая понять, что в двух-трех словах всего не расскажешь.

— Впрочем, это другая история. Словом, они непременно его отыщут. Вместе с тем, однако, надо сделать все возможное, чтобы оградить короля от мадемуазель де Лавальер. Иначе говоря, ее нужно устранить, — зловещим тоном заключил он.

— Что это значит? — с тревогой спросил брат короля.

— А то, — сказал Кольбер, приближаясь к Олимпии, — что посланница мира отныне станет вестницей войны.

Взглянув на насупившегося принца. Кольбер ухмыльнулся.

— Вас еще не было на свете, монсеньор, когда это произошло, но вы, наверно, знаете о злоключении, постигшем вашу мать, да хранит Господь ее душу.

Заметив недоумение в глазах принца. Кольбер назидательно продолжал:

— Узнав как-то, что она сообщает в письмах к своей испанской родне о делах и поступках французского короля, отец ваш Людовик XIII хотел развестись с ней и даже устранить ее. На свое счастье, она заручилась крепкой поддержкой ныне покойного кардинала Мазарини, да хранит Господь и его душу. Словом, то, что произошло тогда, может повториться снова. Если только у мадемуазель де Лавальер вдруг не появится покровитель под стать кардиналу!

— А что если и она замешана в заговоре? — воскликнул брат короля, сообразив вдруг, что к чему.

— Вот-вот, — согласился Кольбер. — Теперь наша беседа стала более конструктивной, — заметил он, обращаясь уже к Олимпии.

Та встала и, сделав им обоим реверанс, направилась к двери.

— Значит, вы полагаете, трудность преодолима? — спросил принц.

— Не полагаю, а знаю наверное, — доверительно ответил Кольбер. — Монсеньор, самое большое достоинство таких женщин, как Олимпия, состоит в том, что они все понимают без лишних слов… когда дело касается предмета их ненависти. Думаю, она ловко все устроит. И поможет ей чисто женское воображение.

Брат короля только молча кивнул в ответ.

53 Лондон, Букингемский дворец — пятница 22 апреля, пять часов пополудни

Терпеливо дожидаясь вместе с Фуке торжественной минуты в зале приема послов, Габриель поднял взгляд, посмотрел на перемычку огромного камина, которую подпирали два бородатых великана, и невольно издал возглас изумления.

— Ну и ну! — воскликнул он, показывая суперинтенданту на высеченный на камине герб.

Фуке, обратив взгляд наверх, улыбнулся.

— Что вас так поразило, мой юный друг?

— Там… это… по-французски, господин суперинтендант, — выдавил из себя Габриель, показывая на девиз. — Там написано: «Позор тому, кто дурно об этом подумает»![43]

— Я тоже заметил, — равнодушно сказал Фуке. — Это всего лишь девиз короля и его семейства. Впрочем, именно это выражение отчасти вменяли Карлу в вину противники и убийцы его отца… Всему-то вы удивляетесь, но я вам не секретарь, а простой школяр, — мягко осадил он Габриеля.

Двери распахнулись, и в зал вошла королевская свита во главе с королем Англии Карлом II. Габриель удивился силе духа, исходившей от всего облика короля, медленно шедшего к забранному пурпуром помосту, на котором возвышался трон, увенчанный гербовым щитом с резными львами — символами Англии.

«Он еще совсем молод, — подумал Габриель, — ненамного старше французского короля. И меня».

Церемония происходила согласно протоколу: король принимал знаки почтения от иностранных посланников — испанского, австрийского, французского, — поглядывавших друг на друга и явно недоумевавших, зачем их столь любезно вызвали к новоиспеченному королю, едва успевшему взойти на престол. Габриель решил, что эта неопределенность и вызвала в зале натянутую, холодную и строгую атмосферу. Хотя не исключено, что все дело в подозрительности, — тут же изменил он свое мнение, заметив у помоста многочисленную стражу, внимательно осматривавшую гостей в поисках оружия, спрятанного, возможно, в складках платья.

— Габриель, Габриель!

Услышав свое имя, произнесенное шепотом, юноша оглянулся, когда Фуке уже выступил вперед и, раскланявшись перед Карлом II, передал ему послание французского короля.

Сначала Габриель разглядел только тучную фигуру в углу зала рядом с боковой дверью, в нескольких шагах от себя.

— Габриель! — шепотом окликнула его опять грузная тень.

«Знакомый голос», — подумал Габриель, медленно двигаясь на зов и стараясь не потерять из поля зрения Фуке.

— Кто меня звал? — спросил он шепотом.

Кто-то схватил его за запястье и резко потянул в сторону двери. Габриель не смог сдержать возглас удивления.

— Господин Баррэм!

Математик знаком велел ему говорить тише.

— Тсс! Никаких имен. Ни слова больше, идите за мной.

— Что вы тут делаете? — спросил Габриель, не двинувшись с места. — И куда меня тащите?

Баррэм бросил на него строгий взгляд.

— Перестаньте наконец задавать глупые вопросы, тем более не к месту и не ко времени! Я успел заметить, что за вами водится такая привычка.

Габриель стоял не шелохнувшись.

— Во имя Господа, Габриель, идите скорее за мной, — опять поторопил его Баррэм. — У нас очень мало времени, иначе ваше отсутствие заметят. Вам, кажется, хотелось узнать, что в тех бумагах, которые вы мне показывали… — прибавил он уже чуть слышно.

Фуке все еще говорил с королем, и, поколебавшись миг-другой, Габриель кивнул, показывая Баррэму, что готов следовать за ним.

«Странный он какой-то», — думал юноша, поспешая за толстяком.

54 Лондон, дом Андре де Понбриана — пятница 22 апреля, половина шестого вечера

Человек, называвшийся Чарлзом Сент-Джоном, не находил себе места. Он не мог сосредоточиться ни на пухлой расчетной бухгалтерской книге, отражавшей деятельность его скромной торговой конторы, ни на улице, за которой он обычно рассеянно наблюдал, когда у него не клеились дела. После того как Баррэм сообщил, что вечером устроит ему долгожданную встречу с сыном, уставшего старика охватила лихорадка.

«Я не видел его целых пятнадцать лет. Какой он теперь? Как поведет себя? А если спросит, где я пропадал, что ему сказать в ответ?» — задавал себе одни и те же вопросы изгнанник, смирившийся однажды с мыслью, что больше никогда не увидит своих родных и близких.

Контора Чарлза Сент-Джона располагалась в небогатом квартале и занимала три этажа. На первом помещался склад с товарами от морских торговых компаний, с которыми изгнанник вел дела. Приемкой, отправкой и хранением товаров занимались двое приказчиков. Торговля служила старику надежным прикрытием и позволяла разъезжать повсюду, не вызывая ни малейших подозрений. К тому же коммерция была единственным источником его доходов. На втором этаже размещались жилые помещения, простенькие, но уютные. Рядом со спальней хозяин торговой конторы обустроил себе рабочий кабинет, служивший ему и библиотекой. За пятнадцать лет изгнанник собрал солидную коллекцию книг, в основном поэтических. Он и сам пробовал писать и даже хранил несколько рукописей собственного сочинения, но публиковать их никак не решался.

Подойдя к окну, он увидел, как возле его дома остановился экипаж. Кучер соскочил на землю, разложил трехступенчатую подножку, чтобы пассажирам было легче спуститься, и махнул рукой, указывая на дом торговца. Сердце у старика забилось еще сильнее. Первым из экипажа вышел Баррэм, следом Габриель. Стоявший у окна старик, столько лет с нетерпением ожидавший этой встречи, вдруг растерялся: он буквально окаменел, увидев юношу, совсем не похожего на того «Херувимчика», что остался в его памяти. Устыдившись своей нерешительности, старик сказал самому себе:

— Габриель… мальчик мой!

* * *

— Куда вы меня тащите, в конце-то концов? — возмущался Габриель, удерживая толстяка, уже собравшегося переступить порог торгового дома.

— Вот и приехали. Немного терпения, — ответил математик, заталкивая юношу в переднюю, служившую одновременно приемной. — Идите наверх. Вас ждут, — многозначительно прибавил он, указывая на лестницу.

Габриель поднялся один. На площадке второго этажа он остановился и прислушался, опасаясь, как бы не вышло очередного подвоха. Когда он подошел к приоткрытой двери в одну из комнат, оттуда послышался голос:

— Входи!

Окончательно сбитый с толку, юный комедиант что-то пробубнил в ответ и вошел в рабочий кабинет, где увидел стоявшего к нему спиной седого мужчину с неподвижными, будто привязанными к туловищу руками. Медленно, почти как в театре, мужчина повернулся и посмотрел гостю в лицо. Габриеля поразил блеск бледно-голубых глаз этого человека, юноша смутился и счел необходимым сказать хоть что-нибудь.

— Сударь…

— Рад тебя видеть. Не думал, что когда-нибудь настанет эта минута, — прервал его старик, медленно приближаясь к Габриелю, как обычно подкрадываются к птице, чтобы ненароком ее не спугнуть.

Габриель ощутил все возраставшее волнение. «Этот голос, — подумал он, приглядываясь к старику, — и глаза, и лицо…»

— Вы кто? — пролепетал юноша.

Старик подошел ближе, неловко вскинул руку и хотел взять Габриеля за плечо. Юноша обратил внимание, что у старика дрожат пальцы.

— Как же ты вырос, — мягко проговорил тот.

Габриель заметил, как увлажнились его глаза.

— Вы… — пробормотал юноша, вдруг все поняв, когда человек, называвший себя Чарлзом Сент-Джоном, заключил его в объятия.

— Мальчик мой, дорогой мой мальчик! — радостно воскликнул Андре де Понбриан, прижимая сына к груди.

Целый сонм образов и мыслей нахлынул на Габриеля — поначалу он даже не нашелся что ответить отцу, настолько велики были его волнение и смущение. Отец, о котором у него остались лишь смутные детские воспоминания, отец, о котором он ничего не знал, будучи лишен его крепкой поддержки и добрых советов, родной его отец стоял теперь перед ним в обличье старика. Человек, которого он признал, хотя по-настоящему никогда не знал, казался ему сейчас самым дорогим и вместе с тем чужим.

Молчание продолжалось несколько мгновений. Андре де Понбриан стоял, обняв сына, словно стремился наверстать упущенные годы разлуки. Наконец он опустил руки и попятился, чтобы опять взглянуть на молодого человека, своего сына — юношу с мужественным лицом и со слезами на щеках.

* * *

— Но что вы здесь делаете, и почему у вас другое имя? Зачем бросили нас и заставили думать, будто вас нет в живых? Мне очень хотелось бы услышать от вас объяснения, прежде чем снова принять ваши объятия!

Андре де Понбриан горько усмехнулся, посмотрел на стиснутые кулаки сына и перехватил пламенный взгляд его глаз, все еще красных от слез. Волнение, охватившее юношу вначале, переросло в гнев.

«Вылитый я», — подумал старик.

— Ты прав, малыш, — печально ответил он. — Я пожертвовал вами ради дела, которое превыше всех нас. В сердце я ношу тяжесть ответственности за мое добровольное изгнание, и рана эта не заживет никогда. Теперь ты мужчина и вправе знать правду. Не осуждай меня, пока не узнаешь всего! Я готов ответить на все твои вопросы. Только, может, сначала присядем? — продолжал он, показывая на часть кабинета, отведенную под гостиную. — Сейчас поставлю чай. Как видишь, за эти годы я свыкся с английскими обычаями! — добавил он с напускной непринужденностью.

Андре де Понбриан пригубил напиток и начал рассказ обо всем, что с ним приключилось за последние пятнадцать лет.

— Прежде всего знай: я имею честь вот уже два десятка лет служить одному благородному обществу — в нем состоял еще твой дед, а также его отец и отец его отца. Нас всего четырнадцать человек, мы разбросаны по всему свету, и цель наша — сохранить одну бесценную тайну. Наше святое дело и привело меня сюда, в Лондон, из-за него я так и не смог воссоединиться с вами. Весть о моей смерти должна была оградить вас от опасности, потому что любое предательство могло погубить всю нашу семью. И чтобы удовлетворить твое любопытство, скажу сразу: того, кто предал наше дело, звали Наум. Пятнадцать лет назад он за крупную сумму продал кардиналу Мазарини один документ, где значилось мое имя. Он выкрал у меня эту бумагу — она-то и является ключом к Тайне. К счастью, твой дед обучил меня искусству криптографии, и я успел зашифровать документ. Однако вскоре дело приняло довольно скверный оборот: меня разоблачили, по моему следу пустились ищейки кардинала, и мне ничего не оставалось, как бежать, порвав все связи с прошлым. Понимаешь, дорогой Габриель, чтобы спасти честь Понбрианов и защитить вашу жизнь, я решил никогда больше с вами не видеться и принять обличье Чарлза Сент-Джона.

Габриеля, для которого приоткрылась лишь часть покрова, окутывавшего его детство, била дрожь. У него закружилась голова.

— Но почему? — в изумлении спросил он. — Зачем?

— Сейчас объясню, только дай время, — остановил его отец, — мы так долго этого ждали, мы оба…

Старик подробно рассказал о том, как ему жилось все эти годы в Лондоне, чем он занимался, в каких краях побывал по торговым делам, а потом стал расспрашивать сына о делах семейных.

Слушая, Габриель разглядывал убранство комнаты, стараясь запомнить каждое ощущение, запах, шорох, каждую деталь меблировки. Сколько раз представлял он отца в неведомой обстановке, чаще всего фантастической! Окружающая простота убранства и очаровывала его, и поражала.

Рассказ Габриеля о том, как он бежал в Париж от родного дядюшки-деспота и как поступил на службу к Мольеру, изрядно позабавил Андре — он был счастлив узнать, что его отпрыск оказался отнюдь не робкого десятка. Они еще долго не могли наговориться, стараясь наверстать то, что упустили за пятнадцать лет.

Юноша подробно рассказал отцу о том, как оказался в столице и как благодаря своей невероятной находке угодил в круговерть странных, поразительных событий и обстоятельств, которые в конце концов и привели его в Лондон. При упоминании о Никола Фуке и Франсуа д'Орбэ Андре де Понбриан улыбнулся. Габриель, сгоравший от любопытства, пытался расспросить его о Тайне и о загадочном обществе четырнадцати ее хранителей, но, к своему разочарованию, слышал одни и те же туманные ответы. А ему хотелось знать как можно больше.

— Не пытай меня, сынок, — сказал Андре. — Только посвященным открыты правила нашего общества и суть текста, который мы храним. Ты и так в опасности, тебе и без того известно слишком много. Баррэм, верный мой друг, рассказал мне о бумагах, которые ты ему показывал.

Старик пронзил юношу стальным взглядом.

— Что ты сделал с этими бумагами?

— Они здесь, в Лондоне, у меня в багаже, — ответил Габриель.

— Мой экипаж в твоем распоряжении. Немедленно поезжай за ними и сразу возвращайся. — Потом вместе отобедаем, тем более что нам еще о многом нужно поговорить.

Габриель ушел, сгорая от нетерпения узнать наконец тайну.

— Возвращайся скорее, — напутствовал его старик. — И будь осторожнее.

55 Лондон, дом Андре де Понбриана — пятница 22 апреля, девять часов вечера

Вернувшись к отцу, Габриель застал его за работой в конторе на первом этаже. Вид у Андре был усталый.

— Какое счастье, сынок, что ты быстро обернулся! — радостно проговорил Андре де Понбриан.

— Вот, — ответил Габриель, вручая ему пухлую сафьяновую папку гранатового цвета со знаменитыми бумагами. — Я нашел ее в будке суфлера у нас в театре.

— Сейчас поглядим, — сказал Андре, надевая пенсне. — Да ты садись, сынок, на это понадобится время.

Он извлек из папки пергаментные листы и стал тщательно их просматривать, раскладывая бумаги в отдельные стопки на широком столе красного дерева, служившем ему конторкой. Габриель с восхищением наблюдал за отцом, приглядывался к нему, стараясь заново открыть его для себя. Понемногу он узнавал в нем знакомые манеры и черты, воскрешавшие в его памяти смутные картины из далекого детства.

— Вот так, — наконец сказал старик, потирая глаза. — Как видишь, я разложил бумаги на три категории. А это… — прибавил он с волнением в голосе, указывая на отложенный в сторонку пергамент, — это тот самый документ, который Наум продал Мазарини. Тут на обороте есть моя приписка с моей же подписью — ее ты и узнал.

Андре де Понбриан провел дрожащей рукой по шершавому пергаменту. Потрясенный, Габриель молча наблюдал, как отец старался побороть переполнявшие его чувства.

— Если б ты только знал, что значит для меня этот листок бумаги, — еле слышно пробормотал старик. — Да что там для меня — для будущего всего мира! И вот именно ты возвращаешь его мне…

Сделав над собой усилие и оторвавшись от воспоминаний, он жестом остановил Габриеля, предвосхитив его вопрос об остальных документах.

— А здесь… — продолжал он, указывая на другую стопку, — здесь совсем простые коды, их еще называют итальянскими. При дворе они известны уже давно, поэтому ими перестали пользоваться еще во времена Фронды, когда коды оказались расшифрованы. Насколько я знаю, таким же кодом пользовалась и Анна Австрийская в тайной переписке. На первый взгляд, как я погляжу, это официальные бумаги. Чтобы их расшифровать, много времени мне не надо. Наконец, вот здесь финансовые ведомости — они составлены так, чтобы их не смог прочесть ни один непосвященный. Это своего рода скрытая бухгалтерия — в ней спрятаны хитроумные финансовые махинации, которые его высокопреосвященство проделывал ради собственного обогащения. Смотри, — сказал Андре, пододвигая к сыну следующую пачку бумаг, — тут показано, как ловко взимались тайные ввозные пошлины в Монтеро и Морэ, и все через подставных лиц, наймитов кардинала.

— Теперь понятно, почему так взбеленился Кольбер со своими подручными! — воскликнул Габриель.

— Тот, кто потерял или спрятал эту папку в твоем театре, наверняка знал, что в ней находится, — продолжал Андре. — Но вернемся к бумагам, зашифрованным итальянским кодом. Дай мне пару минут, и я переведу эти бумаги — здесь, как видно, нотариально удостоверенные акты. И речь в них, похоже, идет об очень важной государственной тайне.

Только сейчас, когда отец доставал из ящиков стола странные четырехгранные линеечки, испещренные числами, а потом проставлял эти же числа, только в разном порядке, на разложенных перед ним бумагах, Габриель наконец понял, что за папка волею случая попала к нему в руки.

«Теперь ясно, почему весь мир против меня», — подумал юноша, которому не терпелось узнать правду.

— Господин де Понбриан, вы сидели на настоящей пороховой бочке! — воскликнул после долгого молчания старик, довольный своей работой.

Андре встал, обошел вокруг стола и показал пергамент Габриелю — тот сгорал от нетерпения, пока наблюдал за отцом, изумление которого возрастало по мере того, как он расшифровывал бумаги.

— Итак, перед нами, во-первых, официальное свидетельство о браке, заключенном между Анной Австрийской и его высокопреосвященством кардиналом Мазарини! Понимаешь, сынок? Попади эти документы в руки фрондеров или их сподвижников, думаю, французское королевство постигли бы неисчислимые бедствия. Тем более что этот код — детская забава для всякого, кто мало-мальски сведущ в криптографии!

Габриель был потрясен. Конечно, подобные слухи ходили по всему Парижу, но никто и подумать не мог, как на самом деле просто было заполучить свидетельство о тайном браке между матерью короля и первым министром.

— Но это ничто по сравнению с письмом, приложенным к свидетельству.

Габриель был как на иголках.

— О чем же оно? И от кого?

— От Анны Австрийской, сынок, и адресовано кардиналу Мазарини. А в то, о чем оно, вообще невозможно поверить: письмо это, Габриель, было написано в тысяча шестьсот тридцать восьмом году, то есть двадцать три года назад, и писала его молодая мать после того, как родила ребенка, писала отцу этого ребенка…

— Мазарини… отец короля?

У юноши голова пошла кругом.

— Сынок, — проговорил Андре, — теперь ты посвящен в величайшие тайны королевства и, надеюсь, понимаешь, как важны эти бумаги. Этого вполне достаточно, чтобы разжечь гражданскую войну!

— Что же нам теперь делать?

— Вести себя с предельной осторожностью. Думаю, Кольбер сейчас землю роет, разыскивая бумаги. Твоя жизнь и моя почти ничто по сравнению с этими документами, — потухшим голосом заключил он. — Значит, говоришь, ты пробудешь в Лондоне еще несколько дней? Хорошо, первым делом я утешу моих братьев — скажу, что бумаги снова в наших руках. С этой стороны я не беспокоюсь: как я уже говорил, коды не раскрыты, и расшифровать их никому не под силу, кроме меня. Когда-нибудь я объясню тебе, откуда у меня такая уверенность, — прибавил Андре в ответ на безмолвные вопросы, прочитанные в глазах сына. — Что до тайных счетов Мазарини и его брачного свидетельства, пусть эти бумаги пока будут у тебя. Думаю, особняк, предоставленный вам английским королем, — самое безопасное место во всем королевстве, О том, как быть дальше, мы поговорим перед твоим отъездом.

Габриель почувствовал себя намного увереннее, заразившись холодной решимостью отца. Сейчас он лишний раз убедился, как ему недоставало прежде отцовской защиты.

— Время идет, отец, — сказал юноша, взглянув на стенные часы, показывавшие половину двенадцатого.

— Так ты, наверно, проголодался! Что до меня, я проглотил бы сейчас целого медведя, — сказал Андре и повел Габриеля в комнату на первом этаже, где их ждал холодный ужин.

— Все, что вы мне рассказали, действительно очень занятно, — проговорил юный комедиант и принялся за аппетитную баранью ножку. — Буду молиться, чтобы эти компрометирующие кое-кого бумаги помогли вам скорее вернуться в Амбуаз, — прибавил молодой человек с внезапно нахлынувшим на него чувством, которое он тщетно пытался сдержать.

Андре де Понбриан не смог сдержать слез.

— Я и сам хочу этого больше всего на свете, — произнес он. — Ты представить себе не можешь, как я был счастлив, когда снова тебя увидел! Теперь я стал совсем другим человеком. Сегодня вечером я почти перестал ощущать боль, мучившую меня уже несколько месяцев. Словно мне передались твоя сила и молодость!

Они не могли наговориться — отец и сын, страстно желавшие ближе узнать друг друга после стольких лет разлуки. Габриель пытался расспросить отца о бесценном тексте, который хранило не одно поколение Понбрианов.

В конце концов Габриель впал в глубокую задумчивость.

— О чем задумался? — после короткого молчания спросил отец.

— Разве ты не предполагал и меня посвятить этому делу? Неужели ты не хотел, чтобы и я стал хранителем тайны?

— Поверь, сынок, — проговорил Андре, — если я тебе пока ничего больше не рассказывал о нашей семейной тайне, то лишь потому, что хотел уберечь тебя от опасности. Потерпи немного!

Заметив потухший взгляд Габриеля, старик наклонился вперед и заглянул ему в глаза.

— Значит, хочешь знать правду? Много лет я думал, что эта связь, возможно, прервется. Много лет прожил я отшельником, зализывал раны, проклинал судьбу и желал, чтобы тебя не постигла та же участь. Я надеялся, что на мне прервется связь поколений хранителей Тайны, и ты избавишься от тяжкого бремени… Вот почему я был глубоко потрясен, когда узнал, что именно ты нашел эти бумаги… Не сердись, — устало прибавил он. — Хорошо, пусть будет так! Ты хочешь доказательств? Что ж, я открою тебе один секрет — он будет дороже золота; внимательно слушай, Габриель, что я тебе расскажу, — такое довелось слышать немногим. Я зачитаю тебе перевод документа, который ты нашел. Так что считай, ты уже почти стал одним из наших.

Андре де Понбриан отправился к себе в кабинет и вскоре вернулся с листком пергамента.

Габриель с изумлением выслушал долгий перечень названий каких-то растений и мудреных химических составов.

Закончив читать, Андре де Понбриан улыбнулся.

В час ночи старик решил пойти спать, предложив и Габриелю переночевать у него.

— Можешь устроиться в кресле у меня в кабинете, — сказал отец. — А завтра с утра снова займемся твоими бумагами.

Обрадовавшись предложению, юноша поблагодарил отца и отправился наверх устраиваться на ночь. Однако заснуть Габриель не мог: у него не выходил из головы рассказ отца. Уснул он лишь под утро — вернее, впал в тревожное полузабытье.

56 Лондон — суббота 23 апреля, четыре часа утра

Габриель очнулся от грохота опрокидываемой мебели и не сразу понял, что происходит.

— На помощь!

Сдавленный крик отца не оставил никаких сомнений. Юноша схватился за шпагу, лежавшую рядом с креслом, в котором он спал, и выбежал в коридор. В темноте ему пришлось продвигаться на ощупь, к тому же он не знал расположения комнат. Добравшись кое-как до спальни отца, слабо освещенной бледным лунным светом, он наткнулся в дверях на какого-то человека и едва успел разглядеть тело Андре де Понбриана, распластанное поперек кровати.

— Стой! — крикнул Габриель.

Вместо ответа у него перед глазами сверкнул грозный клинок. Отражая натиск, Габриель понял, что обидчик не один, потому что грохот послышался и с первого этажа. Судя по всему, контору Чарлза Сент-Джона тщательно обыскивали. Вскипев от злости, юноша ощутил прилив сил и попытался избавиться от налетчика. Ловко отпрыгивая и уворачиваясь от ударов противника, он выскочил на лестницу и спустился в просторное помещение, где отец принимал посетителей. Там все было перевернуто вверх дном. Тюки дорогих тканей выпотрошены, ящики с пряностями опустошены. В соседней комнате Габриель увидел нескольких человек: при свете факела они рылись в шкафах, где торговец хранил свою бухгалтерию.

— Попались! — крикнул он и ворвался в комнату.

Не сознавая опасности, юноша скрестил шпаги с четырьмя противниками. Он не забыл уроки, которые дядюшка преподал ему в Амбуазе, и орудовал клинком на редкость искусно, мастерски отражая натиск негодяев. К тому же он обладал поразительной ловкостью: нанес одному из противников глубокую рану в плечо, а вслед за тем лихим выпадом пронзил сердце другого, так что тот даже вскрикнуть не успел.

По приказу раненного в плечо налетчика, выкрикнувшего какое-то слово, оставшиеся в живых подручные бежали, выпрыгнув через окно, которое разбили, чтобы забраться в дом. Габриель решил кинуться за ними вдогонку, но, вспомнив об отце, лежавшем без движения наверху, передумал. Юноша поднял с пола факел и бросился в спальню, где несколько минут назад настиг одного из нападавших. Приблизившись к кровати, Габриель побледнел. На белой ночной сорочке отца, точно против сердца, темнело пятнышко крови.

— Убили! — воскликнул он, вглядываясь в обескровленное лицо старика.

Габриель попытался взять себя в руки. Надо было немедленно возвращаться к Фуке — просить у него защиты. Он направился в кабинет отца, чтобы забрать драгоценные бумаги, которые ему отныне предстояло хранить. Перед тем как спуститься вниз, Габриель напоследок зашел в спальню, где лежало тело Андре де Понбриана.

— Я никогда тебя не забуду, отец, — проговорил юноша сквозь слезы, бросив прощальный взгляд на отца, чья жизнь была полна непостижимых тайн.

Перед уходом Габриель подумал, что надо бы обыскать убитого налетчика, лежавшего в луже крови.

«Кто они такие, эти мерзавцы, и кому служат?»

Во внутреннем кармане камзола убитого юноша обнаружил письмо — и все понял.

Бумага была за подписью Шарля Перро, начальника полиции Кольбера. Агентам предписывалось не спускать глаз «с молодого человека по имени Габриель, пока он будет находиться в Лондоне, и во что бы то ни стало, любыми способами изъять все бумаги, которые будут обнаружены при означенном комедианте».

«Значит, сам Кольбер повинен в смерти моего отца, — в сильнейшем гневе подумал юноша. — Что ж, Кольбер поплатится за это собственной шкурой, даже если мне придется охотиться за ним всю жизнь!»

Прочитав письмо до конца, он узнал еще кое-что: «По выполнении поручения вам надлежит остановиться в Бове, отправить мне с почтовой станции извещение о том, что вы уже во Франции, и, что бы ни случилось, дождаться меня там же».

Сообразив, что к чему, Габриель решил не тратить в Лондоне больше ни минуты и броситься в погоню за убийцами отца.

«Письмо оставлю Фуке, пусть знает, что я возвращаюсь в Париж, — сказал себе молодой человек, покидая дом отца, — а по пути заеду в Бове!»

На смену боли и горю пришла холодная ярость.

57 По пути в Париж — воскресенье 24 апреля

Габриель гнал коня во весь опор. Из Лондона юноша направился к побережью и в последнюю минуту поднялся на борт судна, уходившего во Францию. Наследник Понбрианов хорошо отдохнул и выспался за время перехода и, едва сойдя на берег в Булони, кинулся на ближайшую почтовую станцию, где можно было взять лошадь. Он выбрал крепкого скакуна и, не тратя времени, помчался в Бове.

По дороге Габриель снова и снова вспоминал все, что с ним приключилось за последние часы. Главным воспоминанием было мертвое тело отца. Отныне он думал лишь об одном: первым делом — догнать беглецов и поквитаться с ними, а потом добраться и до главного распорядителя. «Кольбер должен ответить за свое злодеяние, чего бы мне это ни стоило!» — мысленно повторял молодой человек, опьяненный гневом и болью.

* * *

Достигнув наконец Бове, Габриель миновал великолепный старинный собор, построенный четыреста с лишним лет назад, и оказался на почтовой станции, находившейся неподалеку. В этот час народу там было немного.

— Чем могу служить, монсеньор? — осведомился вышедший ему навстречу с глубоким поклоном Сципион Карион.

Почтмейстер был невелик ростом и упитан, а его жизнерадостное лицо определенно внушало доверие.

— Я спешу догнать друзей, — сказал ему юноша, стараясь отвести от себя малейшие подозрения. — Похоже, они меня заждались. А еще мне бы поесть и напиться.

Сципион Карион подхватил гостя под руку и увлек в харчевню, где путник мог утолить и голод, и жажду. Габриель охотно последовал за ним, хотя по-прежнему был начеку и внимательно присматривался к сидевшей за столами публике.

— У меня лучшая кухня в Бове. Госпожа Карион лично колдует у плиты, — гордо заявил почтмейстер, он же хозяин харчевни, усаживая Габриеля за свободный стол у окна.

Оглядев других гостей, Габриель вскочил из-за стола и схватился за шпагу.

— Вот вы где! — воскликнул он, кинувшись к троим сотрапезникам, сидевшим в глубине харчевни.

Удивившись нежданной встрече, бандиты вскочили и, выхватив шпаги, бросились на молодого человека. Завязалась схватка, а хозяин харчевни принялся кричать и причитать:

— Смилуйтесь, господа, пощадите мой дом! У меня, кроме этой харчевни, ничего больше нет, только она и кормит нас с женой и детишками! Заклинаю, ничего не разбейте! — умолял бедняга, в то время как при каждом натиске со столов с грохотом валилась посуда.

И опять ловкость юного Понбриана повергла его противников в замешательство: они были потрясены и неожиданной встречей с ним, и его храбростью.

Несмотря на свое мастерство и проворство, Габриель, однако, оказался в затруднительном положении. Острием шпаги ему слегка зацепили плечо, и юноша решил выйти из боя. Выпрыгнув через распахнутое окно, он оказался на почтовом дворе. Трое его обидчиков тоже ринулись к выходу из харчевни.

— Берегись, он сущий дьявол! — крикнул один из них, бросаясь вдогонку за беглецом.

Они настигли его у собора, и схватка завязалась снова — теперь на ступенях лестницы величественного сооружения.

В конце концов юношу прижали к тяжелой деревянной двери собора, и он решил, что ему конец. Вспомнив отца, которого ему уже не суждено было увидеть, Габриель, однако, воспрянул духом и, ринувшись на обидчиков с новыми силами, насквозь пронзил шпагой одного из нападавших — окровавленное тело покатилось по ступеням паперти. «Хорошо, что кругом ни души», — подумал Габриель, которому хотелось поскорее выкрутиться из этой заварухи. Второго обидчика он уложил, вонзив ему клинок прямо в глаз. Гнев придал юноше силы, и с последним противником он покончил, нанеся ему удар точно в сердце, после чего тот рухнул как подкошенный.

«Дело сделано! — подумал наследник Понбрианов, вытирая окровавленную шпагу о разодранный камзол последней жертвы. — Нельзя терять ни минуты, надо бежать, пока этих мерзавцев не обнаружили».

Убегая подальше от собора, Габриель думал о том, как скорее и незаметнее добраться до Парижа; голова у него шла кругом, точно у пьяного.

«Лиха беда — начало, — сказал он себе, осматривая царапину на плече. — Теперь твой черед, Кольбер!»

58 Париж, дом Жюли — среда 27 апреля, восемь часов утра

Прибыв в Париж, Габриель нашел прибежище у своей верной подруги Жюли. Комедиантка жила одна в скромной каморке под самой крышей, неподалеку от театра Пале-Рояль. Девушка встретила беглеца с удивлением и волнением: она была очень рада снова повидаться со старым другом, так неожиданно оставившим труппу Мольера. Юноша ни словом не обмолвился ей о своих приключениях — не успев приехать в Париж, он завалился спать и проспал почти целые сутки. Первое, что он вспомнил, проснувшись, — мертвое тело отца. Сейчас, как никогда прежде, Габриель был полон решимости отомстить Кольберу. Чтобы не тревожить Жюли, он придумал для нее историю, выставив себя, конечно, героем, и в заключение признался, что теперь ему придется несколько дней прятаться. Девушка поверила ему или, по крайней мере, сделала вид, что поверила. Как бы то ни было, она радовалась счастливому стечению обстоятельств, вынуждавшему Габриеля остаться у нее на какое-то время. Она даже не спросила, на какое именно.

На другой день, вернувшись вечером из театра, где она играла в «Доне Гарсии», Жюли увлекла Габриеля к себе в постель. Юная комедиантка больше не скрывала своих чувств, о которых он, впрочем, догадывался и раньше. Не устояв перед ее чарами, Габриель вкушал все радости, какими она могла его одарить, несмотря на то, что душа его разрывалась от горя.

Каждый вечер, когда Жюли отправлялась в театр, Габриель бродил то вокруг Пале-Рояля, то возле дома Кольбера, придумывая, каким способом лучше прикончить этого негодяя, которого он отныне считал своим кровным врагом. Однажды ему даже удалось разглядеть стены и внутренний двор через портал, приоткрывшийся на короткое мгновение, чтобы пропустить карету с наглухо зашторенными оконцами, — что если в ней сидел сам Кольбер? Набравшись терпения и прячась в тени ворот, выходивших на улицу, юноша отмечал, во сколько приходит и уходит прислуга и как ведут себя охранники, запоминал мельчайшие подробности, зная которые, как ему казалось, он сможет осуществить свой план мести.

* * *

В то солнечное утро, когда Габриель еще спал в нежных объятиях Жюли, в дверь каморки постучали.

— Откройте, Габриель! Я знаю, вы здесь! — послышался голос нежданного гостя, барабанившего в дверь.

Юноша вскочил с постели и схватился за шпагу.

— Не открывай, — испугавшись спросонья, взмолилась Жюли, натягивая одеяло до самого подбородка, чтобы прикрыть свои прелести.

— Открывайте же, говорю! — крикнул человек за дверью. — Это Франсуа д'Орбэ.

Вздохнув с облегчением, Габриель открыл дверь. При виде юноши, представшего перед ним в чем мать родила да еще со шпагой в руке, архитектор улыбнулся.

— Воистину вам нечего скрывать, господин беглец! Одевайтесь, — сказал д'Орбэ, не обращая внимания на девицу, которая теперь спряталась под одеялом с головой, — и спускайтесь, внизу ждет мой экипаж. Мне нужно вам кое-что сказать. Приказ суперинтенданта финансов!

Габриель закрыл за ним дверь и принялся собирать одежду, разбросанную по всей каморке.

— Не волнуйся, — ласково сказал он Жюли и поцеловал ее в лоб. — Это друг Никола Фуке. Я ненадолго.

Девушка посмотрела на него с улыбкой, немного грустной.

— Иди, — сказала она.

И тихо добавила:

— Прощай, мой таинственный господин…

* * *

На улице действительно стоял тяжелый экипаж, запряженный шестеркой лошадей. Задернутые шторы мешали разглядеть, что внутри. Архитектор дожидался Габриеля, читая газету.

— Рад снова видеть вас, господин де Понбриан! Мы очень беспокоились, когда вы поспешно покинули Лондон!

— Но я же оставил суперинтенданту письмо с объяснениями! — ответил Габриель, усаживаясь в экипаж напротив своего собеседника. — Если я так торопился, значит, у меня были на то очень важные личные причины, и объяснить вам все, господин архитектор, я не могу.

— Знаю! — сдержанно сказал Франсуа д'Орбэ, кладя ладонь на его руку. — И разделяю ваше горе. Поверьте…

— Что вы знаете? — резко перебил его юноша.

— Вы должны выслушать меня, Габриель, не перебивая, — мягко проговорил Франсуа д'Орбэ. — Чарлз Сент-Джон — а точнее, Андре де Понбриан, ваш отец, не правда ли? — был моим другом. Я знал его еще до вашего рождения. Его жуткая смерть потрясла меня до глубины души, тем более что незадолго перед тем я виделся с ним в Лондоне. О том, что случилось, я знаю лишь понаслышке. По моему распоряжению за вами следили издали, но…

Он осекся и стиснул зубы.

— В общем, мои люди опоздали и не смогли помешать… Они видели только, как вы пустились в сторону Ла-Манша, а дальше ваш след потеряли. И только потом, узнав от тайных осведомителей о тройном убийстве в Бове, я догадался, что там произошло. Впрочем, догадаться было нетрудно. Труднее оказалось разыскать вас в Париже. Поверьте, если я велел вас найти, как только сам вернулся в Париж, то потому лишь, что боялся за вашу жизнь. Кстати, ваше тайное убежище у этой девицы-комедиантки, должен признаться, просто идеально со всех точек зрения, если верить тому, что я только что видел своими глазами, — прибавил архитектор с доверительной улыбкой. — Если бы Исаак Барте не заметил, как вы слоняетесь возле дома Кольбера, и не проследил за вами до вашего милого гнездышка, мы бы, наверно, решили, что вас уже нет в живых!

Насупившись. Габриель мрачно смотрел на Франсуа д'Орбэ. Он не понимал, какую игру вел архитектор, и решил держаться с ним настороженно, пока не узнает, насколько глубоко осведомлен о происходящем ближайший сподвижник суперинтенданта.

— Не знаю, что вы задумали, но должен призвать вас к самой крайней осторожности, — снова заговорил д'Орбэ. — Господин Кольбер очень не любит, когда убивают его людей!

— Я хочу отомстить и наказать Кольбера за его злодеяния. Если, по вашим словам, вы были другом моего отца, то его подлое убийство подручными Перро не должно оставить вас равнодушным. Что до меня, то я уже несколько недель нахожусь в центре интриги, сути которой не понимаю, но, несмотря ни на какие опасности, не оставлю безнаказанной смерть отца, потомка рода Понбрианов!

— Остыньте, молодой человек. Вы хотите стереть Кольбера в порошок, надо же! Не слишком ли самонадеянно с вашей стороны?

Габриель упрямо молчал.

— С вашим отцом мы служили одному общему делу, и оно было превыше нас обоих, — продолжил д'Орбэ. — Может, он вам рассказывал? Источник ваших напастей следует искать в сути интриги, в которую вы угодили из-за бумаг, попавших к вам в руки. Но если вы действительно хотите остаться верным памяти Андре де Понбриана, то, прежде чем совершите черт знает какую глупость во имя чести, мой вам настоятельный совет — поговорите лично с Никола Фуке.

Габриель молчал. Он не знал, что делать, как быть дальше, к тому же у него возникло очень неприятное ощущение, что его собеседник на самом деле знал куда больше, чем говорил.

Заметив его настороженность, Франсуа д'Орбэ извлек из-под отворота перчатки записку и передал Габриелю:

«Дорогой Франсуа!

Благодаря тебе я только что разыскал Габриеля. Какое счастье! Воспользовавшись его коротким отсутствием — он отправился за тем, на что мы возлагаем все наши надежды, — я пишу тебе эту записку, полную самых горячих чувств благодарности и отцовской признательности. Если же судьба отвернется от меня, позаботься о моем Херувимчике, очень на тебя рассчитываю.

Твой друг Чарлз Сент-Джон».

Прочитав послание, Габриель побледнел, как полотно.

— Хорошо, господин архитектор, я вам верю. Но слова отца не освобождают меня от чувства мести. Вы знаете, что произошло. Узнайте же еще кое-что: в кармане одного из мерзавцев, убитых мной в Лондоне, я нашел письмо, из которого следует, что во всем виноват лично Кольбер. Это он натравил на нас убийц.

Габриель почти кричал:

— Я убью его! Я отомщу за отца!

Д'Орбэ заговорил холодным тоном:

— Мы отомстим ему вместе, поверьте. Только не сейчас. И не так. Полагаете, Кольбер настолько наивен, чтобы потерять бдительность? Он приказал следить за вами, вы вдруг исчезаете, его ищеек убивают! Думаете, он успокоится и будет сидеть сложа руки? Сейчас он насторожен вдвойне, даже если пока и не связал с вами убийство своих людей. Раз уж вас нашел Барте, значит, и другим это под силу, или, может, вы другого мнения?

Габриель опять промолчал: доводы д'Орбэ показались ему убедительными.

— Если вы попадете в его когти, то уже не сможете ему отомстить, да и наше дело погубите. Пожалуйста, поезжайте в Во и повидайтесь с Фуке. Уверяю нас, Кольбер никуда от нас не денется.

Габриель кивнул.

— Хорошо, я поеду к господину суперинтенданту, только сначала сделайте одолжение, расскажите наконец, что вам известно об отце и какую такую тайну хранил он всю жизнь. Неужели из-за нее его и убили?!

Д'Орбэ вздохнул с облегчением и опять положил ладонь на руку мертвенно-бледного юноши.

— Это долгая история, — сказал он, приказав кучеру трогать. — Вот Никола Фуке ее вам и расскажет. Только он один имеет на это право. Он избранный, — загадочно добавил архитектор.

59 Во-ле-Виконт — суббота 30 апреля, три часа пополудни

Габриель смотрел, как белый голыш, отскочив от поверхности воды, вслед за тем пошел ко дну, исчезнув под зеркальной гладью водоема.

Послеполуденное солнце освещало сад и парк, где уже почти закончили сажать деревья, и отражалось в белокаменной облицовке стен замка. Строительные леса и помосты разобрали — они уступили место цветам и саженцам, которые теперь понемногу завоевывали отдельные участки прежде голой земли, медленно оживляя Во и приоткрывая его несравненное величие.

Впрочем, местные красоты не занимали юного героя. Единственное, о чем он сейчас думал, так это о расстоянии, отделявшем Во от Парижа, то есть от убийцы его отца. Прошло два дня, после того как Габриель согласился поехать вместе с д'Орбэ, и все это время желание отомстить кровному врагу боролось в нем с убежденностью в том, что попытка поквитаться в одиночку с негодяем, дерзнувшим украсить свой герб тварью ползучей, обречена на провал и равносильна самоубийству.

— Габриель!

Услышав негромкий оклик, юноша оглянулся. Он бросил камешки, которые держал в руке, вскочил на ноги и предстал перед окликнувшим его человеком.

— Господин суперинтендант?

Склонив голову так, что его лицо полностью скрыла тень от шляпы, Фуке молча стянул запыленные перчатки и расстегнул дорожный плащ, защищавший его темно-зеленый камзол.

— Я только что из Парижа, — сказал он.

Подняв глаза, Фуке посмотрел на Габриеля.

— Мне нужно с вами поговорить, дорогой Понбриан.

В это время лучи солнца, отразившись от окон фасада, на мгновение ярко осветили Габриеля. Ослепленный солнечными бликами, он отступил на шаг.

— Разговор пойдет о вашем отце, — продолжал Фуке.

Лицо Габриеля сделалось серьезным.

— Франсуа передал мне, о чем вы с ним говорили, — пояснил Фуке.

Он подошел ближе.

— Представляю себе ваши нетерпение, гнев и муку. Франсуа разделяет их, как и каждый из нас.

Последнее слово он подчеркнул особо.

Взяв юношу за локоть, Фуке повел его рядом с собой.

— С вашим отцом я виделся лишь однажды, и то недолго. Да и знал я его под именем Чарлза Сент-Джона, а не Андре де Понбриана… Тем не менее он успел рассказать мне о вас, почти ничего не утаив. Говорил он и о том, что сам называл второй своей мечтой, то есть о главной цели поисков, которые ведет наше братство. Эта мечта, несмотря на горячее желание вашего отца уберечь вас от невзгод, выпавших на его долю, заключалась в том, чтобы сделать вас своим наследником. Честно признаться, я не сразу понял, что он имел в виду. Заметив мое недоумение, отец ваш повторил слово «наследник». Он хотел сказать — наш преемник, а не просто наследник как его родной сын.

Фуке замолк и посмотрел Габриелю в глаза.

— Наследие это совершенно особого свойства, господин де Понбриан.

В глазах юноши блестели слезы, однако он по-прежнему не проронил ни слова.

— Я не буду ходить вокруг да около, Габриель. Вы нужны нам. Бумаги, которые вы нашли в театре и спасли в ту ночь, когда убили вашего отца… так вот, эти бумаги, из-за которых вы и сами чуть не погибли, очень важны. Они перевернули жизнь вашего отца, да и вашу тоже. Сегодня вы можете отвести от себя их проклятие. Передав их мне, вы исполните заветное желание вашего отца… И станете, таким образом, его преемником…

— Что это за проклятая тайна, которая отняла у меня отца? — дерзко прервал его Габриель.

— Я все расскажу, вы заслужили на это право. Но я хочу, чтобы вы сами сделали свой выбор. История этой тайны, Габриель, не какая-нибудь забавная сказка: узнать тайну — значит принять ее и служить ей. После того как я ее вам открою, пути назад у вас уже не будет.

Суперинтендант немного помолчал и слегка отстранился от Габриеля.

— Отдохните. И хорошо подумайте. Время пока на нашей стороне. До завтрашнего дня мы с вами будем тут одни. Я пойду посмотреть, как продвигаются работы. Потом отужинаем в компании с Лафонтеном. Прошу вас, держитесь при нем как ни в чем не бывало. Лафонтен хоть и мой близкий друг, но он не наш и не должен знать, за что идет битва. А вечером, часам к одиннадцати, я буду ждать вас у себя в кабинете. Если придете, будем считать, что вы принимаете наследство и бремя сопряженной с ним тайны.

Не дожидаясь ответа, суперинтендант финансов оставил Габриеля и направился к замку.

* * *

На замок Во опустилась ночь. Стоя с заложенными за спину руками перед выходившей на террасу застекленной дверью своего кабинета, Никола Фуке смотрел на черное как смоль небо, усеянное мириадами звезд. Услышав позади себя легкие шаги по паркету в соседней гостиной, он улыбнулся. Дверь мягко скрипнула и отворилась. Фуке повернулся и увидел Габриеля, застывшего в дверном проеме. В отблесках двух светильников лицо юноши выглядело особенно бледным. Одетый в простую белую сорочку, он медленно двинулся вперед, глядя Фуке прямо в глаза. Дойдя до середины комнаты, он замер на месте.

— Слушаю вас.

— Какая теплая ночь, — заметил Фуке, указывая на дверь. — Может, прогуляемся?

Вдалеке все так же искрились огни замка. Выйдя на аллею молодых тополей, они подставили лица теплому ветерку, шелестевшему в листве.

— Это очень долгая история, Габриель. Началась она больше тысячи шестисот лет назад в Святой земле, на берегах Тивериадского озера,[44] в хижине рыбака, который не был дома несколько лет, с тех пор, как пошел за пророком по имени Иисус. Рыбака звали Симон Петр, а деревня его называлась Капернаум. И началась эта история в тот день, когда Симон Петр взялся перечитывать свидетельства, записанные другими спутниками Учителя. Свидетельств было всего четыре. Четыре писания, которые впоследствии стали известны во всем мире как Евангелия. Так вот, те четыре писания никогда не легли бы в основу этой истории, если бы, прочитав их, Симон Петр не пришел в безудержную ярость. Тогда он и принял невероятное решение: переписать часть текстов. Изменить их. В конце концов, ничего особенного — обычная цензура. За одним исключением: впоследствии его поступок изменил судьбу народов и всего мира. Симон Петр сократил тексты писаний. Убрал из них нежелательные, на его взгляд, места и сотворил новую версию, всем нам хорошо известную. А изначальные тексты спрятал в амфору и закопал… Целых двенадцать столетий об этом не знал никто. Так продолжалось до тех нор, пока в Святую землю не пришли наши рыцари-крестоносцы. Некоторые из них по пути в Сирию остановились на берегу Тивериадского озера и принялись искать убежище в пещере, куда, оказывается, можно было легко попасть, поскольку вход в нее за двенадцать веков попросту размыло. В пещере они наткнулись на ту амфору. Случилось так, что один из рыцарей оказался человеком ученым и знал арамейский. Спустя несколько месяцев этот просвещенный рыцарь вернулся в Иерусалимский храм, и через некоторое время ему удалось разобрать найденные тексты — они были написаны на свитках папируса. Несмотря на ужас, охвативший его по прочтении текстов, и после тысячекратной их перепроверки удостоверившись, что глаза его не обманывают, наш просвещенный рыцарь дерзнул рассказать о поразительной находке капитулу своего ордена. Ведь он был не только человеком ученым, но и воином. Рыцарем Храма. Тогда эти свитки стали называться Пятым Евангелием. Это и есть Тайна, которую хранил ваш отец. Он, как я и как другие из нас, принадлежал к числу хранителей Пятого Евангелия и был готов пожертвовать всем на свете, лишь бы Тайна не попала в нечестивые руки, способные воспользоваться ею во зло или попросту ее уничтожить. Невольное ее оглашение могло бы привести к повсеместной анархии — гибельному хаосу. Как и другие, отец ваш дал обет хранить Тайну и ждать, когда обстоятельства позволят открыть ее человеку, способному передать изложенную в ней суть и духовное наследие своему народу, развенчав, таким образом, хитроумную уловку Петра.

Габриель слушал Фуке, раскрыв рот от изумления.

— Где же теперь эти свитки? Неужели те самые бумаги, что попали ко мне в руки?

Фуке улыбнулся.

— Нет. К вам попал ключ к ним. Чтобы спасти Тайну, тамплиеры надежно ее скрыли. После того как текст был переведен, они записали его между строк на папирусных листах, которые использовал Петр. Потом пропитали страницы этого кодекса специальным составом, так что и прочесть текст стало невозможно. Секрет этой тайнописи они переняли у одного арабского ученого. Таким образом, все листы рукописи почернели с обеих сторон. Чтобы настоящий текст, на арамейском и латыни, проявился снова, необходимо снять слой краски, и сделать это можно, лишь смочив рукопись настоем из трав, изготовленным в строго определенных пропорциях. К тому же делать это возможно в точно означенный день и час, и только один раз в году. Другими словами, в документе, зашифрованном вашим отцом, значится всего-навсего формула травяного настоя. Кстати, история формулы не менее поразительна, чем история самого кодекса. Формула эта была утеряна во время разгрома резиденции командора ордена тамплиеров, учиненного по велению Филиппа Красивого.[45] Куда она запропастилась, никто не знал. Кодекс, в нечитабельном виде, был тщательно спрятан в Риме. Так что мы всего лишь хранители памяти, которую передаем из поколения в поколение, однако при этом всегда готовы к действию в случае, если нам удастся отыскать формулу. Так, к примеру, случилось в разгар Фронды, пятнадцать лет назад. Формула вдруг обнаружилась у одного генуэзского торговца. Как она к нему попала, одному Богу известно. Знаем только, что во время погрома в резиденции командора ордена Храма кто-то из наших братьев, перед тем как его схватили и казнили, — а возможности снестись с кем-либо из нашего братства у него не было — в отчаянии доверил лист с формулой слуге, которому было невдомек, что на самом деле попало к нему в руки. Несчастный наш брат велел слуге бежать в Италию и связаться с кем-нибудь из наших. Однако тот этого не сделал. Бедолага попытался продать формулу, но без толку. Потом он умер в нищете — кажется, в тысяча триста пятидесятом году, — и лист, вероятно, пролежал триста лет на чердаке его дома, после чего его не раз продавали и перепродавали, прежде чем он наконец попал в Геную вместе с сундуком, где хранился. С прочими бумагами того убиенного тамплиера. Бесследно пропали в основном его письма и ценные вещи. К тому времени генуэзский торговец знал вашего отца лет двадцать. Они вместе служили во французских войсках и сражались против Габсбургов.[46] Впоследствии они переписывались, и торговец, конечно, знал, что отец ваш страстно увлекался историей Храмовников. Вот он и предложил переслать ему эти бумаги, совершенно не подозревая, что в них. Отец же ваш понял это сразу… История наша близится к концу. В Риме было срочно созвано собрание нашего братства из четырнадцати человек. Но, увы, приехав в Рим, отец ваш по неосторожности открылся одному из наших братьев, своему попутчику, — рассказал ему о цели собрания. Тогда нас спасла лишь страсть вашего отца к криптографии. Он едва успел зашифровать текст кодом, о котором знали только мы. На другой день, как раз накануне собрания, предатель выдал вашего отца агентам Мазарини в Италии. Его похитили, переправили во Францию, бросили в тюрьму и пытали, но он ничего не сказал. В конце концов ему удалось бежать, правда, без зашифрованной формулы, — так она опять исчезла на пятнадцать лет, пока Провидению не было угодно вверить ее вам.

— А как же оригинал формулы? — в изумлении спросил Габриель.

— Отец ваш уничтожил оригинал, когда понял, что его предали.

— Эта история, — вздохнул суперинтендант, — результат странного стечения обстоятельств, когда люди не смогли побороть в себе страсть к писанию. Почему все-таки Петр не уничтожил папирусные свитки? Я так и не смог понять, что же его удержало. Уж если он хотел, чтобы никто ничего не узнал…

Фуке вздохнул, а затем продолжил с едва уловимой напряженностью в голосе:

— Четыреста лет мы терпеливо ждали благоприятного случая. Обладая кодексом, пусть даже нечитабельным, мы предприняли подготовительные меры, чтобы обнародовать его сразу во многих странах, если нам все же удастся заполучить формулу. Во Франции такой подготовкой занимаюсь я — таков был выбор моих братьев. Между тем английская революция предоставила нам удобный случай. Кромвель был одним из наших, но жалкая песчинка в почках, убившая его, помешала нам изменить лик мира и во многом повлияла на нашу судьбу. Однако…

Габриель открыл было рот, но Фуке его опередил:

— Только не просите меня рассказать, что написано в кодексе. Пока просто поверьте мне на слово, ведь я же доверился вам, раскрыв нашу тайну! Растения, необходимые для приготовления настоя, созревают у меня в оранжерее, и через несколько недель их можно будет использовать; место тоже готово, — прибавил он, указав на замок. — Отныне все в наших силах… если только вы доверитесь мне.

Он подошел к Габриелю, и его лицо озарилось улыбкой.

— Вот так, господин де Понбриан. Теперь вы обладаете половиной вашего наследства и знаете, что составляло смысл жизни Андре де Понбриана. Хотите получить вторую половину? С нею вы станете его сыном дважды.

Габриель улыбнулся в ответ. Они стояли друг перед другом — два человека, окутанные мраком.

— Говорите, сударь. Вы не можете открыть мне суть Тайны, пусть. Скажите хотя бы, в чем смысл борьбы, которая стоит того, чтобы помешать сыну отомстить за отца.

— Откройте глаза, Габриель, и оглянитесь вокруг. Смысл борьбы в том, что символизируют эти стены, — указал Фуке рукой на кровли Во, блестевшие в лунном свете.

Габриель вздрогнул.

— Час близок. Ступайте за мной.

Они молча вышли из тополиной аллеи и двинулись вверх по склону поросшего деревьями холма.

— Холм этот соорудили из земли, на которой покоится фундамент замка, — сказал Фуке, взойдя на вершину. — Посмотрите налево — и поймете.

Габриель оглянулся. Перед ним, озаренный лунным сиянием, высился замок Во — таким юноша еще никогда его не видел.

Фуке наблюдал за Габриелем и улыбался.

— Потрясающе, не правда ли? Никто бы не смог этим любоваться, если бы не мы с д'Орбэ. Вы видите истинную перспективу замка Во.

С вершины холма, насколько хватал глаз, простирались кровли замка; они уходили вдаль, казалось, до самого горизонта, заключая замок и служебные пристройки в единое целое и полностью преобразуя вид всего строения. Потрясенный до глубины души, Габриель любовался не просто величественным замком знатного сеньора, а целым городом, новым и необыкновенным.

— Во — наглядный символический образ слова, которое мы храним. Как и у слова, у него две стороны. Одна — явная и обманчивая, ее видно от решетки парадных ворот, когда смотришь на фасад. А другая, скрытая, олицетворяет истинную его суть.

Габриель, точно зачарованный, не мог оторваться от дивного зрелища.

— Теперь понимаете? — продолжал Фуке. — Тайна, требующая вашего временного отказа от мести, превыше вас и меня: она касается всего королевства в целом и даже больше. Тайна означает установление нового политического строя. Создание общества, основанного на согласии, а не на страхе, на праве выбора, а не на порабощении. Общества, где монарх будет властвовать не по праву превосходства, но во имя людей, составляющих его народ. Общества, где правилом будет равенство, где замки будут прославлять не одного-единственного человека, а всех, ибо станут всеобщим достоянием. И символ всего этого — Во. В самом его сердце, под куполом, где скоро воссияет солнце нашего братства, под четырнадцатью колоннами, олицетворяющими четырнадцать наших братьев, которые веками хранили Тайну, передавая ее из поколения в поколение, вскоре будет возложен кодекс — Пятое Евангелие. Этот искусственный небосвод возводили так, чтобы он имел точную ориентацию в пространстве и был готов к определенному дню, чтобы текст можно было прочесть в благоприятных условиях. Там, под куполом, я и открою королю истину, перед которой ему придется склонить голову и согласиться с тем, что необходимо переустроить всю систему правления, поставив власть на новую основу.

Фуке шагнул вперед.

— А солнце, как символ, мы выбрали потому, что оно всех людей одаривает одинаковым количеством света и тепла. Временно отказавшись от своего законного права на месть, вы поможете успешно осуществить наш план. Выбор за вами. Наследие вашего отца в ваших руках. Так вы с нами, господин де Понбриан?

Отведя на мгновение глаза в сторону, Габриель еще раз окинул взором открывшуюся ему восхитительную картину. Ветер трепал его волосы.

— Да будет так, — сказал он, разведя руками. — Скажите только, на какой день назначено чтение текста?

— На семнадцатое августа, — ответил Фуке. — На вечер семнадцатого августа.

60 Особняк герцога Орлеанского — понедельник 9 мая, шесть часов утра

— Не двигайтся, ваш высочество, умоляйт, только не двигайтся!

Художник говорил с сильным акцентом, обращаясь к Генриетте Английской, будущей невестке Людовика XIV. Сидя на не очень удобном стуле, в мешковатом парадном платье поверх туго затянутого грубого корсета, мешавшего дышать, она уже начала думать, что этот сеанс никогда не закончится. Будущий ее супруг потребовал, чтобы она часами позировала вот так, неподвижно, чтобы ее образ мог запечатлеть знаменитый и талантливый голландский портретист Рембрандт Харменс ван Рейн. Художнику, с куда большей охотой писавшему автопортреты, сеанс тоже казался слишком нудным, однако, узнав о сумме гонорара, обещанного братом короля, он принял заказ.

В то утро на сеансе присутствовала и Луиза де Лавальер — она должна была удовлетворять малейшие прихоти своей молодой госпожи. Между Генриеттой и девушкой из Амбуаза давно установились взаимное доверие и согласие. Во время коротких передышек они вместе потешались над причудами постаревшего Рембрандта. Предметом их насмешек служил главным образом нелепый наряд художника — огромный колпак, предназначенный для того, чтобы защищать от холода его изрядно полысевший череп, и плотная домашняя куртка, вся перепачканная краской. Глядя на Генриетту, смущенную резковатыми замечаниями художника, Луиза улыбалась. Она думала о Габриеле. Из его короткой записки она узнала, что он отправляется в Лондон сопровождать суперинтенданта. С тех пор от него не было никаких известий, и сейчас ей очень не хватало их бестолковых разговоров. Луиза и представить не могла, что так по ним соскучится.

«Но он должен был вернуться из Лондона, — подумала она, — ведь суперинтендант уже во Франции, причем несколько дней…»

В большую гостиную, превращенную на время в художественную студию, вошел Исаак Барте. Приложив палец к губам, он подал изумленной Луизе знак молчать.

— Идемте со мной, мадемуазель, — шепнул он ей на ухо. — Я от суперинтенданта, у меня к вам разговор. Очень важный!

Тайный агент Фуке увлек девушку в коридор.

— Сударь, что, собственно, происходит? — с удивлением спросила Луиза. — Кто вы такой?

Тайный агент учтиво поклонился.

— Исаак Барте, мадемуазель, к вашим услугам. Не бойтесь, — продолжал он, заметив, что девушка глядит на него с подозрением, — я от ваших друзей и смею беспокоить вас по весьма срочному делу — чтобы предостеречь: вам угрожает большая опасность. У меня нет времени объяснять подробно, что к чему, поэтому, мадемуазель, прошу, доверьтесь мне и не перебивайте.

Луиза кивнула в знак того, что он может говорить.

— Ко мне в руки попало письмо из Мадрида. Оно адресовано Генриетте Английской и касается вас, причем самым серьезным образом. К счастью, я перехватил его, вот копия, потом прочтете… Так вот, вас обвиняют в том, что вы служите испанскому двору. Автор письма вспоминает ваше ночное свидание с Людовиком XIV и утверждает, что вы стали любовницей короля с той лишь целью, чтобы навредить интересам Франции!

— Но ведь все это… — перебила его девушка.

— Ложь, мадемуазель. Чистейшей воды. И мы с вами это прекрасно знаем. Но удар нанесен довольно точно, и боюсь, могут последовать другие подметные письма — тогда бомба точно взорвется. Интерес, проявленный к вам его величеством, а также ваши связи с суперинтендантом через посредство юного Понбриана — обо всем этом известно в высших сферах власти, и против вас уже затеваются козни.

Барте заговорил шепотом.

— Что до вашего ночного свидания с его величеством, вы, полагаю, не хуже меня знаете: в Версале даже у деревьев есть уши, а то и глаза. Даже если ваше свидание было образцом целомудрия, доказать это вам вряд ли удастся. Не так ли?

Луиза была ошеломлена не столько тем, что сообщил ей Исаак Барте, сколько тем, что от клеветы на нее вдруг повеяло холодной жутью.

— Боже мой, — в тревоге проговорила она, кусал губы. — Что теперь делать?

— Вам — защищаться, мадемуазель, — ответил тайный агент. — А я отправляюсь в Дижон предупредить суперинтенданта об этих происках, поскольку, как мне кажется, они нацелены не только против вас, но через вас — против него.

— Можно попросить вас об одном одолжении? Если будете в Во, не смогли бы вы передать короткую записку господину де Понбриану? — спросила Луиза.

— Давайте, только скорее, у меня совсем мало времени, — согласился тайный агент.

Оставив Барте, девушка побежала в будуар Генриетты, села за письменный стол, взяла листок бумаги с гербом своей госпожи и черкнула Габриелю несколько полных отчаяния строк, признавшись, что над нею нависла беда. «Я в большой опасности. Тебя нет, и я не знаю, что делать. Умоляю, спаси меня! Твоя Луиза», — закончила она и подписалась.

Вслед за тем девушка передала записку Барте, запечатав ее в конверт вместе с копией подметного письма. Глядя, как тайный агент спешно пошел прочь, Луиза в глубине души надеялась, что ответ ей доставит сам Габриель.

«Кому верить в этом гадючнике?!» — сокрушалась она. Неужели кто-то желает ей зла? Она вспомнила светлые мгновения детства, стараясь побороть охвативший ее ужас. Мгновения, когда рядом с ней был Габриель…

Перед тем как вернуться в большую гостиную, Луиза ущипнула себя и набрала в легкие побольше воздуха, чтобы на лицо вернулась краска.

— Надо сделать веселую мину, — уговаривала она себя, — чтобы никто ничего не заподозрил… И надеяться на лучшее.

Генриетта радостно улыбнулась, когда ее юная фрейлина наконец возвратилась, и приветливо махнула ей рукой.

— Ради Бог! Не двигайтся, ваш высочество, не двигайтся! — всполошился художник. — Не то ваш уста застывать в усмешка, как у покойник бедного доктор Тулш!

61 Во-ле-Виконт — вторник 10 мая, шесть часов утра

Заря только занялась, и первый солнечный луч позолотил поверхность письменного стола красного дерева в комнате Габриеля. Перед глазами юноши прыгали строчки из букв и цифр зашифрованного документа. «Пятое Евангелие», — в сотый раз повторил он, будто эти слова могли придать смысл недоступным для его понимания страницам. Габриель протер воспаленные глаза. Порой ему казалось, будто он видит сон, и в этом сне — Бертрана Баррэма в королевском дворце, своего отца, и как они сидят вдвоем и задушевно разговаривают. И только нестерпимая боль, обжегшая его, когда он увидел отца мертвым, опять и опять возвращала Габриеля к жестокой действительности. Гнев и жажда мести мешали ему впасть в отчаяние. Жажду мести не смогли утолить признания д'Орбэ и Фуке: они только притупили ее. В полном изнеможении он прошел в туалетную комнату, плеснул себе в лицо холодной воды и вздрогнул, точно от болезненного укуса. Габриель ополоснул руки, грудь, спину и начал энергично растираться полотенцем, когда в дверь постучали. Набрасывая на ходу сорочку, Габриель открыл дверь — перед ним стоял Исаак Барте. Не говоря ни слова, он вручил юноше письмо. Узнав знакомый почерк, Габриель улыбнулся.

— Луиза! — прошептал он.

Торопливо сломав сургучную печать, он вскрыл письмо. Улыбка застыла у него на губах. Пальцы судорожно сжали листок, лицо побледнело.

Он поднял глаза на Барте.

— Черт возьми! Что происходит? — спросил юноша.

* * *

— Что такое, Габриель? — заспанным голосом удивленно спросил Франсуа д'Орбэ, приподнимаясь в постели. — Что это значит?

Юноша был в мятой сорочке, с растрепанными волосами и красными от недосыпа глазами. С нескрываемым возбуждением он схватил архитектора за руку и дрожащим от волнения голосом проговорил:

— Страшная опасность, надо поговорить, срочно…

— Который час? — спросил д'Орбэ, заметив бледный свет в узком проеме между тяжелыми гардинами, закрывавшими окна.

— Еще рано, но я не мог больше ждать.

Откинув одеяло, архитектор спустил ноги с постели и, пока Габриель обходил вокруг массивной кровати под балдахином, надел домашний халат.

— Друг мой, успокойтесь, — сказал д'Орбэ. — Скажите наконец, что вас так встревожило, и берегитесь, если разбудили меня понапрасну.

— Луиза в опасности, речь, возможно, идет о ее жизни! — выпалил Габриель.

Д'Орбэ нахмурился.

— Вы имеете в виду мадемуазель де Лавальер?

Габриель кивнул, и архитектор встревожился не на шутку.

«Вот так дела, — размышлял он. — Хорошо еще, что Никола успел ее предостеречь. Девчонка ввязалась в слишком опасную игру. Да и этот тоже хорош. Неужели я так сильно прогневил Бога, что он окружил меня неразумными юнцами, от которых почему-то зависит судьба королевства?»

— Барте только что передал мне от нее письмо, — продолжал Габриель, доставая из-за пазухи конверт.

Д'Орбэ бегло пробежал взглядом письмо.

— Дело действительно спешное. Вашей подружке еще повезло, что наши агенты постарались, и это подметное письмо постигла более завидная судьба, чем те отчеты, что Барте ежедневно направлял суперинтенданту. Еще вчера господин Фуке выразил тревогу, что не получает никаких известий уже три дня, с тех пор как прибыл в Дижон с проверкой финансовых контролеров герцогства Бургундского. Боюсь, это неспроста. Отчеты, судя по всему, кто-то перехватил, узнав, что Барте пронюхал о заговоре против суперинтенданта. Тот, кто это сделал, хочет исключить всякое вмешательство господина Фуке. Нанести удар, когда он будет отсутствовать, — вот коварная цель. Хорошо, что мадемуазель де Лавальер сочла благоразумным вас предупредить.

Д'Орбэ вернул Габриелю письмо.

— Время не терпит, — после недолгого раздумья сказал он. — Едем в Париж.

Габриель побледнел.

— Вы хотите спасти свою подругу? Тогда собирайтесь и возвращайтесь сюда через полчаса. А я прикажу выписать вам пропуск и напишу от имени Никола письмо — его надо будет передать прямо в руки королю, чтобы упредить его реакцию. Подметное письмо состряпано довольно ловко, и доказать, что это всего лишь коварные козни злопыхателей Фуке, будет нелегко. А предостережение от самого суперинтенданта по крайней мере заставит короля это проверить, прежде чем он поддастся чувству гнева. Кровь у его величества горячая. Нельзя рисковать, дожидаясь, когда вернется суперинтендант. Он будет здесь только дня через четыре, а это уже слишком поздно… Надо, чтобы изобличающее письмо попало к королю прежде, чем он получит подметные письма от этих изменников! Габриель, вы отправитесь первым, успокойте вашу подружку и передайте ей копию моего письма на тот случай, если со мной что-нибудь случится. Затем спешно отправляйтесь в Версаль. Встретимся там на парижской дороге, у заставы. Я поеду другим путем — надо быть предельно осторожными — в экипаже с гербом Фуке.

Габриель помчался к себе, и д'Орбэ проводил его снисходительным взглядом.

«Мальчишка. Странный какой-то», — подумал он, наливая себе в бокал вина из графина на прикроватном столике.

* * *

Через час, облаченный в простой серый дорожный плащ, без приметных знаков, из которых можно было бы понять, что сам он или его конь имеют какое-либо отношение к суперинтенданту, Габриель выехал галопом из Во через южные ворота.

— Держись, Луиза, — проговорил он, пришпоривая коня, — я скоро.

62 Особняк герцога Орлеанского — среда 11 мая, десять часов утра

Луизе не спалось. После визита Барте прошли нескончаемо долгие часы, полные тревоги. Девушка каждую минуту ждала, что ее арестуют и куда-нибудь сошлют. Часы без единой весточки — ни от короля, ни от Габриеля. Луиза лежала в постели, не представляя, откуда ждать спасения, и не зная, к кому обратиться за помощью. Самым ужасным было то, что после долгих часов томительных раздумий она понятия не имела, что ждет ее впереди. Измученная, она забылась сном только на рассвете и, когда наступило утро, все еще спала.

Разбудил Луизу стук камешков в окно ее спальни. Перепугавшись, девушка быстро поднялась с постели и подбежала к окну. Приоткрыв его, она выглянула наружу, стараясь разглядеть, что там, во дворе, но ничего не заметила. Она уже собиралась закрыть окно, как вдруг кто-то тихо окликнул ее по имени.

— Луиза! — услышала она знакомый голос. — Луиза!

Девушка перегнулась через подоконник и посмотрела в затененный угол меж двух стен, откуда доносился голос. Приглядевшись, она увидела, как кто-то помахал ей рукой.

У девушки заколотилось сердце, и она кинулась к двери, подхватив на бегу пеньюар и набросив его на ночную сорочку. Выбежав на служебную лестницу, она устремилась вниз. На первом этаже Луиза на миг задержалась и, собравшись с духом, открыла дверь во двор.

— Габриель! — выдохнула она, бросаясь в его объятия. — Я так боялась! Ты получил мое письмо?

Он кивнул, опьяненный запахом ее волос и нежным прикосновением ее щеки.

Луиза быстро огляделась по сторонам, взяла Габриеля за руку и повела за собой.

— Погоди, Луиза, — сказал юноша с едва заметным сожалением в голосе. — У нас совсем мало времени, а мне еще нужно решить, как передать королю одно письмо, чтобы предупредить его о готовящихся кознях. Еще не все потеряно, но наши враги начеку и полны решимости. За последние дни я сам в этом убедился.

Сунув руку под плащ, Габриель достал конверт и протянул девушке.

— Не бойся, — сказал он более мягко, заметив, как лицо Луизы исказилось от страха. — Всего лишь мера предосторожности. Попробуй завтра под каким-нибудь благовидным предлогом попасть ко двору, к королеве-матери, например. И держи конверт при себе. Здесь копия письма к королю от Франсуа д'Орбэ. На конверте печать Фуке, но копию эту ты передашь, только если нам самим не удастся попасть к королю. Если такое случится, — решительно добавил юноша, — передай копию королеве-матери и расскажи ей все, что знаешь. Но прежде испроси у нее аудиенцию для меня, и как можно скорее. Это очень важно. Потом я все объясню, а пока знай — у меня есть для нее бумаги первостепенной важности. Полно, — прошептал Габриель, погладив девушку по щеке, — ничего не бойся. Все будет хорошо.

— Я так боялась, что ты не придешь, — ответила Луиза, крепко сжимая его руку. — Ведь столько дней прошло, а от тебя ни строчки. Где ты пропадал, после того как вернулся из Лондона?

Заметив, как омрачился взгляд Габриеля, она вздохнула.

— Ты молчишь. Что с тобой? Я беспокоюсь за тебя… Ты сам не свой.

— Долго рассказывать. За последние дни я узнал о своем прошлом больше, чем за всю жизнь. И чем больше продолжаю узнавать, тем чаще наталкиваюсь на препятствия…

— О чем ты? Я ничего не понимаю.

— Я нашел отца, Луиза…

Девушка радостно улыбнулась:

— Отца?! Это же пре…

Увидев, как опечалилось лицо Габриеля, она запнулась на полуслове.

— Он погиб, Луиза. Его убили у меня на глазах. И я знаю, кто в этом повинен.

— Боже мой, Габриель, какой ужас! Кто…

— Все те же враги. Но я отомщу за отца!

— Его убийцы и есть те самые препятствия, о которых ты говорил?

— Не только они. Их намного больше в этой жуткой истории — я имею в виду судьбу отца, да и свою собственную. Мы с тобой, Луиза, жалкие игрушки в хитроумной игре, где главная ставка — будущее страны. И в этой игре мне выпало сыграть свою роль…

— Мне страшно, Габриель, — прошептала Луиза, крепче прижимаясь к нему.

Габриель закрыл глаза и обнял девушку. Какое-то время они стояли молча.

— Завтра все кончится, — сказал затем Габриель. — Иди к себе, а я прямиком в Версаль.

Луиза вздрогнула.

— Да, в Версаль, — повторил Габриель. — Король сейчас там, охотится.

63 Охотничий домик в Версале — среда 11 мая, два часа пополудни

— Служба суперинтенданта или какая там еще, повторяю, проезд закрыт!

Склонившись к окну кареты, Франсуа д'Орбэ похлопал ладонью по украшавшему дверцу гербовому щиту с изображением белки.

— Черт возьми, господин мушкетер, даю вам возможность хорошенько подумать над своими словами…

— Да кто бы вы ни были, — отрезал солдат, повышая голос, — не думайте, что меня можно запугать. Король охотится, и беспокоить его не позволено! Эй, молодой человек, — вдруг всполошился мушкетер, резко оглянувшись, — оглохли, что ли, куда это вы направились?

Габриель выбрался из кареты через другую дверцу и побежал к кирпичному домику.

— Берегись! Стой! — крикнул мушкетер, бросаясь вдогонку.

Из небольшой сторожевой будки, встроенной в решетчатую ограду охотничьего домика, выбежали трое других мушкетеров и кинулись наперерез Габриелю. Юноша остановился, поколебавшись лишь какое-то мгновение, но солдатам вполне хватило и этого — они накинулись на него и скрутили.

— Трусы! — вскричал Габриель, отбиваясь, в то время как д'Орбэ бежал к нему на выручку, а за ним мчался мушкетер, поднявший тревогу. — Трое на одного! Давайте сразимся, как настоящие мужчины!

— Сейчас увидите, во что ему это станет, — пригрозил мушкетер, хватая д'Орбэ за руку. — Давайте сюда этого бешеного, — приказал он солдатам, тщетно пытавшимся унять не на шутку разозлившегося Габриеля. — Посидит у меня пару дней в кутузке — живо образумится…

У Габриеля от отчаяния сжалось сердце. Подойти почти к самой цели — и все прахом! Стиснув зубы, он принялся отбиваться с удвоенной силой.

— Видимо, придется задать ему хорошую трепку! — крикнул один из мушкетеров.

— Вы совершаете страшную ошибку! — вмешался д'Орбэ, которого начальник охраны пытался увести в сторону. — Мы везем письмо крайней важности!

— На помощь! — крикнул Габриель. — Помогите!

— Что там за шум?

Человек, произнесший эти слова, стоял против света по другую сторону ограды, в окружении полудюжины спутников, только что вышедших из дверей охотничьего домика. Резкими движениями, палец за пальцем, он поправлял на руках кожаные перчатки.

Мушкетер, отдававший приказы, вдруг умолк и приложил руку козырьком к глазам, прикрываясь от слепящего света.

— Ты что, оглох? Отвечай! Что тут за крики?

— Да вот, схватили двух возмутителей спокойствия, господин капитан… — неуверенным голосом ответил начальник охраны.

— Вовсе нет, — прервал его д'Орбэ, вырываясь из рук своего стража.

Щурясь от яркого света, он бросился к ограде.

— Господин д'Артаньян, солнце так слепит, что я вас не сразу узнал. Я Франсуа д'Орбэ, архитектор замка Во, принадлежащего господину суперинтенданту, а этот мальчик — секретарь суперинтенданта Фуке. У него срочное письмо от суперинтенданта к его величеству. Видите наш экипаж с гербом на дверцах? — сказал он, указывая на карету, стоявшую поодаль.

Д'Артаньян подал мушкетерам знак отпустить задержанных.

— Перестарались, — проворчал он. — Что ж, господа, позвольте взглянуть на ваше письмо, — бросил он Габриелю, просовывая руку сквозь прутья ограды.

Габриель отрицательно покачал головой и еще крепче сжал кулаки.

— Нет, сударь. Господин Фуке сказал — только в собственные руки его величества.

Сбитый с толку столь бесцеремонным ответом, д'Артаньян улыбнулся.

— Да уж, господин возмутитель спокойствия, дерзости вам не занимать. Вы случайно не гасконец, хотя бы на четверть? — прибавил он, все так же держа руку протянутой.

И уже более строго продолжал:

— Скорее, я начинаю терять терпение, господин секретарь.

Габриель не шелохнулся и только молча глядел на капитана мушкетеров.

— Хотя я всего лишь из Турени, сударь, но прекрасно понимаю, что значит — в собственные руки. К тому же дело слишком серьезное…

— Довольно, — резко прервал его человек в кожаных перчатках. — У вас письмо к королю Франции? Так давайте сюда и, ради Бога, позвольте мне наконец отправиться на охоту.

— Сир! — воскликнул д'Орбэ, узнав Людовика XIV.

Габриель, потеряв дар речи, присмотрелся к чертам лица, которые ему описывала Луиза, и ощутил большую силу духа в обращенном к нему взгляде, в тонких губах и в гордой, величественной посадке головы. Он достал из-за пазухи письмо и, преклонив колено, передал его королю.

Король молча взял конверт, и, когда увидел на печати белку, в глазах его мелькнула тревога. Он повертел конверт в руках, будто не решаясь его вскрыть.

— Господин д'Артаньян, предупредите, что выезд задерживается. Надо кое-что выяснить.

С этими словами король позволил лакею взять его шляпу и плащ, потом снял перчатки, которые перед тем так тщательно расправлял на руках, повернулся и направился к домику. Занеся ногу на первую ступеньку, он, словно что-то вспомнив, обратился к д'Артаньяну:

— Это не займет много времени. Да, и пусть, конечно, пропустят господина д'Орбэ — надеюсь, из любви ко мне он не станет жаловаться своему другу господину Фуке на излишнее рвение ваших мушкетеров…

Архитектор поклонился.

— Вместе с господином…

— Габриелем де Понбрианом, сир, — поспешил вставить юноша.

64 Лувр — среда 11 мая, четыре часа пополудни

— Прочтите, сударь, прочтите!

Король, у которого трепетали ноздри, а губы скривились в презрительной усмешке, нервно постукивая ногой по паркету, указал тыльной стороной руки, не оборачиваясь, на два письма на ломберном столе в своем рабочем кабинете.

Застигнутый врасплох Кольбер, который только что вошел, осторожно приблизился к столу и взял одно из писем.

— А теперь объясните, сударь, чем занимается моя полиция?! — гневно спросил король, даже не дав Кольберу времени прочесть письмо до конца. — Зачем нужны ваши тайные агенты, если о гнусных кознях в моем дворце меня предупреждает суперинтендант финансов? Вообразите себе, что произошло бы, если бы господин Фуке по тем или иным причинам не успел прислать ко мне этого юношу, Габриеля де Понбриана, или если бы тот не смог ко мне попасть, как это едва не случилось! Вообразите: я мог бы поверить в ложь! Меня чуть не одурачили! Я мог бы совершить ошибку! Вы хоть понимаете, Кольбер, — холодно продолжал он, — король Франции мог бы допустить несправедливость! Пришлось прервать охоту и мчаться галопом сюда. Я даже не успел переодеться, — король указал на свои сапоги. — Нет, такое просто недопустимо!

При упоминании имени Габриеля Кольбер вздрогнул от удивления. «Ну, конечно, это все он, неуловимый чертенок, пригретый Фуке. Надо же, теперь еще взялся спасать эту интриганку! Фуке, Лавальер и молокосос Понбриан… эти трое путают мне все карты, — думал он, чувствуя, как и его охватывает гнев. — По крайней мере, теперь известно имя этого затейника Понбриана, так что игра еще не закончена… Однако играть теперь придется осторожно. Надо найти бумаги раньше них. А если бумаги уже у них, — помрачнел он при этой мысли, — придется применить силу. Гонди не стал бы попусту трепать языком. Но для начала нужно сделать все, чтобы о провале с подложными письмами больше никто не узнал».

— Гнев вашего величества вполне справедлив, и я благодарю Бога, что столь полезные сведения — однако я недоумеваю, откуда они взялись, — были получены благодаря счастливому вмешательству господина Фукс. Впрочем, я и представить себе не мог, что он знаком с мадемуазель де Лавальер, — прибавил Кольбер с нарочитым прямодушием.

Король ничего не ответил, только бросил на него высокомерный взгляд.

— В конце концов, важно, что эти гнусные козни удалось разоблачить до того, как они обернулись бы непоправимыми последствиями, — продолжал Кольбер, потирая руки. — Разумеется, я намерен лично разобраться с этим подложным письмом, — поспешил пообещать он, пряча злополучный листок за манжет камзола.

— Будьте так любезны, — сказал король, даже не удостоив Кольбера взглядом. — И поскорее найдите виновника, ибо терпение мое не беспредельно. Ваши способности мне хорошо известны, и крестный вас хвалил — говорил, будто вы располагаете целой сетью осведомителей куда более толковых, нежели наши полицейские… Пожар в Пале-Рояле был событием из ряда вон выходящим. Теперь бессмысленные интриги против совершенно безобидной девицы. И с какой стати? Только потому, что ее приблизили ко двору и моя супруга оказала ей милость, удостоив двумя-тремя словами во время церемонии представления? Вы хоть отдаете себе отчет, Кольбер, эти презренные посмели выдать ее в своем жалком пасквиле за мою любовницу, ссылаясь в качестве доказательства на такие подробности, которые если кому и известны, то лишь моим близким? Вот, взгляните, — продолжал король, — тут сказано, что у меня на бедре, вверху, есть шрам в форме завитушки — от кабана, одного из первых, которых я убил… Вот вам яркое свидетельство, что письмо лживо.

Кольбер кивнул, опустив глаза.

— Впрочем, это не важно. Главное — положить этому конец, — сказал в завершение король. — Увы, сегодня уже поздно отправляться на охоту, — заключил он, посмотрев со вздохом в окно.

* * *

После того как Кольбер ушел, король еще какое-то время пробыл в кабинете, наслаждаясь тишиной и покоем и понемногу отходя после овладевшего им раздражения. Он понимал, что все эти козни были бы ему неинтересны, не коснись они Луизы де Лавальер. У него на душе было тягостно не столько оттого, что его чуть было не обвели вокруг пальца, сколько от страха перед тем, что ему пришлось бы порвать нежные связи, которые он намеревался поддерживать с девушкой. Король вспомнил уроки, полученные им, когда он воображал, будто двор может примириться с его страстью и его любовь к Марии Манчини способна связать государственные интересы с его личными. Несчастный глупец, как жестоко он тогда ошибался! Но ведь он был еще совсем мальчишкой.

«Времена изменились», — подумал Людовик.

Потянувшись к колокольчику, он принялся дергать за шнур до тех пор, пока в дверях не показалась голова лакея.

— Бумагу, чернил и перо! — велел он.

Заметив недоумение в глазах лакея, король добавил:

— Ты слышал?! Я намерен писать, а не диктовать — иди и неси все быстрее.

Быстрее… В самом деле, нельзя было терять ни минуты. Завтра она получит письмо. И завтра же он с нею увидится. И она будет ему принадлежать. «К черту уловки и условности, пора идти в наступление», — сказал он себе, берясь за перо, принесенное лакеем.

— Рассыльного к дверям! — бросил Людовик лакею, который собрался ретироваться и уже пятился к выходу.

Надменное лицо короля озарила улыбка.

— Ибо такова наша воля.

65 Охотничий домик в Версале — среда 18 мая, полночь

Луизе не спалось. Она лежала с открытыми глазами и смотрела, как догорает свеча на круглом столике возле кровати. Ей было достаточно протянуть руку, чтобы дотронуться до горячего воска, стекавшего по ручке подсвечника, но пламя погасло само по себе.

Лежа теперь в кромешной темноте, она подождала, когда глаза постепенно привыкнут к мраку, и вскоре снова стала различать очертания предметов. Сквозь приоткрытые решетчатые ставни она улавливала звуки ночи и среди прочего — шум леса, напомнивший ей Амбуаз. По большому зеркалу над камином скользнул луч лунного света. Луиза следила за ним до тех пор, пока он не растворился во мгле, сгущавшейся под балдахином у нее над головой. Затем ее взгляд упал на тонкотканые одеяла и покрывало, наполовину сползшее на пол. Девушке захотелось взять руку, лежавшую рядом поверх одеяла и сплести свои тонкие пальцы с крепкими, жилистыми пальцами этой руки, даже во сне почти сжатой в кулак. Луиза приподнялась на локте, поглядела на лицо спавшего мужчины и ощутила, как у нее радостно забилось сердце. Луиза не смогла сдержать улыбку.

— Возлюбленный мой, — прошептала она, проведя указательным пальцем вдоль бока спящего. — Мой возлюбленный — король Франции.

Едва сдерживая смех, Луиза соскользнула с кровати и подбежала на цыпочках к окну. Отодвинула гардину и стала смотреть, как ветер колышет листву и гонит над лесом подсвеченные лунным сиянием облака. Сейчас ей были хорошо видны и графин с вином, и бокалы, и стулья, на которых они сидели, он и она, а на полу — его платье и ее собственное, по которому она теперь мягко ступала. Проходя мимо зеркала и заметив в нем свое отражение, она стыдливо прикрыла руками грудь, но тут же тихонько рассмеялась. Подойдя ближе, она опустила руки — и в зеркале отразилась ее сияющая улыбка.

— А вот и возлюбленная короля Франции, — прошептала она.

И, коснувшись ладонями бедер, вздрогнула. Луиза повернулась к спящему королю и посмотрела на его руки, ласкавшие ей спину, — она до сих пор ощущала их прикосновение, — потом перевела взгляд на его ноги. И покраснела, вспомнив откровенные слова, которые он ей нашептывал, и страстные поцелуи, больше похожие на укусы, и головокружение, которое она почувствовала, едва ее коснулась его рука, и неведомый прежде жар, который охватил ее всю, без остатка. Заметив, что король вдруг зашевелился во сне, она замерла и стояла неподвижно, пока он опять не затих.

Луизе хотелось знать, что ему снится: сейчас ей уже не нужны были ни его слова, ни объятия, почти грубые, испугавшие ее и вместе с тем опьянившие. «Луиза» — он произнес ее имя серьезно, как никогда прежде, и сказал, что боялся ее потерять, но теперь ей больше не о чем тревожиться: он защитит ее, отведет от нее всех врагов; «и всех никчемных друзей», — добавил он, неожиданно обретя на мгновение свойственную ему надменность. Луиза пыталась остановить его, когда он повторял, до чего она прекрасна, и всякий раз краснела, словно защищаясь, когда он все же ей это говорил.

* * *

«О! Хотя бы это мгновение никогда не кончилось! Целую неделю я считала себя пропащей и вдруг стала хозяйкой в покоях короля, — радостно думала Луиза, поглаживая завитушки, украшавшие беломраморную крышку комода. — Когда я расскажу об этом Габриелю…» Она сразу пожалела, что подумала об этом. Кровь ударила ей в лицо. Нет, Габриель не должен знать ни за что на свете! Она что, с ума сошла? Конечно, он ее спас, но… это было в другой жизни, — сказала она себе. Габриель де Понбриан спас малютку Луизу де Лавальер. Но малютки Луизы, решила она, с наслаждением скользнув обратно под теплые одеяла, той малютки Луизы больше нет!

66 Париж, ворота Сен-Мартенского предместья — четверг 19 мая, одиннадцать часов вечера

Женщина мрачно посмотрела на собственную тень, проступившую в лунном свете на ограде сада, быстро начертала на земле рукой какую-то надпись, после чего разворошила землю и разровняла, издавая при этом странные гортанные звуки. Потом выпрямилась, поплевала на ладони и, подняв лопату, принялась закапывать ямку под кустарником, куда перед тем уложила три бесформенных мешочка, завернутых в коричневые тряпки. Бросив последний ком земли, она похлопала обратной стороной лопаты по образовавшемуся холмику, чтобы его разровнять.

Только после этого она решила перевести дух и вытерла лоб тряпкой, висевшей у нее на поясе. Не обращая внимания на растрепавшиеся волосы, прилипшие ко лбу и вискам, она подхватила лопату и направилась к распахнутой задней двери своего домика, но остановилась, услышав на разбитой мостовой дробный перестук колес экипажа. Женщина затаила дыхание и прислушалась — не заглушает ли стук сапог ночного патруля цокот лошадиных копыт. «Нет, это она, одна пожаловала. В самую пору», — усмехнулась женщина и заторопилась к дому.

— Иду-иду! — недовольно крикнула она в ответ на настойчивый стук в дверь. — Потише там, потише!

Дверь со скрипом отворилась, и в темное пространство жилого помещения проскользнул женский силуэт. Только отблески огня в очаге слабо освещали деревянный стол и две скамьи возле него. На полках над камином и на стенах стояли в ряд необычной формы бутылочки вперемежку с колдовскими книгами, а также деревянными и железными коробочками, громоздившимися одна на другую. На полу, вымощенном охровой терракотовой плиткой, виднелись подтеки.

Олимпия Манчини откинула капюшон своего широкого плаща и едва сдержала приступ тошноты от удушливо-приторного запаха, заполнявшего комнату.

Хозяйка дома молча, с лукавой ухмылкой наблюдала за ночной гостьей, вытирая грязные руки о мокрую тряпку на поясе.

— Чем могу услужить, сударыня? — осведомилась она самым любезным тоном, на какой только была способна. — Если вас гложет печаль и мое мастерство может избавить от нее… — продолжала она, открыто поглядывая на руки девушки, которые та скрестила на животе.

Олимпия смерила ее надменным взглядом.

— Нет, дело совсем не в этом. Я думала, вы куда более прозорливая колдунья, — язвительно заметила она.

Услышав унизительное замечание в свой адрес, женщина присмирела.

— Сударыня, — проговорила она, — я имела в виду…

— Вы меня совсем не знаете, — заявила Олимпия, расхаживая по комнате и разглядывая ряды запыленных бутылок, — зато я вас знаю очень хорошо, как и то, чем вы тут занимаетесь. Катрин Вуазен, колдунья, отравительница и фабрикантша ангелов![47] Я здесь ради того, что превыше вас и чего вы даже представить себе не можете. А если попытаетесь что-то выведать, обещаю: сюда очень скоро нагрянет полиция, и ее наверняка заинтересуют странные растения, которые вы высаживаете по ночам у себя в саду.

* * *

Катрин Вуазен встрепенулась.

— И о свертках, которые вы поставляете для ночных обрядов, не совсем праведных.

Увидев, что ее угрозы произвели на струхнувшую женщину должное впечатление, Олимпия продолжала:

— Впрочем, если все пройдет благополучно и вы будете держать язык за зубами, вам нечего бояться. Фабрикантши ангелов и черные мессы — не совсем то, что интересует моих заказчиков. Им угодно получить верное средство, чтобы облегчить одной особе переход из этой бренной жизни в иную. Средство, какое было бы невозможно распознать.

Поняв, что разговор наконец дошел до цены, Катрин Вуазен успокоилась и слащаво заулыбалась.

— Да-да, понимаю. Это крепкий, изящный мужчина? Или, может, дородная дама? Мне надо это знать, чтобы приготовить нужную дозу, ведь одно дело извести крысу, а другое — собаку, — пояснила она в ответ на подозрительный взгляд Олимпии.

* * *

Сидя одна в карете с наглухо задернутыми шторками, Олимпия достала из-под плаща маленькую склянку. Осторожно держа ее обеими руками в перчатках, она поднесла бутылочку к глазам и посмотрела на налитую туда мутную, голубовато-молочную жидкость.

«Уж теперь-то Кольбер будет доволен, — решила она. — До чего простая штука жизнь! И до чего хрупкая!» В ее ушах отдавался скрип кареты, катившейся в непроглядную ночь, а перед глазами стояло лицо Луизы де Лавальер.

67 Сен-Манде — понедельник 23 мая, десять часов утра

Никола Фуке стоял на первой ступеньке парадной белокаменной лестницы, спускавшейся в парк, и наблюдал, как его дети играли в обруч. Он следил за их беготней и возней, прислушивался к их радостным крикам и смеху, и ему не хотелось возвращаться к себе в кабинет. С рассеянным видом он сорвал красный цветок из огромной вазы, украшавшей, среди прочих, каменный плитняк, и принялся обрывать лепестки, один за другим.

— Да отпусти же его, Арман! — послышался обиженный детский возглас.

Фуке опустил глаза и увидел, что от цветка остался лишь голый стебелек. Вздохнув, он бросил стебелек и начал подниматься по лестнице.

* * *

Двустворчатая дверь распахнулась перед суперинтендантом, оторвав посетителя от созерцания одного из живописных полотен на стене.

— Господин Жабак, — приветствовал банкира Фуке, — весьма сожалею, что заставил вас ждать возле полотна, недостойного вашего внимания. Да не осенит печаль ваш утонченный взор, оскорбленный отсутствием изысканности, к которой вы так привыкли.

Банкир, облаченный как всегда во все черное, отвесил низкий, продолжительный поклон.

— О нет, господин суперинтендант. Полотно, напротив, очень хорошее, и сцена…

— Сражения Горациев с Куриациями.[48]

— …просто восхитительна. К тому же гостеприимство вашего дома способно легко обратить простую стекляшку в драгоценный камень, — улыбнулся Жабак.

— Благодарю, что пришли, — сказал Фуке серьезно, показывая, что нора переходить к делу.

— Для меня это огромная честь, — ответил банкир, сделав вид, будто не обратил внимания на резкую перемену в голосе суперинтенданта.

— Господин Жабак, — продолжал Фуке, указав гостю на кресло, — я намерен говорить без обиняков. Мои служащие докладывают, что на счет вашей конторы были переведены два векселя на сумму…

Он потянулся к папке с бумагами на сервировочном столике рядом со своим креслом и быстро ее пролистал.

— …двести тысяч экю. Однако ваши счетоводы отказались их принять. Более того, мне доложили, что депозит тут же переправили одному из королевских интендантов, то есть моему подчиненному!

Жабак, поджав губы, только моргнул, подтверждая слова Фуке.

Голос Фуке зазвучал более сухо.

— Возможно, они сделали это по рассеянности или по чистой случайности, но, как бы то ни было, мне хотелось бы получить от вас объяснения, господин Жабак, помня об искренности наших с вами отношений, которую вы еще недавно так нахваливали.

Жабак в знак бессилия только развел руками.

— Господин суперинтендант, я всего лишь ссужаю вас деньгами, а через ваше посредство — короля. Как вы знаете, я предоставил вам изрядный процент скидки. Однако не заставляйте меня играть по правилам, не имеющим никакого отношения к роду моих занятий. Политики рискуют, господин суперинтендант. А банкиры этим пользуются. Это тонкое и очень важное различие.

Тон Фуке стал ледяным:

— Что это значит?

— Я больше не могу предоставлять кому бы то ни было кредиты без гарантии, поскольку в противном случае мне самому придется взвалить на себя все бремя рисков… и у меня не останется ни малейшей надежды на причитающиеся мне проценты.

Фуке резко встал, хлопнув ладонями по подлокотникам кресла.

— Но ведь гарантии есть!

— Только с вашей стороны, — оправдывался Жабак, — а не со стороны казны. Если Никола Фуке добропорядочный клиент и плательщик, то государство — да простит господин суперинтендант мою откровенность — плательщик ненадежный.

— Экое открытие!

— В принципе так и сеть, господин суперинтендант, однако в денежных делах, помимо принципа, существуют правила объема. И за отсутствием сумм, записанных в приход, правила попросту перестают действовать. Поймите меня правильно, господин суперинтендант, — продолжал Жабак, поднимаясь в свою очередь, словно для того, чтобы защититься от гнева, отразившегося на лице Фуке, — вспомните нашу последнюю встречу! Вы рассуждали тогда об откровенности, но не я ли предостерегал вас от опасной игры, какую вы затеяли, решившись взять на себя риски, превосходящие ваши возможности? Это касается третьих лиц, чья благодарность и ручательство по отношению к вам не вызывали моего доверия. А вы мне ответили — это, мол, ваше личное дело.

— В политике — да, — хрипло проговорил Фуке, — но при чем тут опасность? И если вы вспомнили о нашей последней встрече, давайте, если угодно, заключим сделку. Сыграем опять в вашу справедливую игру! Хотя убранство моего кабинета, как видите, убого по сравнению с убранством вашей галереи… ну да ладно, надо уметь применяться к обстоятельствам.

На лице Жабака появилось грустное выражение.

— Неужели вы станете меня уверять, будто вмешательство господина Кольбера — чистая случайность и это никоим образом не изменило вашего отношения ко мне, вследствие чего вы вдруг усомнились в моей платежеспособности?

Жабак покачал головой.

— Я вовсе не имел в виду вашу платежеспособность, господин суперинтендант, и ни за что не позволил бы себе судить, действительно ли вы распоряжаетесь вашим собственным кредитом во благо королевской казны. Я бы даже сказал, ваши действия в том смысле, по-моему, свидетельствуют о вашем беспримерном самопожертвовании и благородстве. Мне всего лишь хотелось заметить, что даже ваш собственный кредит, а я только его и имею в виду, небезграничен и на сегодняшний день достиг своих границ. И тут я с вами откровенен как никогда. Что же до вмешательства третьих лиц…

Банкир запнулся.

— Ну да ладно, — продолжал он, — раз уж мы затеяли честную игру, давайте играть до конца: причина моих сомнений кроется в задолженности по причитающейся мне части заранее оговоренного платежа, как за морские компании, приобретенные нашим семейством, так и за строительство вашего замка Во. Да, это так. Но что прикажете мне делать? Простите, сударь, только я позволю себе снова вернуться к главному моему доводу: политика — дело политиков, а я всего лишь банкир.

Жабак подошел к министру и уставился на него своими черными, как угольки, глазками.

— Я сам по себе, господин суперинтендант. И это совсем не моя заслуга, потому что никто не хотел поддерживать со мной никаких отношений — ни со мной, ни с моими соплеменниками, — кроме отношений собственности. Вы помышляете о власти и служите королю из чисто благородных побуждений. А я не раз видел, как многие мои соплеменники заканчивали жизнь на костре, господин суперинтендант, только за то, что не поддавались ни на лесть, ни на посулы.

— Не занимать никакой позиции уже само по себе означает определенную позицию, господин Жабак, — сказал Фуке, — и в этом смысле ваши доводы безосновательны. Господи, сделай так, чтобы назначение господина Кольбера на должность вице-протектора Академии изящных искусств, то есть всемогущего хозяина на рынке произведений искусства в королевстве, никоим образом не повлияло на ваше отношение ко мне!

В глазах Жабака на мгновение вспыхнули искорки.

— Я бы еще прибавил: не поддавались на оскорбления, господин суперинтендант, — бросил банкир, направляясь к двери.

* * *

— Ну и плут, — прошептал Фуке, провожая взглядом гордо удалявшегося банкира. — Лафонтен говорил мне это сто раз.

Он сжал кулаки.

— Надо действовать быстро, не теряя ни секунды. Мне нужен этот кредит. А свести счеты с Жабаком я еще успею.

Его охватил гнев.

— Какой же вы мошенник, господин Кольбер! — вскричал он.

Голос суперинтенданта эхом раскатился в пустой комнате.

Услышав детский плач, Фуке обернулся.

— Па-поч-ка, — всхлипывал младший его сынишка, напуганный отцовским криком, — Мария-Мадлена украла обруч!

68 Дампьер — вторник 24 мая, одиннадцать часов утра

Весной Анна Австрийская любила уединяться в замке Дампьер. Ей нравилось каждый день подолгу гулять по парку, заканчивая прогулки в дивном розарии. В этом году она стала уделять какое-то время послеполуденному отдыху: накопившаяся с годами усталость, понятно, брала свое. В то утро королева-мать читала у себя в будуаре, сидя у открытого окна, чтобы вдыхать полной грудью запахи сада, согретого лучами благодатного майского солнца. Ей было горько оттого, что сын без всяких объяснений отстранил ее от власти. Она, еще недавно державшая в руках бразды правления дорогого ей французского королевства, испытывала тоску по государственным делам.

— Господин Габриель де Понбриан, — доложил старый камердинер кардинала, оставшийся служить Анне Австрийской.

Юноша вошел с троекратным поклоном, трижды обмахнув пол пером своей шляпы. Широкий жест был изящным, доведенным до совершенства. На Габриеле была белоснежная сорочка, а его любимые рыжеватые кожаные сапоги до колен придавали юноше довольно воинственный вид.

«Красавчик!» — подумала королева-мать, подавая посетителю руку для поцелуя.

— Добро пожаловать в Дампьер, господин де Понбриан, — великодушно приветствовала его Анна Австрийская. — Вас принимают здесь как друга. Рекомендация очаровательной мадемуазель де Лавальер служит пропуском ко мне для любого, — прибавила королева-мать, показывая Габриелю на кресло, обшитое ярко-желтым бархатом.

Потрясенный величественным выражением лица государыни, Габриель сделал над собой усилие, чтобы не выдать своего смущения.

— Ваше величество, я глубоко тронут радушным приемом, который вы мне оказываете. Я искал встречи с вами в память о моем отце Андре де Понбриане, который жил в Лондоне… — начал Габриель, глядя в глаза королеве-матери, недоумевавшей, к чему он ведет.

— Лондон замечательный город, — со вздохом сказала государыня, предавшись вдруг своим воспоминаниям.

— Отец перед смертью хотел, чтобы я передал вам эти бумаги, поскольку они не должны попасть в нечистые руки, которые могли бы использовать их во зло, — продолжал Габриель, доставая из дорожной кожаной сумки пачку документов, перевязанных красной лептой.

Анна Австрийская неспешно развязала ленту и, не говоря ни слова, начала медленно читать. Вдруг она побледнела и принялась лихорадочно перелистывать всю пачку, бумагу за бумагой.

— Молодой человек, известно ли… известно ли вам?.. Но как это попало к вашему отцу? Вы представляете себе, что означают эти бумаги? — проговорила королева-мать, пристально вглядываясь в лицо юноши.

— Понятия не имею, ваше величество, — ответил Габриель, солгав, впрочем, довольно убедительно. — Знаю только, что с тех пор, как эти бумаги попали ко мне, неожиданности подстерегают меня на каждом шагу. Такое чувство, что те, кто ищет эти бумаги, готовы на все, чтобы их получить!

— Кто еще, кроме вас с отцом, мог держать их в руках, молодой человек?

— Больше никто, ваше величество, точно говорю, ни кто!

— Откуда у вас такал уверенность? — помрачнев, недоверчиво спросила королева-мать.

Габриель решил поставить все на карту и признаться Анне Австрийской в том, что было ему известно и как к нему попали злополучные бумаги. Он подробно рассказал ей, как его преследовали и о том, при каких обстоятельствах погиб его отец. Однако о налетчиках и о человеке, их подославшем, он умолчал. Не упомянул он и о некоторых других документах.

— Благодарю за откровенность, мальчик мой, — проговорила королева, после того как Габриель закончил свой рассказ. — То, что эти бумаги существуют, должно навсегда остаться тайной. Ваш отец поплатился жизнью за то, что хранил их у себя. Советую вам ради вашей же безопасности, забудьте о них!

Габриель, пораженный достоинством и самообладанием государыни, поднялся и раскланялся. Королева-мать тоже встала, чтобы проводить посетителя до двери, что с ее стороны было поступком совершенно необычным.

— Мальчик мой, — ласково проговорила она, — я никогда не забуду того, что вы для меня сделали. Можете считать, что отныне вы находитесь под моим покровительством. Передайте мадемуазель де Лавальер мою глубочайшую признательность за то, что она направила вас прямо ко мне.

— Смею ли я просить ваше величество взять под свое покровительство и мадемуазель де Лавальер? Откровенно говоря, я боюсь за нее больше, чем за себя, — с горечью признался он. — У меня есть основания думать, что некоторые высокопоставленные особы, приближенные к вам, желают ее погубить.

— Господи, сударь, о чем вы говорите! И что значит — приближенные ко мне?

— К примеру, Олимпия Манчини, — шепотом сказал Габриель.

Королева задумалась.

— Хорошо, сударь. Ваша просьба будет удовлетворена. Я обдумаю ваши слова. К тому же это такая малость в сравнении с тем, чем я вам обязана. Но неужели вас не заботит ваша собственная судьба?

Габриель еще раз молча поклонился и вышел из комнаты, говоря себе, что не зря решился на этот шаг.

Анна Австрийская потребовала, чтобы ее не беспокоили. Она медленно подошла к своему креслу, взяла пачку бумаг и принялась перечитывать их одну за другой.

«Вот и все! — сказала она себе. — Псы просчитались, явно недооценив храбрость и верность Понбрианов».

Королева-мать встала и направилась к камину. В этот теплый весенний день очаг не растапливали. Анна Австрийская позвонила и потребовала затопить камин. Она терпеливо смотрела, как усердствовал слуга, потом неспешно подошла, бросила бумаги в огонь и отступила на несколько шагов.

Пока в камине замка Дампьер догорали ее брачный договор с кардиналом Мазарини и признание его отцовства в отношении короля, королева-мать тихонько плакала.

69 Венсенский замок — четверг 26 мая, три часа пополудни

— Розы самые верные подруги и спутницы, господин Кольбер, к тому же они не болтливы.

Кольбер едва заметно улыбнулся — как ему показалось, любезно, — вдыхая аромат цветка, который Анна Австрийская срезала и передала ему.

— Я ценю это достоинство превыше всего, государыня, — с поклоном ответил он.

Анна Австрийская и новоиспеченный интендант финансов не спеша прогуливались по саду — за его обустройством королева-мать следила самолично — в тени башни, где помещались ее покои.

— Впрочем, какое это имеет отношение к встрече, о которой вы испрашивали, господин Кольбер? — сказала государыня. — Ведь не ради того, чтобы полюбоваться цветами или поиграть в молчанку, вы оставили свой кабинет и обязанности и прибыли отдать визит немолодой уже даме?

— Государыня! — решительно проговорил Кольбер будто в свое оправдание. — Я не льстец и не пустослов, и если на кого старался произвести благоприятное впечатление, то разве что на моего государя и кардинала, да хранит Господь его душу! Возможно, причина вашего недоверия ко мне кроется в том, что вы превратно истолковываете мою сдержанность. В таком случае я перейду прямо к делу. Если я пожелал встретиться с вами без промедления и без свидетелей, государыня, то лишь затем, чтобы сообщить кое-какие факты, связанные с безопасностью государства и депозитами, составляющими часть наследства кардинала.

Кольбер сделал паузу в надежде прочесть в глазах королевы-матери тревогу или, по крайней мере, удивление. Однако ничего похожего не заметил.

— Государыня, незадолго до смерти кардинал пожелал открыть мне кое-какие тайны и поделился своими опасениями касательно исчезновения документов, содержащих эти самые тайны. Нужны ли вам уточнения, государыня?

— И что же, сударь? — проговорила королева-мать уже с явным волнением в голосе.

«Неужели Джулио проговорился?» — подумала она.

— Так вот, государыня, я нашел бумаги, похищенные, как я смею не без оснований предположить, из библиотеки кардинала, а кроме того, мне стали известны и другие тайны, не менее важные; они имеют отношение к заговору некоторых особ, жаждущих захватить политическую власть в королевстве и действующих по воле кое-кого из высокопоставленных лиц…

— Что дальше, сударь?

— Розы, государыня, создания неболтливые. И потому я позволю себе упомянуть при них имя суперинтенданта Фуке, хотя, но правде говоря, у меня пока нет против него прямых доказательств. Я говорю «пока», потому что доказательства постепенно накапливаются.

— Что ж, сударь, предположим, вы действительно располагаете секретными бумагами. В таком случае почему бы вам не передать их мне, и как можно скорее? — спросила королева-мать холодным тоном, стараясь скрыть свои подозрения.

Кольбер на мгновение задумался, потом ответил:

— Мне представляется более разумным хранить их какое-то время у себя, в целях безопасности, разумеется, перед тем как передать вашему величеству по окончании этого дела; и с безусловным обещанием использовать их исключительно в целях разоблачения преступных замыслов суперинтенданта…

«Сколько же в нем ненависти! — подумала королева-мать. — К тому же лжет без всякого зазрения совести… если только у него действительно нет бумаг, которые передал мне юный Понбриан. Боже правый, ни за что не поверю, что этот мальчик лгал. Но если Фуке…»

— Не слишком ли прохладно для вас — вы, кажется, дрожите? — как бы между прочим осведомился Кольбер, со злорадством наблюдая, как яд медленно, но верно начинает действовать. — Государыня, осмелюсь спросить, что вы по поводу всего этого думаете? Быть может, вы полагаете, что сокрушить оборонительные бастионы Фуке не так-то просто?

Королева-мать вздрогнула, угадав в словах Кольбера явный подвох. «Определенно, — подумала она, — вот кто настоящий зачинщик всех козней, да к тому же изменник и пустослов. Его молчание — против моего. Я позволю ему низвергнуть Фуке, а он взамен защитит мою честь и честь моего сына».

Поскольку пауза затянулась, Кольбер решил придержать натиск.

— Я не прошу немедленного ответа, государыня. Поверьте, единственное и самое большое мое желание — как можно скорее передать вам эти бумаги.

«Опять лжет, — подумала королева-мать. — Признаю я Фуке заговорщиком или откажусь вступиться за него, испугавшись угроз, итог один — в выигрыше останется он, Кольбер».

Королева-мать вскинула голову и сурово взглянула на него.

— Благодарю вас, сударь. Воистину, редко представляется случай узнать очевидную разницу в моральных принципах. Видите ли, вас отличает от человека чести то, что человек, действительно обладающий столь славным достоинством, недавно передал мне упомянутые вами бумаги и не попросил взамен ни о малейшей милости. А между тем он всего лишь скромный секретарь — ни положения, ни власти.

Кольбер принял удар, стиснув зубы, и тотчас откланялся.

Королева-мать смотрела ему вслед, едва сдерживая гнев:

«Розы, слава Богу, куда более милые создания», — процедила она сквозь зубы.

70 Венсен, покои Анны Австрийской — пятница 27 мая, четыре часа пополудни

Тревожась за юную принцессу, впавшую в глубокую печаль накануне своей свадьбы с герцогом Орлеанским, Анна Австрийская пригласила к себе в конце дня Генриетту Английскую, будущую свою невестку, со всей ее свитой. Расположившись вокруг матери короля, дамы слушали господина Люлли — он развлекал их игрой на клавесине, исполняя одно из последних своих сочинений.

— Какой талант! — воскликнула Анна Австрийская, громко зааплодировав, как только музыкант закончил играть. — Ваша музыка — настоящий бальзам и для тела, и для души. У меня даже пробудился аппетит, — пошутила она и хлопнула в ладоши, повернувшись к лакеям, стоявшим по обе стороны парадной двери. — Подайте горячего шоколада с корицей, я хочу угостить дам этим дивным напитком из бобов какао, подаренных любезнейшим господином Кольбером.

Последние слова она произнесла сквозь зубы.

Луиза де Лавальер скромно сидела чуть в сторонке. Она надеялась воспользоваться приглашением королевы-матери и поблагодарить ее за то, что та безотлагательно удостоила Габриеля аудиенции, которую он испрашивал для себя минувшей ночью. Была среди приглашенных и Олимпия Манчини — в качестве управительницы свиты королевы-матери. Она украдкой оглядывала присутствующих, останавливая взгляд на Луизе де Лавальер.

После того как прозвучал последний музыкальный аккорд, юная фрейлина решила, что пора действовать.

— Государыня, могу ли я просить о привилегии поговорить с вами? — осведомилась Луиза де Лавальер, поклонившись королеве-матери.

— Конечно, милочка, — ответила Анна Австрийская, мягко взяла ее под руку и отвела к оконному проему.

— Ваше величество, против меня затеваются ужасные козни, — с чуть заметным волнением начала девушка. — Кто-то, не знаю почему, желает опорочить мою честь.

«А не твоя ли связь с королем тому виной? — подумала королева-мать, ничем, однако, не показав, что ей все известно. — В конце концов, у Луи неплохой вкус: девица хороша собой и к тому же неглупа. По крайней мере, с ней он забудет Марию Манчини».

— Могу заверить ваше величество, — продолжала Луиза, — я глубоко предана королевской семье и люблю вас. Прошу, не верьте низкой клевете, которую обо мне распространяют!

— Ваша преданность королевскому семейству не ускользнула от моих глаз, — с едва заметной иронией ответила Анна Австрийская. — Не бойтесь, мадемуазель, мне известно об этих низостях, и подобные сплетни меня ничуть не удивляют. Пока вы остаетесь на своем месте, можете рассчитывать на мою дружбу.

С облегчением вздохнув, Луиза почтительно поклонилась и опустила глаза, стараясь скрыть смущение.

— Шоколад, ваше величество!

К дамам подошла Олимпия Манчини с двумя чашками дымящегося напитка. Первую чашку она поднесла королеве-матери, а вторую подала Луизе.

— Нет-нет, что вы, угощайтесь сами, — сказала Луиза, отстраняя чашку и удивляясь, что ее вопреки правилам этикета обслуживает сама управительница свиты королевы-матери.

— Прощу вас, — в легком смущении возразила Олимпия, снова протягивая ей чашку шоколада, на сей раз с широкой улыбкой.

Луиза приняла напиток и собралась его пригубить, но королева-мать жестом ее остановила.

— Секундочку, милая. Разрешите немолодой даме маленький каприз! Ваш шоколад, кажется, жирнее моего. Позвольте вашу чашку! Я питаю пагубную страсть к густому шоколаду!

Луиза в недоумении передала ей свою чашку.

— Но… — пролепетала Олимпия, — ваше величество, вы же не…

— А что тут такого? — сухо спросила королева-мать, пронзив Олимпию острым взглядом.

Та в замешательстве промолчала.

— Да что с вами? — снова спросила королева-мать.

Она сделала шаг, неловко повела рукой, выронила чашку, и та с глухим треском разбилась о паркет. Шоколад разлился по полу пятном в форме звезды.

— Господи! — воскликнула Олимпия.

— Да будет вам, это сущий пустяк, — холодно заметила королева-мать.

— Поглядите, кого вы удостоили своей благосклонности, — со смехом заметила Генриетта.

Щенок, которого король подарил своей матери, чтобы утешить ее в горьком одиночестве, принялся лизать разлившуюся по полу жидкость на глазах у взволнованной хозяйки.

Когда Олимпия отошла, Луиза заговорила снова:

— Ваше величество, — сказала она с поклоном, — опасения, которыми я с вами поделилась, служат единственным оправданием дурного воспитания, проявленного мною лишь ради того, чтобы еще раз поблагодарить вас за милостивую аудиенцию для моего друга, господина де Понбриана. Ваше великодушие…

— Господин де Понбриан само благородство, мадемуазель, к тому же он довольно мил, — ласково ответила королева-мать. — Я приняла его с огромным удовольствием. Просителей много, а тех, кто предлагает сам, бесконечно мало. Это я обязана вам и должна вас благодарить. Кроме того… О Боже!

Анна Австрийская запнулась, увидев, как щенок упал навзничь и затряс лапками, отрыгивая пену. Бедное маленькое животное околело до того, как она успела к нему подойти, — из пасти у него сочилась странная голубоватая жижа.

71 Венсенский намок — суббота 28 мая, десять часов утра

— Горячо! Да кипяток же!

Король раздраженно оттолкнул бадью с водой, которую слуга чуть было не выплеснул в медную ванну, где он мылся.

— Нагрейте! Только нагрейте, черт возьми, а не кипятите! Я вам что, свинья, чтобы сдирать с меня шкуру, о Господи?

Слуга опрометью кинулся вон, выплеснув на плиточный пол бадью с водой, от которой валил нар. А король вновь погрузился в раздумья. Весенние краски, сверкающая небесная синева, проникавшая через окно в ванную комнату, — все способствовало тому, чтобы от его гневной вспышки не осталось и следа.

Даже неотступное ощущение того, что придется положить немало сил, чтобы удержать власть в своих руках, не могло омрачить его радости при воспоминании о Луизе и мгновениях блаженства, которые он испытал две недели назад. Все в ней очаровывало молодого короля: красота, страстность, жизнерадостность, непосредственность.

«Скоро стану отцом, — подумал он, ничуть не удивившись столь резкому повороту в мыслях. — Ну вот, опять лезет в голову политика», — сказал он себе и с головой окунулся в воду, стараясь прогнать навязчивые мысли.

Он представил себе Марию Манчини — ее образ, точно рубец на месте плохо залеченной раны, время от времени напоминал о недавно пережитой душевной боли. Мария, Луиза — Людовик XIV хранил эти имена в самых потайных уголках памяти вместе с юношескими грезами, предаваться которым теперь не имел права. Наведываться к королеве было долгом, и королю удавалось исполнять его лишь благодаря своей неуемной сладострастной натуре и бившей через край жизненной силе. Известие о том, что королева беременна, конечно, обрадовало ее мужа, но не более, чем весть о победе на поле брани. Для укрепления его славы требовался наследник.

— Только бы родился мальчик, — шепотом взмолился король.

И, повысив голос, воскликнул:

— Да принесите наконец воды!

Услышав шаги, он понял, что его зову в конце концов вняли. Предвкушая, как на него хлынут сейчас горячие струи, король опять опустился в воду с головой.

— Сын мой, прошу извинить за внезапное вторжение.

Узнав голос матери, Людовик XIV резко приподнялся, обдав все вокруг брызгами.

— Сударыня?! — удивился он. — Вот уж действительно, король Франции ни минуты не может побыть один.

— Полно, сын мой, — с улыбкой ответила Анна Австрийская, присаживаясь на деревянный стульчик у изножья ванны. — Давно это было, но тем не менее помню, мне случалось сидеть вот так возле вашей купели, правда, тогда ваша голова едва выглядывала из воды.

Король тоже улыбнулся.

— Увы, сегодня я пришла не для того, чтобы тешить вас нежными воспоминаниями о былом. Я прибегла к хитрости, чтобы быть до конца уверенной, что нас с вами никто не услышит.

Король приподнялся в ванне.

— Вы пугаете меня, сударыня. Что случилось?

Королева и в самом деле заметила тревогу на помрачневшем лице сына.

— Не бойтесь. Я не собираюсь докучать вам, осуждая ваше поведение, или говорить о вашей супруге.

Лицо короля сделалось совсем мрачным.

— Мое мнение на этот счет вам хорошо известно. Мы с господином кардиналом говорили с вами по поводу его племянницы, и возвращаться к сказанному я не намерена, сколь бы неприятны ни были доходящие до моих ушей уже новые слухи.

— Все это злая молва, сударыня, от нее никуда не денешься даже в стенах моего дворца, — недовольно сказал король, давая понять, что не желает продолжать разговор на эту тему. — На вас тоже, кажется, когда-то клеветали?

Мать и сын посмотрели друг другу в глаза.

— Конечно, сын мой, — продолжала королева. — Вы правы, у нас клевещут на каждом шагу. Но сейчас дело куда серьезнее. Я говорю о заговоре. О попытке убийства. И где — все там же, в стенах вашего дворца.

— Как? Что вы говорите?

Анна Австрийская встала и подошла к окну.

— Правду, Луи. Недавно пытались отравить одну из фрейлин будущей жены вашего брата, и это за две недели до их свадьбы. В моих покоях!

Король открыл было рот, собираясь что-то сказать, но не смог произнести ни слова. Ему вдруг показалось, что вода в ванне стала холодной. Между тем королева продолжала сетовать:

— Девушка была на волосок от смерти, и спасло ее только чудо. Да вы как будто побледнели, Луи, — бесстрастно заметила она. — К тому же имя юной особы, думаю, вам известно: Луиза де Лавальер.

Король встал и принял у камердинера полотенце.

— Довольно, сударыня. Не стоит хитрить со мной, — холодно сказал он. — Я отлично понимаю то, что вы недоговариваете.

— В таком случае действуйте, сир, — тем же бесстрастным тоном продолжала королева. — Теперь уже не важно, что вас с нею связывает, и что по этому поводу думаю я как мать, как теща и как добрая христианка. Важно лишь то, что, покушаясь на нее, покушаются на вас, а этого я, как королева Франции, допустить просто не могу. Вы должны принять ответные меры, сын мой, притом незамедлительно. Да и законы морали обязывают вас спасти эту девицу, тем более что вы сами подвергли ее опасности; но главное — того требуют ваша слава в народе, власть и ваше королевское достоинство.

Завернувшись в полотенце, король смотрел на мать, строгую и гордую, с новым чувством, угадывая в искренних интонациях ее голоса повелительные нотки, к которым он прислушивался всю жизнь.

— Вы правы, сударыня, — только и смог выговорить он.

Королева подняла палец.

— И еще одно, сын мой, перед тем как вы начнете действовать. Об этом не знает никто, кроме моих приближенных и самих виновников скандала. Однако это вовсе не значит, что вы должны медлить. Виновников нужно наказать в назидание другим. Знайте, от одного молодого человека, по-моему, весьма достойного, — он оказал мне действительно неоценимую услугу — я получила сведения, которыми вы вполне можете руководствоваться.

— Говорите, сударыня, — потребовал король.

— Управительница моей свиты, родная племянница кардинала Олимпия, по непонятным причинам, возможно из ревности, питает ненависть к мадемуазель де Лавальер. Она-то, уверена, и есть рука. Что же до головы, боюсь, это ваш родной брат, если верить некоторым сведениям. А боюсь я потому, что в таком случае придется признать и другую его вину — бессовестное надругательство над нормами морали…

— Не стоит, сударыня, — мягко прервал ее король. — Я знаю свой долг, равно как и герцога Орлеанского, со всеми его слабостями и достоинствами.

Королева молча кивнула.

Проходя мимо сына, она провела по его щеке кончиками пальцев, почти целиком скрытых под кружевной оборкой манжеты.

— Еще одно слово — как зовут молодого человека, выдвинувшего столь серьезные обвинения? — остановил ее король на пороге.

— Он представился как Габриель де Понбриан, состоит при господине Фуке.

* * *

Король проводил мать взглядом, а когда она вышла за дверь, исступленно закричал. Луиза! Да как они посмели! И в то самое время, когда он обещал, что защитит ее. Какой глупец! Его власть, оказывается, пустой звук. Мать права. Надо заставить их дрожать! Никому нельзя верить!

Нараставший гнев короля сдерживало удивление, не покидавшее его с той минуты, как он услышал имя молодого человека, хлопотавшего за Луизу.

— Понбриан, — задумчиво прошептал он, — и снова Фуке…

Наконец он дал волю своему неистовству.

— Страх! Они будут трепетать передо мной! — процедил король сквозь зубы, выходя из ванной комнаты под тревожными взглядами прислуги, недоумевавшей, отчего Людовик XIV впал в неистовство. — Я их всех раздавлю! Я — король и не нуждаюсь ни в советах, ни в помощи, ни в поддержке!

От ярости на глазах у него выступили слезы.

— Своим присутствием они только унижают меня, все унижают!

Ему так недоставало крестного. Даже образ матери казался ему живым воплощением угрозы его власти.

— Неужели я так и остался жалким юнцом? Почему она считает, будто должна открывать мне на все глаза? Она советует, а суперинтендант меж тем строит козни! К черту приближенных! Я — король!

Заметив, что он говорит уже в полный голос, король метнул испепеляющий взгляд на своего первого камердинера.

— Одевай меня! — резко приказал он. — И пусть разыщут Кольбера, немедленно!

72 Дворец Тюильри — суббота 28 мая, три часа пополудни

Король кипел от гнева. Он метался по кабинету, срывая злость на герцоге Орлеанском.

— Сударь, имейте в виду, я не намерен терпеть, чтобы при французском дворе плели заговоры и строили козни! Времена, когда все кому не лень подсиживали ближних в коридорах этого дворца, канули в Лету. Вы хорошо меня слышите? Канули в Лету! — вскричал Людовик XIV. — Это относится и к принцам крови!

— Но…

— Никаких «но»! Кто вы такой, чтобы покушаться на моих ближних? Вы подданный королевства, как и любой другой, и я требую от вас, как и от всех, безоговорочного повиновения и точно такого же почтения к себе, иначе… — пригрозил король, в злобе схватив брата за кружевной воротник сорочки и притянув к себе.

Герцог Орлеанский побледнел.

— Запомните раз и навсегда, — продолжал государь, отпустив брата, — покусившись на Луизу де Лавальер, вы посягнули на меня. А глумиться надо мной значит угрожать государству. Чтобы добиться своего и скрыть свою причастность, вы прибегли к помощи Олимпии Манчини, вложив ей в руку орудие зла!

— Но… — снова попытался робко оправдаться герцог Орлеанский.

— Перестаньте перебивать меня по каждому поводу, сударь брат мой! — отрезал король. — Сведения, представленные королеве-матери, полностью подтверждаются данными, полученными в ходе дознания, которое по моему приказу провел Кольбер. Вы напрасно думали, будто из добрых чувств к племянницам кардинала я закрою глаза на ваше злодеяние. Олимпия сто раз заслуживает смерти. Однако из уважения к моему крестному я решил оказать ей милость и всего лишь отправить в ссылку. Она сегодня же отбудет в провинцию, чтобы молиться за упокой души кардинала и весь остаток своих дней вымаливать себе прощение у Господа.

Филипп Орлеанский не проронил ни звука — съежившись, вобрав голову в плечи, он с тревогой ждал, какой приговор вынесут ему.

— Что же касается вас, сударь, я даю вам последнюю возможность оправдаться в моих глазах и показать себя достойным наследия нашего отца. Вы, как и было договорено, женитесь на Генриетте Английской и уймете свой порочный нрав, чтобы впредь не досаждать нашей матери. Кроме того, вы решительно избавитесь от своей безудержной страсти к заговорам и козням!

Людовик XIV раздраженно махнул рукой в знак того, что разговор закончен.

Герцог Орлеанский, не посмевший проронить ни слова в ответ, покинул комнату. В конце концов, для него все обошлось, и он дал себе зарок отныне и впредь держаться подальше от любого, кто вздумает вовлечь его в какую бы то ни было интригу.

* * *

— Позвать Кольбера! — воскликнул Людовик XIV, вернувшись к рабочему столу и взяв в руки заранее приготовленное письмо.

— Кольбер, — грозно приказал король, когда в кабинет, раскланиваясь до земли, вошел интендант, — вы немедленно уведомите Олимпию Манчини о решениях, изложенных в этом письме. И вы же самолично проследите за безотлагательным исполнением моих приказов. Ей надлежит покинуть Париж еще до наступления ночи. Понятно?

— Будет исполнено, сир, — ответил Кольбер, сгорая от нетерпения ознакомиться с содержанием письма.

Выйдя из кабинета короля, Кольбер остановился в коридоре возле подсвечника, пробежал глазами бумагу, предписывавшую меру наказания для Олимпии, и спешно направился в другое крыло дворца, где помещались покои главной управительницы свиты королевы-матери. За резной деревянной дверью он услышал, как девица плачет навзрыд. «Видимо, герцог Орлеанский уже сообщил ей, что ее ждет», — решил Кольбер, проходя в гостиную. Увидев его, Олимпия воскликнула:

— Я все скажу! Не думайте, что вам это сойдет с рук! Я не собираюсь расплачиваться одна! Вы отлично понимали, что затевали! — злобно вскричала она, наступая на Кольбера.

— Тише, сударыня, — холодно и властно бросил интендант. — Ваша оплошность едва не стоила вам жизни, и нам она могла обойтись очень дорого. Неужели вы были настолько глупы, чтобы так рисковать своей головой? Яд слишком тонкое орудие… слишком тонкое, по крайней мере для вас!

— Но ведь…

— Тут не может быть никаких «но», — продолжал Кольбер. — Никто не вынуждал вас быть столь неловкой. Вы сохранили себе жизнь — считайте, вам очень повезло. Ссылка еще не смерть! Однако предупреждаю, смерть может настигнуть вас в любой ссылке, если вам вдруг ненароком взбредет в голову раскрыть рот! Словом, немедленно и тихо уезжайте и не дожидайтесь, когда король изменит свое решение и отправит вас на костер!

Шмыгая носом и утирая слезы, Олимпия Манчини поняла, что проиграла. Ей одной предстояло отвечать за содеянное.

— Ну и пусть, ссылка еще не смерть! Я готова понять вас, сударь. Только вы не знаете, как тоскливо в наших провинциях зимой, — смягчившимся голосом проговорила девушка. — Может, чтобы поддержать мое молчание, будет разумно привнести в мое вынужденное существование в тиши и уединении хоть капельку удобств?

«Вот уж действительно, — подумал Кольбер, — этих девиц Манчини ничто не изменит».

— Мы непременно все устроим, сударыня, непременно!

73 Лувр — пятница 10 июня, десять часов утра

— Пятьдесят три чугунные пушки, в том числе четыре шведские с нарезными каналами стволов и одна кулеврина; сто пятьдесят стальных пушек, в том числе тридцать три, установленные на бастионах и на площади; две чугунные мортиры и шестьдесят корабельных орудийных установок, состоящих на вооружении. Просто восхитительно! — довольно сказал Кольбер, посмотрев на Шарля Перро, который стоял возле его рабочего стола. — Но как, черт возьми, вам удалось заполучить эту опись?

— Чтобы попасть на остров, я взял на себя смелость и снарядил к берегам Бретани судно с десятью бочками вина в сопровождении виноторговца из Ла-Рошели. Так можно было беспрепятственно миновать заградительные сооружения вокруг владений суперинтенданта. Ну а затем вино развязало язык многим тамошним жителям, — с нарочито сдержанным видом рассказал начальник полиции.

Кольбер с наслаждением вернулся к чтению отчета, составленного Перро.

— Семьсот шестьдесят мушкетов из Седана; восемьсот десять — из Льежа; мушкетоны; тысяча сто семьдесят гранат; десять тысяч шестьсот семьдесят три пушечных ядра всякого калибра… Дорогой Перро, ваша скрупулезность меня поражает… и настораживает! — воскликнул бывший счетовод. — Откуда такая уверенность, что числа верны?

— Мой лазутчик в Бель-Иле проявил чудеса храбрости и ловкости. Под предлогом торговли чугуном бравый негоциант подкупил в крепости их счетовода. Так вот, эта опись — точная копия той, что была представлена месяц назад господину суперинтенданту финансов!

— Замечательно! — воскликнул Кольбер, возвращаясь к чтению отчета. — И все это предназначено якобы для оснащения кораблей и защиты факторий в колониях? Я так и думал! Значит, под предлогом морской торговли Фуке сколачивает целую армию, в то время как королевство живет со всеми в мире, — сказал он, кладя бумаги на стол. — Столь дорогие его сердцу земли на Бель-Иле укрепляются вовсе не в пику Амстердаму, как он утверждает. Оказывается, это настоящая военная база, где ему, случись что, можно будет укрыться!

— По моим подсчетам, на укреплениях острова трудится полторы тысячи работников, — вставил Перро, заметив, что бывший секретарь кардинала закончил читать отчет. — Как говорит лазутчик, недостатка в деньгах там, похоже, никогда не было. Однако имя Фуке они даже не упоминают. Островитяне зовут его просто владельцем Бель-Иля! А что до вооруженных людей, составляющих, очевидно, тамошнее войско, то, по подсчетам нашего лазутчика, их примерно сотни две.

Кольбер усмехнулся.

— Дело ясное, тем более что ваш отчет, Перро, все подтверждает. Человек, выдающий себя за скромного арматора, пекущегося не только о личном обогащении, но и — главное! — о процветании Франции на торговом поприще, на самом деле замышляет совсем другое.

— Вы хотите сказать?..

— Я хочу сказать, что теперь мне нужны другие доказательства его должностных преступлений, чтобы заложить прочную основу для громкого судебного процесса, настолько громкого, что вы себе не представляете, — доверительно проговорил Кольбер. — Я полагаюсь на вас, дорогой Перро. Ваша преданность и безупречная верность королю мне известны. Я могу вполне на вас рассчитывать и поручаю вам еще одно довольно щекотливое дело!

Шарль Перро, польщенный лестным отзывом, почтительно поклонился.

— Время сейчас тяжелое. Однако, на мой взгляд, королевству угрожают куда более тяжелые времена, если мы будем сидеть сложа руки. С другой стороны, именно теперь настал благоприятный час: у суперинтенданта финансов, как мне доложили, опять начался приступ малярии. На днях он вернулся со всеми домочадцами в свой замок Во-ле-Виконт. Отправляйтесь тайно в Сен-Манде и постарайтесь добыть еще что-нибудь в подтверждение вашего отчета! Поезжайте один и глядите в оба, — заключил Кольбер, загадочно улыбнувшись.

Сбитый с толку новым поручением, и, с другой стороны, польщенный оказанным ему доверием, Шарль Перро молча удалился, поклонившись до земли.

* * *

Улыбаясь, Кольбер проводил взглядом начальника полиции. Подойдя к распахнутому окну, он полной грудью вдохнул теплый воздух, нагретый весенним солнцем.

«Вот белка и попалась! Если Перро раздобудет мне еще какие-нибудь улики, отступать королю будет не с руки. Да, теперь у проклятого Фуке точно нет выхода. А у меня есть все, чтобы возбудить судебный процесс, после которого господину суперинтенданту никогда не оправиться! — думал Кольбер, постукивая пальцами по отчету с описанием вооружения Бель-Иля, проведенного Никола Фуке. — Тем более что скоро я выкуплю через подставных лиц его прокурорскую должность. Без нее он не сможет влиять на судей! А перед тем как взять его под стражу, мне останется только отвести от себя возможные обвинения со стороны королевы-матери. Конечно, с нею придется нелегко, — рассуждал Кольбер, — но, в конце концов, тревога, охватившая ее после наших последних разговоров, будет мне на руку. Анна Австрийская с большой неохотой, но все-таки пожертвует белкой, однако даст руку на отсечение, лишь бы не навредить своему отпрыску. Да, денек сегодня и впрямь замечательный!» — подумал Кольбер, наслаждаясь теплом солнечных лучей.

74 Лувр — воскресенье 12 июня, одиннадцать часов утра

— Ну же, дайте сюда, — нетерпеливо и задорно приказал король, выставив вперед руку в толстой кожаной перчатке.

— Ваше величество уверены, что перчатка сидит достаточно плотно?

— Господин капитан мушкетеров, я не сахарный, чтобы так меня опекать! — с надменным укором бросил король. — Давайте его сюда, сударь.

Кольбер, которого только что провели в кабинет короля, невольно отпрянул при виде человека, приближавшегося к государю.

На сжатой в кулак руке королевского сокольничего, обтянутой точно такой же толстой кожаной гардой, сидел кречет и беспрестанно бил крыльями размахом не меньше метра. Сокольничий встал рядом с королем и, поднеся кулак к его руке, попытался пересадить птицу, вцепившуюся когтями в его перчатку, на затянутый в кожу кулак Людовика XIV. Молодой король, точно зачарованный, смотрел, как сокольничий что-то насвистывал хищной птице, судорожно мотавшей головой, покрытой черным кожаным колпачком. Кольберу казалось, что эта сцена никогда не закончится. Отступив к столу, куда он выложил содержимое своего объемистого рыжеватого портфеля, человечек в черном напряженно следил за происходившим. Было в этом что-то воинственно-зверское, осквернявшее место, предназначенное для обдумывания мудрых, прозорливых стратегических решений.

Король принялся расхаживать по комнате, не сводя глаз с кречета, впившегося когтями в его поднятый кулак. Лицо государя светилось мальчишеской гордостью.

— Передайте посланнику — я в восторге от его подарка! — заявил он.

Каждый, к кому король подходил, изумлялся и шепотом выражал свое восхищение, отчего государь, казалось, исполнялся еще большей гордости.

— Надо бы написать такую картину, — пожелал Людовик XIV.

Заметив наконец Кольбера, стоявшего со смиренным видом, он широко улыбнулся и сказал:

— Вот, господин Кольбер, видите, что подарил мне турок! Восхитительный подарок, правда?

Кольбер постарался не зажмуриться, когда кречет расправил крылья и пронзительно закричал перед самым его лицом.

— Правда, сир, — согласился он и почтительно поклонился.

— Неужели эта замечательная птица вызвала тревогу, омрачившую ваше лицо? — участливо спросил король.

Кольбер решительно ответил:

— Ничуть, сир, просто мне приходится нести довольно тяжкое бремя забот, очень меня огорчающих, тем более что они касаются королевства и вашего величества.

Людовик XIV, вынужденный вернуться к действительности, нахмурился.

— Вы правы, сударь, дела зовут, и я не вправе попрекать вас за это, даже если мгновения радости выпадают так редко… Серьезные дела, вы говорите? — продолжал он, подставляя кулак сокольничему.

— Очень серьезные, сир, — подтвердил Кольбер. — Как, вероятно, известно вашему величеству, я не посмел бы нарушить ход дипломатической церемонии, не будь на то веской, чрезвычайно важной причины.

Король улыбнулся.

— Хорошо, Кольбер. Не случайно кардинал говорил о вас: «Неутомимый трудяга и при этом печальный, будто за весь день не съел даже крошки хлеба».

Кольбер проглотил язвительную шутку, не поморщившись.

— Что ж, за дело! Господа… — Король показал жестом, что публика может быть свободна, и подоспевший лакей стянул с его руки плотную кожаную перчатку.

— Что там у вас, господин Кольбер? — продолжал король, когда они остались вдвоем в кабинете. — Чего еще нам следует опасаться?

— Заговора, сир, и мятежа.

Людовик XIV стоял, стиснув зубы, и не мог оторвать взгляд от разложенного на столе плана, изображавшего четкие контуры Бель-Иля, обнесенного укреплениями с башнями и бастионами. Так же четко просматривалась на плане и гавань с судами, обозначенными в общих чертах. На изображениях укрепленных участков были проставлены колонки цифр, означавших количество боеприпасов и вооружения и их наименование. Король в ярости приподнял план и извлек из-под него крупномасштабную карту Бретани — вплоть до Нанта. На ней с такой же точностью были помечены оборонительные сооружения и перечислялось соответствующее вооружение. Услышав голос Кольбера, нарушивший тишину, король оторвался от карты.

— Сир, я ни за что не поверил бы этим документам, не будь я уверен в надежности источника, их мне передавшего, и если бы в них не содержалась последняя улика в цепи прочих удручающих доказательств. Пришлось, однако, смириться с очевидным. Да, господин Фуке мошенничает со счетами, путая личные средства с казной вашего величества, и прибегает к старым уверткам; с их помощью он пытался убедить всех, будто кардинал, упокой Господь его душу…

Кольбер поднял глаза к потолку и со скорбным видом сложил ладони.

— …один-единственный, кто несет ответственность за все и вся. Господин Фуке использует свои владения в Бретани для того, чтобы переводить денежные средства в Америку и Вест-Индию через торговые компании. Подобные бесчинства — казнокрадство, мошенничество, взяточничество — усугубляются стремлением опорочить невинные, легкомысленные души, как этот юный Понбриан или мадемуазель де Лавальер, которых, кстати, нередко видели вместе…

При этих словах король побледнел.

— …но это, смею заметить, еще не все, — продолжал Кольбер, стараясь скрыть удовольствие. — Добавим сюда другие его коварные намерения, к примеру, подготовку мятежа против своего короля и укрепление собственных тылов в Бретани, где он, очевидно, и собирается начать восстание и где думает укрыться, если его происки будут разоблачены.

Кольбер выдохся и замолк. Бледный как полотно, король стоял, потрясенный таким количеством компрометирующих документов, ловко подтасованных, чтобы завуалировать неточности, полуправду и явную ложь. Людовик XIV почувствовал приступ дурноты. «Этому не будет конца, — подумал он с отчаянием. — Мне суждено жить в постоянном страхе, бояться козней и заговоров».

Посмотрев на Кольбера, король заметил в его глазах алчный блеск.

— Вот они, доказательства, — повторял человечек в черном, указывая театральным жестом на кипу бумаг, которые он выложил из портфеля.

— Хорошо, — погасшим голосом проговорил король и тяжело вздохнул.

— Значит, надо покончить с болезнью века, — прошептал он.

Интендант недоуменно взглянул на государя.

— Спрячьте пока ваши бумаги, — прибавил король и направился к выходу.

На пороге он будто что-то вспомнил и обернулся.

— Кардинал не ошибся на ваш счет, господин Кольбер. Я это запомню.

Кольбер низко поклонился, а когда выпрямился, короля уже не было в комнате. Интендант подошел к столу и принялся методично, одну за другой, складывать бумаги обратно в портфель. Покончив с этим, он обвел пустую комнату довольным взглядом.

— Печальный, как будто за весь день не съел даже крошки хлеба, — прошептал он, недоуменно пожимая плечами. — Ну и пусть, главное — добиться своего.

Он застегнул портфель, взял его под мышку и тоже направился к двери. В коридоре он посмотрел в окно и увидел короля — тот стоял во дворе в окружении толпы придворных, собравшихся полюбоваться на охоту с драгоценным кречетом. Хищная птица сорвалась с кулака сокольничего, снявшего с ее головы колпачок. В мгновение ока кречет настиг голубку, выпущенную из ивовой клетки, и с пронзительным криком впился в нее цепкими когтями. В толпе раздались возгласы изумления и страха, а хищник между тем принялся описывать в воздухе концентрические круги, удерживая несчастную голубку мертвой хваткой.

Лицо Кольбера исказилось от отвращения, и он двинулся своей дорогой дальше по коридору, украшенному позолоченной лепниной.

— Покончить с болезнью века… — бубнил он себе под нос.

75 Во-ле-Виконт — среда 17 августа, шесть часов вечера

— Черт бы побрал этих неумех!

Ватель, старший повар, схватил двузубую вилку и принялся с поразительной ловкостью переворачивать доходившие на огне мясо и дичь. В полумраке просторного подвала, где помещалась кухня, Ватель казался настоящим великаном благодаря своей тени, плясавшей на стенах в зыбких отсветах пламени.

— Сколько раз нужно повторять?! Не раздувайте так сильно огонь, если не хотите испортить мясо, выпустив из него весь сок!

Притихнув за кухонными печами, поварята со стряпухами с тревогой наблюдали за очередной вспышкой гнева.

— А пирожные! — взревел Ватель на весь подвал, легко перенеся свое грузное тело к столу со сластями, аккуратно разложенными в ряды на длинных медных подносах. — Глазам своим не верю!..

— Иисус, Мария, Иосиф, — тихо произнес кто-то из поварят, стоявший дальше всех от мэтра.

— …Иисус, Мария, Иосиф, да вы, никак, моей смерти хотите! — не расслышав насмешки, точно эхо вторил ему Ватель.

С раскрасневшимся то ли от ярости, то ли от жара печей лицом, Ватель в отчаянии вздохнул и утер пот, струившийся по лбу и щекам.

— А ну, бездари, — проревел он, снова заметавшись по кухне, — времени у нас только час, перед тем как начнут накрывать на столы! Король будет, придворные… вы готовите для самого короля! Где ваша гордость, черт вас побери!

* * *

При последнем возгласе мэтра, донесшемся из подвального окна, Габриель де Понбриан улыбнулся.

«Бедняга Ватель, — подумал он, подходя к парадной двери. — Да Бог с ними, с этими пирожными, если из-за них приходится рвать на себе волосы!»

Юношу вновь охватило дурное предчувствие, не покидавшее его последние дни. Цель уже близка, и если все сложится так, как он надеялся, нынешний вечер станет началом новой эпохи. Эмоции сменялись в его душе так же быстро, как облака, бежавшие по небу. Этим вечером должна осуществиться мечта его отца!

Юноша большими шагами взбежал по ступеням на высокое крыльцо, чтобы лучше осмотреться и отыскать взглядом Фуке. Сверху взгляду его открывался удивительный вид. Всюду, насколько хватал глаз, сновали фигурки людей, занятых последними приготовлениями к торжеству. Габриель поморщился, узнав в фигурках на подмостках актеров, бывших своих товарищей по труппе: они обступили Мольера, широко и отрывисто размахивавшего руками, точно крохотная заводная игрушка. Габриель встретился с ним еще утром, когда вместе с Фуке прибыл с проверкой. Холодность, с какой именитый драматург приветствовал Габриеля, сначала задела юношу, а потом он понял, что Провидение действительно вывело его на верный путь. Чуть ближе, перед Мольером с компанией, мастеровые возводили декорации в виде куп деревьев, за которыми, как догадывался Габриель, должны были разместиться фонтаны, обрамленные растениями, водопады, статуи и разные хитроумные механические приспособления. На краю озаренных чудесным августовским солнцем лужаек расположились музыканты. Оглянувшись, Габриель увидел толпу гостей, которые медленно брели к замку мимо позолоченной решетчатой ограды, украшенной гербовыми щитами суперинтенданта. Сердце юноши учащенно забилось, когда он попытался разглядеть в цветастом скоплении платьев и костюмов лицо Луизы.

— Ну что, Габриель? — услышал юноша знакомый голос Лафонтена. — В этом наряде ты и будешь принимать короля? У дверей уже собрался весь двор, а на тебе даже нет жилета.

Габриель кинулся к лестнице.

— Занятный малый, — проговорил поэт, наблюдая, с какой прытью юноша мчится в свою комнату.

* * *

Габриель спускался по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки и пытаясь на бегу повязать вокруг шеи синюю шелковую ленту. Неожиданно он споткнулся, едва не полетев головой вперед, наткнулся на каменные перила, услышал треск рвущейся ткани и упа