Дисфункция реальности: Увертюра (fb2)

- Дисфункция реальности: Увертюра (пер. П. Киракозов, ...) (а.с. Пришествие Ночи-1) 2.2 Мб, 664с. (скачать fb2) - Питер Гамильтон

Настройки текста:



Питер ГАМИЛЬТОН ДИСФУНКЦИЯ РЕАЛЬНОСТИ: Увертюра

ХРОНОЛОГИЯ

2020… Основана база Кавиус. Начинается добыча полезных ископаемых на Луне.

2037… Начало широкомасштабного использования генинженерии на благо людей; совершенствование иммунной системы, искоренение аппендикса, повышается эффективность работы органов.

2041… Построены первые работающие на принципе синтеза дейтерия станции, дорогие и малоэффективные.

2044… Воссоединение христианских церквей.

2047… Первая экспедиция с целью буксировки астероида. Положено начало создания кольца О'Нейла вокруг Земли.

2049… Начало использования квазиразумных животных-биотехов в качестве слуг.

2055… Экспедиция к Юпитеру.

2055… Лунные города требуют от основавших их компаний предоставления независимости.

2057… Основано поселение на астероиде Церес.

2058… Вин Цитджоном получены симбиотические нейроны связи, обеспечивающие контроль над животными и биотехами.

2064… Международный промышленный консорциум ЮКЭК (Юпитерианская Космическая Энергетическая Корпорация) при помощи фабрик-аэростатов начинает добычу гелия-3 из атмосферы Юпитера.

2064… Объединение исламских государств.

2067… Термоядерные станции начинают использовать в качестве топлива гелий-3.

2069… Ген связи внедрен в человеческую ДНК.

2075… ЮКЭК создает на юпитерианской орбите Эден первый хабитат — поселение-биотех со статусом протектората ООН.

2077… На астероиде Нью-Конг начато осуществление исследовательского проекта по созданию сверхсветового космического двигателя.

2085… Эден открыт для заселения.

2086… На орбите Юпитера основано поселение Паллас.

2090… Вин Цитджон умирает и переводит свои воспоминания в нейронные слои Эдена. Начало эденистской культуры. Эден и Паллас провозглашают свою независимость от ООН. Массовый выброс на рынок акций ЮКЭК. Папа Элеанор отлучает от Церкви всех христиан, наделенных геном связи. Исход наделенных данным геном людей на Эден. Крах биотехнологической индустрии на Земле.

2091… На Лунном референдуме принято решение начать терраформирование Марса.

2094… Эденисты начинают осуществление программы внеутробного размножения с активным использованием генинженерного усовершенствования эмбрионов. За десятилетие численность их населения возрастает втрое.

2103… Национальные правительства Земли объединяются в Терцентрал.

2103… На Марсе основана база Тот.

2107… Юрисдикция Терцентрала распространена на кольцо О'Нейла.

2115… Первая мгновенная переброска ньюконгского космического корабля с Земли на Марс.

2118… Экспедиция к Проксиме Центавра.

2123… В системе Росс-154 обнаружена планета земного типа.

2125… Планета получает название Фелисити, прибывают первые колонисты разных национальностей.

21252130… Обнаружены еще четыре планеты земного типа. Основаны разноэтнические колонии.

2131… Эденисты основывают на орбите вокруг газового гиганта Росс-154 колонию Персей и начинают добычу гелия-3.

21312205… Обнаружено сто тридцать планет земного типа. В кольце О'Нейла запущена программа массового строительства межзвездных кораблей. Терцентрал начинает широкомасштабное насильственное переселение избыточного населения, доведя в 2160 году его уровень до двух миллионов человек в неделю: Великое Расселение. Гражданские конфликты в некоторых из ранних мультиэтнических колоний. Некоторые из входящих в Терцентрал государств начинают финансировать создание моноэтнических колоний. Эденисты организуют свои предприятия по добыче гелия-3 во всех заселенных системах, имеющих газовые гиганты.

2139… Астероид Браун падает на Марс.

2180… На Земле возведена первая орбитальная башня.

2205… В попытке свергнуть энергетическую монополию эденистов Терцентрал создает на солнечной орбите станцию по производству антиматерии.

2208… Созданы первые корабли с двигателями на антивеществе.

2210… Ричард Салдана переводит все производственные мощности Нью-Конга с Кольца О'Нейла на астероид, обращающийся вокруг Кулу. Он провозглашает независимость системы Кулу, основывает христианскую колонию и начинает добычу гелия-3 на имеющемся в системе газовом гиганте.

2218… Выведен первый космоястреб — корабль-биотех, созданный эденистами.

2225… Возникновение ста семейств космоястребов. На орбите Сатурна в качестве баз космоястребов основаны колонии Ромулус и Рем.

2232… Нападение в Троянском астероидном скоплении в районе Юпитера кораблей Поясного Альянса на углеводородную фабрику одной из компаний Кольца О'Нейла. В качестве оружия использована антиматерия. Погибло двадцать семь тысяч человек.

2238… Деймосский договор. Производство и использование антиматерии в пределах Солнечной системы объявлено вне закона. Договор подписан Терцентралом, Лунной Нацией, Поясным Альянсом и эденистами. Станции по производству антиматерии остановлены и демонтированы.

2240… Коронация Герральда Салданы в качестве короля Кулу. Основание династии Салдана.

22672270… Восемь локальных конфликтов с использованием антиматерии среди колониальных миров. Погибло тринадцать миллионов человек.

2271… Авонская встреча глав всех планет. Подписан Авонский договор, налагающий запрет на производство и использование антиматерии во всем заселенном космосе. Образование Человеческой Конфедерации для обеспечения действенности договора. Начинается создание флота Конфедерации.

2300… В Конфедерацию вливаются эденисты.

2301… Первый Контакт. Обнаружена раса Джисиро, пребывающая на дотехнологическом уровне развития. Для предотвращения культурной контаминации Конфедерация объявляет карантин системы.

2310… Первый ледяной астероид сталкивается с Марсом.

2330… В независимом поселении Валиск выведены первые черноястребы.

2350… Война между Новской и Хилверсумом. По Новске нанесен удар антиматерией. Флот Конфедерации предотвращает удар возмездия по Хилверсуму.

2356… Обнаружен мир киинтов.

2357… Киинты вступают в Конфедерацию в качестве «наблюдателей».

2360… Космоястреб-разведчик обнаруживает Атлантис.

2371… Эденисты колонизируют Атлантис.

2395… Обнаружена планета-колония Тиратка.

2402… Тиратка вступает в Конфедерацию.

2420… Корабль-разведчик с Кулу обнаруживает Кольцо Руин.

2428… Кронпринц Майкл Салдана основывает на орбите вокруг Кольца Руин хабитат Транквиллити.

2432… Морис, сын принца Майкла, генинженирован с геном связи. Кризис отречения на Кулу. Коронация Лукаса Салданы. Принц Майкл отправлен в изгнание.

2550… Управление по терраформированию объявляет Марс пригодным для жизни.

2580… На орбите Туньи открыта группа астероидов Дорадосы, на которые одновременно претендуют Гарисса и Омута.

2581… Флот наемников с Омуты бросает двенадцать планетарных бомб с антиматерией на Гариссу. Планета признана непригодной для жизни. Конфедерация налагает санкции на Омуту, запретив на тридцать лет любые сношения и межзвездную торговлю с ней. Блокада осуществляется силами флота Конфедерации.

2582… Основана колония на Лалонде.

1

Пространство вокруг штурмового крейсера «Бизлинг» неожиданно треснуло сразу в пяти местах. Любому, кто рискнул бы заглянуть в эти все расширяющиеся космические прорехи, представилась бы возможность заглянуть в самую настоящую бесконечную пустоту. Псевдопространственная структура этих провалов представляла собой абсолютно бесфотонную зону, наполненную непроглядной тьмой настолько, что могло показаться, будто она медленно выползает наружу, стремясь заполонить нашу настоящую Вселенную. Из разверзшейся бездны темных трещин внезапно один за другим с ускорением в шесть g начали выныривать корабли, разворачиваясь для захода на траектории перехвата. Они разительно отличались от выслеженных ими среди звезд сферических гарисских военных кораблей, изящных, обтекаемых, каплевидных. Незваные гости были значительно крупнее и обладали опасной мощью Они были живые.

Удобно расположившийся в бронированной и совершенно герметичной капсуле управления, находящейся в самом сердце «Бизлинга», капитан Кайл Прегер был внезапно оторван от обычного астрогационного обзора датавизированным сигналом тревоги, посланным бортовым компьютером. Его нейронаноника мгновенно перебросила ему в мозг визуальную информацию с наружных сенсорных кластеров корабля. Здесь — в величавой пустоте межзвездного пространства — света звезд было недостаточно, чтобы обеспечить зрительное восприятие в видимом спектре. Приходилось довольствоваться исключительно инфракрасной картинкой, позволяющей видеть лишь горбатые розоватые мазки, которые сейчас напряженно пытались идентифицировать распознающие программы корабля. Радарные импульсы смазывались и искажались боевой электроникой корабля.

Тактические программы, хранящиеся в кластерах памяти его нейронаноники, пришли в состояние первичной готовности. Он датавизировал быструю последовательность команд в бортовой компьютер, ощущая отчаянную нехватку информации. Наконец, траектории пятерки чужаков были рассчитаны и появились в виде алых векторных линий, извивающихся в пространстве и зловеще сходящихся на «Бизлинге» и двух сопровождающих его фрегатах. Атакующие по-прежнему наращивали скорость, хотя реактивного следа заметно не было. Кайл Прегер упал духом.

— Космоястребы, — сказал он.

Сидящий в соседнем кресле Тэйн Огилье, астрогатор, в отчаянии воскликнул:

— Как они узнали?

— Да, разведка флота Конфедерации действительно хороша, — ответил Кайл. — Они были уверены, что мы немедленно попытаемся отомстить. Видимо, вычислили наш маршрут и все это время сидели у нас на хвосте. — В мозгу он ощущал все нарастающее темное давление. Он уже чуть ли не наяву видел, как упрятанные в недрах «Бизлинга» камеры с антивеществом подмигивают ему, словно дьявольские багровые звезды.

Антиматерия была объявлена вне закона абсолютно во всей Конфедерации. На какую бы планету или астероид тебя ни занесло — антиматерия считалась преступлением повсюду.

В случае их пленения кораблем Конфедерации исход был бы один — смертная казнь для капитана и отправка всех остальных членов экипажа на планету-тюрьму.

Но выбора все равно не было. «Бизлингу» нужен был огромный резерв характеристической скорости, значительно превосходящий то, на что были способны термоядерные двигатели адамистских кораблей. Ведь космические корабли Сил Самообороны Омуты были оборудованы двигателями на антиматерии. А были они у них потому, что такие же были у нас, а у нас — потому, что у них. Один из старейших и в то же время слабейших аргументов, который когда-либо знала история.

Плечи Кайла Прегера непроизвольно поникли — ему ничего не оставалось, как подчиниться неизбежной судьбе. Ведь он с самого начала прекрасно знал, на что идет, и был готов к этому, ну, во всяком случае, пытался убедить в этом и себя, и адмиралов.

Все произошло бы быстро и безболезненно, и, при обычных обстоятельствах, экипаж мог бы выжить. Но у него был строжайший приказ Адмиралтейства Гариссы. Ни одна живая душа не должна быть допущена к находящемуся на борту «Бизлинга» Алхимику. И уж тем более, его не должны были увидеть эденисты с космоястребов: у них биотехническая наука и без того была достаточно развита.

— Мы угодили в их силовое поле, — доложил дрожащим от волнения голосом Тэйн Огилье. — Корабль не в состоянии совершить нормальный прыжок.

На мгновение Кайл Прегер с завистью представил себе ощущения человека, управляющего космоястребом. Восхитительное чувство естественной мощи и практически абсолютного превосходства.

На перехват «Бизлинга» заходило сразу три космоястреба, в то время как на долю фрегатов «Ченго» и «Гомбари» пришлось лишь по одному.

«Матерь Божья, судя по всему, им известно, что у нас на борту!»

В голове у него уже сложился план бегства, и теперь он, прежде чем датавизировать его в главный компьютер, продумывал схему снова и снова. Все было довольно просто. Следовало лишь отключить предохранительные устройства камер с антиматерией, залив окружающее пространство потоком жесткой радиации и световой энергии наподобие взрыва сверхновой.

«Я бы, конечно, мог и подождать, пока ястребки подлетят поближе, и прихватить их с собой. Но ведь они просто выполняют свою работу».

Инфракрасное изображение трех преследовавших их кораблей неожиданно стало ярче и увеличилось в размерах. Из каждого ястребка вырвалось по восемь вспышек, и сверкающие дрожащие точки устремились прочь от основных кораблей. Включились аналитические программы, немедленно выдав проекции траекторий полета ракет. Все двадцать четыре устремились к «Бизлингу». Выхлопы были сверхрадиоактивны. Ускорение достигало сорока g. Двигатели на антиматерии.

— Залп боевыми осами, — хрипло воскликнул Тэйн Огилье.

— Никакие это не космоястребы, — с мрачной яростью заметил Кайл Прегер. — Это же, мать их, самые настоящие черноястребы! Черноястребы, нанятые Омутой! — Он датавизировал в навигационный компьютер приказ на проведение маневра уклонения, лихорадочно активируя режим защиты «Бизлинга». Не распознав врагов в момент их появления в поле зрения, он допустил непростительную оплошность. Быстро проверив свою нейронанонику, он убедился, что с момента нападения прошло семь секунд. В принципе, не так уж много. И все равно, непростительно много в ситуации, когда все решают миллисекунды. И теперь им придется расплачиваться за это. Не исключено, что и жизнью.

На «Бизлинге» раздался сигнал тревоги, предупреждающий о начале перегрузок. Он означал, что экипаж должен занять свои места и пристегнуться. Но лишь Матери Божьей было известно, чем в тот момент были заняты находящиеся на борту «Бизлинга» штатские.

Ускорение «Бизлинга» плавно возрастало, и он почувствовал, как напрягаются в его теле наномембраны, помогая его внутренним органам сопротивляться все возрастающей нагрузке, не давая им размазаться о позвоночник и обеспечивая нормальный доступ крови к головному мозгу, чтобы не отключилось сознание. Неожиданно «Бизлинг» сильно вздрогнул, выпуская собственных боевых ос. Ускорение достигло уже восьми g и продолжало расти.

В это время в переднем отсеке для членов экипажа «Бизлинга» доктор Алкад Мзу пыталась определить положение «Бизлинга», с ускорением в полтора g приближавшегося к точке своего следующего прыжка. Ее нейронаноника непрерывно обрабатывала поступающие данные, сопоставляя траекторию полета с информацией наружных датчиков. Изображение появлялось у нее прямо на сетчатке глаза, сверкая и немного расплываясь, так что она вынуждена была закрыть глаза. «Ченго» и «Гомбари», похожие на две бело-желтые полоски, заливали светом своих выхлопов все окружающее пространство

Они летели на очень небольшом расстоянии друг от друга. «Ченго» был в двух, а «Гомбари» приблизительно в трех тысячах километров. Алкад было известно, насколько сложно после прыжка в десять световых лет удержать корабли в пределах даже пяти тысяч километров друг от друга. Гарисса не пожалела денег на приобретения для своих кораблей самого лучшего из доступного навигационного оборудования. Денег, которые лучше было бы потратить на какой-нибудь университет или на поддержку национального здравоохранения. Гарисса была не особенно богатым миром. И о том, где Министерство обороны добыло такое огромное количество антиматерии, Алкад даже и не спрашивала.

— До следующего прыжка осталось порядка тридцати минут, — сказал Питер Адул.

Алкад перестала датавизировать. Поступавшее с наружного видеодатчика изображение сменилось видом спартанских серо-зеленых композитных стен каюты. В овальном дверном проеме стоял Питер, облаченный в темно-бирюзовый корабельный комбинезон, все суставные сочленения которого были защищены упругими воздушными камерами, предохраняющими от возможных травм в невесомости. Он нежно улыбнулся ей. Но улыбка не могла скрыть затаившейся в его умных, живых глазах тревоги.

Питеру было тридцать пять лет. Рост — около метра восьмидесяти, а кожа — даже темнее, чем у нее. Он работал на математическом факультете университета, и они вот уже восемнадцать месяцев как были помолвлены. Он ничем особенно не выделялся, но был из тех людей, которые всегда готовы помочь и поддержать в трудную минуту. Единственным мужчиной, которого ничуть не смущало то, что она была гораздо умнее его. Питера не останавливало даже то, что скорее всего она будет навечно проклята как создатель Алхимика. Более того, он даже летал вместе с ней на сверхсекретный военный астероид, чтобы помочь с кое-какими математическими расчетами установки.

— Я подумал, что эти полчаса мы можем провести вместе, — сказал он.

Она улыбнулась в ответ, и когда Питер присел рядом с ней на противоперегрузочную койку, высвободилась из предохранительной сетки.

— Спасибо. Этим флотским, похоже, совершенно наплевать на нас. Они наверняка слишком заняты своими расчетами. Но мне как-то не по себе. — В каюте слышались гудение и шумы систем жизнеобеспечения корабля, слышно было, как негромко переговариваются между собой члены экипажа. Слова различить было невозможно, но звуки голосов эхом разносились по тесным коридорам корабля. «Бизлинг» построили специально для доставки Алхимика, и его конструкция была ориентирована исключительно на прочность и эффективность. Удобства же экипажа находились где-то в самом низу перечня приоритетов, которым руководствовалось военное ведомство.

Алкад спустила ноги с койки (или, вернее, гравитация сама притянула их к полу) и прижалась к Питеру, благодарная за распространяемое им ощущение душевной теплоты и даже за то, что он просто сидит здесь, рядом с ней.

Его рука обхватила ее за плечи.

— Говорят, предчувствие возможной гибели вызывает сильное выделение гормонов. Никогда не слышала?

Она улыбнулась и сильнее прижалась к нему.

— А ты никогда не слышал об одной странной особенности мужского организма, в котором гормоны циркулируют постоянно?

— То есть — «нет»?

— То есть — «нет», — твердо сказала она. — Во-первых, здесь нет двери, во-вторых, при такой сильной гравитации мы просто можем покалечиться. Кроме того, у нас будет полно времени после возвращения.

«Пожалуй. Только если, конечно, вернемся». Правда, вслух он этого говорить не стал.

В этот момент и прозвучал сигнал, предупреждающий о начале перегрузок. Даже в столь романтической обстановке им потребовались всего лишь доли секунды, чтобы отреагировать на предупреждение

— Быстро, забирайся обратно на койку! — рявкнул Питер, чувствуя, как нарастает ускорение. Алкад попыталась поднять ноги обратно на подушки, но теперь они были будто из урана. Мускулы и сухожилия едва не трещали от дикого напряжения.

«Ну, давай же! Это ведь так легко. Это просто ноги. Твои ноги. Матерь Божья, ведь до этого ты проделывала это тысячи раз. Ну, давай!»

Нейронанонические нервные импульсы просто-таки насиловали мышцы бедра. Наконец, ей удалось справиться с одной ногой. К этому моменту ускорение достигло семи g. Вторая ее нога так и осталась на полу и теперь, постепенно выпрямляясь под воздействием силы тяжести, скользила по полу, а неимоверно потяжелевшее бедро выламывало коленный сустав.

Два роя боевых ос, наконец, встретились. Нападающие и обороняющиеся боевые машины заливали друг друга шквальным огнем. Окружающее пространство буквально кипело от направленных энергетических лучей. Электромагнитные импульсы, выводящие из строя вражескую боевую электронику, заполняли эфир, стараясь отвлечь или ввести в заблуждение. Секунду спустя настал черед ракет. Залпы твердыми кинетическими снарядами со стороны походили на перестрелку из старинных ружей. Требовалось лишь задеть противника, поскольку при таких скоростях даже в этом случае и снаряд, и цель превращались в плазменный шар. Заполыхали термоядерные взрывы, ослепительные вспышки бело-голубого звездного пламени, обрамленные фиолетовыми коронами. Жара схватке поддала и антиматерия, вызывая в этом ионном водовороте более мощные взрывы.

Образовавшаяся между «Бизлингом» и нападающими туманность была чечевицеобразной, и в диаметре достигала трехсот километров. Ее заполняли подобные циклонам вихри газов, а по краям то и дело прорывались гигантские фонтаны пламени. Никакой датчик в таком хаосе ничего бы не смог рассмотреть.

«Бизлинг», генераторы искажающего поля которого работали на пределе, воспользовавшись возникшей дымовой завесой, начал менять курс. Из бойниц, расположенных по периметру штурмового крейсера, вылетела вторая партия боевых ос, как раз вовремя, чтобы встретить новый рой ос, выпущенных черноястребами.

Когда навалились огромные перегрузки, Питер едва успел скатиться с кушетки Алкад, на которой сидел, и при этом сильно ударился об пол. Он лежал и беспомощно смотрел, как левая нога Алкад выгибается под действием ужасной силы тяжести. Ее стоны наполняли его душу тщетным чувством вины. Композитный пол пытался проложить себе путь сквозь его спину. Адски болела шея. Перед глазами плыли звезды. Половина этих звезд была порождена болью, а другая половина была просто датавизированной чушью. Навигационный компьютер сменил картину продолжающегося снаружи боя на мирные картинки, не дающие организму выйти из строя. Но сейчас даже на них невозможно было сконцентрироваться. Слишком уж много было более насущных проблем, требующих немедленного решения. Например, как бы, черт побери, заставить свою грудную клетку хоть немного приподняться, чтобы вдохнуть.

Неожиданно вектор гравитации резко изменился. Питера оторвало от пола и швырнуло на стену. Зубы насквозь пробили губу, и он услышал отвратительный хруст ломающегося носа. Рот наполнился горячей кровью, и тут Питер по-настоящему испугался. В таких условиях никакая рана затянуться не сможет. Если так будет продолжаться и дальше, он скорее всего умрет от потери крови.

Тут гравитация снова изменила направление, швырнув его обратно на пол. От неожиданности и боли он не удержался и закричал. Датавизированное навигационным компьютером изображение сменилось каким-то жутковато-спокойным узором из красных, зеленых и синих линий. Края картинки постепенно погружались в темноту.

Столкновение второго эшелона боевых ос произошло на более широком фронте. Датчики и процессоры обеих сражающихся сторон работали на пределе, с трудом ориентируясь в окутавшей все вокруг дымке, насыщенной хаотичными потоками энергии. Последовала серия новых взрывов, и некоторым осам нападавшей стороны удалось прорваться сквозь ряды ос, обороняющих крейсер. От «Бизлинга» отделился третий рой защитников.

А в шести тысячах километрах от места битвы появилась еще одна радиоактивная туманность. Это «Ченго» отбивался от напавшего на него роя боевых ос, выпущенных его единственным преследователем. «Гомбари» повезло меньше. Противнику удалось попасть в его камеры с антиматерией. Датчики «Бизлинга» мгновенно отреагировали на вспышку искусственной звезды и прикрылись фильтрами. Кайл Прегер сразу же лишился возможности получать датавизированное изображение едва ли не половины Вселенной. Ему так и не довелось увидеть атаковавшего фрегат черноястреба, который, нанеся удар, мгновенно нырнул в открытую им пространственную щель, пытаясь скрыться от вырвавшегося на волю после его атаки смертоносного излучения.

Летящая к «Бизлингу» с ускорением в сорок шесть g боевая оса проанализировала боевой порядок защищающих корабль роботов. Ракеты и отвлекающие заряды устремились вперед и чуть больше одной десятой доли секунды играли друг с другом в кошки-мышки. Затем атакующей осе удалось прорваться к кораблю, и теперь между ней и «Бизлингом» остался лишь один защитник. Но он летел слишком медленно, так как покинул корабль-матку только что и успел развить ускорение не больше двадцати g.

Вся информация о ходе боя мгновенно передавалась в мозг Кайлу Прегеру. Дислокация черноястребов, их траектории. Действия боевых ос. Оставшиеся резервы. Тщательно анализируя все эти данные с помощью тактической программы, он принял решение, бросив половину всех оставшихся боевых ос на оборону корабля.

Пока они вылетали, «Бизлинг» гудел как колокол.

В ста пятидесяти километрах от цели направляющие процессоры прорвавшейся боевой осы просчитали, что ее перехватят раньше, чем она успеет достичь крейсера. И теперь машина просчитывала все возможные варианты дальнейших действий, пытаясь выбрать наилучший.

Когда дистанция сократилась до ста двадцати километров, в управляющие блоки семи камер с антиматерией была послана команда на деактивацию.

На девяноста пяти километрах отключилось магнитное поле первой камеры. Сорок шесть g сделали свое дело. Ледяная дробинка антиматерии была отброшена к стенке камеры. Но задолго до реального соприкосновения отключилось магнитное поле второй камеры. Магнитные поля всех семи камер отключились на протяжении каких-то ста пикосекунд, создавая взрывную волну специфической формы.

В восьмидесяти восьми километрах от корабля крупинки антиматерии аннигилировали равную массу материи, вызвав тем самым чудовищный выброс энергии. Образовавшееся в результате этого плазменное копье было в тысячи раз горячее поверхности звезды и с релятивистской скоростью устремилось навстречу «Бизлингу».

Группы датчиков и термозащитные панели мгновенно испарились, как только поток ионов достиг «Бизлинга». Генераторы, создающие связывающую воедино молекулы силу, тщетно пытались сохранить в целости силиконовый корпус корабля, но при столь мощном ударе они заведомо были обречены на провал. Корпус был пробит сразу в дюжине мест. Плазма ринулась внутрь корабля, плавя сложнейшие тончайшие системы, как паяльная лампа снежинки.

Но судьба нанесла несчастному «Бизлингу» еще один удар. Один из потоков плазмы угодил в цистерну с дейтерием, пробив ее пеноизоляцию и титановый корпус. Замороженная жидкость мгновенно перешла в свое изначальное газообразное состояние, и колоссальное давление разорвало цистерну, куски которой разлетелись во все стороны. Восьмиметровый участок корпуса был пробит, и через мгновение мощный фонтан дейтерия сквозь прореху, окаймленную зазубренными силиконовыми пальцами, устремился к звездам.

Вокруг все еще гибли боевые осы, заливая окружающее пространство вспышками света и потоками элементарных частиц. Но «Бизлинг» уже был неподвижной массой в центре все увеличивающегося в размерах облака. Корпус его был разорван, двигатели не работали, а сам корабль кружился, как подбитая птица.

Трое капитанов нападающих черноястребов следили, как к их кораблям устремляется последний отряд горящих жаждой мщения боевых ос «Бизлинга». На расстоянии нескольких тысяч километров их коллеге, наконец, удалось вывести из строя «Ченго». А тем временем боевые осы «Бизлинга» преодолели уже половину разделяющего их расстояния.

Энергоклетки черноястребов с неимоверной силой воздействовали на структуру пространства, и корабли исчезли в образовавшихся провалах, которые тут же закрылись. Боевые осы мгновенно потеряли из виду свои цели; бортовые компьютеры стремительно удалявшихся от выведенного из строя крейсера боевых роботов принялись лихорадочно обшаривать пространство во все более тщетных попытках снова нащупать врага.

* * *

Возвращение сознания оказалось совсем не таким приятным, как тому следовало быть, хотя само по себе и означало, что доктор Алкад Мзу все еще жива. Левая нога превратилась в источник тошнотворной боли. Алкад помнила хруст, с которым сломалось ее колено. Затем начались изменения вектора гравитации, показавшиеся ей гораздо хуже любой пытки. Ее нейронаноника слегка приглушила боль, но только последние конвульсии «Бизлинга» принесли блаженное забытье.

«Матерь Божья, и как только нам удалось это пережить?»

Ей казалось, что она готова к возможному риску провалить задание, даже к тому, что смерть предъявит на нее свои права. Работа в университете на Гариссе позволяла ей представить, какие уровни энергии требуются для того, чтобы корабль мог совершить мгновенный прыжок в пространстве, и к тому, что может произойти, если астрогационные узлы сработают неточно. Казалось, это совершенно не волнует экипаж корабля, или они просто гораздо лучше умели скрывать свои страхи. Известно ей было и о существующей вероятности нападения военных кораблей Омуты в тот момент, когда «Бизлинг» окажется у звезды-цели. Но даже это было не так уж страшно, поскольку, стоит боевым осам противника прорвать оборону «Бизлинга», и конец будет моментальным. Она даже допускала, что Алхимик может оказаться неисправным. Но чтобы такое… Их выследили здесь, к чему никто не был готов ни морально, ни физически, но при этом они еще и ухитрились выжить, хотя и непонятно как. Как же могла всемилостивая Мать Мария быть столь бессердечной? Разве что даже Она сама страшится Алхимика?

В ее измученном сознании мысли то и дело перебивались хаотичными остаточными элементами графики. Векторные линии сходились в точке следующего прыжка в тридцати семи тысячах километров отсюда. Омута была небольшой, ничем не примечательной звездой, расположенной прямо в центре координатной сетки. Еще два прыжка, и они оказались бы в космическом облаке Оорт, состоящем из облаков ледяной пыли и сонных комет, находящемся на самом краю системы Омуты. Чтобы их не засекли, они подлетали с галактического севера и вне плоскости эклиптики.

Она сама помогала планировать эту операцию, выдвигая свои соображения в комнате, битком набитой старшими флотскими офицерами, которых ее присутствие заметно нервировало. Этот синдром, по мере продвижения ее работы, охватывал все большее и большее число работающих на секретной военной базе людей.

Алкад предложила Конфедерации совершенно новый повод для страха, нечто такое, что превосходило даже разрушительную силу антиматерии. Убийцу звезд. И перспектива эта была столь же простой, сколь и ужасающей. Она уже смирилась с мыслью о том, что после войны миллиарды жителей разных планет будут глядеть вверх на сверкающие звезды в ожидании момента, когда мерцающая точка, бывшая Омутой, исчезнет с ночного неба. Тогда они вспомнят ее имя и навеки проклянут его.

«А все потому, что я была слишком глупа, чтобы учиться на ошибках прошлого. Я точно такая же, как и все прочие глупцы-мечтатели на протяжении всей истории человечества, с головой зарывшиеся в свои любимые чистенькие уравнения, захваченные их простотой и отвлеченным изяществом и совершенно не задумывающиеся об их разрушительном, кровавом физическом воплощении, которое на самом деле и было их окончательной сутью. Будто у нас и без того мало всяческого оружия. Но, видимо, это просто свойство человеческой натуры; мы постоянно стремимся создать нечто еще более совершенное, повысить уровень страха еще на одно деление. Но, спрашивается, для чего?»

Дорадосы: триста восемьдесят семь огромных астероидов, практически целиком состоящих из металла. Они вращались вокруг карликового красного солнца, находящегося в двадцати световых годах от Гариссы и в двадцати девяти от Омуты. Разведывательные корабли обеих населенных систем наткнулись на них практически одновременно. Кто на самом деле был первым, никто никогда не узнает. Правительства обеих планет заявили на них свои права: несметные богатства, заключенные в этих летающих металлических болванках, явились бы средством для мощного экономического роста той планеты, чьи компании получили бы возможность добывать и обогащать такое количество руды.

Поначалу это было чем-то вроде пустячной ссоры, рядом мелких инцидентов. Отправляемые к Дорадосам геологоразведочные и исследовательские корабли стали подвергаться нападениям «пиратов». И, как это обычно бывает, конфликт стал углубляться. Нападениям стали подвергаться уже не корабли, а те порты на астероидах, куда они направлялись. Затем достойными мишенями были сочтены находившиеся поблизости промышленные поселения. Попытка вмешаться, предпринятая Ассамблеей Конфедерации, оказалась безуспешной.

Обе стороны срочно задействовали все имеющиеся в наличии военные корабли и начали нанимать независимых торговцев, с их быстрыми, хорошо оснащенными судами, способными нести боевых ос. Наконец месяц назад Омута применила против одного из промышленных поселений на астероиде в системе Гариссы бомбу с антиматерией. Погибло пятьдесят шесть тысяч человек. В результате разрушения биосферного купола их попросту высосало в космос. Те, кто выжил, — восемнадцать тысяч человек с превратившимися в кровавое месиво легкими, с полопавшимися сосудами и испорченной кожей, едва не поставили на грань краха всю систему здравоохранения планеты. В университетский медицинский центр, в котором насчитывалось около трехсот коек, поступило почти семьсот человек. Алкад своими глазами видела весь этот ужас и своими ушами слышала несмолкающие, перемежающиеся бульканьем крики.

Пришло время нанести удар возмездия, поскольку все понимали, что следующим шагом станет бомбардировка планет. И Алкад Мзу с удивлением обнаружила, что ту академическую отстраненность, которая определяла всю ее предыдущую жизнь, вдруг полностью вытеснил националистический ура-патриотизм. Ведь это ее мир был под угрозой.

Единственно возможным способом обороны было нанести удар по Омуте первыми. Ненаглядные гипотетические уравнения Алкад были тут же взяты под контроль военными, и перед ней поставили задачу воплотить их в жизнь.

— Ну как мне убедить тебя, что твоей вины тут нет? — спросил Питер. Это было как раз в тот день, когда они покинули планету. Они вдвоем сидели в офицерской столовой военного космопорта, пока готовили к полету их челнок.

— А разве ты на моем месте не чувствовал бы себя виноватым? — раздраженно возразила она. Разговаривать ей не хотелось. Но молчать не хотелось еще больше.

— Чувствовал бы. Но не так сильно, как ты. Ты возлагаешь на себя вину чуть ли не за весь конфликт в целом. По-моему, это неправильно. Просто и мы с тобой, и все, кто живет на этой планете, захвачены судьбой.

— Интересно, сколько деспотов и военачальников утверждали то же самое? — парировала она.

На его лице отразились одновременно и печаль, и сочувствие.

Алкад смягчилась и взяла его за руку.

— Как бы там ни было, все равно спасибо, что полетел со мной. Вряд ли я смогла бы одна ужиться с военными.

— Все будет в порядке, ты же знаешь, — ласково сказал он. — Правительство не допустит никакой утечки информации. И уж конечно, никто и никогда не узнает имени создателя.

— Хочешь сказать, что я смогу вернуться к нормальной работе? — спросила она. В ее голосе сквозила горечь. — Как ни в чем не бывало? — Она прекрасно знала, что все будет совсем не так. Разведслужбы половины правительств Конфедерации из кожи вон вылезут, но выяснят имя изобретателя нового оружия. Если уже не выяснили. Ее судьба просто не может оказаться в руках какого-нибудь там члена правительства ничтожной в политическом отношении Гариссы.

— Ну, может, не совсем уж как ни в чем не бывало, — сказал он. — Но университет-то все равно никуда не денется. И студенты. Это же то, ради чего мы с тобой живем. Ведь на самом деле мы находимся тут только ради того, чтобы защитить все это.

— Да, — отозвалась она так, будто это слово, прозвучав, превращало сказанное им в реальность. Она посмотрела в окно. Они находились недалеко от экватора. Блеклое гарисское солнце отбрасывало блики на оконное стекло.

— Вот и октябрь. В университетском дворике сейчас, наверное, по колено семяпуха. Он всегда ужасно меня раздражал. И кому только пришло в голову основать афроэтническую колонию на планете, на трех четвертях которой умеренный климат?

— По-моему, то, что мы способны существовать только в тропическом аду, просто старый, набивший оскомину миф. Важно, в каком обществе мы живем. К тому же лично мне, например, зима даже нравится. Ты бы первая взвыла, если бы такая жара, как сейчас, стояла круглый год.

— Да, пожалуй, ты прав, — усмехнулась она Он взглянул на нее и вздохнул.

— Ведь наша цель только их звезда, Алкад, а вовсе не сама Омута. Так что у них будет шанс. И неплохой.

— Их на планете семьдесят пять миллионов. И все они останутся без света и тепла.

— Конфедерация им поможет. Черт, да во времена Великого Расселения с Земли высылали по десять миллионов человек в неделю.

— Этих старых колониальных транспортных кораблей больше не осталось.

— Правительство Земли и сейчас высылает около миллиона в неделю, да к тому же существуют тысячи военных кораблей. Это вполне реально.

Она кивнула, хотя прекрасно понимала, что ничего реального в этом нет. Конфедерация не смогла убедить даже правительства двух небольших миров помириться, хотя этого все хотели. Так стоит ли надеяться, что Ассамблея добьется координации действий восьмисот шестидесяти звездных систем, слишком неохотно поступающихся своими ресурсами и населенных такими несходными расами?

Льющийся через окно столовой солнечный свет постепенно становился багровым, а затем и вовсе начал меркнуть. На какое-то мгновение помутившееся сознание Алкад едва не решило, что это результат работы Алхимика. Но стимулирующие программы привели ее в себя, и она поняла, что находится в невесомости в своей каюте, слабо освещенной мерцающим розовым сигналом тревоги. Вокруг нее плавали какие-то люди. Это были члены экипажа «Бизлинга», негромко и взволнованно о чем-то переговаривающиеся. Ее щеки вдруг коснулось что-то теплое и влажное. Она инстинктивно подняла руку к лицу. Тут в поле ее зрения вплыл рой каких-то темных шариков, поблескивающих на свету. Кровь!

— Питер! — Ей казалось, что она кричит, на самом же деле ее было едва слышно. — Питер!

— Спокойно, спокойно. — Это был кто-то из экипажа. Мензул, что ли? Он держал ее за руки, не давая шевельнуться.

Наконец ей удалось увидеть Питера. Над ним нависли еще два члена экипажа. Все его лицо было покрыто медицинским нанопластырем и больше всего походило на сплошной кусок толстого зеленого полиэтилена.

— Мария милосердная!!!

— С ним все в порядке, — поспешно сказал Мензул. — Он скоро поправится. Нанопластырь сделает свое дело.

— А что случилось?

— На нас напала группа черноястребов. Взрывом антиматерии пробило корпус. Нам здорово досталось

— А что с Алхимиком?

Мензул пожал плечами.

— Вроде цел. Только теперь это уже не важно.

— Почему? — Но, задавая вопрос, она уже знала, что не хочет знать ответа.

— Пробоина в корпусе повредила тридцать процентов наших прыжковых установок. Это военный корабль, который может выполнять прыжки, даже если повреждено десять процентов установок. Но тридцать… Похоже, мы основательно застряли — в семи световых годах от ближайшей населенной звездной системы.

В этот момент они находились ровно в тридцати шести с половиной световых годах от своей родной Гариссы, звезды класса G3. Если бы в тот момент они направили сохранившиеся оптические датчики на тусклое пятнышко света, оставшееся позади, и если бы эти датчики смогли обеспечить нормальное разрешение, то через тридцать шесть лет, шесть месяцев и два дня они засекли бы мощную вспышку — результат взрыва сброшенных на их родную планету нанятыми Омутой кораблями пятнадцати планетарных бомб с антиматерией. Каждая из них вызвала многомегатонный взрыв, по мощности эквивалентный столкновению с тем астероидом, который погубил земных динозавров. Атмосфера Гариссы была безвозвратно погублена. Поднялись мощные бури, которые не затихнут еще много тысячелетий. Сами по себе смертельной угрозы они не представляли. На Земле купола над городами защищали людей от неимоверной жары уже пять с половиной столетий. Но, в отличие от астероида, при столкновении с которым имел место выброс лишь чисто тепловой энергии, планетарные бомбы при взрыве выбрасывали еще и примерно такое же количество радиации, что и небольшая солнечная вспышка. В течение восьми часов бури разнесли радиоактивные осадки по всей поверхности планеты, делая ее абсолютно непригодной для жизни. Еще через два месяца планета была полностью стерилизована.

2

Родная планета лай-силфов находилась в галактике, весьма удаленной от той, что со временем станет домом человеческой Конфедерации. Строго говоря, это была даже и не планета, а скорее луна — одна из двадцати девяти лун газового супергиганта — чудовищного сгустка газа сферической формы диаметром в двести тысяч километров, представлявшего собой так и не состоявшийся коричневый карлик. После того, как приращение массы завершилось, оказалось, что для термоядерного воспламенения ее не хватает. Тем не менее из-за мощного гравитационного сжатия гигант выделял огромное количество тепловой энергии. Та его сторона, что в принципе должна была бы считаться темной, испускала слабое свечение в самом нижнем диапазоне видимого спектра, как будто слабо тлела. Этот тусклый свет проступал огромными, размером с добрый материк пятнами, которые то появлялись, то исчезали под покровом плотных кипящих облаков, гонимых постоянно бушующими циклонами. На освещенной же стороне гиганта, заливаемой лимонно-желтыми лучами здешнего солнца К4, облачный покров отсвечивал ярким оранжево-розовым цветом.

Из пяти самых крупных лун планета лай-силфов была четвертой по удаленности от зоны облачности, и единственная из всех обладала атмосферой. Остальные же двадцать четыре спутника были просто голыми каменными глыбами, захваченными астероидами, космическим мусором, оставшимся болтаться в пространстве после завершения формирования системы. Ни один из них не имел более семисот километров в диаметре. Самый маленький представлял собой просто оплавленный каменный шар, из которого, как вода из кометы, давно выпарились все металлические включения, и носился он всего в какой-нибудь тысяче километров над облаками, а самый крупный был огромным обледенелым планетоидом, двигавшимся по обратной орбите, на высоте пяти с половиной миллионов километров.

Окружающее пространство было исполнено опасностей. Обширная магнитосфера гиганта концентрировала и выбрасывала чудовищные по мощности потоки заряженных частиц, создавая смертоносный радиационный пояс. В радиодиапазоне это излучение создавало неумолкающий белый шум. Три большие луны, занимавшие орбиты ниже той, на которой вращалась луна лай-силфов, находились внутри этого радиационного пояса и были абсолютно безжизненными. Самая нижняя из трех соединялась с ионосферой гиганта колоссальным энергетическим каналом, по которому постоянно циркулировало огромное количество энергии. Кроме того, она еще и таскала за собой по орбите плазменный тор — самое плотное скопление частиц в пределах магнитосферы гиганта. Мгновенная смерть всему живому.

Планета лай-силфов находилась в семидесяти тысячах километрах над тонкой внешней границей магнитосферы, вне зоны действия самой сильной радиации. Происходящие время от времени мощные пульсации магнитного поля гиганта бомбардировали верхние слои атмосферы потоками протонов и электронов, вызывающих в хмуром небе солнечно-яркие полярные сияния.

Атмосфера состояла из смеси кислорода и азота с различными сернистыми компонентами и отличалась необычайно высоким уровнем влажности. Туманы и плотная облачность были нормой. Близость супергиганта, источника инфракрасного излучения, создавала на планете тропический климат. Потоки влажного теплого воздуха находились в постоянном движении и, переносясь из одного полушария планеты в другое, по дороге отдавали в космос весь свой запас тепла, возвращаясь обратно с полюсов в виде бурь. Погода всегда была однообразно пасмурной. Постоянно дули ветры и шли дожди. Сила бурь и продолжительность ливней зависела только от положения планеты на орбите. Ночь наступала лишь в одном месте и в определенное время — на внешнем полушарии планеты, когда она максимально сближалась с супергигантом, и освещенную сторону скрывала от солнечного света густая, по-адски багровая пелена туч.

Это был цикл, нарушаемый лишь раз в девять лет, когда в установившееся с незапамятных времен равновесие врывалась новая сила. Раз в девять лет орбиты четырех лун пересекались, вызывая на поверхности планеты хаос и разрушения, приносимые бурями просто-таки библейской ярости.

Зарождением жизни этот мир, как и мириады других планет во Вселенной, был обязан свету и теплу. Когда первый блуждающий межзвездный зародыш, угодив на девственную планету, оказался в луже химического раствора, заражая пузырящуюся жижу, еще не существовало ни морей, ни океанов. Мощные приливы оставляли после себя гладкую поверхность, сметали горы и вылизывали догола равнины, сохранившиеся со времен формирования коры. Постепенно планета покрылась реками, озерами и болотами, которые то испарялись, то, благодаря дождям, вновь наполнялись водой. Тогда в атмосфере еще не было свободного кислорода — он весь был связан в углеродистых соединениях. Густой покров белых облаков удерживал тепло в атмосфере планеты даже в самом центре темной стороны. Повсюду царила невыносимая жара.

Первыми живыми организмами, как всегда, конечно же, стали водоросли. Крайне неприхотливая слизь растекалась в воде, по рекам и ручьям, попадая в озера и торопливо распространяясь по планете благодаря конвекционным потокам. На протяжении долгих геологических эпох водоросли видоизменялись и приспосабливались, постепенно приучаясь использовать энергию двух разных источников света. Когда успех, наконец, был достигнут, дальнейшее заняло всего каких-нибудь несколько тысячелетий. В атмосферу потоком хлынул кислород, а углерода, поглощаемого водорослями, становилось все меньше. Температура стала падать. Усилились дожди. Тучи стали исчезать, и небо очистилось. В очередной раз был запущен процесс эволюции.

На протяжении миллионов лет девятилетние циклы, по которым жила планета, не играли ни малейшей роли. Бури и ураганы не представляли никакой опасности для одноклеточных амеб, спокойно плававших в реках и озерах, как не опасны они были и для росших на скалах примитивных лишайников. Но клетки, плававшие в воде, постепенно стали объединяться в колонии, и возникла специализация. В озерах появились студенистые черви, неразумные, движимые одними лишь инстинктами, с примитивным обменом веществ, мало чем отличающиеся от подвижных лишайников. Но это было лишь началом. Размножение путем деления клеток, как первичный метод воспроизводства, постепенно сменилось рождением и смертью. Стали происходить мутации, иногда что-то совершенствовавшие, но чаще всего заканчивавшиеся появлением попросту нежизнеспособных особей. Жесткий естественный отбор не оставлял им ни малейшего шанса. Начался процесс дивергенции, положивший начало возникновению миллионов новых биологических видов; цепочки ДНК все удлинялись, становясь самыми настоящими отчетами об успехах и провалах эволюции. Из озер выползли на берега новые существа. Правда, под воздействием жестких составляющих атмосферы они почти сразу погибали, но первопроходцы были настойчивы.

Жизнь продолжалась, развиваясь по сценарию, стандартному настолько, насколько позволяли условия. Например, не было ледниковых периодов, могущих изменить направление развития жизни на планете, отсутствовали сколько-нибудь серьезные изменения климата. Сказывались лишь регулярные бури, повторявшиеся раз в девять лет. Они и стали определяющим фактором в направлении развития жизни на этой планете. Циклы размножения и животных, и растений были целиком приспособлены к этим бурям.

Планета превратилась в настоящий мир джунглей. Теперь ее от полюса до полюса покрывали заросли гигантских папоротников, кишащие перепончатокрылыми и пресмыкающимися. Но и папоротники были постепенно удушены упрямыми, тянущимися к небу лианами. Водяные растения со временем превратили небольшие озерца в обширные болота. За внимание со стороны насекомых и птиц боролись друг с другом все более привлекательные цветы, а их семена на парашютиках из засохших лепестков легко парили над землей в воздушных потоках, подобно крошечным воздушным змеям. Деревьев, конечно же, еще не было, поскольку деревьям, чтобы сформироваться, требовались многие десятки тысяч лет ничем не прерываемого развития.

Зародились два совершенно различных вида флоры, разделенных, как непреодолимым барьером, линией терминатора, одновременно ставшего для них и вечным полем битвы. Растения на внешней стороне привыкли к желтому солнечному свету: они были приспособлены к долгим ночам, а заодно и к холоду. Растения же на внутренней стороне приспособились к постоянному красному свету: их черные листья были длиннее, сильнее, энергичнее, но все же они были не в состоянии одолеть растительность внешней стороны. Ночь убивала их, желтого света солнца было недостаточно для нормального фотосинтеза, а красное свечение гиганта окончательно рассеивалось уже в паре сотен километров от терминатора.

Животные приспосабливались лучше. Они свободно бегали и по внешней, и по внутренней сторонам. Ничего похожего на динозавров на планете никогда не появлялось, поскольку они были бы слишком крупными и для роста им требовалось бы слишком много времени. Помимо аналогов птиц — перепончатокрылых ящериц — в большинстве своем местные животные были небольших размеров, что указывало на их водное происхождение. Все они являлись холоднокровными, обитали в мутных ручьях и заросших водорослями прудах. Эту привычку они унаследовали по необходимости. Только в подобных местах у них имелась возможность сохранить откладываемые в толстом слое донного ила яйца от ужасных бурь. Именно таким образом и сохранялась жизнь: пока на поверхности бушевали ветры, яйца, семена и споры пребывали в полной безопасности, готовые дать начало новой жизни, как только через несколько недель все успокоится.

В такой неблагоприятной обстановке живые существа могут развиваться лишь двумя путями. Есть разбросанные по бесчисленному множеству планет Вселенной побежденные — слабые существа, ютящиеся в убежищах, в этих своих крошечных защитных нишах местной экологии, где им предстоит провести всю жизнь, так никогда и не поднявшись выше самого примитивного уровня. Отсутствие способности к самосовершенствованию лишает их возможности продолжать развитие. А есть подлинные триумфаторы — существа, не согласные быть побежденными, зубами, когтями и щупальцами изо всех сил борющиеся с враждебной средой; существа, для которых жизненные невзгоды являются лишь стимулом для дальнейшей эволюции. Разделяющая эти два вида существ грань очень тонка. Возможно, разрушительные, налетающие каждые восемь лет бури и могли бы нанести непоправимый генетический вред. Но девять лет… — девять оказалось числом, дающим жизни возможность продолжаться, позволить обитателям планеты принять вызов, вместо того чтобы обречено доживать свой век в вездесущих болотах.

Лай-силфы одержали победу. Всего через каких-то восемьсот миллионов лет после появления жизни на их планете они достигли вершины эволюции. Они стали трансцендентными существами.

Свой девятилетний цикл они начинают как рыбы, вылупляясь из гроздьев черных яиц, спрятанных от бурь в придонном иле. Миллиарды медлительных личинок, длиной около двух сантиметров, питаются имеющимися в изобилии гниющими остатками водорослей, и многие становятся добычей более проворных и жестоких хищников. Личинки растут и развиваются около трех лет, постепенно утрачивая хвосты и отращивая вместо них некие подобия улиточных раковин. После этого они опускаются на дно. Теперь личинки выглядят как овальные выросты сантиметров девяноста высотой с торчащими из верхней части десятью гладкими шестидесятисантиметровыми щупальцами без присосов, зато каждое из них снабжено острым, изогнутым коготком. Реакция у них молниеносная. Стоит какой-нибудь неосторожной жертве проплыть над ними, и они мгновенно взмывают вверх, подобно растревоженным питонам, хватая раззяву.

Достигнув своего предельного размера, они перебираются из воды в покрывающие всю планету джунгли. Жабры приспосабливаются дышать неприятным, напитанным мускусным ароматом воздухом, а мышцы щупальц становятся крепче и могут поддерживать тело, оставившее водную колыбель. Они питаются, прочесывая своими щупальцами спутанную растительность, настойчиво ища черные, узловатые, похожие на орешки наросты, оставшиеся со времен последней бури. Эти наросты состоят из клеток, содержащих всю информацию, весь опыт, накопленный расой с самого начала зарождения жизни на планете. Они несут в себе понимание, позволяют совершить скачкообразный переход к разумности и активизируют телепатические центры в мозгу лай-силфов. Теперь, когда они наконец возвышаются над примитивным животным уровнем, им есть о чем поговорить между собой.

Их знания носят в основном философский характер, хотя высоко развита и математика; то, что они знают, есть результат наблюдений и размышлений множества сменяющих друг друга поколений. Ночь на внешней стороне притягивает их как магнит, и они частенько наблюдают за звездами. Их разумы и глаза, объединенные телепатией в единое целое, представляют собой нечто вроде гигантского многосегментного телескопа. У них нет никакой промышленности, никакой экономики. Их культура абсолютно не ориентирована ни на приобретение материальных благ, ни на технический прогресс. Единственным их богатством являются знания. Возможности обработки информации их объединенными разумами намного превосходят возможности любой электронной компьютерной системы, а восприятие не ограничено лишь электромагнитными волнами видимого диапазона.

Однажды пробудившись, они учатся. Это их единственная цель. В своей телесной оболочке они располагают столь малым временем, а Вселенная, в которой они обнаруживают себя, и газовый супергигант с его разнообразными спутниками так огромны. Природой им предначертано быть собирателями знаний. Если и существует смысл жизни, думают они, то он заключается в продвижении к абсолютному знанию. Тут разум и природа пришли к абсолютной гармонии.

На девятый год их жизни четыре огромные внутренние луны снова сходятся. Искажения, вызываемые ими в магнитосфере газового супергиганта, действуют как продолжение энергетической трубы. Возбужденные заряженные частицы ионосферы, до этого циркулировавшие по трубе, как по каналу, ведущему к плазменному тору первой луны, теперь достигают второй луны, затем третьей и вырываются еще дальше. Мир лай-силфов оказывается как раз на пути этого энергопотока.

Но он не является плотным, направленным лучом. Протоны и электроны его грибовидной короны уже не имеют того энергетического заряда, которым обладали при прохождении первой луны. Но, как всегда, масштабы происходящего непомерны, поскольку речь идет о зоне влияния газового супергиганта.

Планета лай-силфов пролетает сквозь невидимое облако окружающих основной поток ионов за десять часов. Проникшей за это время в ее атмосферу энергии гораздо больше, чем требуется, чтобы нарушить равновесие конвекционных потоков.

Шквал обрушивается на планету в конце единственного периода спаривания. Неразумные обитатели планеты лай-силфов успевают отложить яйца и укрыть их на дне озер. Растения уже отцвели и рассеяли семена по поверхности планеты. Теперь впереди их ждет только одно — гибель.

Стоит небесам озариться первыми лазурными вспышками молний, как лай-силфы прекращают анализировать и размышлять и начинают записывать все, что успели узнать, на пустые клетки наростов, помещающихся у оснований их щупальц, подобно бородавкам.

Вой ветра звучит, как стон терзаемой планеты. Порывы его столь сильны, что ломают стволы папоротника метровой толщины. Стоит упасть одному, и в джунглях начинается эффект домино. На планете воцаряется настоящий хаос. Сверху может показаться, что там рвутся мощнейшие бомбы. Облака разлетаются в клочья, похожие на куски ваты, отчаянно крутящиеся в небольших, но яростных вихрях. Микротайфуны снуют взад и вперед, ускоряя окончательное уничтожение джунглей.

Но среди всего этого ужаса лай-силфы сохраняют спокойствие; клейкие юбочки крепко держат их на земле, хотя в воздухе вокруг носятся обломанные ветви и сорванные бурей листья. Насыщенные бесценными знаниями наросты опадают с них, как переспелые фрукты. Им предстоит пролежать среди травы и корней целых три года.

На внутренней стороне воздух озаряется вспышками сильнейших молний. Высоко над рваной пеленой облаков небо затянуто вуалью полярных огней, ослепительную перламутровую дымку то и дело пронизывают длинные светящиеся полосы, похожие на огромные падающие звезды. А тем временем три луны окончательно сближаются, окутанные призрачным сиянием, силой в триллионы ампер, с эпицентром, способным поглотить целую планету циклонов газового супергиганта.

Поток частиц достигает наивысшей интенсивности. Энергетический ливень проникает в измученные нижние слои атмосферы планеты, лай-силфы начинают поглощать его. Их разумы используют эту энергию, чтобы пережить еще одну метаморфозу. Наросты наделили их сознанием, а энергия супергиганта дарит им трансцендентность. Они оставляют свои телесные коконы, со скоростью света взмывая вдоль потока частиц в пространство, теперь абсолютно свободные и вечные.

Их освобожденные разумы на протяжении нескольких дней витают над планетой, наблюдая за тем, как утихает буря, постепенно принимая прежнюю форму облака, а конвекционные потоки возвращаются на свои привычные маршруты. Хотя лай-силфы и обрели бестелесность, но их мировоззрение, сформировавшееся за время биологической жизни, остается неизменным. Как и раньше, они считают целью своего существования накопление опыта, который, может быть, когда-нибудь удастся осмыслить. Разница состоит лишь в том, что они больше не привязаны к одному миру, к свету одних и тех же звезд. Теперь, когда перед ними распахнута вся Вселенная, им не терпится познать ее во всей полноте.

И они отправляются в путь, оставляя позади породившую их планету. Сперва нерешительно, затем все смелее, разлетаясь в разные стороны, подобно стайке неугомонных призраков. В один прекрасный день они вернутся — все когда-либо существовавшие поколения лай-силфов. Но этого не произойдет, пока не погаснет их родное светило; они будут продолжать полет, достигнут границы снова начавшей сжиматься Вселенной, переносясь от одного галактического скопления к другому, — и в конце концов окажутся в темном космическом яйце, вобравшем в себя все то, что оно когда-то растеряло. Вот это и будет их возвращением. Тогда, вновь собравшись вокруг черной звезды, они начнут делиться друг с другом полученными знаниями, пытаясь на их основе отыскать постоянно ускользающее от них окончательное понимание. А уж после этого они смогут узнать, что лежит за известными им пределами, и это знание, возможно, даст им надежду достичь следующего, качественно иного уровня развития. Возможно, лай-силфы будут единственными, кто переживет окончательное преображение Вселенной.

Пока же они просто изучают и запоминают. Сама их природа не позволяет им принимать участие в решении бесконечного множества проблем, разворачивающихся перед их эфемерными сущностями.

Или так им кажется.

3

«Язиус» вернулся к Сатурну, чтобы умереть. В трехстах пятидесяти километрах от серовато-бежевого покрова облаков газового гиганта открылось устье пространственного канала, из которого выскользнул в нормальное пространство космоястреб. Датчики, установленные на спутниках стратегической обороны, патрулировавших в той зоне газового гиганта, что была открыта для появления космических кораблей, тут же, стоило только лучам радаров коснуться корпуса появившегося корабля, уловили его инфракрасное излучение. «Язиус» немедленно известил ближайший хабитат о том, что он — свой, и назвал пароль. Спутники сразу утратили к нему интерес и вернулись к обычному режиму дежурства.

Капитан и члены экипажа воспользовались сверхмощными оптическими сенсорами корабля-биотеха, чтобы из космической дали взглянуть на огромную украшенную кольцами планету, хотя души их буквально разрывались от горького сознания того, что им предстоит. Они как раз летели над освещенным солнцем полушарием гиганта, выглядевшим как луна в последней четверти. Впереди и примерно в двух градусах ниже их протянулись кольца, казавшиеся твердыми, и в то же время бурлящими. Впечатление было такое, будто между двумя стеклянными панелями клубится газ с песком. Сквозь вещество колец пробивался свет далеких звезд. Трудно было увязать такую величественную красоту со столь трагической целью их возвращения.

Их сознания почувствовали прикосновение разума «Язиуса».

— Не печальтесь, — безмолвно обратился к ним корабль-биотех. — Берите пример с меня. Чему быть, того не миновать. Вы всегда старались сделать мою жизнь наполненной. И я вам благодарен за это.

Сидящая в своей каюте в одиночестве капитан Афина почувствовала, как ее мысленные слезы сменяются настоящими. Она была такой же высокой, как и большинство представительниц тех ста семейств, на которых сосредоточились первые генетики, стремившиеся добиться максимально крепкого потомства, с тем, чтобы их правнуки, которым большую часть жизни предстояло проводить в нелегких условиях космических полетов, не испытывали никаких неудобств. Тщательно выверенная наследственность наградила ее удлиненным красивым лицом, правда, теперь уже испещренным изрядным количеством морщин, и пышными темно-рыжими волосами, молодой блеск которых уже уступил место серебристому налету седины. В своей безукоризненной небесно-голубой униформе она буквально излучала величавую уверенность в себе, на которую все ее экипажи всегда отвечали полным доверием. Хотя сейчас от ее самообладания не осталось и следа, а в выразительных фиолетовых глазах отражалась сильнейшая душевная боль.

— Нет, Афина, пожалуйста, не надо.

— Ничего не могу с собой поделать, — всхлипнул ее разум. — Это же несправедливо. Нам следовало бы уйти вместе. Это наше право.

Она ощутила, как вдоль ее позвоночника будто прошлась чья-то невидимая ласковая рука. Ни один мужчина не смог бы коснуться ее столь нежно. Каждый день из прожитых ею ста восьми лет она ощущала эти прикосновения. Да это и была ее единственная настоящая любовь. Ни к одному из своих трех мужей она не была так привязана, как к «Язиусу», и даже, хотя порой это и казалось ей настоящим кощунством, ни к одному из своих восьмерых детей, троих из которых выносила сама. Однако остальные эденисты относились к ее чувствам с пониманием и даже с симпатией; учитывая уровень их эмоциональной близости, ни одному человеку просто не удалось бы скрыть истинные эмоции или утаить правду. Духовная связь между космоястребами и их капитанами была настолько сильна, что могла выдержать практически любое испытание, которому подверг бы их космос. «Кроме смерти», — вдруг услышала она шепоток, донесшийся из потаенного уголка подсознания.

— Мое время пришло, — просто сказал «Язиус». Теперь в его словах чувствовалось даже нечто вроде удовлетворения. Афина подумала, что если бы у «ястреба» были легкие, он, наверное, сейчас бы облегченно вздохнул.

— Знаю, — тоскливо отозвалась она. Последние несколько недель это становилось все более и более очевидным. Когда-то всемогущие энергоклетки теперь едва могли открыть пространственный тоннель. Хотя всего полвека назад им с «Язиусом» казалось, что всю Вселенную можно преодолеть одним махом, теперь их охватывало чувство облегчения, если при прыжке в пятнадцать светолет они оказывались всего в световом месяце от пункта назначения. — Чертовы генетики. Неужели так сложно всех сделать равными? — не сдержалась она.

— Когда-нибудь, может, и удастся добиться того, чтобы корабль жил столько же, сколько и его капитан. Но и нынешнее положение вещей кажется мне вполне справедливым. Кто-то же должен растить наших детей. Я уверен, что мать из тебя получится ничуть не хуже, чем капитан.

Неожиданно прозвучавшие в этом мысленном голосе довольство и убежденность в правоте заставили ее невольно улыбнуться. Влажные ресницы смахнули с глаз солоноватые слезы.

— В моем-то возрасте да воспитать десятерых. Невероятно!

— У тебя все прекрасно получится. Детям с тобой будет замечательно. Я очень рад этому.

— Я люблю тебя, «Язиус». Если бы мне довелось прожить жизнь заново, я не изменила бы в ней ни секунды.

— А я бы изменил.

— Неужели? — удивленно спросила она.

— Да. Я хотел бы прожить хоть один день человеком. Хочется узнать, на что это похоже.

— Поверь мне, все переживаемые людьми положительные и отрицательные эмоции сильно преувеличены.

«Язиус» усмехнулся. Его оптически чувствительные клетки, похожие на вспучившиеся на корпусе волдыри, наконец, обнаружили хабитат Ромулус, а потом корабль, испуская небольшие волны искажения пространства, создаваемые его энергоклетками, нащупал и его массу. Разум «Язиуса» зафиксировал местоположение хабитата — огромного тела, вращающегося по орбите вокруг кольца-Ф. Огромного, но полого внутри. Цилиндрической формы полип-биотех, сорока пяти километров в длину и десяти километров в поперечнике, был одной из двух первых баз космоястребов, основанных сотней семей еще в 2225 году. Теперь вокруг Сатурна вращалось шестьдесят восемь подобных ему баз, не считая вспомогательных промышленных станций. Такое их количество служило весомым доказательством того, насколько важными стали корабли-биотехи для экономики эденистов.

Энергоклетки корабля начали испускать слабые волны энергии, искажающей пространство вокруг, хотя и совершенно недостаточной для открытия прохода в пространстве. Корабль оседлал эту искажающую волну и несся к хабитату, подобно мчащемуся к берегу на гребне волны серферу, вскоре разогнавшись до трех g. Повторным выбросом искажающей энергии было создано противоперегрузочное поле для экипажа, создающее внутри корабля ускорение всего лишь в один g. Плавный, приятный полет, абсолютно недоступный адамистам с их термоядерными двигателями.

Афина знала, что ни на одном космоястребе ей не будет так комфортно, как на «Язиусе». На его борту она прямо-таки физически ощущала окружающую пустоту. Полет на «Язиусе» можно было сравнить с прогулкой на лодке по реке, когда опускаешь ладонь в спокойную воду и смотришь на остающийся за ней след. Пассажиры никогда не испытывали ничего подобного. Они были просто грузом.

— Давай же, — сказала она. — Свяжись с ними.

— Сию минуту.

У обоих в голосах слышалась такая готовность, что она снова не смогла удержаться от улыбки.

«Язиус» послал вызов. Полностью открыв свое сознание, он издал неслышный, исполненный одновременно торжества и скорби вопль, разнесшийся в радиусе тридцати астрономических единиц вокруг. Он призывал своих товарищей.

Как и все космоястребы, «Язиус» был созданием, приспособленным для жизни в глубоком космосе и практически не способным существовать в зоне влияния сильных гравитационных полей. Формой он напоминал двояковыпуклую линзу ста десяти метров в диаметре и тридцати метров толщиной в центре. Корпус представлял собой темно-синее, чрезвычайно прочное тело полипа, наружный слой которого постоянно испарялся в вакууме, но эта потеря тут же восполнялась новыми клетками, производимыми митозным слоем. Двадцать процентов внутреннего объема полипа занимали различные органы: камеры накопления питательных веществ, сердечные насосы, обеспечивающие нормальную работу обширной капиллярной сети, и нейронные клетки — все это аккуратно размещалось в цилиндрической полости в самом центре корабля. Остальные восемьдесят процентов его массы состояли из твердых сот энергоклеток, генерировавших искажающее пространство поле, использовавшееся для обоих режимов передвижения в пространстве. Именно эти энергоклетки теперь и разрушались во все больших и больших количествах. Как и человеческие нейроны, они были неспособны восстанавливаться достаточно интенсивно, что существенно ограничивало продолжительность жизни корабля. Космоястребы редко жили дольше ста десяти лет.

На верхней и нижней поверхностях корабля посередине имелись широкие углубления, где помещались механические системы. Углубление на нижней поверхности было в основном занято опорами для грузовых контейнеров — сплошным кругом сложенных титановых стоек, среди которых размещалось лишь несколько модулей вспомогательных систем. В верхнем углублении находилась жилая часть — хромово-серебристый тороид, в котором располагались каюты, рубки, небольшой ангар для атмосферных флайеров, термоядерные генераторы, горючее, аппаратура жизнеобеспечения. В общем все, что необходимо человеку для жизни.

Афина в последний раз шла по центральному коридору тороида. В священном ритуале — зарождении детей, которые, повзрослев, станут следующим поколением капитанов, — ей помогал ее нынешний супруг, Сайнон. Их было десять, и все эти зиготы явились результатом оплодотворения яйцеклеток Афины спермой трех ее мужей и двух любовников. Они дожидались ее в стасисной камере ноль-тау с момента оплодотворения, неподвластные энтропии и готовые к тому, что должно было произойти сегодня.

Сперма Сайнона была использована для зачатия лишь одного ребенка. Но сейчас, шагая рядом с женой, он не испытывал ни малейшего чувства обиды. Он являлся потомком первых ста семей, и несколько его предков были капитанами, как, впрочем, и два сводных брата, поэтому уже и то, что подобная судьба выпала на долю хотя бы одного из его детей, было достаточно высокой честью.

В сечении коридор был шестигранным, и его гладкие бледно-зеленые композитные стены испускали мягкое свечение. Афина и Сайнон шли во главе молчаливой процессии из семи человек. Тишину нарушало лишь мягкое шипение воздуха в вентиляционных решетках над их головами. Они достигли той части коридора, где композитная нижняя часть стены незаметно сливалась с корпусом и виднелось овальное темно-синее пятно тела полипа. Афина остановилась.

— Это яйцо я нарекаю «Эконом», — произнес «Язиус».

Пятно начало вспучиваться. По мере увеличения образовавшегося пузыря кожица в его верхней части утончалась, становясь полупрозрачной. Теперь под ней проглядывалось что-то красное — верхняя часть стебля толщиной с человеческую ногу, другой конец которого уходил в глубь тела корабля. Наконец прозрачная кожица разошлась, и из образовавшейся щели на пол выплеснулась густая вязкая жидкость. На конце красного стебля расслабился особый мускульный сфинктер, и появилось отверстие, похожее на выжидательно приоткрывшийся беззубый рот. Можно было видеть, как слабо пульсируют темные стенки внутри.

Афина подняла биотех-камеру поддержки — телесно-розового цвета сферу пяти сантиметров в диаметре, сохраняющую температуру человеческого тела. Судя по данным на ноль-тау контейнере, где она хранилась, зигота внутри была женской, притом именно той, которая была оплодотворена Сайноном. Она нагнулась и бережно вложила ее в ожидающее отверстие.

— Это дитя я нарекаю Сиринкс.

Крошечная камера поддержки была тут же заглочена с негромким влажным чавканьем. Сфинктер снова сжался, и стебель скрылся из виду, уйдя куда-то в недра корабля. Сайнон ласково дотронулся до плеча Афины, и они обменялись гордыми улыбками.

— Они будут прекрасной парой, — с гордостью заметил «Язиус».

— Да.

Афина двинулась дальше. Оставалось инициировать еще четыре зиготы, а Ромулус, к которому направлялся корабль, становился все больше и больше.

Тем временем все вращающиеся вокруг Сатурна хабитаты в ответ на обращение к ним «Язиуса» хором выражали ему свое сочувствие. Космоястребы же, в данный момент пребывающие в самых разных уголках Солнечной системы, передавали ему, как они им гордятся и как его уважают. Те из них, что летели порожняком, изменили курс и направились к Ромулусу, чтобы проститься с товарищем.

«Язиус» неторопливо приближался к невращающемуся доку северной оконечности хабитата. Закрыв глаза, Афина позволила ворваться в свой мозг сверхчеткому изображению, телепатически передаваемому оптическими сенсорами космоястреба. По мере того, как колоссальный хабитат приближался, становились различимы все новые и новые детали. Теперь вместо того, что издали казалось просто каменной глыбой, она видела бескрайнюю поверхность красновато-коричневой кожи полипа. Стали видны четыре концентрических выступа, как будто давным-давно, в какие-то незапамятные времена кожа полипа вдруг сморщилась, да так и застыла.

Космоястреб направился ко второй складке, расположенной на расстоянии двух километров от центральной оси. Он устремился вниз, одновременно подстраиваясь под скорость вращения хабитата. Реактивные корабли адамистов не обладали необходимой для посадки на выступы маневренностью, поэтому место там резервировалось исключительно за космоястребами.

Но вот «Язиус» оказался над выступом и как будто завис над длинным рядом украшающих его грибовидных посадочных пьедесталов, выбирая, к которому из них причалить. Наконец, он принял решение и, несмотря на солидные габариты, совершил посадку с нежной грацией колибри.

Афина с Сайноном ощутили, как с исчезновением искажающего поля гравитация упала до половины g. Потом Афина увидела, что к кораблю-биотеху медленно ползет большой автобус на плоских шинах с задранной вверх и похожей на огромный хобот переходной трубой.

— Нам пора, — позвал жену Сайнон, душу которого буквально переполняли эмоции. Он коснулся ее локтя, ясно понимая, насколько сильно ей хочется остаться с кораблем и разделить с ним последний в жизни полет.

Наконец она нехотя кивнула.

— Да, ты прав, — громко сказала она.

— Ужасно жаль, что тебе от этого не станет легче.

Она ответила ему усталой улыбкой и позволила вывести себя из гостиной. Автобус уже подъехал к космоястребу вплотную и теперь вытягивал переходную трубу, конец которой приближался к тороиду экипажа.

Сайнон ненадолго отвлекся, разглядывая подлетающих к хабитату все новых и новых космоястребов. Около семидесяти биотехов, высадив экипажи на других выступах, теперь ожидали своей очереди, чтобы занять место рядом с ними. Невозможно было не воспринимать отголоски испытываемых ожидающими своей очереди космоястребами эмоций, и он почувствовал, как его душа отзывается скорбью на их скорбь.

Только когда они с Афиной подошли к шлюзу, он заметил, что один из космоястребов не похож на остальных. Исполнительный «Язиус» тут же сосредоточил изображение на необычном корабле.

— Да ведь это же черноястреб! — воскликнул Сайнон.

Среди классической формы двояковыпуклых линз космоястребов этот корабль сразу привлекал внимание своей непривычной асимметричностью. Слегка приплюснутая капля, с верхним плавником немного более массивным, чем нижний. Насколько мог судить Сайнон, от носа до кормы в нем было не менее ста тридцати метров, а синий полиповый корпус был покрыт неровной пурпурной паутиной.

Более крупные размеры и самые необычные и разнообразные очертания, отличающие черноястребов и делающие их столь непохожими на обычных космоястребов (кое-кто даже называл это эволюцией), были результатом пожеланий капитанов, стремившихся иметь все более и более мощные корабли. «На самом же деле, — саркастически усмехнулся про себя Сайнон, — их интересовало лишь повышение боеспособности». И ценой этому обычно становилось уменьшение продолжительности жизни.

— Это «Юдат», — спокойно заметил «Язиус». — Он быстр и могуч. Весьма достойный претендент.

— Ну, вот тебе и ответ, — сказала Афина, используя конфиденциальный режим связи, чтобы остальные члены экипажа не могли их слышать. Когда они остановились у шлюза, глаза у нее блестели.

Лицо Сайнона помрачнело, затем он пожал плечами и двинулся по трубе к автобусу, напоследок дав Афине возможность хоть несколько мгновений провести наедине с кораблем.

В коридоре слышался гул, какого до сих пор ей еще никогда не доводилось слышать. Таким образом «Язиус» выражал свое возбуждение. Однако, прикоснувшись кончиками пальцев к гладкой композитной стене, она не почувствовала ни дрожи, ни малейшей вибрации. Возможно, они существовали только в ее сознании. Она обернулась и бросила прощальный взгляд на опустевший тороид — знакомые тесные коридоры и каюты. Их привычный мир.

— Прощай, — прошептала она.

— Я всегда буду любить тебя.

* * *

Автобус катил вдоль складки к тому месту на теле полипа, где в него был встроен металлический шлюз. «Язиус» вдруг шумно рассмеялся на общей волне. Он чувствовал внутри себя пробуждающиеся к жизни десять зародышей, стремящихся к рождению. Он без предупреждения вдруг снялся с пьедестала и направился к стае ожидающих его братьев. Они тут же рассеялись, восхищенные и немного встревоженные.

На сей раз не требовалось включения противоускорительного поля для тороида экипажа, не нужна была никакая защита для хрупких человеческих организмов. Не нужны были никакие искусственные меры безопасности. При ускорении в девять g «Язиус» сделал резкий разворот, затем подкорректировал траекторию полета так, чтобы пролететь между оконечностью хабитата и гигантской металлической фермой противовращающегося дока. Стоило ему вырваться из отбрасываемой причальной складкой тени, и корпус тут же оказался залит жемчужно-белым светом солнца. Прямо по курсу висел Сатурн, разделенный строго пополам бритвенно-тонкой линией колец. Корабль-биотех с ускорением в двенадцать g устремился к окружающим планету поясам ледяных кристаллов и примитивных молекул, отбрасывая искажающим полем попадающиеся на пути случайные частички космической пыли и элементарные частицы. Другие космоястребы с энтузиазмом устремились за ним. Один за другим оказываясь под солнечными лучами, они все больше и больше походили на пунктирный хвост кометы.

В помещениях экипажа начал потрескивать металл, оказавшийся под воздействием нового непривычного веса. Пустые каюты и коридоры наполняли мучительные скрипы, трещала и ломалась, рушась на пол, композитная мебель, причем каждый обломок, с пушечным грохотом ударяясь об пол, оставлял в металлическом настиле глубокую вмятину. Каюты и камбуз были залиты вырвавшейся из лопнувших труб водой, по поверхности которой с каждой небольшой корректировкой «Язиусом» курса пробегала странная рябь.

«Язиус» углубился в кольца. Его оптические датчики уже не справлялись со своими функциями, поскольку снаружи бушевала настоящая метель. Корабль еще раз изменил направление полета — теперь он летел почти параллельно направлению движения образующих кольцо частиц, но все же под небольшим углом, неуклонно направляясь вниз, к массивной туше газового гиганта. Славная это была игра: приходилось постоянно уворачиваться от крупных обломков, от острых, как кинжалы, осколков льда, холодно поблескивающих в солнечных лучах, от обледенелых булыжников, от иссиня-черных кусков практически чистого углерода. Корабль-биотех облетал их все, ныряя, уворачиваясь, иногда закладывая крутые виражи, не обращая внимания на перегрузки, которым эти маневры подвергали драгоценные энергоклетки. Энергии здесь, в кольцах, было хоть отбавляй. Космическое излучение, мощная пульсация магнитного поля планеты, бурные порывы солнечного ветра — все это «Язиус» улавливал своим искажающим полем, концентрируя в могучий когерентный поток, поглощаемый и перенаправляемый его энергоклетками.

К тому времени, когда корабль добрался до щели Энке, энергии было накоплено достаточно, чтобы активировать первое яйцо. «Язиус» испустил пронзительный торжествующий вопль. На него тут же откликнулись другие космоястребы. Они неотступно следовали за товарищем, повторяя все сумасшедшие изгибы пролагаемого им в кольце курса и отчаянно сражаясь со взбудораженными им частицами вещества. Лидер космической стаи продолжал закладывать бешеные виражи. Никто не мог сравниться с ним ни по скорости, ни по бесшабашной отваге. То и дело остальных заставали врасплох отчаянные повороты, отклонения, кувырки в шквале непотревоженных частиц. Эго было настоящим испытанием не только мастерства, но и мощи. Даже удача играла здесь немаловажную роль. Ведь удача являлась качеством, которое стоило унаследовать.

Когда «Язиус» издал свой клич в первый раз, ближе всех остальных к нему был «Хайэль», несущийся всего в каких-нибудь двух сотнях километров позади. Он рванулся вперед, а «Язиус» одновременно чуть сбросил скорость и лег на прямой курс. Наконец, они встретились. «Хайэль» теперь находился в десяти метрах от товарища, они располагались точно один над другим. Вокруг них бешено плясали частички кольца, подобно поднятым лыжниками снежным вихрям.

«Хайэль» по телепатическому каналу начал передавать товарищу свою композиционную схему, запись структуры ДНК, испытывая при этом необычайную гордость. Затем «Язиус» включил структурный формат «Хайэля» в мощную энергетическую инъекцию, посланную им в первое яйцо.

Яйцо, «Аситис», проснулось, и с удивлением и возбуждением осознало факт своего существования. Оно ожило в потоках энергии, каждая его клетка была переполнена восторгом, ощущением цели и страстным желанием тут же начать расти.

Пространство наполнилось ликованием «Язиуса».

«Аситис» почувствовал, что его выбрасывает в открытый космос. Клочья кожи «Язиуса», крутясь, улетали прочь, темно-синий корпус с виднеющейся в нем красной дырой удивительно быстро уменьшался в размерах.

— Свободен! — запело яйцо. — Я свободен!

Над ним нависала какая-то огромная темная масса. Сила, которую оно ощущало, но не в состоянии было понять, замедлила его беспорядочное вращение. Казалось, вся Вселенная состоит лишь из крошечных осколков материи, пронизанных светящимися поясами энергии. Мимо с пугающей скоростью проносились космоястребы.

— Да, ты свободен. Добро пожаловать в жизнь.

— Что это за место? Кто я? Почему я не могу двигаться, как ты? — «Аситис» пытался хоть немного упорядочить хаотично крутящиеся в его сознании обрывки знаний — последний дар «Язиуса».

— Терпение, — посоветовал «Хайэль». — Ты будешь расти, будешь учиться. Со временем все то, что ты знаешь, встанет на свои места.

«Аситис» осторожно приоткрыл канал телепатического восприятия, чтобы ознакомиться с окружающим его пространством около Сатурна, и услышал целый хор приветствий, донесшихся со всех хабитатов, и еще более мощную волну признания от взрослых эденистов, и восторженные кличи детей. Затем его мысленного слуха коснулись возгласы ободрения от его братьев — юных космоястребов, гнездящихся среди колец.

Яйцо перестало бултыхаться и теперь зависло под «Хайэлем», оглядывая пространство вокруг себя только что обретенным внутренним зрением. «Хайэль» начал менять траекторию их полета, поместив яйцо на постоянною круговую орбиту вокруг газового гиганта, где ему предстояло провести следующие восемнадцать лет, взрослея и увеличиваясь до размеров взрослой особи.

«Язиус» ринулся к верхней границе облачного слоя, оставляя за собой в кольцах темную борозду, видимую лишь тем, кто мог ее распознать, и говорящую о многом. Его полет, даже в пределах кольца-А, дал достаточно энергии, чтобы запитать еще два яйца, «Брисеиса» и «Эпопеуса». «Гесперус» вылупился, когда корабль проходил щель Кассини. «Грэя», «Иксион», «Лаокоон» и «Меропа» обрели сознание уже в кольце-В и только с тем, чтобы быть унесенными космоястребами, чьими композиционными схемами они были наделены.

«Юдат» поравнялся с «Язиусом» на внутреннем периметре кольца-В. Полет был долгим, тяжелым и подвергавшим серьезному испытанию даже могучие источники энергии космоястреба, не говоря уже о серьезном экзамене но искусству пилотажа. Но теперь «Язиус» снова призывал товарища, и «Юдат» преодолел разделяющее их пространство, их искажающие поля слились, а корпуса практически соприкоснулись. «Юдат» отправил «Язиусу» по телепатической связи свою композиционную схему, которая была воспринята с глубокой благодарностью.

— Благодарю тебя, — в конце концов сказал «Язиус». — Я чувствую, что этот будет совершенно особенным. В нем чувствуются великие силы.

Яйцо, подобно выпущенному из пушки ядру, вырвалось из яичника, сопровождаемое выброшенным в пространство фонтаном обрывков тканей полипа, и «Юдат» остался на месте, чтобы своим искажающим полем затормозить растерянное, озадаченное дитя. «Язиус» же тем временем продолжал полет. Озадаченный черноястреб так и не успел спросить, что означало последнее загадочное высказывание.

— Добро пожаловать в жизнь, — церемонно сказал «Юдат», остановив, наконец, вращение семиметрового шара.

— Благодарю тебя, — отозвался «Энон». — Куда мы направляемся?

— На более высокую орбиту. Сейчас мы слишком близко от планеты.

— А-а! — Небольшая пауза, пока неокрепший разум сообразовывался с зарождающимися чувствами, стараясь обуздать вихрем нахлынувшие мысли. — А что такое планета?

Последним яйцом был «Приам», извергнутый далеко за тонкой границей кольца-В. Космоястребы, продолжавшие следовать за собратом — теперь их оставалось никак не более тридцати, — начали разворачиваться. Сейчас они находились в опасной близости от облачного покрова, занимавшего более тридцати процентов видимого пространства. Начало сказываться притяжение планеты, пагубно влияющее на работу их искажающих полей и тем самым уменьшающее скорость кораблей.

«Язиус» же продолжал снижаться. Его более низкая, более скоростная орбита позволяла ему держаться впереди остальных. Но искажающее поле космоястреба постепенно стало слабеть, и в конце концов, в пятистах километрах от газового гиганта, было окончательно преодолено его гравитационным полем.

Впереди маячила линия терминатора — темная граница, словно пожирающая безмолвно подплывающие к ней облака. Слабые фосфеновые искорки проскакивали сквозь вихри и верхушки облаков, то исчезая, то вновь появляясь из плотных аммиачных туч. Мерцание призрачных светлячков становилось то ярче, то совсем исчезало из вида. «Язиус» окунулся в этот полусвет-полутень, и вокруг него сгустилась поистине непроглядная тьма. Сатурн перестал быть планетой, астрономическим объектом — теперь он становился вполне осязаемой твердью. Корабль-биотех несся вперед под все более острым углом. Впереди маячила одна-единственная огненная полоска, и его оптические датчики фиксировали ее все усиливающуюся яркость. Экватор неосвещенной стороны — эта ледяная бескрайняя пустыня внушала ощущение какого-то надменного величия.

Вместе с «Язиусом» вниз к планете неслись и частицы образующего кольца вещества, густой темный дождь, жадно захватываемый призрачными пальцами ионосферы, чьи обманчиво настойчивые ласки вскоре лишали их скорости и высоты. А в конечном итоге — и существования.

Стоило им оказаться у верхней границы ионосферы, как их охватывали ледяные сполохи вспыхивающих молекул водорода, окутывая смертников призрачным огнем. Они быстро снижались и, по мере возрастания плотности и сопротивления атмосферы, сначала тлели как угли, затем занимались ярким пламенем. Превратившиеся в солнечные искорки частички вещества оставляли за собой светящийся хвост длиной в несколько сотен километров. Их полет протяженностью в миллиарды лет быстро завершался впечатляющим спектаклем: ослепительной вспышкой, сопровождающейся фонтаном разлетающихся во все стороны осколков и мгновенно наступающей вслед за этим темнотой. Все, что оставалось от них, так это разреженное облачко темной сажи, тут же уносимое ревущими циклонами.

«Язиус» достиг границы ионосферы. Нижнюю часть его корпуса то и дело опаляли вспышки гибнущих частиц кольца. По периметру корпуса возникло дрожащее сияние. Полип начал обгорать, обугленные чешуйки его плоти отваливались одна за другой и уносились прочь, их оранжевые искорки быстро исчезали вдали. По мере того, как все сильнее и сильнее нагревались его специализированные наружные сенсоры, корабль-биотех постепенно начал терять периферийную чувствительность. Корпус оказывался во все более уплотняющихся слоях водорода. Прежде плавная траектория снижения становилась все более и более неровной, корабль начали терзать назойливые сверхзвуковые ветры. Наконец, корабль сделал в воздухе сальто, и это имело для него самые пагубные последствия. Плоская нижняя сторона корпуса внезапно развернулась поперек движения, тормозясь окружающим водородом, и корабль попал под воздействие мощной перегрузки. Вокруг корпуса расцвели опасные языки пламени, а плоть полипа стала отваливаться уже широкими полосами. «Язиус» беспомощно закувыркался вниз к огненной реке света.

Сопровождающие его космоястребы мрачно наблюдали за ним со своих безопасных орбит в тысяче километров над ним, безмолвно распевая свой поминальный гимн. Почтив память «Язиуса» одним полным оборотом вокруг Сатурна, они снова включили свои искажающие поля и направились обратно к Ромулусу.

* * *

Люди-капитаны космоястребов, участвовавших в последнем полете своего собрата, и экипаж «Язиуса» провели все это время в круглом зале, специально предназначенном для этой цели. Зал напоминал Афине средневековую церковь, которую она посетила во время одного из своих редких визитов на Землю. Здесь был такой же, как в церкви, сводчатый потолок и изящные колонны по периметру, внушающие присутствующим чувство благоговения, хотя стены зала, представляющие собой плоть полипа, были снежно-белыми, а роль алтаря играл фонтан, вода в котором била из античной мраморной статуи Венеры.

Афина стояла, окруженная своими людьми, и перед ее мысленным взором разворачивалась панорама мрачного экватора Сатурна. Последний удивительно мирный образ, переданный ей за несколько мгновений до того, как раскаленная плазма стиснула «Язиуса» в своих смертельных объятиях.

Все было кончено.

Капитаны по очереди подходили к ней со своими поздравлениями, и она ощущала прикосновения их разумов, исполненных сочувствия и понимания. Нет, подобные собрания никогда не являлась церемониями приношения соболезнований — напротив, эти собрания скорее являлись торжеством жизнеутверждения, праздником рождения яиц. Притом «Язиусу» удалось активировать все десять, а ведь некоторые космоястребы исчезали на экваторе с несколькими неактивированными яйцами.

Да, хвалу «Язиусу» они воздавали совершенно заслуженно.

— Смотри, а вот и он, — вдруг заметил Сайнон. В его мысленной фразе явственно чувствовался оттенок неприязни.

Афина отвела взгляд от стоящего перед ней капитана Пелиона и заметила пробирающегося к ней сквозь толпу Менера. Капитан «Юдата» был широкоплечим мужчиной лет сорока с коротко остриженными темными волосами. В отличие от шелковистых голубых церемониальных мундиров капитанов космоястребов, на нем был повседневный серовато-зеленый корабельный комбинезон и того же цвета ботинки. На ходу он то и дело вежливо кивал в ответ на официальные приветствия присутствующих.

— Если ты не в состоянии быть с ним вежливым, — используя режим конфиденциального обмена, сказала Афина Сайнону, — лучше вообще ничего не говори.

Ей не хотелось, чтобы хоть что-нибудь испортило церемонию. Кроме того, сейчас она осознала, что начинает испытывать даже нечто вроде симпатии к столь явно выделяющемуся на фоне остальных человеку, как Мейер. Да и ста семействам ничуть не повредит некоторое разнообразие. Эту мысль она держала в самом потаенном уголке своего сознания, прекрасно зная, как отреагировали бы на подобную ересь традиционалисты.

Подойдя к ней, Мейер остановился и отвесил короткий поклон. Он был на добрых пять сантиметров ниже ее, а ведь она была, пожалуй, самой невысокой из всех присутствующих в зале эденистов.

— Капитан, — начала она. И тут же спохватилась. «Вот же старая дура, ведь у него телепатический контакт только с «Юдатом»». В его спинной мозг был вживлен уникальный нейросимбионт, обеспечивающий ему надежную связь со своим клонированным аналогом в «Юдате», то есть совершенно ничего похожего на наследственную общую телепатическую связь между всеми эденистами.

— Капитан Мейер, примите мои поздравления. Это был впечатляющий полет.

— Благодарю вас, капитан. Счел за честь принять участие. Вы должны гордиться, что были активированы все яйца.

— Да. — Она приветственным жестом подняла бокал с белым вином. — Так что же привело вас к Сатурну?

— Торговля. — Он холодно взглянул на стоящих по соседству эденистов. — Мы доставили груз электроники с Кулу.

Афина еле удержалась, чтобы не расхохотаться. Его непосредственность оказалась именно тем тонизирующим средством, которого ей так не хватало. Не обращая внимания на удивленные взгляды присутствующих, она взяла его под руку и повела прочь от остальных членов экипажа.

— Пойдемте, пойдемте, я чувствую, что вам среди них не по себе. А я уже слишком стара, чтобы волноваться из-за того, сколько над вашей головой висит предупреждений о нарушении космического кодекса. Мы с «Язиусом» давным-давно перестали обращать внимание на такие вещи.

— Так значит, вам довелось служить во флоте Конфедерации?

— Да, большинство из нас служит, правда, по очереди. У нас, эденистов, врожденное и очень сильное чувство долга.

Он взглянул на свой бокал и улыбнулся.

— Должно быть, вы с ним были отличной командой. Его последний полет — это нечто!

— Все это уже в прошлом. Поговорим лучше о вас. Мне не терпится узнать, каково это — все время ходить по лезвию ножа. Головокружительные приключения независимого торговца, темные сделки, захватывающие дух полеты. Наверное, вы сказочно богаты, да? А то у меня несколько внучек, от которых я бы не прочь поскорее избавиться.

Мейер рассмеялся.

— Никаких внучек у вас нет. Вы еще слишком молоды.

— Чепуха. Не старайтесь быть галантным. Некоторые из моих крошек уже старше вас. — Ей нравилось расспрашивать его о самых разных вещах, слушать его рассказы, узнавать о том, как трудно ему было возвращать банковскую ссуду, которую он взял на покупку «Юдата», его недовольство торговым картелем. Разговор с ним был благословенным болеутоляющим, помогающим заполнить разверзшийся в ее сердце темный провал, который никогда не затянется полностью.

И когда он, наконец, ушел, когда церемония закончилась, когда все слова благодарности были сказаны, она улеглась на свою новую постель в своем новом доме и только тогда осознала, что перед ее мысленным взором ярко сияют десять юных звездочек. Оказывается, «Язиус» все же был прав, утверждая, что надежда вечна.

* * *

На протяжении следующих восемнадцати лет «Энон» пассивно плавал в пределах кольца-Б — там, где оставил его «Юдат». Пролетающие мимо него частицы порой разражались взрывами статического электричества, являющимися результатом их взаимодействия с ионосферой газового гиганта. Эти всплески энергии хаотически изменяли траектории движения пылевидных частичек, и они сбивались вместе, образуя нечто вроде спиц гигантского колеса. Но в основном они подчинялись более простым законам орбитальной механики и послушно вращались по орбите вокруг своего массивного повелителя. Но «Энону» это было совершенно все равно, поскольку, независимо от направления движения, все частицы были одинаково питательны.

Как только черноястреб удалился, яйцо принялось поглощать омывающие его скорлупу потоки массы и энергии. Сначала оно постепенно удлинялось, затем, медленно увеличиваясь на протяжении пяти месяцев, превратилось в две полусферы. Со временем одна из них сплющилась, обретя привычную форму линзы, другая же оставалась полушарием, чуть вдавленным в центре, — тем, что в конце концов разовьется в нижнюю часть корпуса биотеха. Сейчас оттуда торчали тонкие пряди органического проводника, действующие как своего рода индукционный механизм, поглощающий мощные электрические магнитосферные потоки и питающий энергией внутренние пищеварительные органы. Зернышки льда и углеродная пыль наряду с целым рядом других минералов засасывались в поры, усеивающие наружную оболочку и превращались в густые, богатые белком жидкости, являющиеся питательной средой для становившихся все более многочисленными клеток основного корпуса.

В самой середине производящего питательные вещества шара, в напоминающем матку органе, при поддержке группы особых кроветворных органов вызревала зигота по имени Сиринкс. Человек и космоястреб росли совместно на протяжении года, вырабатывая связь, уникальную даже для эденистов. Фрагменты памяти, доставшиеся от «Язиуса», навигационные и полетные инстинкты, которыми он был наделен при рождении, стали их общим наследием. На протяжении всей своей жизни один из них всегда будет точно знать, где в данный момент находится другой; а пока траектории полета и маневры, позволяющие поглощать как можно больше питательных частиц, выбирались ими интуитивно и сообща.

Вольсцен появился среди колец через год после последнего полета «Язиуса», одно за другим навещая юные яйца космоястребов. Питающая сфера «Энона» извергла из себя псевдоматку и прочие сопутствующие ей органы, аккуратно упакованные в специальную оболочку, тут же подобранные экипажем Вольсцена.

Когда комплект органов доставили на борт, Афина ждала у шлюза. Размером комплект был с человеческий торс, в темной морщинистой оболочке, покрытой морозными разводами там, где во время краткого пребывания в открытом космосе замерзла жидкость. Оказавшись в атмосфере Вольсцена, ледяные потеки немедленно начали таять, оставляя на зеленом композите пола липкие пятна.

Афина, тихо радуясь про себя, ощущала незримое присутствие детского разума, на который возлагала такие большие надежды. Она мысленно нащупала слабый шепоток телепатического сигнала квазиразумного процессора-биотеха, контролирующего матку, и приказала ему открыть ее.

Комплект тут же распался на пять сегментов, как некий огромный фрукт. На пол потекли какая-то жидкость и слизь. В открывшейся полости находился молочного цвета мешочек, соединенный с остальными органами ритмично пульсирующими, толстыми, как канаты, пуповинами. Ребенок в его глубине казался лишь темной тенью, возбужденно зашевелившейся от упавшего на нее непривычного света. Раздалось бульканье — это из матки прямо на пол изверглись околоплодные воды, и мешок начал опадать. Наконец, оболочка разошлась.

— С ней все в порядке? — с тревогой спросил «Энон». Его мысленный голос показался Афине страшно похожим на голос большеглазого десятилетнего мальчишки.

— Все просто превосходно, — ласково ответил Сайнон.

Сиринкс в ответ на пристальные взгляды рассматривающих ее взрослых улыбнулась и задрыгала крошечными ножонками.

Глядя на улыбающееся безмятежное дитя, Афина и сама не смогла удержаться от улыбки. «Так все проходит гораздо легче, — думала она, — в годовалом возрасте им куда проще перенести переход, и к тому же нет ни крови, ни боли, да и вообще можно подумать, что мы, женщины, вовсе не так уж необходимы, чтобы рожать детей».

— Дыши, — велела ребенку Афина.

Сиринкс булькнула заполнявшей ее горлышко густой массой и выплюнула ее. Сейчас, когда их телепатический контакт достиг полной силы, Афина чувствовала, как в легкие ребенка проникает прохладный воздух. Видимо, ощущение было неожиданным, и малышка испытала чувство какого-то неудобства, кроме того, после пастельных красок являющихся к ней во сне видений колец, к которым она привыкла, яркие разноцветные огни пугали ее. Сиринкс расплакалась.

Стараясь утешить ее как мысленно, так и вслух, Афина отъединила биотех-пуповину от ее пупка и вытащила девочку из скользких складок мешка. Сайнон суетился вокруг нее с полотенцем, которым собирался обтереть ребенка. Лицо его буквально лучилось гордостью и заботой. Экипаж Вольсцена принялся за уборку полов, залитых содержимым комплекта. Афина же, взяв Сиринкс на руки и баюкая ее, направилась по коридору к каюте, переоборудованной во временные ясли.

— Она голодна, — заметил «Энон». Эта мысль была тут же горячо подхвачена и самой Сиринкс.

— Не суетись, — отозвалась Афина. — Ее покормят сразу же, как только мы ее оденем. Кроме того, нам предстоит подобрать еще шестерых. Ей следует научиться дожидаться своей очереди.

Сиринкс откликнулась на ее слова жалобным, протестующим мысленным криком.

— Да, похоже мы с тобой еще хлебнем горя, что скажешь?

* * *

Так оно и вышло, впрочем, как и со всеми остальными девятью ее сверстниками. Дом, в котором теперь жила Афина, был круглым и представлял собой одноэтажную анфиладу комнат, окружающих центральный дворик. Стены дома были полипом, а его изогнутая крыша состояла из сплошного листа прозрачного композита, который по желанию можно было затемнять. Дом вырастили по заказу вышедшего в отставку капитана двести лет назад, когда последним криком моды были всяческие арки и изгибы, поэтому во всем доме, пожалуй, не нашлось бы ни единой ровной поверхности.

Долина, где он находился, была типична для Ромулуса: невысокие отлогие склоны, пышная тропическая растительность и ручей, питающий цепочку озер. Среди оплетенных лианами ветвей деревьев порхали небольшие пестрые птички, а воздух наполняли ароматы растущих повсюду в изобилии цветов. Окрестности напоминали дикий рай, вызывающий в памяти картины амазонских лесов до начала индустриальной эпохи, но, как и во всех эденистских хабитатах, здесь каждый квадратный сантиметр поверхности был тщательнейшим образом спланирован и обустроен.

Сиринкс со своими братьями и сестрами обследовали все вокруг, едва научившись ходить. С детьми (впрочем, как и вообще с кем бы то ни было) не могло случиться ничего плохого, потому что живое поселение постоянно контролировало свое пространство. Само собой разумеется, Афине и Сайнону помогали, как нянечки-женщины, так и домашние шимпы — ведущие свой род от обезьян слуги-биотехи. Но и при всем этом работа была изнурительной.

Когда Сиринкс подросла, стало ясно, что она унаследовала темно-рыжие волосы и чуть восточный разрез яшмовых глаз своей матери. От отца ей достались рост и стать. Зато никто из родителей никогда не признался бы в том, что именно от него их дочери досталась ее импульсивность. Сайнон тщательно следил за тем, чтобы никому из детей не уделялось излишнего по сравнению с остальными внимания, и тем не менее вскоре вся их стайка убедилась в том, что он совершенно не в состоянии отказать своей дочери в чем-либо или даже долго сердиться па нее.

В пятилетием возрасте Сиринкс начала слышать во сне какой-то шепоток. За ее образование отвечал Ромулус, а вовсе не «Энон». Разум хабитата выступал в качестве учителя, направляя в ее спящий мозг непрерывный поток информации. Процесс был интерактивным, что позволяло хабитату задавать ей безмолвные вопросы и еще раз повторять девочке то, что она не усвоила с первого раза. Она узнала, чем эденисты отличаются от адамистов, люди с геном связи от тех, кто этого гена не имеет, от так называемых «натуралов», ДНК которых была генинженирована, но не дополнена. Обширный поток информации вызывал не менее внушительное любопытство. Ромулус был не против, он всегда был бесконечно терпелив с каждым из полумиллиона живущих в нем людей.

— По-моему, это отличие просто глупость, — призналась Сиринкс как-то ночью «Энону», лежа в постели. — Все адамисты, захоти они, тоже могли бы стать обладателями связи. Ведь как это должно быть ужасно, какое одиночество они испытывают в душе. Вот я бы, например, просто не смогла жить без тебя.

— Если люди не хотят чего-нибудь делать, не следует их заставлять, — отозвался «Энон».

Несколько мгновений они вместе любовались зрелищем колец. В эту ночь «Энон» находился на высокой орбите над шафраново-желтым газовым гигантом. Занимающий три четверти неба полумесяц проглядывал сквозь туманную пелену заполняющих окружающее пространство частиц. Это зрелище всегда захватывало ее. Иногда она, казалось, проводила всю ночь, наблюдая за бьющимися друг с другом армиями могучих облаков.

— И все равно это глупо, — настаивала она на своем.

— В один прекрасный день мы с тобой посетим миры адамистов и тогда все поймем.

— Жаль, что мы не можем отправиться туда прямо сейчас. Ну почему ты еще недостаточно большой!

— Ничего, Сиринкс, уже скоро.

— Ну да, еще целая вечность.

— Сейчас я уже тридцати пяти метров в диаметре. В этом месяце частиц было особенно много. Так что подождать осталось всего каких-то тринадцать лет.

— Вечность вдвойне, — отозвалась шестилетняя кроха.

По идее эденизм представлял собой полностью эгалитарное общество. Каждый имел свою долю в его финансовых, технических и промышленных ресурсах, каждый (спасибо телепатической связи) имел право голоса во всеобщем обсуждении любых проблем, как бы становясь тем самым членом всеобщего правительства. Но во всех околосатурнианских хабитатах капитаны космоястребов выделялись в особую ярко выраженную касту любимчиков судьбы. Другие дети относились к ним без всякой враждебности, ведь ни сам разум хабитата, ни взрослые его обитатели не допустили бы этого, а при всеобщей телепатической связи враждебное отношение скрыть было бы невозможно. Но имело место своего рода приспособленчество, — ведь когда-нибудь капитанам предстоит набрать свои экипажи, причем только из тех людей, с которыми они смогут ужиться. И неизбежно образующиеся детские группки обычно формировались именно вокруг будущих капитанов.

К тому времени, как ей исполнилось восемь, Сиринкс стала лучшей пловчихой среди своих сестер и братьев. В этом ей помогали ее длинные и по-паучьи тонкие конечности, дававшие ей в воде неоспоримое преимущество перед остальными. Группа детей, лидером которой она была, большую часть времени проводила в долине, играя у ручьев и озер, либо купаясь, либо строя плоты и каноэ. Примерно в это же время они обнаружили способ уйти из-под постоянного наблюдения Ромулуса, используя свои телепатические возможности для создания в сенсорных клетках, покрывающих все открытое пространство, поверхности полипа, ложные изображения.

Когда им исполнилось по девять лет, Сиринкс с тем, чтобы испытать новообретенные возможности, вызвала своего брата Тетиса на соревнование: кто лучше сумеет уйти из-под наблюдения хабитата. Обе команды погрузились на свои хрупкие плоты и заскользили вниз по течению прочь из долины. Сиринкс и ее юная когорта проплыли по течению до большого резервуара с соленой водой, охватывающего кольцом южную оконечность хабитата. Именно здесь, при стометровой глубине воды, их шесты стали бесполезными, и они медленно дрейфовали, наслаждаясь своей шалостью, до тех пор, пока не потемнела осевая световая труба хабитата, и только после этого, наконец, ответили на все более отчаянные вызовы родителей.

— Не следовало этого делать, — мрачно увещевал ее в этот вечер «Энон». — Ведь у вас не было спасательных жилетов.

— Зато мы здорово повеселились и, кроме того, еще и с ветерком прокатились на катере офицера департамента водных ресурсов. Знаешь, как он летел! А кругом ветер, куча брызг и все такое прочее.

— Я должен поговорить с Ромулусом по поводу твоего пониженного чувства моральной ответственности. Наверное, что-то в твоем развитии пошло не так. Сама знаешь, как волновались Афина и Сайнон.

— Ты же знал, что со мной все в порядке, значит, и мать знала это.

— Есть еще и такая вещь, как нормы морали.

— Знаю. Поверь, мне, действительно, жаль, что так получилось. Завтра я буду с мамой и папой как шелковая, обещаю. — Она перекатилась на спину, натягивая пуховое одеяло повыше. Потолок был прозрачным, и сквозь него виднелся пробивающийся из-за облаков едва различимый лунно-серебристый свет осевой трубы хабитата. — Знаешь, я все время воображала, что лечу на тебе, а не плыву на каком-то там дурацком плоту.

— Правда?

— Да. — Когда их мысли будто соприкоснулись губами на всех возможных уровнях сознания, она испытала чувство необычайной близости.

— По-моему, ты просто пытаешься завоевать мою симпатию, — укорил ее «Энон».

— Само собой. Именно это и делает меня мной. Как ты думаешь, неужели я и впрямь такая ужасная?

— Я думаю, что мне будет с тобой легче, когда ты вырастешь и станешь более ответственной.

— Ну, прости меня. Больше не будет никаких побегов на плоту, честно. — Она хихикнула. — И все-таки это было здорово!

Сайнон умер, когда детям исполнилось одиннадцать. К тому времени ему было сто шестьдесят восемь. Сиринкс рыдала несколько дней, несмотря на то, что он изо всех сил старался подготовить детей к своему уходу.

— Я всегда буду с вами, — сказал он поникшим ребятишкам, когда они собрались вокруг его постели. Сиринкс и Помона нарвали в саду свежих цветов, чтобы поставить их в вазу около его постели. — Понимаете, у нас — эденистов — личность не исчезает никогда. Я просто стану частью сознания хабитата и всегда буду наблюдать за вами, чтобы знать, кем вы стали. А если вам захочется, то мы всегда сможем поговорить. Так что не печальтесь и не бойтесь. Не нужно бояться смерти, во всяком случае, нам.

— И я хочу увидеть, как ты вырастешь и станешь капитаном, — сказал он Сиринкс, когда они остались наедине. — Поверь, хитрая ты лисичка моя, ты станешь самым лучшим из всех капитанов. — Она неуверенно улыбнулась ему, а затем обхватила руками его исхудавшее тело, ощущая под руками горячую, влажную кожу и слыша в мозгу, как он внутренне морщится, переворачиваясь на другой бок.

В эту ночь они с «Эноном» слушали его воспоминания, пересказываемые им его умирающим мозгом, — череду удивительных образов, запахов и переживаний. Именно тогда она впервые и узнала о его тревоге за «Энона», о той слабой тени сомнения, которое он испытывал по отношению к необычному со-родителю космоястреба. Его тревога висела под потолком темной спальни, подобно одному из фантомов, которых они скармливали рецепторным клеткам хабитата.

— Вот видишь, говорил же я тебе, что никогда тебя не покину! Только не тебя.

Когда в ее голове зазвучал его знакомый мысленный голос, она улыбнулась. Никто никогда не называл ее так, только папочка. До нее доносились какие-то забавные невнятные звуки, как будто тысяча людей одновременно шепотом беседовала друг с другом где-то далеко за его спиной.

Но на следующее утро зрелище того, как его завернутое в белый саван тело выносят из дома, чтобы похоронить на кладбище хабитата, оказалось для нее слишком тяжелым, и она разрыдалась.

— А сколько он будет жить в сознании хабитата? — спросила она Афину после короткой погребальной церемонии.

— Сколько захочет, — медленно ответила Афина. Она никогда не лгала ни одному из детей, но бывали моменты, когда она проклинала себя за подобное благородство. — Большинству людей удается сохранять свою личность в целости в сознании хабитата на протяжении пары столетий, а потом они мало-помалу вливаются в коллективный разум хабитата. Но даже и после этого они не растворяются в нем полностью. Но при всем при том, это гораздо лучше, чем какое-то там небесное спасение, которое сулят своим последователям адамистские религии.

— Расскажи мне о религии, — вечером того же дня попросила Сиринкс разум хабитата. Она сидела в глубине сада, наблюдая за тем, как юркая бронзовая рыбка скользит между камнями на дне поросшего лилиями пруда.

— Это организованная форма поклонения божеству, обычно возникающая в примитивных обществах. Большинство религий воспринимает Бога в виде мужчины, потому что корнями они уходят во времена, когда женской эмансипации еще не существовало — это само по себе является прекрасной иллюстрацией того, насколько запутанными являются религии.

— Но люди и в наши дни поклоняются богам?

— Большинство адамистов сохраняют свою веру, да. В их культуре существует несколько основных религий, самыми крупными из которых являются секты христиан и мусульман. Обе основываются на положении о том, что когда-то в прошлом по Земле ходили святые пророки, и обе сулят ту или иную форму вечного спасения тем, кто исповедует учения этих самых пророков.

— Ага, понятно. Но почему же тогда эденисты не верят в этих богов?

— Наша культура ничего не предписывает людям при условии, что их действия не наносят вреда большинству. Если хочешь, можешь поклоняться любому богу. Основной причиной того, что никто из эденистов не склонен этого делать, является крайне высокая устойчивость наших личностей. Мы можем взглянуть на концепцию Бога и духовности с точки зрения, базирующейся на логике и физике. Такого пристального рассмотрения религия никогда не выдерживает. Наших знаний о квантовой космологии в настоящее время совершенно достаточно, чтобы полностью исключить возможность существования Бога. Вселенная является абсолютно природным явлением, пусть и невероятно сложным. И она не была создана волевым актом какой-то внешней силы.

— Значит, у нас нет душ?

— Концепция души столь же некорректна, что и концепция религии. Языческие жрецы играли на человеческом страхе смерти, убеждая людей в том, что существует загробная жизнь, в которой они будут вознаграждены, если хорошо проживут эту жизнь. Поэтому вера в наличие души также является индивидуальным выбором. Однако, поскольку эденисты продолжают существовать и после смерти в качестве части личности хабитата, никто из них особенно не заинтересован в этом аспекте веры. Эденисты знают, что их существование не прекращается после физической смерти. Мы до какой-то степени вытеснили религию благодаря механике нашей культуры.

— А как насчет тебя? У тебя есть душа?

— Нет. Ведь мой разум, кроме всего прочего, является суммой разумов отдельных эденистов. К тому же я никогда не был одним из Божьих созданий. Я совершенно искусственный.

— Но ведь ты живой.

— Да.

— Значит, если бы душа существовала, она была бы и у тебя.

— Признаю твой аргумент. Ты считаешь, что души существуют?

— Не совсем. Это кажется немного глупым. Но я, кажется, понимаю, почему адамисты так охотно в нее верят. Если бы у меня не было возможности перенести свои воспоминания в сознание хабитата, мне, наверное, тоже хотелось бы верить, что у меня есть душа.

— Превосходное наблюдение. Именно возможность переноса памяти и явилась причиной массового отлучения эденистов-христиан от церкви папой Элеанором в 2090 году. Когда наш основатель Вин Цитджон стал первым человеком, перенесшим свое сознание в нервный слой хабитата, папа объявил этот его поступок святотатством, попыткой избежать Божьего суда. Соответственно, ген связи был объявлен осквернением священного наследия. Ватикан опасался, что это станет слишком большим искушением для верующих. Исламисты опубликовали примерно такой же документ год спустя, предостерегая своих последователей от передачи гена их детям. Это послужило началом раскола эденистской и адамистской культур и, кроме того, положило конец использованию адамистами биотехнологий. Без телепатического контроля организмы-биотехи практически бесполезны.

— Но ведь ты сказал, что существует множество самых разных религий. А разве может быть много разных богов? Уж конечно, Создатель может быть только один. Тут какое-то противоречие.

— Разумно. Именно этот вопрос и явился причиной нескольких крупнейших в истории Земли войн. Каждая из религий утверждает, что только она истинна. В действительности же любая религия зависит исключительно от силы убежденности ее приверженцев.

Сиринкс ничего не ответила и, положив голову на руки, задумчиво наблюдала за мелькающей среди больших розовых лилий рыбкой. Все услышанное казалось ей не слишком правдоподобным.

— А как насчет тебя? — спросила она «Энона». — Ты религиозен?

— Лично я не вижу смысла молить о чем бы то ни было какое-то невидимое божество. Я знаю, кто я. Я знаю, зачем я существую. По-моему, вы, люди, просто находите удовольствие в создании самим себе лишних сложностей.

Сиринкс встала, разглаживая руками черное траурное платье. Напуганная ее резким движением рыбка тут же нырнула в глубину и скрылась из виду.

— Спасибо за компанию.

— Я люблю тебя, — сказал «Энон». — Я очень тебе сочувствую. Сайнон всегда старался, чтобы ты была счастлива. Это хорошо.

«Не буду больше плакать, — сказала она сама себе. — Ведь я всегда смогу поговорить с папочкой. Ага, это, должно быть, и означает, что я — достаточно зрелая личность. Значит, все в порядке».

Вот только если бы еще перестала мучить боль, затаившаяся где-то глубоко в груди, там, где бьется ее сердце.

* * *

К тому времени, когда ей исполнилось пятнадцать, ее образование сосредоточивалось в основном на предметах, знание которых было совершенно необходимо для управления кораблем. Оборудование и энергосистемы, космические законы Конфедерации, астрогация, органы жизнеобеспечения биотехов, механика, гидродинамика, сверхпроводимость, термодинамика, ядерная физика. Они с «Эноном» выслушивали долгие лекции насчет достоинств и недостатков космоястребов. Бывали и практические занятия, например, как пользоваться скафандром, как проводить ремонтные работы в условиях низкой гравитации, а иногда для акклиматизации ее выводили наружу, на причальные складки космоястребов, и обучали тому, что предстоит делать капитану на борту.

В невесомости она чувствовала себя как дома. Умение обходиться без гравитации было встроено во всех эденистов на генетическом уровне, и сотня семейств пошла еще дальше, совершенствуя и развивая систему внутренних мембран, защищающих организм от перегрузок. Эденисты презирали наносистемы и старались пользоваться ими лишь в тех случаях, когда не было иного выхода.

С наступлением переходного возраста она постепенно растеряла свой детский жирок (которого, кстати сказать, и прежде было не слишком много) и становилась все больше и больше похожей на взрослую женщину. Тщательно усовершенствованные гены предков наградили ее удлиненным овалом лица со слегка запавшими щеками, подчеркивающими высокие скулы, и большим ртом, который то и дело растягивался в ослепительной улыбке. Ростом она была ничуть не ниже своих братьев, и вскоре, к ее вящему удовлетворению, фигурка ее начала становиться все более женственной. Она отрастила длинные волосы, доходившие до середины спины, зная, что в будущем такой возможности у нее не будет: как только начнутся учебные полеты, ей придется удовлетвориться короткой стрижкой. На космическом корабле длинные волосы были бы только помехой, а возможно, и серьезной опасностью.

В семнадцать лет у нее случился короткий, длившийся всего около месяца роман с Оли, которому было сорок четыре года. Роман из-за столь солидного возраста возлюбленного был заранее обречен, и именно это и делало его столь захватывающим. Она была поглощена обрушившимся на нее чувством и совершенно не обращала внимания на легкие укоры и перешептывания домочадцев и друзей, с головой уйдя в неведомые доселе удовольствия, которые получала под руководством опытного наставника. Да, вот уж кто умел с толком пользоваться преимуществами невесомости.

Подростковая сексуальность эденистов была одной из самых популярных тем среди адамистов, в устах которых она обрастала массой завистливых легенд. Эденистам, при их-то иммунных системах, не приходилось беспокоиться о болезнях, а телепатическая связь гарантировала отсутствие такой проблемы, как ревность, и даже просто собственнических чувств. Откровенной плотской страсти стыдиться было нечего, она была естественным следствием бурлящих в крови подростка гормонов, и, кроме того, обстановка внутри хабитата способствовала проявлению самой искренней привязанности друг к другу. Поэтому, даже при том, что ученики-капитаны каждый день проводили за обучением техническим и технологическим премудростям по пять часов в день, а к подростковому возрасту эденистам требовалось никак не более шести часов сна в сутки, все остальное время они проводили в чувственных удовольствиях, причем таких, которым позавидовали бы и древние римляне.

* * *

Затем настал ее восемнадцатый день рождения. В то утро Сиринкс с трудом заставила себя выйти из дома. Афина выглядела по обыкновению радостной, так что даже самый чувствительный человек не смог бы заподозрить, что ей не по себе. Но Сиринкс точно знала, как больно ей видеть десятерых своих детей, которые вот-вот покинут ее. После завтрака она задержалась было за столом, но Афина, чмокнув ее в щеку, ласково выпроводила девушку с кухни. «Это цена, которую нам всем приходится платить. — сказала она на прощание. — И поверь, дело стоит того».

Сиринкс со своими братьями и сестрами надели скафандры и отправились на самую дальнюю оконечность северного торца хабитата, передвигаясь в условиях гравитации лишь в четверть нормальной длинными скачками. У шлюзов суетилось множество людей. Это был обслуживающий персонал и экипажи космоястребов, сидящих сейчас на своих пьедесталах. Все они с нетерпением ожидали прибытия молодых космоястребов. Исходящее от них и других эденистов хабитата волнение застало ее врасплох, но по крайней мере помогло обуздать собственные нервы.

— Скорее это уж мне следовало бы волноваться, — возмутился «Энон».

— С чего бы это? Для тебя же это совершенно нормально.

— Ха!

— Ты готов?

— Вообще-то мы могли бы подождать и еще немного. Вдруг я бы еще хоть немного подрос.

— Ты не растешь уже два месяца. Да и вообще, ты уже и так достаточно большой.

— Да, Сиринкс, — согласился корабль так покорно, что она улыбнулась.

— Слушай, а помнишь, я рассказывала тебе, что немного побаиваюсь Хазата? А вышло все просто фантастически здорово!

— Знаешь, по-моему, нечего сравнивать секс с космическим полетом. К тому же, на мой взгляд, ты вовсе его не побаивалась, а тебя просто тянуло к нему. — В его мысленном голосе прозвучали нотки ревности.

Сиринкс подбоченилась.

— Ладно, кончай!

Весь последний месяц «Энон» упорно поглощал электричество из питающей сферы. Теперь, когда стадия роста была, наконец, позади, его потребности в подпитке необходимой для физического развития энергией через связывающие его с питающей сферой пуповины резко снизились, позволяя кораблю перенаправить ее поток на поддержание длительного процесса насыщения искажающих пространство клеток. Теперь энергетический уровень стал достаточно высоким, чтобы позволить кораблю создать искажающее поле, которое позволило бы ему получать энергию непосредственно из космоса. Если с созданием искажающего поля выйдет какая-нибудь осечка, то клетки постепенно разрядятся, и придется отправлять к незадачливому юнцу спасательную экспедицию. В прошлом подобные экспедиции не всегда заканчивались успешно.

Подстегиваемый гордостью и ободрением Сиринкс, «Энон» начал отделяться от питающей сферы. Волокнистые пуповины одна за другой обрывались по специальным линиям у самого основания. В пространство выплеснулись теплые жидкости, выступая в качестве дополнительных ускорителей, увеличивающих нагрузку на оставшиеся пуповины. Органические проводники питательных веществ лопались и тут же затягивались, а их освободившиеся концы мотались в разные стороны во все расширяющемся облаке испарившейся жидкости. Наконец, оборвалась последняя пуповина и питающая сфера поплыла прочь, похожая на проколотый мяч.

— Вот видишь, как все просто? — сказала Сиринкс. Сейчас они сообща вспоминали детство, и в воспоминаниях этих то и дело возникал призрачный облик космоястреба по имени «Язиус». «Чтобы создать искажающее поле, тебе следует пропустить через энергоклетки первоначальный разряд тока — вот так». Энергия тут же полилась в лабиринт энергоклеточных структур, концентрируясь, и за какие-то наносекунды достигла невероятной мощности.

Вспыхнуло, расширяясь во все стороны, беспорядочно пульсирующее искажающее поле.

— Спокойно, — мягко заметила Сиринкс. Пульсация становилась слабее. Поле изменило форму, стало более стабильным, собирая излучение окружающего пространства в жизнетворный поток. Энергоклетки с жадностью принялись поглощать его. К звездам хлынуло волшебное ощущение удовлетворения.

— Да! У нас получилось. — Они мысленно обнялись. Со всех сторон — от эденистов и космоястребов — на них посыпались поздравления. Сиринкс мысленно пошарила вокруг, стараясь определить, всем ли ее братьям и сестрам и их кораблям удалось добиться стабильности искажающих полей. Как будто дети Афины могли провалить такое дело!

После этого «Энон» и Сиринкс принялись экспериментировать, изменяя конфигурацию поля и его мощность. Космоястреб двинулся вперед, покидая пределы колец, и направляясь в открытый космос, и впервые в жизни получив возможность видеть ничем не загороженные звезды. Сиринкс показалось, что она чувствует, как в лицо ей бьет встречный ветер, развевая волосы. Сейчас она была каким-то древним мореплавателем, стоящим на деревянной палубе своего парусника, несущегося через бескрайний океан.

Три часа спустя «Энон» скользнул в щель между северной оконечностью Ромулуса и противовращающимся доком. Заложив крутой вираж, он устремился к посадочному выступу.

Сиринкс увидела, как он вдруг возник из ниоткуда на фоне звездного неба.

— Я тебя вижу! Как же долго этого пришлось ждать!

— А я — тебя, — с нежностью отозвался «Энон». Она даже подпрыгнула от радости, да так, что длинные ноги метра на три оттолкнули ее от поверхности уступа.

— Осторожно, — сказал «Энон». Сиринкс лишь рассмеялась в ответ.

Тем временем корабль перевалил через выступ и завис над ближайшим к ней пьедесталом. Когда он, наконец, сел, она длинными прыжками устремилась к нему, возбужденно что-то крича на ходу и отчаянно размахивая руками, чтобы сохранить равновесие. Темно-синий гладкий корпус «Энона» был сплошь покрыт тончайшей пурпурной мраморной паутиной.

4

Кольцо Руин образовывало тонкое плотное тело толщиной в три и шириной в семьдесят километров, находящееся на высоте в пятьсот восемьдесят тысяч километров над газовым гигантом Мирчуско. Его альбедо было пугающе малым, составляющие его частицы в большинстве своем были тускло-серого цвета. Туманное облако частичек окружало его на расстоянии до ста километров вокруг основного кольца в плоскости эклиптики. В основном это была пыль, появившаяся в результате столкновения более крупных частиц кольца. Столь скромные размеры делали Кольцо Руин совершенно незначительным в астрономическом плане объектом, в отличие от влияния, которое оно оказало на ход развития человечества. Уже само его существование смогло поставить богатейшее в истории королевство на грань политического хаоса, а кроме того, стать для ученого сообщества Конфедерации величайшей из когда-либо представавших перед ним загадок — загадкой, которая и через сто девяносто лет оставалась неразгаданной.

Корабль-разведчик королевского флота Кулу «Этлин», который обследовал систему в 2420 году, вполне мог бы его и не заметить. Но экспедиции по исследованию систем обходятся слишком дорого, чтобы экипажи разведкораблей могли позволить себе упустить хоть какие-то детали, пусть даже и сразу становится очевидно, что в окрестностях звезды отсутствуют землеподобные планеты. Кроме того, капитаны подобных кораблей специально выбираются по признаку добросовестности.

Робот-зонд, который «Этлин» запустил на орбиту вокруг Мирчуско, совершил стандартные исследовательские облеты семи лун, диаметр которых превышал сто пятьдесят километров (все, что было меньше, считалось астероидами), а затем перешел к изучению двух окружающих газовый гигант колец. Внутреннее кольцо не представляло из себя ничего экстраординарного или даже просто интересного: двадцать тысяч километров шириной, вращающееся на расстоянии триста семьдесят километров над планетой, обычное скопище льда, углерода и каменной пыли. Зато в спектрограмме внешнего кольца обнаружились какие-то странные линии, и к тому же оно занимало необычно высокую орбиту. Офицер-исследователь «Этлина» перевел зонд на более высокую орбиту, чтобы изучить кольцо поближе.

Когда стали появляться переданные оптическими датчиками зонда черно-белые изображения, на борту «Этлина» тут же прекратилась всякая деятельность и члены экипажа, побросав свои занятия, сбежались их посмотреть. Кольцо, имевшее массу скромного размера луны, целиком состояло из обломков поселений каких-то чужаков. «Этлин» немедленно запустил все имевшиеся на борту робо-зонды для более тщательного обследования системы, но результаты были разочаровывающими. Не удалось обнаружить ни единого сохранившегося поселения, ни единого живого существа. Последующие поиски небольшого исследовательского флота Кулу, посланного вскоре после этого, также оказались напрасными. Не удалось найти и ни малейших следов родного мира чужаков. Они явно не происходили ни с одной из планет системы Кольца Руин, равно как и не явились туда ни с одной из ближайших звезд. Их происхождение и гибель оставались полнейшей загадкой.

Строители разрушенных поселений были названы леймилами, хотя даже это имя было найдено лишь через шестьдесят семь лет. Могло бы показаться, что уже само количество находок обеспечило бы археологов-людей и представителей иных культур сверхизобильным количеством материалов для исследований. Но сила, уничтожившая семьдесят с чем-то тысяч поселений, была необычайно жестокой, да и произошла катастрофа две тысячи четыреста лет назад. После первоначальной, произошедшей практически одновременно и повсеместно детонации, последовала целая лавина вторичных столкновений — цепная реакция, продолжавшаяся долгие годы, на протяжении которых носящиеся в пространстве крупные и мелкие обломки превращали в пыль большие участки поселений, порождая новый круг столкновений. В результате взрывообразной декомпрессии растения и животные были полностью разорваны, их бесформенные останки остались на дальнейшее растерзание граду зазубренных осколков. И даже после того, как приблизительно столетие спустя в кольце, наконец, наступило относительное спокойствие, вакуум продолжал свою незримую работу, одну за другой смывая поверхностные молекулы — до тех пор, пока не остались лишь призрачно-тонкие очертания первоначальных форм.

Пройди еще тысяча лет, и процесс распада зашел бы так далеко, что какое-либо исследование леймилов стало бы попросту невозможным. Но даже и сейчас добывание полезных артефактов было крайне опасным, утомительным и, как правило, весьма плохо оплачиваемым делом. Центр исследований леймилов, базирующийся на Транквиллити — специально для этой цели выращенном хабитате-биотехе, вращающемся на орбите в семи тысячах километров над Кольцом Руин, — полностью зависел от мусорщиков, выполняющих всю грязную работу.

Мусорщиков, рисковавших отправляться в Кольцо Руин, оно привлекало по самым разным причинам. Некоторым (в основном тем, что помоложе) эта работа казалась захватывающим приключением, другие занимались этим просто потому, что им больше ничего не оставалось, для третьих это была азартная игра не на жизнь, а на смерть. Но все они продолжали летать туда снова и снова, в надежде, что в конце концов им в руки все же попадет упрямо ускользающая Большая Находка. За хорошо сохранившиеся артефакты леймилов коллекционеры платили огромные деньги. Источник уникальных предметов чужаков был ограничен и быстро иссякал, поэтому музеи и частные коллекционеры отчаянно торопились приобрести их как можно больше.

Эффективной технологии, позволившей бы просеять частицы Кольца Руин и отделить зерна от плевел, просто не существовало. Мусорщикам приходилось напяливать скафандры и выходить в космос, оказываясь в потоке сталкивающихся и друг с другом, и с ними обломков поселений, и перебирать их один за другим, пользуясь лишь собственными руками и глазами. Большинству вполне хватало на жизнь того, что удавалось обнаружить. Правда, некоторым везло больше, чем другим. Они называли это удачей. Были и такие, кто с каждым годом находил все более и более интересные предметы — вещи, позволявшие им по несколько месяцев жить в относительной роскоши. Кое-кому везло просто сказочно, они снова и снова возвращались с находками, которые коллекционеры и ученые не могли не заполучить. Единицы же были просто подозрительно удачливы.

Нажми на него кто-нибудь посильнее, и Джошуа Калверт, пожалуй, отнес бы себя ко второй категории, хотя тем самым он бы, конечно, весьма поскромничал. За последние восемь месяцев ему удалось выудить из Кольца шесть вполне приличных находок: пару довольно хорошо сохранившихся растений, пару монтажных плат (очень хрупких, но в общем-то целых), половину тушки какого-то похожего на грызуна животного и, самое главное, совершенно целое примерно семисантиметровое яйцо. Все это вместе принесло ему три четверти миллиона фьюзеодолларов (валюта эденистов, используемая как основная валюта во всей Конфедерации). Для большинства мусорщиков такой суммы было бы вполне достаточно, чтобы уйти на покой. Обитатели Транквиллити лишь недоуменно качали головами, удивляясь, с чего это он раз за разом продолжает возвращаться в Кольцо. Джошуа был двадцать один год, и подобная сумма вполне позволила бы ему до конца своих дней практически ни в чем себе не отказывать.

Но удивлялись они просто потому, что не могли знать о пылающей в его душе неутолимой жажде, подобно току высокого напряжения циркулирующей в его жилах, наполняющей бешеной энергией каждую клеточку его тела. Знай они об этой силе, подобной могучему приливу, они, возможно, и сумели бы понять, насколько энергичная и хищная натура таится за обаятельной улыбкой и мальчишеской внешностью. Ему хотелось гораздо большего, чем какие-то жалкие три четверти миллиона. На самом деле, хоть мало-мальски удовлетворить его могла только сумма миллионов в пять, не меньше.

С его точки зрения, при меньших деньгах никакой приличной жизнью и не пахло. Да, они обеспечивали праздную жизнь, но и вечную тревогу — как бы не перерасходовать свой месячный бюджет. И все, что ты можешь себе позволить, это жалкие дивиденды от разумных вложений? Нет уж, для него такая жизнь была бы скорее подобием смерти, вроде какого-то анабиоза, и он считал это уделом неудачников.

Джошуа было отлично известно, насколько более насыщенной могла бы быть жизнь. Его тело было идеально адаптировано к невесомости, что явилось совокупностью полезных физиологических особенностей организма, генинженированных своим потомкам какими-то далекими предками, космическими бродягами. Но это стало лишь удачным дополнением к его уму, который был накоротко замкнут на самой необузданной черте человеческого характера — тяге к странствиям. Раннее детство он провел, слушая, как отец одну за другой рассказывает истории из времен своего капитанства: как он возил контрабанду, как раз за разом ухитрялся оставить с носом эскадрильи флота Конфедерации, о космических сражениях, о службе в качестве наемника у разных правительств и корпораций, о путешествиях по Вселенной, когда летишь куда глаза глядят, о необычных планетах, о забавных инопланетянах, о на все готовых женщинах в портах, раскиданных по всей колонизированной галактике. Не было в Конфедерации ни единой планеты, ни единой луны или астероидного поселения с самыми удивительными обществами, которые бы не промелькнули в его рассказах, но, к сожалению, в конце концов старик нашел-таки комбинацию наркотиков и алкоголя, сумевшую преодолеть мощные защитные барьеры его усовершенствованного организма. И вот с тех пор, как ему исполнилось четыре года, Джошуа каждую ночь мечтал о такой же жизни и для себя. Жизнь, которую профукал Маркус Калверт, обрекая своего сына на прозябание в хабитате где-то на окраине обитаемого пространства. Если только…

Пять миллионов эденистских фьюзеодолларов были суммой, необходимой для ремонта отцовского корабля, — хотя в принципе это могло обойтись и дороже, учитывая состояние, в котором пребывала старая «Леди Мак» после стольких лет забвения. А потом — прочь с проклятого тоскливого отсталого Транквиллити. Вести настоящую жизнь, вольную и независимую.

Работа мусорщика открыла перед ним вполне реальный путь к достижению цели, альтернативу, позволяющую обойтись без того, чтобы заложить свою душу банкам. Искомая сумма была где-то там, в Кольце Руин, и только и дожидалась, когда он придет и заберет ее. Джошуа буквально чувствовал безмолвный зов леймилских артефактов — этакое мягкое настойчивое царапанье где-то на задворках сознания.

Кое-кто называл это удачей.

Джошуа же это никак не называл. Но в девяти случаях из десяти он точно знал, когда ему повезет. И сейчас был тот самый случай. Он торчал в Кольце вот уже девятый день, осторожно пробираясь сквозь бушующую за иллюминатором космоплана бесконечную серую метель, приглядываясь к встречающимся на пути обломкам оболочки и отметая их как пустышки, продвигаясь дальше. Хабитаты леймилов были удивительно похожи на Транквиллити и хабитаты эденистов, биологические цилиндры-полипы, хотя и пятидесяти километров в длину и двадцати в диаметре, отчего они казались более пузатыми, чем их человеческие аналоги. Верное доказательство того, что технические решения были едины для всей галактики. Доказательство того, что леймилы на том их уровне развития были самой обычной, способной перемещаться в космосе расой. Но все это не давало ни малейшего намека на то, что же стало причиной их столь внезапного конца. Все их расчудесные хабитаты были уничтожены за какие-нибудь несколько часов. Тому могло быть только два возможных объяснения: массовое самоубийство или воздействие какого-то оружия. Правда, ни то, ни другое объяснение как-то не утешало — оба они вызывали множество самых мрачных опасений, особенно у постоянно копошившихся в Кольце Руин мусорщиков, все время сталкивающихся с физической реальностью события, происшедшего в тот страшный день более двух с половиной тысяч лет назад. Третья же возможная причина была любимой темой для споров мусорщиков между собой. Но Джошуа никогда о ней не задумывался.

В восьмидесяти метрах впереди болтался кусок оболочки хабитата, причем один из крупных. Он был почти овальной формы и в самой широкой своей части достигал двухсот пятидесяти метров. Обломок медленно вращался вокруг продольной оси, каждый полный оборот занимал семнадцать часов. Одна его сторона представляла собой наружную поверхность оболочки светло-коричневого цвета — прочный силиконовый слой, аналогичный покрытию адамистских космических кораблей. Исследователи на Транквиллити до сих пор так и не смогли решить, вырабатывалось ли это покрытие внутренними слоями полипа. Если так, то биологическая инженерия леймилов была куда более развитой, чем биотехнология эденистов. Над силиконом громоздились, достигая толщины в сорок пять метров, другие слои кожи полипа, потускневшие и потемневшие от пребывания в открытом космосе. На самом верху тянулась полоска почвы толщиной метров в шесть. Слой почвы на внутренней поверхности обломка замерз и превратился в твердую, как бетон, глину. Если в свое время на ней и имелись какие-то растения, то, когда хабитат разрушился, все они мгновенно погибли — трава и деревья были моментально вырваны с корнем налетевшими на несколько коротких секунд ревущими вихрями и тут же умчались в небытие. Каждый квадратный сантиметр поверхности был испещрен крошечными воронками — результат длительной бомбардировки осколками и пылью Кольца.

Джошуа задумчиво рассматривал все это сквозь мутную завесу скрадывающих очертания обломка частиц. За те три года, что он провел в Кольце, ему довелось видеть сотни обломков, подобных этому, голых и безжизненных. Но он точно знал, что этот чем-то отличается от прочих.

Он перевел свои ретинальные импланты на максимальное разрешение, отфокусировал их и принялся снова и снова просматривать поверхность. Его нейронаноника пиксель за пикселем создавала в мозгу картографическое изображение.

Из почвы торчали остатки каких-то фундаментов. Для своих строений леймилы использовали строго геометрические формы, сплошь плоскости и прямые углы. Никому еще ни разу не довелось обнаружить хотя бы одну изгибающуюся стену. Раскинувшиеся перед ним фундаменты в этом смысле ничем не отличались от прочих, вот только площадь занимали намного большую, чем фундаменты обычных жилых построек, которые ему до сих пор приходилось обследовать.

Джошуа оторвался от картографической картинки и датавизировал в бортовой компьютер космоплана новые инструкции. Кластеры контроля тяги в кормовой части выплюнули раскаленные потоки ионов, и крошечный кораблик начал разворачиваться, приближаясь к фундаментам. Джошуа выскользнул из кресла пилота, к которому был пристегнут на протяжении последних пяти часов, и, перед тем как отправиться из рубки в главную каюту, сладко потянулся.

В те времена, когда космоплан использовался в своей нормальной роли космического челнока, перевозившего грузы и пассажиров с космического корабля на планету и обратно, в каюте помещалось пятнадцать кресел. Теперь же Джошуа, использовавший его исключительно для перелетов между Транквиллити и Кольцом Руин, выкинул кресла, использовав освободившееся пространство под смастеренный им на скорую руку душ для невесомости, под кухню и под тренажер. Даже он, несмотря на свой усовершенствованный организм, не мог обходиться без упражнений. Конечно же, от невесомости мускулы не атрофируются совсем, но все же значительно слабеют.

Он начал стаскивать с себя корабельный комбинезон. Тело его было худощавым и мускулистым, грудная клетка чуть шире обычной, что указывало на более толстые внутренние мембраны и на обмен веществ, который, независимо от того, сколько бы ему вздумалось есть и пить, никогда не дал бы ему располнеть. Генинженерные усовершенствования в организмах его родственников были ориентированы исключительно на практические стороны адаптации к невесомости, поэтому природа наделила его не слишком симпатичной внешностью, наградив слишком угловатым лицом с чересчур выпяченной челюстью и неопределенного цвета волосами, пожалуй, слишком длинными для корабельных условий. Его ретинальные импланты были того же цвета, что и сами глаза: серо-голубыми.

Раздевшись догола, он, перед тем как облачиться в скафандр, справил малую нужду. Экипируясь для выхода в космос, Джошуа, доставая из разных шкафчиков необходимое оборудование, ухитрился не наставить себе синяков и шишек. Каюта была шести метров длиной, и при такой тесноте в ней всегда оказывалось слишком много острых углов. Казалось, от каждого его движения приходит в движение что-нибудь еще — пакеты для пищи, которые он по ошибке сунул не туда, куда следовало, запорхали вокруг его головы подобно гигантским серебристым бабочкам, окруженным роем крошек-пчел. Теперь после возвращения в порт ему светит нешуточная уборка, поскольку фильтры системы жизнеобеспечения космоплана не были рассчитаны на такое количество мусора.

В деактивированном состоянии программируемый аморфный силиконовый скафандр, разработанный Лунным государственным промышленным институтом (ЛГПИ), состоял из толстого, высотой в семь сантиметров воротника со встроенной трубкой респиратора и черной, размером с футбольный мяч сферы. Джошуа просунул голову в воротник и закусил конец дыхательной трубки, немного пожевав его и удобнее расположив загубник, чтобы не мешал. Наконец, решив, что готов, он отпустил поручень, убедился, что висит в воздухе, ничего не касаясь, и датавизировал в процессор скафандра активационный код.

Скафандр ЛГПИ стал стандартным изделием для всей космической промышленности задолго до того, как Джошуа появился на свет. Первоначально разработанный единственной в Конфедерации чисто коммунистической нацией, он уже длительное время производился как на лунных фабриках, так и по лицензии, причем практически в каждой располагающей промышленностью звездной системе. Он идеально изолировал человеческую кожу от враждебного вакуума, позволял ей дышать и потеть и способен был защитить своего обладателя даже от довольно высоких уровней радиации. Кроме того, он еще и обеспечивал полную свободу движений.

Сфера начала менять форму, превращаясь в маслянистую массу, и поползла по нему, обтягивая кожу подобно плотной резиновой перчатке. Когда масса добралась до головы, он закрыл глаза. Усеивавшие воротник оптические датчики датавизировали изображение непосредственно его нейронанонике.

Броня, покрывающая его новую блестящую черную кожу, представляла собой тускло-серый экзоскелет из односвязанного углерода со встроенным холодногазовым маневровым ранцем и была способна выдержать практически любое кинетическое воздействие, предложенное Кольцом Руин. Скафандр ЛГПИ, что бы в него ни угодило, в любом случае остался бы цел, хотя и передал бы хозяину само сотрясение от удара. Джошуа еще раз на всякий случай провел проверочные процедуры и самого скафандра, и брони, одновременно пристегивая к поясу инструменты. Все оказалось полностью исправным.

Выйдя, наконец, из корабля и оказавшись в Кольце Руин, он первым делом датавизировал код закрывания наружного люка. Шлюзовая камера была практически ничем не защищена от бомбардировки частиц Кольца, а ведь внутри были весьма тонкие системы. Шансов лишиться таким образом корабля было приблизительно один на тысячу, и тем не менее каждый год в Кольце исчезало по пять или шесть мусорщиков. Он и сам знал нескольких мусорщиков и даже целые экипажи космических кораблей, которым до смерти надоели все эти процедуры, и они только и делали, что проклинали инструкции по безопасности, издаваемые Управлением Астронавтики Конфедерации. Тоже неудачники, причем, возможно, с глубоко потаенной тягой к смерти.

Об остальном он мог не беспокоиться. С убранными в корпус крыльями космоплан становился похож на тонкую пятнадцатиметровую стрелу, спроектированную так, чтобы занимать в ангаре корабля как можно меньше места. Карботановый фюзеляж был исключительно прочным, но для работы в Кольце Руин его пришлось покрыть еще и толстым слоем кремового цвета пены. Сейчас на ней виднелась пара дюжин длинных царапин и несколько небольших темных кратеров.

Джошуа развернулся так, чтобы оказаться лицом к обломку, и включил маневровые газовые двигатели ранца. Космоплан начал стремительно удаляться. В глубоком космосе его изящный силуэт казался совершенно неуместным, но это был единственный аппарат, который годился для работы здесь. Вокруг хвоста были закреплены семь дополнительных баков с реактивной массой и пять электронно-матричных блоков большой емкости. Все это также было покрыто слоем пены и походило на какие-то странные раковые опухоли.

Вокруг Джошуа неспешно кружился мусор Кольца, напоминающий замедленную пургу. В среднем приходилось по две-три частицы на кубический метр. По большей части это были фрагменты почвы, куски полипа и хрупкие окаменевшие щепки. Они то и дело сталкивались с броней, некоторые отскакивали, а некоторые тут же рассыпались.

Попадались и другие объекты вроде искореженных кусков металла, ледяных кристаллов, гладких округлых камешков, извивающихся кусков проволоки. Весь этот хлам был абсолютно бесцветным. Звезда класса F3 находилась в одной целой и семи десятых миллиарда километров отсюда, и это расстояние было слишком большим, чтобы сюда доходило что-нибудь помимо блеклого монохромного света, да и то различимого лишь при большом усилении оптических датчиков. Мирчуско отсюда был едва различим, выцветший, усталый зеленый шар в туманной дымке, больше всего похожий на восходящее солнце, скрытое слоем облаков.

Каждый раз, когда Джошуа выходил в открытый космос, больше всего его поражала абсолютная тишина. В космоплане никогда не бывало тихо, там постоянно гудела и подвывала система жизнеобеспечения, то и дело потрескивала обшивка нагревающихся и остывающих сопел двигателя, урчали трубы самодельного водопровода. Все эти звуки со временем стали как бы его постоянными товарищами по полетам. Здесь же, снаружи, не было слышно вообще ничего. Материал скафандра закрывал уши, заглушая даже звук его собственного дыхания. Лишь сосредоточившись, он мог различить удары сердца, похожие на шум разбивающихся об очень далекий берег волн. Ему постоянно приходилось бороться с ощущением удушья, и все время казалось, что Вселенная сжимается вокруг него.

Невдалеке он заметил похожий на длинное перо предмет, плывущий среди прочего мусора. С облегчением отвлекшись от неприятных мыслей, он изменил фокусировку оптических датчиков скафандра. Предмет оказался обломком дерева, проплывавшим метрах в пяти слева от него. Сохранившиеся ветви были бледно-серого цвета, на их тоненьких концах еще сохранились продолговатые треугольные листья. В месте излома на конце сука торчали узкие деревянные острия.

Джошуа датавизировал приказ маневровому ранцу и развернулся так, чтобы перехватить находку. Приблизившись к ней, он схватился обтянутой материалом скафандра рукой за середину сука. Но это оказалось все равно что попытаться взять в руки скульптуру из высохшего на солнце песка. Дерево тут же рассыпалось под его пальцами, превратившись в тончайшую пыль. Ветки вздрогнули, колыхнув похожими на бумажные фигурки оригами листьями так, будто на них повеял легкий ветерок. Он поймал себя на том, что старается уловить их сухой шелест, и тут же понял, что оказался в самой гуще расплывающегося пыльного облака. Несколько мгновений Джошуа с сожалением наблюдал, как пылинки, кружась, уносятся все дальше и дальше, затем машинально отстегнул прикрепленный к поясу небольшой контейнер для образцов и поймал им немного пыли.

Снова включился газовый двигатель, разгоняя окружающее Джошуа пыльное облачко, и он оказался в сравнительно более чистом участке Кольца. Фрагмент оболочки теперь был в двадцати метрах от него. На какое-то мгновение Джошуа даже пришел в замешательство — ему вдруг показалось, что под ним твердая земля и он камнем падает вертикально вниз. Он на полсекунды отключил подачу визуальной информации от датчиков воротника и мысленно изменил координаты ориентации. Когда изображение вернулось, обломок стал вертикальной скальной стеной, а он подлетал к ней сбоку. Да, так гораздо лучше.

Слой почвы находился в тени, хотя ни одна из частей обломка не была абсолютно темной, поскольку недалекий Мирчуско испускал пусть рассеянный, но все же свет. Теперь Джошуа ясно видел фундаменты, основания стен из черного стекловидного материала, возвышающиеся приблизительно на метр над замерзшей трясиной сероватой почвы. В самой большой комнате виднелось нечто вроде мозаичного пола, причем примерно четверть небольших плиток сохранилась. Он остановился метрах в семи от темной поверхности обломка и скользнул в сторону. Включив фонари, укрепленные на броне скафандра, он в потоках белого света смог рассмотреть сложные узоры, составленные из зеленых, алых и розовато-лиловых плиток. С того места, где он находился, рисунок напоминал нечто вроде гигантской лапы с восемью когтями. На плитках застыли ярко сверкающие в лучах двух мощных фонарей водяные потеки.

Джошуа присвоил изображению порядковый номер и сохранил его в свободной клетке памяти своей нейронаноники. Мозаика, прикинул он, могла бы принести около тридцати тысяч фьюзеодолларов, но только в том случае, если бы ему удалось отколоть несколько сотен плиток, причем не повредив их. Это вряд ли. Кроме того, сначала пришлось бы соскребать или испарять покрывающий их лед. Рискованно. Даже придумай он более или менее подходящий способ это сделать, работа займет никак не меньше недели. Нет, призыв сирен, звучавший у него в голове, явно исходил не отсюда.

Снова заработали газовые двигатели.

Теперь, скользя над обломками стен, он понемногу начал представлять себе очертания строений: несомненно, здесь было какое-то общественное здание. Помещение с мозаичным полом, возможно, являлось залом для приемов — в одной из стен он заметил пять одинаковых проемов, которые, скорее всего, когда-то были входными дверями. От проемов в трех других стенах тянулись коридоры, куда с каждой стороны выходило по десятку комнат поменьше. В конце коридоры разветвлялись, превращаясь в другие коридоры, с новыми боковыми комнатами. Кабинеты? Он бы не решился утверждать что-либо с уверенностью, поскольку в момент катастрофы, когда здание, крутясь, унеслось в пространство, было уничтожено практически все, что в нем было. Но, будь это человеческим сооружением, он бы назвал эти помещения именно кабинетами.

Как и большинство других мусорщиков, Джошуа считал, что знает леймилов достаточно хорошо, чтобы примерно представлять, какими они были. С его точки зрения они не слишком отличались от людей. Конечно, выглядели они довольно странно, поскольку были существами трисимметричными: три руки, три ноги, три коротких толстых, похожих на обрубки щупальц головы. Ростом чужаки были чуть пониже людей. Необычная биохимия; у них было три пола: женские особи с яичниками и две разновидности мужских особей, оплодотворяющие самку своей спермой. Но совершенно ясно было и то, что по сути своей они мало чем отличались от людей: они так же жрали, рожали детей, строили разные машины и создавали технологическую цивилизацию, даже, возможно, подобно людям кляли своего начальника, а по дороге с работы заходили куда-нибудь пропустить стаканчик. И все шло совершенно нормально до того самого дня, пока они не встретились с чем-то таким, с чем не смогли совладать. С чем-то, что либо оказалось в состоянии полностью уничтожить их за какую-то пару часов, либо заставило их уничтожить самих себя.

При этой мысли Джошуа даже поежился внутри своего абсолютно комфортабельного ЛГПИ. Да, слишком долго находиться в Кольце Руин вредно — в голову начинает лезть всякая чушь. Ладно, значит, назовем комнатки поменьше кабинетами и подумаем, что делается в человеческих офисах. Правильно, там обычно сидят непробиваемые высокооплачиваемые бюрократы, неустанно обрабатывающие разные данные.

Центральная система хранения информации!

Джошуа прекратил свой бесцельный облет зазубренных оснований стен и направился к ближайшему помещению. Низкие неровные черные стены обрамляли помещение примерно пять на пять метров. Он опустился до высоты двух метров и остановился, зависнув параллельно полу. Струйки газа из маневровых двигателей подняли над изборожденной паутиной тонких трещинок неровной поверхностью полипа крошечные облачка пыли.

Он начал осмотр помещения с одного из углов, настроив датчики так, чтобы в поле зрения попадало примерно с половину квадратного метра пола, затем включил двигатели и переместился дальше. Его нейронаноника взяла управление ранцем на себя, давая ему возможность полностью сосредоточиться на изучении поверхности древнего полипа. Теперь он перемещался взад и вперед таким образом, что края обследуемых участков перекрывали друг друга примерно на пять сантиметров.

Ему приходилось то и дело напоминать себе об истинном масштабе изображения — в противном случае можно было бы с легкостью представить себе, что летишь высоко в небе над какой-нибудь свинцово-серой песчаной пустыней. То, что казалось глубочайшими сухими долинами, на самом деле было царапинами от столкновений, болотистые оазисы отмечали места, куда угодили частицы грязи, расплывшиеся от выделившегося при столкновении тепла лишь с тем, чтобы тут же замерзнуть снова.

Круглая дырка около сантиметра в диаметре. Увеличение до тех пор, пока отверстие не заняло примерно около половины поля зрения. Внутри блеснул металл — спиральный спуск, ведущий куда-то вниз. Гнездо для крепежного болта. Потом он нашел еще одно, причем на сей раз болт оказался на месте, правда, немного искривленный. Затем еще два — с отломленными головками. Затем он нашел то, что искал. Отверстие диаметром в четыре сантиметра. Из отверстия ему приветственно помахивали размочаленные концы кабеля, похожие на водоросли. Оптические волокна трудно было перепутать с чем-то другим. Конечно, они немного отличались от привычных оптоволоконных кабелей, выпускаемых Корпорацией Кулу, но во всем остальном практически ничем не отличались от человеческих. Подземная коммуникационная сеть, которая по логике вещей должна быть связана с центральной системой хранения информации. Но где же она может находиться?

Губы Джошуа, плотно обхватывающие загубник дыхательной трубки, растянулись в улыбке. Если из приемного зала открывается доступ во все прочие части здания, то почему бы там же не оказаться и входу в технические помещения? Это было само собой разумеющимся, не подлежащим сомнению. Самоочевидным. Определенно, судьба или что-то близкое к ней. Его нервы буквально вибрировали от сдерживаемого смеха и возбуждения. Ну вот, наконец, и он, Большой Удар. Его билет в настоящую Вселенную. Теперь на Транквиллити в клубах и пивных, где собираются мусорщики, еще десятки лет будут с завистью вспоминать о Джошуа и о том, как ему подфартило. Он добился своего!

Датавизированный приказ, отправленный им в маневровый ранец, мгновенно оторвал его от пола офиса. Оптика скафандра тут же изменила масштаб увеличения, несколькими последовательными переключениями возвращая его зрение к нормальному. Ранец развернул его на девяносто градусов по направлению к мозаике, и Джошуа ринулся туда, оставляя за собой бледные ленточки вырывающегося из сопел газа.

И вот тут-то он и заметил его. Инфракрасное пятно, медленно движущееся в Кольце Руин. Невероятно, но факт. Другой мусорщик. И совпадением это быть никак не могло.

Первоначальное удивление быстро сменилось вспышкой опасного гнева. Должно быть, они следили за ним. Если подумать, то это было не так уж и трудно. Всего-то и надо было — оставаться на орбите в двадцати километрах над плоскостью Кольца, откуда очень удобно наблюдать за инфракрасным следом выхлопа двигателей корабля мусорщика, подруливающего к привлекшим его внимание обломкам. Хотя для этого и нужно обзавестись армейскими оптическими датчиками, позволяющими вести наблюдение невзирая на весь плавающий в Кольце мусор. А это уже само по себе свидетельствовало, что операция была заранее и очень хорошо спланирована. Кем-то, кто был исполнен решимости добиться своего, решимости, не свойственной самому Джошуа. Кем-то, кто не остановится перед убийством мусорщика, космоплан которого им удастся перехватить.

Гнев мало-помалу начал уступать место холодку страха.

Сколько же мусорщиков не вернулось домой за последние годы?

Он сфокусировал датчики воротника на приближающемся космоплане и увеличил изображение. Розовая клякса, окруженная еще более розовым туманом выхлопа реактивных двигателей. Но уже можно было различить и смутные очертания самого корабля. Стандартная двадцатиметровая шестиугольная решетка орбитального грузового буксира со сферическим модулем жизнеобеспечения — на одном конце и баками с горючим и энергоблоками, заполняющими задние грузовые гнезда вокруг двигателей, — на другом.

У мусорщиков не нашлось бы и двух похожих друг на друга кораблей. Их собирали из всего, что попадалось под руку, — из того, что подешевле. Это здорово помогало в смысле определения, кто есть кто. Все знали, как выглядят корабли их приятелей, и Джошуа почти сразу узнал замеченный им корабль. Это был «Мадийр», корабль Сэма Нивса и Октала Сипики. Оба они были гораздо старше, чем он, и мусорщиками проработали уже несколько десятков лет. Кроме того, они были одной из немногих работающих в Кольце Руин команд.

Сэм Нивс — краснолицый веселый мужик, которому недавно стукнуло шестьдесят пять, любитель пива, сделавшего его за время пребывания в невесомости похожим на бочку. Его тело, в отличие от тела Джошуа, не было специально генинженировано для длительного пребывания в условиях нулевой гравитации, поэтому для борьбы с прогрессирующей атрофией ему приходилось пользоваться множеством внутренних наноустройств. Джошуа помнил приятные вечера, проведенные им в компании Сэма еще в те времена, когда он только начал работать в Кольце, помнил, как он жадно слушал разные байки и хвастливые рассказы старика. Постепенно он даже начал испытывать удовольствие от того, с каким восхищением стал относиться к нему Сэм, считавший его кем-то вроде своего ученика. Вспомнились не совсем тактичные вопросы о том, как это ему так часто удается находить стоящие вещи. И вообще, столько находок за такое короткое время? И сколько, если не секрет, он за них выручил? Если бы подобные вопросы ему стал задавать кто-нибудь другой, он тут же послал бы наглеца куда подальше. Но только не Сэма. Разве можно так обращаться со старым добрым Сэмом?

Со старым долбанным Сэмом.

Тем временем «Мадийр» уравнял скорости с обломком. Основной двигатель выключился, серебристое облачко выхлопа медленно рассеялось в пространстве. Картинка становилась все более и более отчетливой, теперь уже можно было разглядеть и отдельные детали. Из маневровых кластеров то и дело вырывались язычки топазового пламени, подводя корабль поближе к цели. Теперь он был всего в каких-нибудь трехстах метрах от космоплана.

Включился маневровый ранец Джошуа, удерживая его над мозаикой, все еще в тени обломка.

Нейронаноника сообщила, что зафиксирована передача на частоте связи, и он едва успел датавизировать в радиомаяк скафандра приказ, запрещающий отвечать на вызов. Очевидно, они еще не заметили его, но их датчикам не потребуется много времени, чтобы засечь его инфракрасное излучение, особенно теперь, когда они отключили главный двигатель. Джошуа развернулся так, чтобы теплообменные плавники его маневрового ранца были обращены в сторону обломка, а не наружу, в сторону «Мадийра», и стал прикидывать, как быть дальше. Может, рвануть к космоплану? Но это означало, что ему придется лететь по направлению к ним и лишь облегчить задачу их датчикам. Укрыться за обломком? Но так он лишь будет оттягивать неизбежное, поскольку жабры-регенераторы скафандра смогут снабжать его восстановленным воздухом еще дней десять, а потом просто иссякнет энергия. При этом Сэм и Октал все равно рано или поздно обнаружат его, ведь они так и так знают, что он не рискнет слишком далеко уходить от космоплана. Слава Богу, хоть шлюз закрыт и закодирован. Теперь, чтобы проникнуть в корабль им, независимо от того, насколько мощные у них резаки, потребуется куча времени.

— Джошуа, сынок, это ты? — Датавизированный голос Сэма доносился еле-еле из-за интерференции радиоволн, призрачных шумов и треска статических разрядов, то и дело проскакивающих между частицами Кольца. — Твой передатчик не отвечает. Ты, случаем, не в беде? Джошуа! Это Сэм. Ты в порядке?

Им явно требовался пеленг, значит, они его все еще не обнаружили. Но теперь уже скоро. Ему нужно куда-нибудь спрятаться, выйти из сферы охвата их датчиков, а тогда он сможет решить, как быть дальше. Джошуа снова переключил датчики скафандра на мозаичный пол. Покрывающие пол ледяные наросты время от времени отсверкивали яркими искорками — отражениями вспышек маневровых двигателей «Мадийра». Оборудование Джошуа зарегистрировало омывающий его поток когерентного микроволнового излучения. Радар в Кольце был бесполезен, поскольку образующие его частицы вели себя совсем как старомодные дипольные противорадарные отражатели. И то, что преследователи пользовались именно сканером, который только и имел шансы засечь его, показывало, насколько серьезны их намерения. И вот тут впервые в жизни Джошуа вдруг по-настоящему испугался. От страха его мозг заработал невероятно быстро.

— Джошуа! Ну будет тебе, это же Сэм. Где ты?

Потеки замерзшей воды на плитках напоминали реку с притоками. Джошуа поспешно вернул из нейронаноники визуальную картину своего подлета к обломку, внимательно вглядываясь в изображение. Бугристый лед толще всего был в одном углу, на картинке он был похож на горный хребет со множеством вершин и пропастей, разделенных долинами непроницаемой тени. Джошуа велел маневровому ранцу осторожно направить его к этому углу, используя по возможности меньшее количество газа и держа плавники-теплообменники направленными в сторону, противоположную «Мадийру».

— Джошуа, не заставляй нас волноваться. Ты в порядке? Может, помощь какая нужна?

Теперь «Мадийр» находился всего в какой-нибудь сотне метров от космоплана. Из маневровых двигателей снова вырвались язычки пламени, стабилизируя его положение. Джошуа, наконец, смог дотянуться до острых кристаллических сталагмитов, поднимающихся метра на два от пола. Он был убежден, что не ошибается — вода явно била здесь вверх из каких-то прорванных труб, или трубок, или по чему она там циркулировала в подземных глубинах. Он ухватился за один из сталагмитов, и его затянутая в бронированную перчатку рука едва не соскользнула с твердого, как сталь, льда — но, наконец, ему удалось погасить инерцию.

Пробираться среди торчащих острых конусов в поисках какого-либо отверстия в полу было делом не из легких и продвигалось довольно медленно. Каждый раз, когда он переносил вперед руку или ногу, ему сначала приходилось убеждаться, что под ними твердая опора. Даже при том, что фотонная чувствительность его датчиков была задействована в полную силу, пол видно было плохо. Ему приходилось пробираться к центру зоны — туда, где по логике вещей должно было находиться отверстие, — практически на ощупь, метр за метром, руководствуясь исключительно указаниями дисплея прибора инерционной ориентации. Если только это отверстие, действительно, существовало. И если оно куда-нибудь вело. Если, если, если…

Только через три мучительные минуты, в течение которых он каждый миг ожидал взрыва торжествующего хохота Сэма и нестерпимого испепеляющего жара лазерного луча, ему, наконец, удалось обнаружить углубление, дна которого он не смог достать рукой. Джошуа ощупал его края с тем, чтобы нейронаноника на основании тактильных ощущений представила ему более или менее связную картину. Возникшая перед его мысленным взором визуализация явила изображение провала метра три длиной, сантиметров сорок шириной, но определенно уходящего куда-то вглубь, под пол. Да. Это вход, но слишком тесный для него.

В его воображении одна за другой мелькали картинки охоты, которую устраивают на него Сэм и Октал. Но на поверхности охватившего его чувства обреченности булькало понимание того, что у него просто нет времени суетиться, пытаясь отыскать еще одно, более широкое отверстие. Единственный его шанс был здесь.

Он подтянулся к самой широкой части провала, аккуратно протиснулся между ледяными остриями и отстегнул с пояса термоиндуктор. Это был темно-оранжевый цилиндр двадцати сантиметров длиной, удобно умещающийся в руке. Все мусорщики пользовались такими: его регулируемое индукционное поле было идеальным средством для высвобождения в вакууме вмерзших в лед или прикипевших к кускам оболочки предметов.

Пока Джошуа датавизировал профиль необходимого ему поля в процессор индуктора, он все время остро ощущал, как бешено стучит его сердце. Наконец, не выдержав, он отдал нейронанонике приказ привести сердцебиение в норму, снизив уровень адреналина в крови. Затем направил термоиндуктор в центр провала, набрал в легкие побольше воздуха, напряг мышцы и запустил программу, загруженную в нейронанонику.

Фонари скафандра заливали покрытую льдом небольшую впадину ярким белым светом. Под слоем мутноватого льда Джошуа чудились какие-то темные бесформенные призраки. Обледенелые края впадины отбрасывали в оптические датчики на воротнике его скафандра радужные пучки света. Темный провал уходил куда-то под поверхность обломка оболочки хабитата, так глубоко, что лучи света не доставали до дна.

Термоиндуктор включился одновременно с фонарями, мгновенно превратив метровой ширины участок льда в мерцающую красноватым светом трубу. На том уровне мощности, который задал Джошуа, лед превратился в воду, а затем в пар меньше чем за две секунды. Рядом с ним в пространство ударил толстый столб пара, добавляя еще немного вещества к материи Кольца Руин. Край струи задел скафандр, и Джошуа пришлось покрепче ухватиться за ледяные сосульки.

— А-а, ну вот, наконец-то, я и вижу тебя, Джошуа, — торжествующий датавизированный смех Сэма эхом отозвался в его мозгу.

Термоиндуктор выключился. Секундой позже пар рассеялся настолько, что стал виден вход в вырезанный им тоннель, гладкие стенки которого в отраженном свете фонарей скафандра отливали рифленым хромом. Заканчивался тоннель метров через десять, в недрах тела полипа. Джошуа развернулся, цепляясь за лед и колотя по нему кулаками в отчаянной попытке ухватиться за что-нибудь на этой скользкой поверхности, и нырнул в тоннель головой вперед.

Лазер с «Мадийра» ударил в лед в тот самый момент, когда его ноги скрывались в тоннеле. Под воздействием мощного разряда энергии сталагмиты вокруг провала мгновенно превратились в ледяную пыль, а лед испарился в радиусе трех метров вокруг. Грибовидное облако голубоватого пара рванулось в пространство, унося с собой тучу полутвердых осколков. Проходящий сквозь облако луч лазера был похож на луч красного солнечного света.

— Конец маленькому засранцу! — прозвучал в эфире торжествующий возглас Сэма.

Лазерный луч потух. Ледяная каша осела на покрытый пеной фюзеляж космоплана. Секундой позже она добралась и до «Мадийра», облепив алитиевые конструкции. Маневровые двигатели на мгновение полыхнули огнем, удерживая корабль в прежнем положении.

Как только облако пара рассеялось, «Мадийр» сфокусировал свои датчики на все еще вибрирующем обломке оболочки. Среди остатков стен льда практически не осталось, удар лазера и струя пара заодно выбили и мозаичные плитки. Даже некоторые самые низкие остатки стен были разрушены до основания мощным ударом струи пара. На полиповом полу светилось тускло-красное круглое пятно.

Джошуа спасло только то, что лазерный луч отклонился. Подошвы его бронированного скафандра зацепило краем потока фотонов, расплавившего сапоги из односвязанного углерода и добравшегося до прочной черной мембраны самого скафандра ЛГПИ. Даже потрясающий продукт лунной технологии не смог выдержать подобного удара. Кожа обуглилась, мясо стало поджариваться, и даже кости обожгло.

Но яростный выброс пара поглотил значительную часть мощности лазерного луча. Бурлящий пар к тому же еще и немного исказил луч, так что он не просто ударил в пол, а и угодил в тоннель, разрушая все встречающиеся на пути преграды.

Сквозь образовавшуюся пробоину Джошуа провалился в пещеру, скрывавшуюся в теле полипа, с размаху врезался в пол и снова отскочил вверх, беспомощно размахивая руками и ногами. От боли в ступнях он едва не терял сознание, и обезболивающий блок, который его нейронаноника установила в коре головного мозга, грозил вот-вот рухнуть под напором становящихся все сильнее болевых импульсов. Из артерий, не заварившихся под воздействием жара вспышки, хлестала кровь. Скафандр ЛГПИ начал перераспределять свои молекулы, обволакивая обожженные ноги и запечатывая лопнувшие кровеносные сосуды. Отскочив от пола, Джошуа ударился о свод пещеры. Его нейронанонические цепи визуализировали физиологическую схему тела: фигура, ноги которой вспыхивали тревожным красным цветом. Аккуратно сгруппированная информация, не являвшаяся ни звуковой, ни визуальной, проникала в его сознание, информируя о тяжести повреждений. Но сейчас ему меньше всего хотелось это знать, поскольку медицинские подробности действовали на него подобно рвотному.

В пещеру все еще пробивался пар, поднимая давление. Джошуа даже казалось, будто он явственно слышит недовольный визг ветра. Раскаленные края пробоины в своде пещеры отбрасывали на стены беспорядочные красные блики. Он снова ударился о пол, сильно ушибив руку. Удары, вращение и боль, наконец, сделали свое дело: его вырвало. Стоило его желудку сжаться в спазме, как скафандр ЛГПИ тут же отвел рвотные массы. Почувствовав, как его рот наполняется кислой жижей, Джошуа страдальчески вскрикнул, медленно теряя сознание. Его нейронаноника мгновенно распознала, что происходит, и, пригасив все входящие нервные сигналы, приказала процессору скафандра угостить его глотком прохладного чистого кислорода, а затем на полную мощность включила двигатели маневрового ранца, чтобы остановить беспорядочное кувыркание.

Беспамятство продолжалось никак не более десяти секунд. Когда Джошуа снова стал видеть сенсорную визуализацию, вспышки освещавшего пещеру красного света исчезли, а пар постепенно выходил в пробоину, мягко пытаясь утащить его с собой. Он вытянул руку и уперся в потолок, чтобы стабилизировать свое положение. И тут его пальцы машинально сжались на металлической трубке, укрепленной на потолке.

Джошуа мгновенно насторожился и начал обводить датчиками воротника скафандра пещеру. Казалось, ей не было конца. Собственно, это была и не пещера, а проход, причем слегка изгибающийся. Трубка оказалась одной из двадцати, тянущихся вдоль потолка. В месте пробоины они все разорвались, и теперь из разрывов торчали уже знакомые ему размочаленные концы оптоволоконных кабелей.

Его нейронаноника настойчиво требовала внимания, медицинские данные без устали стучались в его синапсы. Он наскоро просмотрел их, подавив снова подступающую рвоту. Его ступни прогорели до кости. В медицинской программе нейронаноники содержалось несколько возможных подходов. Он выбрал самый простой: отключение нервов ниже колен, инъекцию антибиотиков из имеющейся в скафандре аптечки первой помощи и запуск мягкой транквилизирующей программы с тем, чтобы успокоить мятущиеся мысли.

Ожидая начала действия медикаментов, он повнимательнее пригляделся к проходу. В свое время полип разорвался в нескольких местах, в разрывы проникли вода и какая-то сиропообразная жидкость, замерзнув на стенах длинными потеками, превратившими проход в подобие ледяного грота. Сейчас они кипели, поскольку их поверхность под действием уходящего пара растаяла, и теперь пенилась, как дрянное пиво. Направив лучи фонарей скафандра на трещины, Джошуа разглядел трубы, тянущиеся вдоль прохода. Это были водопроводы, кабели питания, канализация — одним словом, система жизнеобеспечения хабитата. Хабитаты эденистов были пронизаны точно такими же коммуникациями.

Он подключил дисплей инерциальной ориентации и внес найденный проход в имеющуюся схему куска оболочки. Если изгиб коридора достаточно постоянен, то один его конец должен выходить в космос метрах в тридцати отсюда. Джошуа двинулся в противоположном направлении, не спуская глаз с труб. Больше ему ничего не оставалось.

Проход раздвоился, потом раздвоился еще раз. На следующей развилке в разные стороны отходило уже пять проходов. Большая часть поверхности стен была покрыта гладкими холмиками льда. В нескольких местах Джошуа пришлось протискиваться между ледовыми глыбами, причем с большим трудом, а один раз он даже воспользовался термоиндуктором. Трубы то и дело скрывались под ледяными волнами. Разрушения и здесь, внутри оболочки, были не меньшими, чем на поверхности. Это должно было послужить ему предупреждением.

В полусферическом помещении, где он в конце концов оказался, в свое время, возможно, и располагалась центральная информационная система для кабинетов наверху, но теперь этого нельзя было утверждать с уверенностью. Трубы, до сих пор служившие ему верными проводниками, проходили под аркой, затем, примерно в трех метрах над его головой, разделялись и сбегали вниз по стенам, будто серебристые ребра. Когда-то здесь явно было полным-полно электронного оборудования: шиферно-серые тумбы высотой около метра, с вертикальными панелями радиаторов — эквивалент человеческих блоков процессорных модулей. Некоторые из них уже были здорово разъедены вакуумной эрозией. Их хрупкие сложнейшие внутренности превратились в труху, из мусора торчали лишь искореженные концы проводов. Почти половина потолка обрушилась, и образовавшаяся в результате этого груда обломков склеилась, превратившись в подозрительно вогнутую стену, как будто лавина вдруг замерла на полпути вниз. Если бы здесь когда-нибудь снова появилась сила тяжести, то вся эта груда тут же обрушилась бы вниз. Какая бы сила ни пронеслась здесь, когда хабитат разнесло на куски, она принесла с собой полный разгром.

«Возможно, это было сделано намеренно, — раздумывал он, — уж больно тщательно все уничтожено. Может быть, кто-то специально старался, чтобы здесь не сохранилось никакой информации?»

Маневровый ранец начал вращать его вокруг своей оси, давая возможность как следует оглядеться. Чуть дальше, около сводчатого прохода, виднелся потек той же вязкой коричневатой жидкости, которая сползала по стене вниз до тех пор, пока понижающаяся температура не превратила ее в полупрозрачную стеклянистую массу. Под ее поверхностью проглядывался какой-то правильной формы контур.

Джошуа подплыл поближе, стараясь не обращать внимания на ослабляющий эффект, который его искалеченные ноги оказывали на остальное тело. Несмотря на инъекцию транквилизаторов, у него разболелась голова и, еще проплывая вдоль коридора, он несколько раз замечал, что у него дрожат руки. Нейронаноника сообщила о падении его внутренней температуры на один градус. Он начал подозревать, что на его состоянии все больше сказываются последствия легкого шока. Когда он вернется в космоплан, ему, по-видимому, придется воспользоваться комплектом медицинской наноники, чтобы как можно скорее стабилизировать свое состояние. При этой мысли он улыбнулся. Когда! Он едва не забыл о Сэме и Октале.

К этому времени он оказался прямо над потеком замерзшей жидкости. Сейчас, с близкого расстояния, в ярком свете фонарей скафандра, он отчетливо видел характерные очертания одной из серых электронных тумб. Она была там, дожидаясь его — терпеливо дожидаясь на протяжении более чем двух с половиной тысяч лет, еще с тех пор, когда на первобытной невежественной Земле приколотили к кресту Иисуса, — идеально предохраненная бугристым льдом от предательского разрушения, захватившего все, что находилось в Кольце Руин. Каждый чип, каждый кристалл памяти только и ждали, чтобы их оживил поток электронов. Его Большой Удар!

Теперь ему оставалось только доставить находку на Транквиллити.

* * *

Когда Джошуа добрался до противоположного конца коридора, то в диапазоне связи не обнаруживалось ни малейшего следа человеческого присутствия, и все, что смог уловить его коммуникационный блок, так это обычные шорохи и треск излучения Мирчуско. После того, как он по коридору вернулся обратно и снова увидел Кольцо Руин, его охватила какая-то странная радость. Ведь к этому моменту его надежда почти растаяла. Но теперь он чувствовал, как в душе, несмотря на затуманивающие его мозг транквилизаторы, нарастает упрямая решимость.

С того места, где он стоял, не было видно ни космоплана, ни «Мадийра», поскольку коридор выходил наружу в четырнадцати метрах от края обломка — просто червоточинка в отвесной стене. Посмотрев вниз, он увидел под собой тридцатипятиметровый силиконовый обрыв. И ему по-прежнему не хотелось даже думать о силе, которая потребовалась, чтобы раскусить нечто столь толстое с такой же легкостью, с какой он раскусывал печенье.

Эта сторона оболочки была залита солнечным светом, бледно-лимонным сиянием, по которому то и дело пробегали тени проплывающих мимо обломков Кольца. Его блок инерционной ориентации посылал ему в мозг вектор нужного направления — теплого оранжевого цвета трубу, уходящую куда-то в глубины Кольца. Он датавизировал траекторию в маневровый ранец, и двигатели тут же запульсировали, мягко унося его прочь от прохода по воображаемой трубе.

Он ждал до тех пор, пока не оказался в полутора километрах от скрывающего его обломка, и только тогда изменил направление пролета, повернув под острым углом к первоначальному курсу в сторону солнца. Двигатели работали непрерывно, ускорение нарастало. Что он теперь делал, так это наращивал орбитальную высоту по отношению к Мирчуско. Большая высота даст ему более долгий орбитальный период. Когда он наконец остановился, то все еще находился на орбите с тем же углом наклона, что и «Мадийр», и обломок оболочки, но только на пять километров выше. Находящиеся на более низкой, а следовательно, и более скоростной орбите корабль и обломок начали его обгонять.

Теперь он их даже не видел. Пять километров частиц Кольца были столь же надежной защитой, что и экранирующее излучение военной установки. Нейронаноника продолжала посылать ему графическую схему окружающего пространства, на которой обломок оболочки — его единственная тонкая связь со спасением — был окружен красным кружком. Ему еще никогда не приходилось так удаляться от космоплана, и никогда еще он не чувствовал такого болезненного одиночества.

Коммуникационный блок его скафандра начал улавливать обрывки датавизированных переговоров Сэма и Октала — невразумительные взрывы цифрового кода, отдававшиеся в ушах забавным эхом. Он был рад возможности отвлечься, пытаясь с помощью своей нейронаноники дешифровать сигналы. Его Вселенная, казалось, наполнилась цифрами, галактическими созвездиями бесцветных чисел, извивающихся и ускользающих, в то время как он вводил одну декодирующую программу за другой, пытаясь отыскать закономерности.

— …ни единого шанса. Он приспособлен в основном для посадки, и трудно сказать, что… на планете. Термоиндуктор только нагреет… — Это был датавиз Октала, переданный коммуникационным блоком его скафандра. Что ж, достаточно логично, поскольку он был моложе — всего пятьдесят два. А Сэм тем временем удобно расположился в «Мадийре», приказывая своему младшему напарнику забрать что возможно из космоплана.

Джошуа почувствовал, что немного озяб. Холод окружающего газовый гигант пространства уже начал проникать даже сквозь скафандр ЛГПИ.

Датавиз Сэма:

— …на хвосте, где баки… мало-мальски крупное должно быть…

Датавиз Октала:

— …уже здесь. Вижу какой-то крепеж, наверное он… вряд ли служит…

Они то пропадали, то снова возникали, переговариваясь, огрызаясь друг на друга. Сэм, похоже, был уверен в том, что Джошуа что-то нашел. Все это походило на кошмарный сон наяву, а тем временем «Мадийр» проплывал мимо него. Все происходящее казалось ему ужасно замедленным, как будто время вдруг неимоверно растянулось.

Мимо него проплыл кусок льда шириной в ладонь. В него вмерзла бирюзово-оранжевая рыбка. Вокруг ее длинного, похожего на клюв рта красовались три глаза, устремленные вперед, — как будто рыба, плывущая по вечному пути миграции, понимала, где находится. Он глядел, как она уплывает прочь, до тех пор, пока она не исчезла из виду, слишком измученный чтобы поймать ее и приобщить к находкам.

В сущности, он уже спал, когда инерционно-ориентирующая программа, предупредила его, что он находится невдалеке от «Мадийра». Двигатели маневрового ранца заработали, унося его по длинной сложной кривой, снова уменьшая его скорость и высоту, пристраивая его в хвост плывущему впереди «Мадийру».

Датавиз Октала:

— …ядерный резак тут не поможет, говорил же я тебе, что сраный люк из односвязанного углерода… Надо было слушать, упрямая ты жопа…

Датавиз Сэма:

— …засранец… найду его трупешник… ох и попляшу на его костях…

Маневровый ранец теперь нес Джошуа следом за «Мадийром», и корабль казался ему похожим на какое-то пушистое розовое пятно примерно в километре впереди, то и дело проглядывающее сквозь поток составляющих Кольцо частиц. После этого он еще немного снизил орбиту — на сей раз на несколько сотен метров — и орбитальная механика сама понесла его к кораблю с болезненной медлительностью.

Сближение происходило со стороны мертвой зоны корабля — конуса пространства, вершина которого находилась в двигательном отсеке. Все, что ему нужно было, — так это держаться так, чтобы двигательный отсек постоянно находился между ним и торчащими из отсека жизнеобеспечения датчиками. В этом случае они не смогут его засечь, учитывая еще и постоянное мельтешение составляющего Кольцо Руин мусора. Дополнительным его преимуществом было то, что они считали его погибшим. Поэтому они не будут искать такую мелочь, как его скафандр.

Последняя сотня метров была хуже всего. Быстрый скачок скорости, направивший его головой прямо в сдвоенные сопла двигательного отсека. Если они сейчас включат двигатель…

Джошуа скользнул между двумя колоколами сопел и закрепился между стойками распределения нагрузки. Двигатели в принципе были такими же, как и в его космоплане, хотя он и не смог бы назвать их марку. Рабочая жидкость (обычно углеводород) закачивалась в камеру сгорания, где нагревалась примерно до семидесяти пяти градусов по Кельвину колоссальным разрядом энергобатарей. Это была очень простая система с минимумом движущихся частей, практически никогда не выходящая из строя и дешевая в обслуживании. Мусорщикам больше ничего и не требовалось, поскольку от Транквиллити до Кольца Руин было буквально рукой подать. Джошуа попытался вспомнить, использует ли кто-нибудь ядерный реактор, и не смог.

Он полез по конструкциям, перебирая руками, стараясь не наступать на металл двигателей обожженными ногами. Кабели питания найти оказалось очень просто — они были толщиной с его руку. Он нашарил на поясе атомный резак. Десятисантиметровое лезвие переливалось всеми оттенками желтого и в тени корабля, казалось необычайно ярким. Перерезать кабели не составило ни малейшего труда.

Еще один недолгий подъем, и он оказался у топливных баков. Они были покрыты нольтермовой изоляцией. Он устроился у днища одного из баков и оторвал кусок изоляции. Металл бака отливал тусклым серебром и у основания плавно перетекал в кожух турбонасоса. Он пристроил термоиндуктор на одной из балок и приклеил его эпоксидной смолой, чтобы тот не соскользнул, а потом датавизировал в процессор несколько команд.

* * *

Десять минут спустя процессор включил термоиндукционное поле. Джошуа запрограммировал его на узкий луч в десять сантиметров шириной и три метра длиной. При этом три четверти луча проецировались внутри бака, испаряя жидкий углеводород. Началась конвекция, доставляющая в поле действия луча все больше жидкости. Внутреннее давление стало быстро расти, повышаясь до опасного уровня.

Металлический кожух бака не так легко поддавался нагреву. Его молекулярная структура оставалась прочной еще почти двадцать секунд — до тех пор, пока сама по себе тепловая энергия, сконцентрированная в таком небольшом объеме, не разорвала молекулярные связи. Металл размягчился и начал выпирать наружу, выталкиваемый непреодолимым давлением внутри.

В тесной кабине «Мадийра» Сэм Нивс, в голове которого начали истошно вопить тревожные датавизированные сигналы, в ужасе выпучил глаза. Перед его мысленным взором развернулась сложная схема устройства корабля, на которой отчаянно полыхали красным топливные секции. Аварийные программы безопасности отправили в двигательный отсек целый поток двоичной информации. Но давление по-прежнему неуклонно росло.

«Но не могли же неполадки возникнуть просто так, на ровном месте, — вдруг сообразил он. — Причина явно была в чем-то другом. Должно быть, баки подверглись мощному энергетическому воздействию. Беда пришла извне. Это диверсия».

— Джошуа! — в бессильной ярости взревел он.

Проработав на максимальной мощности двадцать пять секунд, электронная матрица термоиндуктора истощилась. Поле исчезло. Но свое дело оно сделало.

Вздувшийся на боку топливного бака пузырь светился ярким кораллово-розовым светом. И наконец, верхняя его часть лопнула. Из нее рванулся фонтан кипящего газа, мгновенно заливший всю двигательную секцию. Термоизоляцию сорвало, и она, крутясь, унеслась прочь. Сложные металлоконструкции и тончайшие электронные устройства плавились, разбрызгивая во все стороны фонтанчики обжигающих капелек. Под воздействием реактивного воздействия вырывающейся из бака струи газа «Мадийр» рванулся вперед, начав медленно вращаться вокруг продольной оси.

— Вот дерьмо! — вырвалось у Сэма. — Октал, Октал, ради Христа, возвращайся скорее!

— Чего еще?

— Это Джошуа, он исхитрился нам нагадить. Давай обратно, и в темпе. Двигатели не могут удержать корабль на месте.

Еще продолжая говорить, он уже видел по поступающим в голову ориентировочным данным, что двигательные кластеры проигрывают битву, не будучи в силах удержать корабль. Он попытался активировать главные двигатели — только их мощности хватило бы для компенсации грубого толчка лопнувшего топливного бака. Мертвы.

Программа медицинского мониторинга нейронаноники отрегулировала его кардиостимулятор, успокаивая бешено колотящееся от ужаса сердце. В голове шумел адреналин.

Датчики и приборы управления двигателями невероятно быстро сдавали. Обширные участки схемы в его голове к этому времени утонули в зловещей черноте. Носовые оптические датчики показывали надвигающуюся громаду обломка оболочки хабитата.

Джошуа наблюдал за происходящим из относительно безопасного места, спрятавшись за крупным обломком метрах в трехстах от корабля. «Мадийр» начал кувыркаться, как самая большая на свете барабанная палочка. Из его кормовой части вырывался искрящийся поток газа, растягивающийся в пространстве чуть колышущейся дугой.

— Мы сейчас врежемся! — датавизировал Сэм Нивс.

Крутящийся «Мадийр» поравнялся с космопланом. У Джошуа похолодело в груди. Но корабль Сэма благополучно полетел дальше, прямо к гигантскому обломку. Джошуа затаил дыхание.

Столкновение было неизбежным, совершенно неизбежным. Но корабль спасло то, что он вращался. «Мадийр» перевалил через самый край обломка так, будто оттолкнулся от него шестом. Его модуль жизнеобеспечения прошел всего в каких-нибудь пяти метрах от поверхности. Если бы он врезался в обломок на такой скорости, то разлетелся бы как стеклянный.

Джошуа перевел дух, чувствуя, как постепенно спадает напряжение, не оставлявшее его все последние минуты. Они, конечно, заслуживали смерти, но это ведь просто вопрос времени. А у него были другие, более неотложные дела. Например, ему нужно было удостовериться, что он выживет. Где-то на задворках его сознания призрачно пульсировали обгоревшие ноги. Нейронаноника сообщала ему, что в крови нарастает количество токсинов, возможно, являющихся побочным продуктом разложения обгоревших тканей.

«Мадийр» уносился все дальше, глубже погружаясь в Кольцо Руин. Вот он уже на двести метров дальше обломка. Фонтан газа стал гораздо слабее.

Из-за обломка вдруг появилось жемчужно-белое пятнышко и устремилось следом за кораблем. Октал, отчаянно боящийся остаться один на один с космопланом, который он не в состоянии открыть. Если бы у него хватило ума успокоиться и подумать, он мог бы и повредить космоплан Джошуа.

«Благодари судьбу за ее маленькие милости», — сказал себе Джошуа.

Маневровый ранец вынес его из укрытия за булыжником. Запасы газа упали до пяти процентов. Только-только чтобы вернуться к космоплану. Впрочем, даже если бы ранец был совершенно пуст, он все равно бы что-нибудь да придумал. Что угодно. Сегодня он был баловнем судьбы.

5

Квинн Декстер как идиот ждал какого-нибудь толчка, ждал, когда ледяная пустота моргнет, давая тем самым понять, что перелет и в самом деле позади. Но, разумеется, ничего подобного не случилось. Один из техников запихнул его в похожую на гроб ноль-тау камеру, одну из тысяч громоздившихся одна над другой в колоссальном отсеке жизнеобеспечения, предназначенного для перевозки колонистов корабля. Незнакомый с невесомостью и с отвращением относящийся к дезориентирующему головокружению, которое вызывало любое движение, Квинн послушно позволил обращаться с собой, как с самым обычным грузом. Обхвативший его шею специальный подавляющий мозговую активность воротник сделал все мысли о возможном бегстве просто жалкой фантазией.

До того самого момента, когда крышка камеры мягко закрылась над ним, он все еще отказывался верить в происходящее, отчаянно цепляясь за надежду, что Баннет обратится к кому надо и вытащит его. У Баннет были просто колоссальные связи в Канадском филиале администрации Терцентрала. Одно ее слово, один кивок, и он снова будет свободен. Но нет. Этого не произошло. Похоже, Квинн оказался для нее недостаточно важной птицей. В эдмонтонском аркологе были сотни никому не нужных мальчишек и девчонок, которые даже сейчас позавидовали бы ему и которым больше всего на свете хотелось бы оказаться на его месте, которые стремились завоевать внимание Баннет, оказаться в ее постели, заслужить ее улыбку, получить место в иерархии секты Несущего Свет. Юнцы с яркими индивидуальностями, куда более стильные, чем Квинн. Юнцы, которые предпочли бы прохаживаться с важным видом, чем потеть, доставляя в Эдмонтон груз Баннет, состоящий из какой-то странной, подавляющей личность наноники. Которые никогда не совершили бы такой глупости, как попытка убежать, когда их остановила бы полиция на станции вак-поезда.

Даже полиция посчитала, что Квинн сошел с ума, раз решился на такое, и со смехом доставила его корчащееся в конвульсиях от разряда парализатора тело в эдмонтонский Дворец Правосудия. Упаковка, разумеется, самоуничтожилась, разрушительная вспышка энергии превратила нанонику в бессмысленную мешанину молекул. Полиция не смогла доказать, что он перевозил что-то нелегальное. Но обвинение в сопротивлении при аресте оказалось для властей достаточно веской причиной, чтобы выписать ордер на принудительное переселение.

Квинн даже попытался показать занимавшемуся им члену экипажа тайный знак секты — перевернутый крест, — так сильно стиснув пальцы, что аж костяшки побелели. «Помоги мне!» Но тот то ли не заметил, то ли не понял. Интересно, а есть ли вообще там, среди звезд, секты Братьев Света?

Крышка камеры закрылась.

Баннет на него совершенно наплевать, вдруг с горечью осознал Квинн. Брат Божий, и это после всей той верности, которую он проявлял по отношению к ней! Этот омерзительный секс, которым она требовала с ней заниматься. «Милый мой светик», — ворковала она, когда он входил в нее или она входила в него. Та боль, которую он с гордостью терпел на ритуале инициации, когда его производили в сержанты-помощники. Тяжкие часы, проведенные им в занятиях самым тривиальным делом секты, — помощью в рекрутировании своих собственных друзей, подлым преданием их в руки Баннет. Даже его молчание после ареста, избиение, которому он подвергся в полиции. И все это, как выяснилось, не имело для Баннет ни малейшего значения. Он сам не имел для Баннет ни малейшего значения. Это было неправильно.

После многих лет, в течение которых он болтался как самый обычный беспризорник, только в секте он понял, чем является на самом деле: животным, чистым и простодушным. То, что они сделали с ним, то, что они заставляли его делать с другими, было освобождением, выпусканием на волю змееподобного чудовища, которое таилось в душе каждого человека. Познать свою истинную сущность было просто замечательно. Понять, что он может поступать с другими как угодно просто потому, что ему так хочется. Восхитительный образ жизни.

Это заставляло тех, кто стоял ниже его по иерархической лестнице, подчиняться — из страха, из уважения, из восхищения. Он был больше чем просто руководителем их секции, он был их спасителем. Так же, как Баннет была спасительницей его самого.

Но теперь Баннет бросила его, поскольку Баннет решила, что он слабак. Или может быть потому, что Баннет была известна его истинная сила, сила его убежденности. В секте было крайне мало людей, столь преданно поклоняющихся Ночи, как Квинн. Может быть, она распознала в нем угрозу для себя?

Да. Это, пожалуй, больше похоже на правду. Наверное, это и есть истинная причина. Все боялись его, его чистоты. И Брат Божий свидетель, они были правы.

Крышка камеры открылась.

— Ну, я тебя еще достану, — прошептал Квинн Декстер сквозь стиснутые зубы. — Чего бы мне это ни стоило, я доберусь до тебя. — Перед глазами его возникла картина: Баннет, насилуемая ее собственной, подавляющей личность наноникой, блестящие черные волокна прокладывают себе путь сквозь кору ее мозга, с отвратительной жадностью проникая в обнаженные синапсы. А у Квинна в распоряжении все командные коды, с помощью которых он сможет превратить всемогущую Баннет в марионетку из плоти и крови. Но осознающую, всегда осознающую то, что ее заставляют делать. Да!

— Ах, вот как! — насмешливо произнес чей-то грубый голос. — Ну, тогда, испробуй-ка вот этого, приятель.

Квинн вдруг почувствовал, как ему в позвоночник впивается докрасна раскаленная игла. Он вскрикнул больше от неожиданности, чем от боли, а спина его отчаянно изогнулась, вышвыривая его из камеры.

Хохочущий техник успел перехватить Квинна прежде, чем тот врезался головой в сетчатую переборку в трех метрах от камеры. Это был совсем не тот человек, который помещал его в камеру всего несколько секунд назад. Дней назад. Недель…

«Брат Божий, — спохватился Квинн. — Сколько же прошло времени?» Он ухватился за сетку потными пальцами, прижимаясь лбом к прохладному металлу. Они все еще были в невесомости. Его желудок колыхался как студень.

— Ты набиваешься на неприятности, ивет? — спросил техник.

Квинн слабо помотал головой.

— Нет.

При одном воспоминании о боли у него задрожали руки. «Брат Божий, как же было больно». Он боялся, что столь сильное нервное потрясение могло повредить его импланты. Это было бы настоящей иронией судьбы — протащить их сюда только затем, чтобы здесь их лишиться. Два нанокластера, которыми снабдила его секта, были лучшими в своем роде, высококачественными и очень дорогими. Оба они остались незамеченными в ходе стандартного сканирования тела, устроенного ему полицейскими там, на Земле. И прекрасно, поскольку наличие кластера-имитатора биолектрического поля сразу обеспечило бы ему отправку на тюремную планету.

То, что ему доверили кластеры, было еще одним доказательством веры секты в него, в его способности. Копировать чье угодно биоэлектрическое поле с тем, чтобы получить возможность пользоваться кредитным диском человека, неизбежно означало необходимость после этого избавиться от ограбленного таким образом человека. Более слабые члены секты постарались бы увильнуть от такого задания. Только не Квинн. За последние пять месяцев он использовал устройства на семнадцати людях.

Быстрая проверка статуса показала, что оба кластера по-прежнему работоспособны. «Брат Божий не покинул меня — во всяком случае, окончательно».

— Ну и умница. Тогда пошли. — Техник схватил Квинна за плечо и поплыл вдоль сетки, рассеянно подгребая свободной рукой.

Большинство камер, мимо которых они проплывали, были пустыми. По другую сторону сетки Квинн видел очертания множества других камер. Кругом царил полумрак, и в свете тусклых ламп все предметы отбрасывали длинные серые тени. Оглядываясь вокруг, Квинн начал понимать, как, должно быть, чувствует себя муха, ползя внутри вентиляционной трубы.

После модуля жизнеобеспечения они проплыли пару длинных коридоров. Мимо них проплывали другие члены экипажа и колонисты. Одна семья сгрудилась вокруг плачущей четырехлетней девочки. Она мертвой хваткой вцепилась в поручень. И никакие уговоры родителей не могли заставить кроху отпустить его.

Сквозь шлюз они попали в длинное цилиндрическое помещение с несколькими сотнями кресел; почти все кресла были заняты. «Космоплан», — сообразил Квинн. Он покинул Землю с Бразильской орбитальной башни, после десятичасового путешествия в битком набитой кабине лифта с двадцатью пятью другими принудительно переселяемыми. Ему неожиданно пришло в голову, что он даже не знает, где находится. За все пятьдесят секунд оглашения приговора об этом не было сказано ни полслова.

— Где мы? — спросил он техника. — У какой планеты?

Тот как-то странно взглянул на него.

— У Лалонда. Разве тебе не сказали?

— Нет.

— Вот так так. Что ж, могло быть и хуже, поверь. Лалонд — это евро-христианский этнос, заселение началось около тридцати лет назад. Кажется, здесь есть и поселение Тиратка, но в основном живут люди. Все будет в порядке. И послушайся моего совета, постарайся не злить иветовского надзирателя.

— Хорошо. — Он боялся спрашивать, что такое Тиратка. По всей видимости, какие-то чужаки. При этой мысли он вздрогнул: «Он, человек, который на Земле никогда не покидал пределов аркологов или кабин вак-поездов. А теперь они хотят, чтобы он жил под открытым небом с какими-то говорящими животными. Брат Божий!»

Техник провел Квинна в хвост космоплана, затем снял с него воротник и велел ему найти свободное кресло. В самом конце сидела группа примерно из двадцати человек, большинство которых были еще совсем подростками. Все они были одеты в те же самые тускло-серые комбинезоны, какой выдали и ему. На рукавах красовались алые буквы «ПП». Беспризорники. Квинн не перепутал бы их ни с кем. Для него это было все равно что смотреться в зеркало, отражающее прошлое. Такие же, как он сам всего год назад, до того, как присоединился к Братьям Света, и до того, как его жизнь приобрела хоть какой-то смысл.

Квинн приблизился к ним, как бы невзначай сложив пальцы перевернутым крестом. Никто не ответил. Ну, что ж. Он пристегнулся к креслу рядом с необычайно бледным парнем с коротко стриженными рыжими волосами.

— Джексон Гейл, — представился сосед.

Квинн молча кивнул и пробормотал свое имя. На вид Джексону Гейлу было лет девятнадцать-двадцать. Его поджарое тело и презрительное выражение лица выдавали в нем уличного бойца, физически крепкого и простодушного. «Интересно, — подумал Квинн, — что же он такого натворил, что его выслали?»

Включилась система оповещения и возвестила, что они отстыкуются через три минуты. Колонисты, занимающие первые ряды, радостно зашумели. Кто-то заиграл на минисинте. Веселая мелодия действовала Квинну на нервы.

— Козлы, — заметил Джексон Гейл. — Ты только посмотри, ведь они просто ждут не дождутся когда туда попадут. Они и в самом деле верят во всю эту лапшу насчет Новых Границ, которую навешала им на уши компания по освоению планет. А нам придется остаток жизни провести с этими тупыми ублюдками.

— Только не мне, — машинально заметил Квинн.

— Вот как? — усмехнулся Джексон. — Если ты так богат, то почему же не дал на лапу капитану, чтобы он сбросил тебя на Кулу или на Новой Калифорнии?

— Я небогат. Но оставаться здесь не намерен.

— Ну да, правильно. После того, как отработаешь свое, ты собираешься поступить как какой-нибудь торгаш. Что ж, верю. Лично же я, например, собираюсь сидеть тише воды ниже травы. Ну, то есть, если не удастся попасть на отработку на ферму. — Он подмигнул. — У этой деревенщины бывают прехорошенькие дочки. И им так чертовски одиноко на этих крошечных затерянных в глуши фермах. Через некоторое время они начинают смотреть на ребят вроде нас с тобой куда с большей симпатией, чем раньше. Может, ты еще и не обратил внимания, но среди иветов почти нет баб.

Квинн непонимающе уставился на него.

— Отработка?

— Ну да, отработка. Твой приговор, приятель. А ты что же, думал, на планете они нас сразу так и отпустят на все четыре стороны?

— Мне ничего не говорили, — сказал Квинн. Он чувствовал, как душу начинает охватывать отчаяние, разверзается черная бездна. Только теперь он начал понимать, насколько плохо он представлял себе мир за пределами арколога.

— Слышь, ты, похоже, кому-то сильно насолил, — заметил Джексон. — Наступил на больную мозоль какому-нибудь политикану, да?

— Нет. — «Нет, не политикану, а кое-кому похуже и бесконечно более тонко действующему». Он смотрел, как из шлюза появляется последняя семья колонистов — та самая, с перепуганной четырехлетней девочкой. Сейчас ее ручонки крепко обхватывали шею отца, и она все еще плакала. — Так что за отработка нам предстоит?

— Короче, когда мы окажемся внизу, ты, я и другие иветы начнут тянуть десятилетнюю каторгу. Понимаешь, Компания Освоения Лалонда оплатила нашу доставку с Земли, и теперь мы эти деньги должны отработать. Поэтому лучшие годы жизни мы проведем, убирая дерьмо за этими колонистами. Общественно-полезный труд — так они это называют. Но, в принципе, мы самые настоящие заключенные, Квинн, вот кто мы такие. Мы строим дороги, валим лес, чистим выгребные ямы. Все что угодно, делаем всю грязную работу за колонистов. Работаем там, где скажут, жрем, что дадут, носим, что им не жалко, и все это за паршивые пятнадцать лалондских франков в месяц, что составляет около пяти фьюзеодолларов. В общем, добро пожаловать в пионерский рай, Квинн.

* * *

Космоплан макбоинг БДА-9008 был машиной без особых удобств, созданной для работы на сельскохозяйственных планетах, находящихся на первом этапе заселения, — в отдаленных базовых колониях, где ощущается дефицит запасных частей, а техническое обслуживание производится руками всякого отребья или неопытных юнцов, отрабатывающих свой первый контракт. Это была прочная дельтовидная конструкция длиной семьдесят пять метров и с размахом крыльев в шестьдесят метров, построенная в новокалифорнийском астероидном поселении. В пассажирском отсеке не было иллюминаторов, только перед глазами пилота была прозрачная изогнутая полоса. Фюзеляж из термостойкого боро-бериллиевого сплава в резком свете звезды Ф-типа, находящейся на расстоянии сто тридцать два миллиона километров, отливал тусклым серовато-белым цветом.

Когда корабль отстыковался, из переходного шлюза вырвались призрачные струйки мутноватого газа. Причальный тамбур убрался внутрь корпуса, и космоплан свободно завис рядом с большим кораблем.

Пилот врубил маневровый двигатель, медленно отходя от сплошного корпуса огромного звездолета. Издали макбоинг напоминал мотылька, удаляющегося от футбольного мяча. Когда дистанция между ними достигла пятисот метров, второй, уже более долгий выхлоп двигателей направил корабль по нисходящей дуге вниз, к поверхности ожидающей его планеты.

Лалонд был миром, который можно было назвать землеподобным лишь с большой натяжкой. При небольшом наклоне оси и неуютной близости к яркому светилу климат планеты был в основном жарким и влажным, здесь царило вечное тропическое лето. Из шести континентов только Амариск, находящийся в южном полушарии, был открыт для заселения осваивавшей планету компанией. В экваториальной зоне люди могли существовать только в терморегулируемых скафандрах. Единственный северный полярный континент Вайман постоянно сотрясали жестокие бури, поскольку по всему его периметру круглый год сталкивались теплые и холодные атмосферные фронты. Полурастаявшие полярные шапки занимали лишь пятую часть поверхности, нормальной для землеподобных планет.

Космоплан плавно вошел в атмосферу. От трения о воздух передние кромки крыльев засветились темно-вишневым цветом. Внизу промелькнул океан — мирная лазурная гладь, испещренная архипелагами вулканических островов и крошечных коралловых атоллов. Девственно-чистые облака, порожденные неослабевающей жарой, клубились в небе, занимая почти половину видимого пространства. Вряд ли где-нибудь на Лалонде случался хоть один день, когда не было бы той или иной формы дождя. Это явилось одной из причин того, что осваивавшая компания ухитрилась привлечь средства на ее освоение. Постоянная жара и влажность были идеальным климатом для некоторых типов растений, радующих фермеров-колонистов буйным ростом и высокими урожаями.

К тому времени, когда макбоинг снизил скорость до околозвуковой, он уже миновал облачный слой и направился к западному побережью Амариска. Лежащий впереди континент занимал более восьми миллионов квадратных километров, простираясь от болотистых равнин западного побережья до длинного хребта складчатых гор на востоке. Под полуденным солнцем он отливал ярко-зеленым цветом — настоящая страна джунглей, прерываемых степями на юге, где температура снижалась до субтропической.

Вода в море под космопланом была грязной, замутненной коричневатой жижей, пояс которой вытягивался на семьдесят, а то и все восемьдесят километров в открытое море от болотистых берегов. Огромное грязное пятно отмечало устье Джулиффа, реки, проходившей по континенту около двух тысяч километров и являвшейся путем к опоясывающим восточное побережье предгорьям. Сеть притоков была так обширна, что могла бы соперничать с земной Амазонкой. Как раз поэтому компания выбрала именно это место для столицы планеты (и единственного города на ней вообще), Даррингема.

Макбоинг пронесся над прибрежными болотами, выпуская шасси и устремляясь носом на посадочную полосу, начинающуюся в тридцати километрах впереди. Единственный космопорт Лалонда был расположен в пяти километрах от Даррингема. Он представлял собой отвоеванное у джунглей пространство с одной-единственной взлетно-посадочной полосой из металлических решеток, центром контроля полетов и десятью ангарами из выцветших на солнце эзистаковых панелей.

Космоплан с визгом коснулся колесами земли. Когда бортовой компьютер включил тормоза, из-под колес повалил жирный дым. Нос опустился, и машина, прокатившись еще немного, остановилась, а затем медленно двинулась к ангарам.

* * *

Чужая планета. Новое начало. Джеральд Скиббоу, наконец, оставил позади спертый воздух космоплана, благоговейно оглядываясь вокруг. И едва увидев плотную стену диких джунглей, окружающих космопорт по периметру, понял, что правильно сделал, отправившись сюда. Он обнял свою жену Лорен, и они начали спускаться по трапу.

— Черт, ты только погляди! Деревья, самые настоящие чертовы деревья. Миллионы деревьев. Миллиарды! Целая планета деревьев! — Он глубоко вздохнул. Это было не совсем то, чего он ожидал. Воздух здесь был таким плотным, что его, казалось, можно резать ножом, а оливково-зеленый комбинезон мгновенно пропитался потом. В воздухе чувствовался чуть сернистый запах гниения. Но, черт побери, это был натуральный воздух, воздух, который не был пропитан промышленными загрязнениями семи столетий. И только это имело значение. Лалонд был страной мечты, ставшей реальностью, совершенно ничем не изгаженной, миром, где дети могут добиться чего угодно, если захотят.

Мэри спускалась по трапу вслед за ними. Ее хорошенькое личико было немного надуто, а носик сморщился, уловив запах джунглей. Но даже это его не беспокоило. Ей было всего семнадцать лет, а когда тебе семнадцать, все в жизни кажется не таким, как надо. Еще пара лет, и она перерастет это.

Его старшая дочь, Паула, которой было девятнадцать, благодарно озиралась вокруг. Ее новый муж Фрэнк Кава стоял рядом с ней, бережно обнимая жену за плечи и улыбаясь открывшемуся перед ними виду. Сейчас они оба переживали момент осознания, особенный для них обоих. Фрэнк был тем, кем должен был быть, — идеальным зятем. Он не боялся тяжелой работы. Любое хозяйство с Фрэнком в качестве партнера было просто обречено на процветание.

Площадка перед ангаром была из утрамбованной каменной крошки. Повсюду виднелись лужи. Трое усталых чиновников Компании Освоения у подножья трапа собирали регистрационные карточки прибывших и тут же пропускали их через процессорный блок. Как только обработка данных заканчивалась, каждому иммигранту вручалось удостоверение гражданина Лалонда и кредитный диск Компании, на котором все их террацентральные сбережения уже были конвертированы в лалондские франки — замкнутую валюту, совершенно бесполезную где-либо еще в Конфедерации. Джеральд знал, что это произойдет. Во внутреннем кармане у него был кредитный диск Юпитерианского банка, на котором имелось три с половиной тысячи фьюзеодолларов. Получив новое удостоверение и диск, он кивнул, и чиновник направил его в похожий на пещеру ангар.

— Вообще-то могли бы все организовать и получше, — пробормотала Лорен, у которой от жары раскраснелись щеки. Чтобы получить новые карточки, им пришлось простоять в очереди пятнадцать минут.

— Уже хочешь вернуться? — подколол ее Джеральд. Он разглядывал свое удостоверение о гражданстве и улыбался.

— Нет, ведь ты же наверняка останешься. — В глазах улыбка, но в голосе нет убежденности.

Джеральд ничего не заметил.

В ангаре они присоединились к ожидающим там пассажирам, прибывшим предыдущим рейсом космолета. Чиновник КОЛ тут же объявил их всех Переселенческой группой номер семь. Представительница местного Земельного комитета сообщила, что через два дня прибудет судно, которое развезет их по отведенным участкам. А до его отхода они будут ночевать в общежитии для переселенцев в Даррингеме. И до города им придется идти пешком. Правда, при этом она пообещала, что для маленьких детей пришлют автобус.

— Па! — сквозь зубы прошипела Мэри, а из толпы раздались стоны.

— Что? У тебя что — ног нет? Ты же половину времени в своем клубе проводила в спортзале.

— Но ведь это просто для поддержания формы, — возразила она. — А тут — каторжный труд в сауне.

— Придется привыкать.

Мэри уже хотела было ответить какой-то колкостью, но осеклась, увидев выражение его лица. Она обменялась чуть обеспокоенным взглядом с матерью, затем согласно пожала плечами.

— О'кей.

— А как насчет нашего барахла? — спросил кто-то у чиновницы.

— Иветы выгрузят его с космоплана, — ответила она. — Потом грузовик доставит его в город, а когда придет судно, багаж отправится вместе с вами.

Когда колонисты двинулись по направлению к городу, пара служащих космопорта организовала из Квинна и остальных иветов рабочую бригаду. Так что первым знакомством с Лалондом для него стали два часа выгрузки запечатанных композитных контейнеров из грузового трюма космоплана и погрузки их на грузовики. Это была тяжелая работа, и все иветы разделись до трусов, но с точки зрения Квинна никакой разницы не было, поскольку пот как будто покрыл его кожу сплошным слоем. Один из служащих сказал им, что сила притяжения на Лалонде чуть меньше земной. Но он и этого тоже не чувствовал.

Поработав с четверть часа, он заметил, что служащие отошли подальше и укрылись в тени ангара. Никто не беспокоился о иветах.

Совершили посадку еще два макбоинга БДА-9008, привезя очередную партию колонистов с находящегося на орбите звездолета. Один из космолетов снова улетел, унося на борту служащих Компании, которым предстояло занять пустующие камеры. Они возвращались домой, поскольку сроки их контрактов истекли. Квинн остановился и некоторое время наблюдал, как большой темный дельтовидный силуэт исчезает в небе, уходя на восток. Это зрелище наполнило его душу черной завистью. И по-прежнему никто не обращал на него никакого внимания. Он мог сбежать, прямо здесь и сейчас, убежать прочь в эти ужасные бескрайние дикие джунгли, начинающиеся сразу за периметром. Но если бы он и хотел куда-нибудь сбежать, то как раз в аэропорт, а не из него, и к тому же прекрасно представлял, как отнеслись бы фермеры к беглому ивету. Может у него и хватило глупости попасться и быть высланным, но уж такой глупости он точно не совершит. Негромко чертыхаясь себе под нос, он взял из трюма макбоинга очередную композитную коробку с плотницкими инструментами и понес ее к грузовику.

К тому времени когда иветы закончили разгрузку и отправились в долгий путь до Даррингема, с запада надвинулись тучи, принеся с собой теплый моросящий дождь. Квинна нисколько не удивило то, что его серый комбинезон на поверку оказался не водонепроницаемым.

* * *

Офис управляющего Департаментом Регистрации Иммигрантов Лалонда находился в административном блоке, пристроенном к центру контроля полетов космопорта. Длинный параллелепипед из эзистаковых панелей на металлическом каркасе. Он был смонтирован двадцать пять лет назад, когда начали прибывать первые колонисты, и по его аскетическому виду было ясно, насколько он стар.

«На Лалонде даже и мечтать не приходилось о том, чтобы возводить административные здания из программируемого силикона», — мрачно думал Дарси. Эти производимые на Луне здания обладали хотя бы минимумом удобств. Среди плохо финансируемых проектов колоний проект Лалонда был самым дешевым. Правда, в офисе был кондиционер, питавшийся от солнечных батарей, так что температура в помещении была значительно ниже, чем снаружи, но влажность оставалась такой же.

Дарси сидел на кушетке, разбирая регистрационные карточки, сданные последней партией переселенцев в обмен на гражданство и кредитные диски КОЛ. Корабль привез пять с половиной тысяч неудачников, мечтателей и преступников, чтобы выпустить их здесь на свободу и дать возможность загубить еще одну планету во имя благородной идеи. После шестидесяти лет в эденистском разведуправлении Дарси просто не мог думать об адамистах как-нибудь по-другому. «И они еще считают себя нормальными, — с кривой улыбкой подумал он, — а меня считают безбожным уродом».

Он ввел в процессорный блок данные с очередной карточки, бросив мимолетный взгляд на голограмму. Довольно симпатичный парень двадцати одного года, лицо невозмутимое, но глаза полны страха и ненависти. Квинн Декстер, принудительно перемещенный. Процессорный блок, лежащий у него на коленях, никак не отреагировал на имя.

Карточка отправилась в растущую кучу. Дарси взял следующую.

— Вы никогда не рассказывали об этом, — сказал сидящий за своим столом Нико Фрайхаген, — но все же интересно, что вы, ребята, пытаетесь найти?

Дарси поднял глаза. Нико Фрайхаген был секретарем Департамента Регистрации Лалонда — довольно звучный титул для человека, который по существу был всего лишь клерком одного из отделов администрации губернатора. Ему было под шестьдесят; природа наделила его суровой славянской внешностью, двумя подбородками и мягкими редеющими волосами. Дарси подозревал, что его предки имели мало общего с генинженерией. Этот неряшливый гражданский служащий сейчас тянул через трубочку какое-то привозное пиво, наверняка стянутое из багажа какого-нибудь ничего не подозревающего будущего фермера. Персонал космопорта неплохо наживался, обирая новых колонистов. Нико Фрайхаген был важным звеном этой аферы, поскольку регистрационные карточки содержали и перечень имущества колонистов.

Готовность зашибить денег «по быстрому» сделала его идеальным агентом оперативников-эденистов. Всего за пятьсот фьюзеодолларов в месяц Дарси и его напарница Лори получали возможность ознакомиться с данными на иммигрантов, при том, что для этого им не нужно было получать доступ к банкам данных колонии.

Сведений об иммигрантах было немного. Компания Освоения Лалонда не слишком беспокоилась, что представляют из себя переселяющиеся на планету люди, если они платили за перевозку и регистрацию. Компания не начнет выплачивать дивиденды еще и через сто лет, когда население вырастет до ста миллионов и появится промышленная экономика, которой предстоит заменить первоначальную аграрную. Планеты всегда были долгосрочными вложениями. Но Дарси и Лори продолжали просеивать данные. Рутинная процедура. Кроме того, кто-нибудь может оказаться беспечным.

— А с чего это ты вдруг заинтересовался? Может, тебя кто-нибудь расспрашивал? — осведомилась сидящая на другом конце кушетки Лори. Семидесятитрехлетняя женщина с гладкими рыжими волосами и круглым лицом выглядела раза в два моложе Нико Фрайхагена. Как и Дарси, она не отличалась характерным для эденистов ростом, что и делало их идеальной парой для разведдеятельности.

— Да нет, — отмахнулся Нико Фрайхаген своей пивной трубочкой. — Просто вы занимаетесь этим вот уже три года, а может, и еще три года до этого. И явно не просто ради денег. Я ведь знаю, что для вашего брата они ничего не значат. Нет, тут все дело как раз в том, сколько времени вы па это гробите. Именно это и означает, что вы ищете какую-то очень важную птицу.

— Не совсем, — сказала Лори. — Мы ищем не какого-то конкретного человека, а скорее человека определенного типа.

— Неплохо, — безмолвно заметил ей Дарси.

— Будем надеяться, что он этим удовлетворится, — ответила она.

Нико Фрайхаген сделал глоток пива.

— И какого же именно типа?

Дарси поднял свой персональный процессорный блок.

— Профиль заложен вот сюда и доступен только тем, кому необходимо знать. Как думаешь, Нико, тебе необходимо это знать?

— Нет, просто любопытно. А то ходят разные слухи, вот и все.

— Что за слухи, Нико?

Нико Фрайхаген бросил взгляд в окно офиса, наблюдая за тем, как бригада иветов разгружает макбоинг БДА-9008.

— Да поговаривают, будто в верховьях в округе Шустер пропало несколько поселенцев на паре ферм. Причем шерифы так и не смогли найти ни малейших следов, ни признаков борьбы, ни тел. Просто пустые дома.

— Где, черт побери, находится округ Шустер? — спросила Лори.

Дарси справился у биотех-процессора своего блока. В голове у него возникла карта бассейна притоков Джулиффа. Округ Шустер светился мягким янтарным цветом — широко раскинувшееся приблизительно прямоугольной формы пятно, выходящее к берегу реки Кволлхейм, одного из сотен притоков большой реки.

— Как и сказал Нико, это в верховьях. Более чем в тысяче километров отсюда. Район, который только открывается для заселения.

— Может, какое-то крупное животное? Кроколев или даже что-то такое, чего не смогли обнаружить группы экологического анализа?

— Все может быть. — Но Дарси было трудно заставить себя поверить в это.

— Так какие же слухи ходили насчет этого, Нико? Что люди-то говорят?

— Да говорят-то немного, просто мало кто об этом вообще знает. Губернатор хотел, чтобы это осталось в тайне, — боялся, что фермеры-тиратка окажутся недовольны. Там ведь есть и их фермы, в саванне, граничащей с графством Шустер. Ну, вот он и подумал, что вину могут возложить на них, поэтому шериф округа даже не стал составлять официального протокола. Фермы были объявлены покинутыми.

— Когда это случилось? — спросила Лори.

— Да пару недель назад.

— Для начала немного, — заметила Лори.

— Это достаточно далеко. Как раз то место, куда он мог бы направиться.

— Допускаю. Но что ему может быть нужно от каких-то провинциальных фермеров?

— Недостаточно данных.

— Мы что же — собираемся отправиться туда и проверить?

— Проверить что? Что фермы пусты? Не можем же мы вот так просто взять да и отправиться в джунгли из-за пары семейств, нарушивших свой поселенческий контракт! Знаешь, если бы меня взяли и сунули туда — в самое что ни на есть никуда, — мне бы тоже захотелось сбежать.

— И все же, мне по-прежнему кажется, что это довольно странно. Если бы они были просто обычными возмутителями спокойствия, тамошний шериф знал бы об этом.

— Да. Но если бы мы даже и отправились туда, нам пришлось бы добираться до округа Шустер две, а то и все три недели. А это означает, что к тому времени следам исполнилось бы больше месяца, и мы вряд ли что-нибудь выяснили бы. Ты бы сумел взять такой след, да еще в джунглях?

— В принципе, можно вытащить из ноль-тау Абрахама и Кэтлин и использовать их для обследования района.

Дарси взвесил плюсы и минусы такого решения. Абрахам и Кэтлин, их орлы, обладали искусственно усиленными чувствами, но даже при этом посылать их куда-то, не имея хотя бы отдаленного представления, где находится их предполагаемая добыча, было бессмысленно. У них на обследование одного лишь графства Шустер вполне может уйти полгода. Если бы у них было больше оперативников, он, может быть, и пошел бы на это, но только не сейчас, когда их всего двое. Просеивание лалондских иммигрантов было организовано с очень дальним прицелом и основывалось на единственном, причем довольно сомнительном, факте почти сорокалетней давности: что Латон приобрел копию отчета группы экологической оценки. Да и преследование в джунглях было попросту исключено.

— Нет, — неохотно произнес он. — С орлами подождем до тех пор, пока у нас не появится что-нибудь более определенное. Но через месяц должен прибыть космоястреб с Джоспула. Я попрошу капитана провести тщательное обследование графства Шустер.

— О'кей, ты ведь у нас начальник.

В ответ он отправил ей мысленный образ улыбки. Они работали вместе слишком давно, чтобы серьезно относиться к званиям.

— Спасибо, что рассказал, — сказал Дарси Нико Фрайхагену.

— Полезная информация, да?

— Возможно. Но мы обязательно отблагодарим тебя за нее.

— Что ж, тогда и вам спасибо. — Нико Фрайхаген чуть улыбнулся и снова сделал глоток.

— Отвратительный тип, — сказала Лори.

— Но мы были бы еще более благодарны, если бы ты постоянно информировал нас и обо всех новых исчезновениях, — сказал Дарси.

Нико Фрайхаген согласно взмахнул трубочкой.

— Буду стараться изо всех сил.

Дарси взял очередную регистрационную карточку. Сверху было проставлено имя «Мэри Скиббоу»; с голограммы ему непокорно улыбалась симпатичная девочка-подросток. «Похоже, ее родителей ожидает несколько лет сущего ада», — решил он. За грязным окном на восточном горизонте громоздились густые серые тучи.

* * *

Дорога, связывающая Даррингем с космопортом, представляла собой широкую полосу розоватого гравия, тянущуюся прямо сквозь густые джунгли. Отец Хорст Эльвс топал по направлению к столице так быстро, как мог, и чувствовал, как на ногах набухает нечто, подозрительно напоминающее мозоли. Он то и дело бросал опасливые взгляды на тучи, собирающиеся над тихо колышущимися верхушками деревьев, и изо всех сил надеялся, что дождя не будет до тех пор, пока они не доберутся до переселенческого общежития.

От дорожного покрытия поднимались тоненькие струйки пара. Узкая долина между деревьями, казалось, служила самой настоящей линзой для солнца, и жара была просто ужасной. На обочины дороги наступал ковер кустистой травы. Да, ничего не скажешь, растительность на Лалонде была энергичной. Воздух наполняло птичье пение — звонкий щебет. «Это, должно быть, куроны», — подумал он, с трудом вороша в памяти информацию насчет местных условий, которой перед отлетом с Земли напичкала его Церковь. Размером они приблизительно с земного фазана, с ярко-алым хохолком. «В принципе съедобны, но есть их все же не рекомендуется», — подсказала ему искусственная память.

Движения на дороге практически не было. Только время от времени мимо проносились потрепанные грузовики, перевозящие из космопорта и в космопорт какие-то деревянные ящики и древние на вид композитные грузовые контейнеры, в части которых явно находилось сельскохозяйственное оборудование. Служащие космопорта сновали мимо на электробайках на широких, с глубокими протекторами колесах и, проезжая мимо колонны переселенцев, громко сигналили и кричали девушкам. Протарахтело мимо них и несколько конных повозок, причем Хорст с нескрываемым восхищением проводил взглядом огромных лошадей. На Земле, в своем родном аркологе, он так ни разу и не удосужился побывать в зоопарке. Как странно, что впервые в жизни он встретил лошадей на планете в трехстах световых годах от своего родного мира. И как только они выносят эту жару при таких толстых лохматых шкурах?

В Группе Семь насчитывалось пятьсот человек, включая его самого. Все они двинулись по дороге плотно сбившейся толпой следом за чиновником Компании, радостно переговариваясь между собой. Теперь же, пройдя пару километров, толпа растянулась, и люди выглядели подавленными. Хорст тащился в последних рядах. Суставы уже начинали протестующе скрипеть, и все сильнее хотелось пить. И это при том, что воздух был отвратительно влажен. Большинство мужчин сбросили верхние части комбинезонов, завязав их рукавами на поясе, и сняли футболки. То же самое сделали и некоторые из женщин. Он обратил внимание, что все местные на электробайках были в шортах и тонких рубашках. Впрочем, так же был одет и сопровождающий их чиновник Компании.

Хорст остановился, удивленный тем, как вдруг начали гореть его щеки, и повернул застежку у горла на полных девяносто градусов. Верхняя часть комбинезона разошлась, и под ней обнаружилась тонкая серовато-голубоватая футболка, ставшая гораздо темнее из-за пропитавшего ее пота. Легкая шелковистая футболка, может, и была идеальной одеждой для корабля и даже для арколога, но в условиях первозданной природы он был смешон. Наверное, просто не в порядке каналы связи. Уж само собой, не могли же колонисты прибывать сюда в такой одежде все двадцать пять лет!

На него посматривала девочка лет десяти или одиннадцати. У нее, как и у всех детей, было миниатюрное ангельское личико, обрамленное прямыми, до плеч светлыми волосами, собранными в два конских хвостика, перевязанных тоненькими красными ленточками. Он удивился, заметив, что на ней прочные высокие ботинки, мешковатые желтые шорты и легкая хлопчатобумажная блузка. Зеленая широкополая шляпа была лихо заломлена назад. Хорст поймал себя на том, что, сам того не сознавая, улыбается ей.

— Эй, привет. Разве ты не должна была ехать из космопорта автобусом? — спросил он.

Ее лицо негодующе скривилось.

— Я не ребенок!

— А я этого и не говорил. Но ты бы могла провести чиновника Компании, и он прокатил бы тебя на автобусе. Будь у меня возможность, я бы непременно так сделал.

Ее взгляд упал на белое распятие на рукаве его футболки.

— Но ведь ты же священник.

— Отец Хорст Эльвс, твой священник, если конечно ты тоже в Группе Семь.

— Да, в ней. Но обманывать ради того, чтобы тебя подвезли, было бы нечестно, — настаивала она.

— Зато разумно. И я уверен, что Иисус все понял бы правильно.

Тут она улыбнулась, и от ее улыбки Хорсту показалось, что день стал еще более солнечным.

— Ты совсем не похож на нашего отца Вархуса там, у нас на Земле.

— А это хорошо?

— О, да, — в подтверждение своих слов она закивала головой.

— А где твоя семья?

— Здесь только я и мама. — Девочка указала на приближающуюся к ним женщину. Ей было около тридцати лет, и у нее были такие же светлые волосы, как и у ее дочери. Ее крепкая фигура заставила Хорста с сожалением вздохнуть о том, чего никогда не сможет случиться. Не то чтобы Объединенная Христианская Церковь запрещала священникам жениться, вовсе нет, но даже в молодости, двадцать лет назад, он отличался невероятной полнотой. Теперь же даже самые снисходительные из его коллег могли назвать его разве что приятным человеком — и это при том, что он относился к калории как к смертоносному вирусу!

Ее зовут Рут Хилтон, кратко представилась она, а ее дочку — Джей. Ни о муже, ни о приятеле не было сказано ни слова. Дальше они поплелись втроем.

— Приятно видеть, что хоть кто-то оказался предусмотрительным, — заметил Хорст. — А то хорошенькие из нас получились пионеры. — Рут тоже была одета с расчетом на жару. На ней были шорты, полотняная шляпа и жилет, а ее ботинки были увеличенной копией тех, которые красовались на ножках Джей. За плечами у нее был прилично нагруженный рюкзак, а к широкому поясу пристегнуто несколько каких-то приспособлений. Ни одного из них Хорсту раньше видеть не приходилось.

— Это ведь тропическая планета, отец. Разве Церковь перед отлетом не снабдила вас общими сведениями о Лалонде? — спросила Рут.

— Снабдила. Но я меньше всего ожидал, что сразу по прибытии нам предстоит столько прошагать пешком. По моему личному времени, еще не прошло и пятнадцати часов с тех пор, как я покинул аббатство арколога.

— Это колония первой ступени, — заметила Рут без малейшего сочувствия. — Неужели вы думаете, что у них хватило бы времени или желания утирать носы пяти тысячам бывших обитателей аркологов, которые до сих пор и неба-то настоящего не видели? Я вас умоляю!

— И все же мне кажется, что нас могли бы предупредить. Тогда у нас была бы возможность хотя бы запастись более подходящей одеждой.

— Вам следовало бы взять ее с собой в камеру ноль-тау. Как это сделала я. В контракте предусмотрена возможность провоза ручной клади весом до двадцати килограммов.

— Мой перелет оплачивала Церковь, — осторожно ответил Хорст. Он видел, что Рут обладала всеми качествами, необходимыми для выживания на этой молодой и суровой планете. Вот только ей придется научиться хоть немного смягчать свой едва ли не солдафонский характер. А то он уже начал мысленно представлять себе, как пытается утихомирить толпу, собирающуюся линчевать эту женщину. Он подавил улыбку. «Да, вот это было бы настоящим испытанием моих возможностей».

— Знаете, в чем ваша проблема, отец? — спросила Рут. — Слишком сильная вера.

«Как раз напротив, — подумал Хорст, — веры-то мне и недостает. Именно поэтому-то я сейчас здесь — в этой отдаленнейшей части человеческих владений, — где либо вообще не смогу причинить никакого вреда, либо причиню его совсем немного. Хотя епископ был даже чересчур милостив, когда выразился подобным образом».

— И что вы собираетесь делать, когда мы окажемся на месте? — спросил он. — Заняться сельским хозяйством? Или, например, рыболовством на Джулиффе?

— Вряд ли! Само собой, себя мы обеспечить сумеем, я привезла вполне достаточно семян. Но вообще-то я высококвалифицированный специалист-дидактик. — Она шаловливо улыбнулась. — Я собираюсь стать деревенской училкой. А может, даже и единственной учительницей на весь округ, учитывая, как здесь все разбросано. У меня с собой лазерный импринтер, а вот здесь имеется любой из образовательных курсов, какой вы только можете себе представить. — Она похлопала по рюкзаку. — Мы с Джей собираемся этим зарабатывать себе на жизнь. Не поверите, сколько нужно знать человеку, заброшенному в такую глушь, как мы.

— Думаю, вы правы, — сказал он, правда, без особого энтузиазма. Интересно, все ли остальные колонисты испытывали подспудное чувство сомнения, оказавшись лицом к лицу с обескураживающей реальностью Лалонда? Он окинул взглядом ближайших к нему людей. Они все плелись, будто в летаргическом сне. Мимо пробрела симпатичная девушка. Голова ее была низко опущена, а губы жалобно искривлены. Комбинезон она обвязала рукавами вокруг бедер. Теперь на ней оставалась лишь мандаринового цвета футболка с глубоким вырезом, в котором виднелось полукружие нежной кожи, покрытой потом и пылью. «Безмолвная жертва», — решил Хорст. За время работы в своем аркологе ему не раз приходилось встречать людей такого типа. Никто из идущих поблизости мужчин не обращал на нее ни малейшего внимания.

— Еще как права, — не унималась Рут. — Вот взять, к примеру, обувь. Вы наверняка взяли с собой две или три пары. Так?

— Да, две пары ботинок.

— Разумно. Но в джунглях они не протянут и пяти лет, из какого бы замечательного композита они ни были сделаны. После этого вам придется делать себе обувь самому. И для этого вы вынуждены будете обратиться ко мне за курсом сапожного мастерства.

— Понимаю. Вы ведь все заранее продумали, не так ли?

— Иначе бы я здесь не оказалась.

Джей взглянула на мать и в восхищении улыбнулась.

— А этот ваш импринтер не слишком тяжел? — поинтересовался Хорст.

Рут громко расхохоталась и театральным жестом провела тыльной стороной ладони по лбу.

— Еще бы! Но он просто бесценен, особенно новейшие технические курсы. Там есть вещи, о которых на этой планете и слыхом не слыхивали. И я не такая дура, чтобы оставлять все это на попечение служащих космопорта. Никогда и ни за что на свете.

По спине Хорста пробежал холодок.

— Уж не думаете ли вы, что они…

— Еще как думаю. Я бы на их месте делала то же самое.

— Что же вы раньше ничего не сказали? — в отчаянье воскликнул он. — У меня в контейнере книги для начинающих, лекарства, вино для причащения. Кто-нибудь из нас мог бы остаться и последить за сохранностью вещей.

— Послушайте, отец! Я вовсе не претендую на роль старшей этой группы, нет уж, спасибо, предпочитаю оставить это на долю какого-нибудь здоровенного мужика. И я с трудом представляю себя заявляющей под гром аплодисментов этой чиновнице, что мы остаемся, чтобы не дать ее дружкам покопаться в наших вещах. А вы бы смогли так поступить, особенно учитывая ваше доброе отношение ко всем людям?

— Нет, на людях — нет, — сказал Хорст. — Но ведь есть же и другие способы.

— Что ж, тогда можете начинать их обдумывать, поскольку эти наши драгоценные контейнеры проваляются на складе еще пару дней до тех пор, пока не настанет время отплывать. И нам понадобится все то, что в них находится, — по-настоящему понадобится, — потому что тех, кто думает, будто для выживания здесь достаточно лишь решимости и тяжкого труда, ждет самое большое потрясение за все их избалованные жизни.

— Неужели вы всегда абсолютно во всем правы?

— Послушайте, отец, вы здесь — чтобы заботиться о наших душах. И у вас это отлично получится — я вижу, вы человек заботливый. Во всяком случае, в душе. Но заботиться о том, чтобы моя душа не рассталась с телом, — это уже мое дело. И я приложу к этому все силы.

— Ладно, — сказал он. — Наверное, действительно стоит вечером поговорить с кем-нибудь из нашей группы. Возможно, мы сможем организовать что-то вроде охраны на складе.

— И неплохо бы было посмотреть, не сможем ли мы получить вещи, аналогичные тем, у которых выросли ноги. Вместе с нашим багажом хранится и имущество других групп, так что это будет не слишком трудно.

— В принципе, мы могли бы обратиться за помощью к шерифу и попросить его найти украденные у нас вещи, — веско заметил Хорст.

Рут громко рассмеялась.

Несколько минут после этого они шли молча.

— Рут, — наконец, спросил он. — Почему вы прилетели сюда?

Они с Джей обменялись печальными взглядами, и обе вдруг показались ему страшно беззащитными.

— Я сбежала, — сказала, наконец, она. — А вы разве нет?

* * *

Даррингем был основан в 2582 году — через пару лет (земных) после того, как инспекционная группа Конфедерации подтвердила выводы группы экологического анализа Компании, согласившись, что на Лалонде нет форм жизни, чересчур опасных для людей, — решение, которое жизненно важно для любой планеты, стремящейся привлечь колонистов. Небольшой перерыв стал результатом того, что разведочная компания (купившая права на заселения у разведкорабля, обнаружившего планету) потратила некоторое время на поиск партнеров и превратилась в Компанию Освоения Лалонда. Собрав достаточно средств для строительства действующего космопорта и обеспечения минимального количества гражданских чиновников, а кроме того и заключив с эденистами соглашение о выращивании на орбите Мурора, крупнейшего в системе газового гиганта, хабитата-биотеха, компания приступила уже непосредственно к решению задачи привлечения на планету колонистов.

После внимательного изучения структуры потенциальных переселенцев, оказавшихся преимущественно выходцами из Юго-Восточной Азии, и предполагаемой культурной базы других колониальных планет в том же секторе галактики, совет КОЛ принял решение сосредоточить усилия на привлечении евро-христиан, как наиболее приемлемый для компании и в то же время достаточно обильный источник иммигрантов. Была составлена крайне демократичная конституция, которая должна была вступить в силу через столетие и согласно которой КОЛ должна была передать все местные управленческие функции выборным советам, а в конце концов вся полнота власти переходила к конгрессу и президенту. Теория гласила, что, когда процесс завершится, на Лалонде будет окончательно сформировано быстро развивающееся индустриально-технологическое общество, в котором КОЛ станет крупнейшим держателем акций всех коммерческих предприятий планеты. Вот тогда-то и ожидалось начало поступления настоящих прибылей.

На начальной стадии предварительного этапа колонизации грузовые корабли доставили на низкую орбиту тридцать пять думперов — приземистых, конической формы атмосферных аппаратов, битком набитых тяжелыми машинами, припасами, топливом, наземным транспортом и готовыми секциями взлетно-посадочной полосы. Затем думперы были заторможены до суборбитальной скорости и один за другим начали долгий огненный спуск к раскинувшимся внизу джунглям. Они ориентировались по сигналам маяка, сброшенного у южного берега Джулиффа, и должны были приземлиться на участке длиной в пятнадцать километров.

Каждый думпер был тридцати метров высотой и пятнадцати метров в диаметре у основания, а полный вес с грузом равнялся тремстам пятидесяти тоннам. Небольшие стабилизаторы у основания точно вели их сквозь атмосферу до тех пор, пока машины не оказались в семистах метрах над землей. К этому времени их скорость стала дозвуковой. Последние несколько сотен метров они спускались на связках гигантских парашютов, которые и опустили их на грунт. Небольшой контрольной группе, наблюдавшей за приземлением с безопасного расстояния, посадка показалась больше похожей на управляемое крушение. Думперы были созданы для путешествия лишь в один конец. Они всегда оставались там, где приземлялись.

Строительные бригады прилетели на планету следом за ними в маленьких космопланах, способных совершать вертикальный взлет и посадку, и начали разгрузку оборудования. Когда думперы опустели, они превратились в жилища, защищающие семьи рабочих от враждебной окружающей среды, и офисы для чиновников гражданской администрации губернатора

Первым делом были вырублены окружающие джунгли — тактика выжженной земли, — после чего вокруг думперов образовалась широкая полоса, где не было ничего, кроме обугленной растительности и сгоревших животных. За этим последовала расчистка территории под космопорт. После того, как были смонтированы решетки взлетно-посадочной полосы, в макбоингах прибыла вторая волна рабочих, привезших с собой новое оборудование. На сей раз им предстояло построить жилье для себя — из огромного количества бревен, оставленных предшественниками. Вокруг думперов выросли кольца грубых деревянных хижин, похожих на плоты, плавающие в море грязи. Лишенный растительного покрова, постоянно подвергающийся воздействию тяжелых строительных механизмов и ежедневно поливаемый лалондскими дождями, плодородный чернозем превратился в вонючую грязь, глубина которой местами доходила до полуметра. Камнедробилки работали все двадцатишестичасовые сутки планеты напролет, но даже при этом им не удавалось произвести щебня достаточно для засыпки превратившихся в трясины дорог расширяющегося города.

Из исцарапанного и помутневшего от времени окна офиса Ральфа Хилтча, находящегося на третьем этаже думпера, занимаемого посольством Кулу, виднелись залитые солнцем дощатые крыши Даррингема, сплошь усеивающие чуть холмистую спускающуюся к реке равнину. Застройка велась без какого-либо строгого проекта. Даррингем строился не продуманно и планомерно, а образовался внезапно, как опухоль. Хилтч был уверен, что даже в земных городах восемнадцатого века было больше очарования. Командировка на Лалонд была уже его четвертой командировкой на другие планеты, и он ни разу еще не видел ничего более примитивного. Пятнистые от старости корпуса думперов возвышались над трущобными предместьями подобно каким-то загадочным храмам; их связывала с неказистыми строениями чудовищная паутина иссиня-черных, подвешенных на высоких столбах энергокабелей. Ядерные генераторы думперов производили девяносто процентов электроэнергии на планете, и Даррингем полностью зависел от них.

Благодаря тому, что Королевский банк Кулу владел двумя процентами акций КОЛ, министерство иностранных дел Кулу сумело завладеть думпером для своего персонала, как только закончилась первая фаза колонизации, выжив оттуда при этом губернаторский Отдел классификации местных плодов. Ральф Хилтч был благодарен своим коллегам за этот маневр с выкручиванием рук, произведенный двадцать лет назад. Это позволяло ему сейчас иметь офис с кондиционером и крошечную двухкомнатную квартирку по соседству. Как торговому атташе, ему полагалась гораздо более просторная квартира в жилом блоке посольства неподалеку, но его истинное положение главы резидентуры Агентства внешней разведки Кулу на Лалонде требовало, чтобы у него было безопасное жилище, которое вполне обеспечивал старый думпер с его карботановым корпусом. Кроме того, как и все остальное в Даррингеме, жилой блок был выстроен из дерева, и воздух в нем всегда отдавал гнилью.

Хилтч наблюдал за почти сплошной стеной серебристо-серого ливня, надвигающейся со стороны океана и постепенно застилающей узкую зеленую линию над верхушками крыш с южной стороны, представляющую собой границу джунглей. Это будет уже третий ливень за день. На одном из пяти укрепленных на стене напротив его рабочего стола экранов постоянно транслировалось в реальном времени передаваемое с метеоспутника изображение Амариска и лежащего к западу от него океана. И континент, и океан были затянуты спиральными рукавами облаков. На его устало-привычный взгляд дождь должен был продолжаться где-то часа полтора.

Ральф откинулся в кресле и взглянул на человека, нервно ерзавшего на стуле по другую сторону стола. Заметив его пристальный взгляд, Маки Грутер тщетно попытался замереть. Маки был двадцативосьмилетним менеджером третьей ступени из транспортного отдела администрации губернатора. На нем были желтовато-коричневые шорты и зеленая рубашка, а его лимонно-желтый пиджак висел на спинке стула. Как и почти все остальные сотрудники лалондской администрации, он был продажен. Все они обычно рассматривали службу здесь, в лесной глуши, в качестве возможности пощипать и КОЛ, и колонистов. Ральф завербовал Маки Грутера два с половиной года назад — через месяц после прибытия на планету. И вербовка была не столько сложной операцией по вовлечению кого-то в шпионскую деятельность, сколько выбором из целой толпы горящих желанием подзаработать добровольцев. «Бывали времена, — задумчиво вспомнил Ральф, — когда ему страшно хотелось увидеть хоть одного чиновника, который не готов бы был продаться даже за запах вездесущих эденистских фьюзеодолларов». После того как через три года закончится его служба на Лалонде, ему придется пройти кучу курсов повышения квалификации. Ведь здесь с вербовкой было слишком легко.

В принципе, порой он даже начинал сомневаться, а был ли вообще смысл организовывать оперативную работу АВР на планете, которая, в сущности, представляет собой дикие джунгли, населенные людьми с психологией неандертальцев. Но Лалонд находилась всего в двадцати двух световых годах от принципата Омбей, самой новой из систем-доминионов королевства Кулу, которая сама пребывала всего лишь на второй стадии колонизации. Правящая династия Салдана хотела быть уверенной в том, что Лалонд не будет развиваться таким образом, чтобы со временем превратиться во врага. Ральфу и его коллегам было поручено следить за политической эволюцией колонии, время от времени предлагая тайное содействие деятелям, намеревающимся проводить соответствующую политику, деньгами или компроматом на политических противников — в конце концов, никакой разницы не было. Формирование независимости колонии будет продолжаться еще около столетия, поэтому АВР делала все возможное для того, чтобы первые избранные лидеры были идеологически благосклонны к королевству. Особенно должностные лица.

Это имело смысл, если принимать в расчет долговременную перспективу. Несколько миллионов фунтов, истраченных сейчас, против миллиардов, в которые обошлась бы любая операция флота, когда Лалонд окажется технически способным строить боевые космические корабли. «И видит бог, — подумал Ральф, — что Салданы подходили под таким же углом к решению всех проблем — они понимали то, что жить им предстоит еще долго-долго».

Ральф ласково улыбнулся Маки Грутеру.

— А в этой партии кто-нибудь представляет интерес?

— По-моему, нет, — ответил чиновник. — Сплошные выходцы с Земли. Ну и группа самых обычных иветов, простых беспризорников, у которых хватило глупости попасться. Никаких политических ссыльных или, во всяком случае, ни одного с такой пометкой. — За его головой на экране слежения за скудным орбитальным движением над Лалондом показался еще один космоплан, причаливающий к огромному кораблю с колонистами.

— Отлично. Но я, разумеется, проверю, — многозначительно сказал Ральф.

— О, пожалуйста. — Рот Маки Грутера искривился в слегка раздраженной улыбке. Он вытащил блок процессора и датавизировал файлы.

Ральф анализировал хлынувшую в его нейронанонику информацию, размещая ее по свободным ячейкам памяти. Отслеживающие программы пробегали по списку из пяти с половиной тысяч имен, сравнивая его с первичным списком представляющих наибольшую опасность земных политических возмутителей спокойствия, известных АВР. Совпадений не было. Чуть позже он датавизирует файлы в свой блок процессора, чтобы провести еще одно сравнение, но теперь уже с обширным каталогом имен разных рецидивистов, их изображений и, в некоторых случаях, отпечатков ДНК, которые АВР выудило из архивов самой Конфедерации.

Он снова взглянул в окно и увидел очередную группу новоприбывших, тащившихся по грязной дороге, проходившей вдоль небольшого квадратика травы и чахлых роз, сходивших за посольский сад. Тут начался дождь, который в считанные секунды промочил их всех до нитки. Женщины, дети и мужчины со слипшимися мокрыми волосами, в комбинезонах, облепивших их тела подобно темной морщинистой ящеричьей коже. Вид у них был чрезвычайно жалкий. Возможно, их лица были мокры от слез, но из-за дождя он не мог этого определить. А ведь им предстояло тащиться еще три километра, прежде чем они доберутся до расположенных ниже по течению общежитий для переселенцев.

— Боже, ты на них только посмотри, — пробормотал он. — И еще считается, что именно эти люди являются надеждой планеты на будущее. Да ведь они толком даже из космопорта до города не могут добраться — хоть бы один догадался запастись накидкой от дождя!

— Вы когда-нибудь были на Земле? — спросил Маки Грутер.

Ральф медленно отвернулся от окна. Вопрос молодого человека удивил его. Обычно Маки вполне удовлетворялся тем, что получал денежки и удалялся.

— Нет.

— А я был. Эта планета просто огромный улей, битком набитый разными ублюдками. Наше благородное прошлое. И по сравнению с тем, что сейчас творится там, предлагаемое в плане будущего этой планеты выглядит не так уж плохо.

— Да, возможно. — Ральф выдвинул ящик и вытащил из него свой кредитный диск Юпитерианского банка.

— С этой партией колонистов вверх по реке отправляется еще кое-кто, — сказал Маки. — Наш отдел должен обеспечить ему проезд, вот почему я и узнал.

Ральф оторвался от процедуры авторизации обычного перевода трехсот фьюзеодолларов со счета на счет.

— И кто же это?

— Один из маршалов управления шерифа. Не знаю, как его зовут, но он направлен в округ Шустер, что-то там разнюхивать.

Ральф слушал объяснения Маки Грутера по поводу пропавших семей, а тем временем в уме лихорадочно прокручивал возможные последствия. «Значит, кто-то в администрации губернатора должен считать это происшествие важным, — думал он, — поскольку на всю планету было всего пять маршалов: боевые специалисты с канонически ускоренным метаболизмом и отлично вооруженные. Как правило, губернаторы использовали их исключительно для решения самых серьезных проблем вроде бандитов и назревающих бунтов, то есть проблем, которые требовалось решить как можно быстрее».

Еще одним заданием Ральфа было следить за действиями пиратов в системе Лалонда. Процветающий Кулу с его огромным торговым флотом вел непрекращающуюся войну с кораблями наемников. Недисциплинированные, с незначительным количеством полицейских колонии при их прискорбно недостаточными системами коммуникаций были идеальным рынком сбыта для награбленных грузов, а у большинства переселенцев ума все же хватало хотя бы на то, чтобы прихватить с собой кредитный диск с некоторой суммой фьюзеодолларов. Контрабанда неизменно продавалась в глубинке, где даже самые радужные мечты прокисали всего через несколько недель, когда становилось ясно, насколько трудно выживать за пределами замкнутого комфорта арколога, и поэтому никто не был склонен задавать вопросов о происхождении сложнейшего энергетического и медицинского оборудования.

Возможно, эти семейства осмелились поинтересоваться происхождением сыплющейся на них манны небесной.

— Спасибо за информацию, — сказал он и увеличил платеж до пятисот фьюзеодолларов.

Маки Грутер, увидев как его кредитный диск принял перевод премиальной суммы, благодарно улыбнулся.

— Всегда пожалуйста.

Дженни Харрис вошла через минуту после того, как вышел транспортный чиновник. Тридцатилетняя лейтенант АВР, отбывающая второй срок службы на другой планете. У нее было довольно плоское лицо с чуть кривоватым носом, короткие темно-рыжие волосы и худощавая фигура, выдающая ее силу. Ральф, за те два года, что она провела на Лалонде, убедился в том, что она дельный офицер, ну только, может быть, чересчур рьяно следующая стандартным процедурам АВР в решении любой ситуации.

Она внимательно выслушала то, что рассказал Ральфу Маки Грутер.

— Ни слова не слышала насчет того, чтобы в верховьях появились какие-нибудь товары невыясненного происхождения, — сказала она. — Самые обычные товары черного рынка, продают то, что бригады в аэропорту подворовывают у новых колонистов.

— А какими возможностями мы располагаем в округе Шустер?

— Почти никакими, — неохотно призналась она. — В основном, мы полагаемся на своих информаторов в управлении шерифа, информирующих нас о контрабанде, ну, и еще картину дополняют экипажи речных судов. Естественно, основная проблема, это связь. Мы, конечно, могли бы обеспечить своих информаторов в верховьях блоками связи, но спутники флота Конфедерации все равно сразу же засекли бы любую передачу, пусть даже и максимально зашифрованную.

— О'кей, — кивнул Ральф. Спор их был давним — срочность против риска выдать себя. На данной стадии развития на Лалонде ничто не считалось срочным. — А кто-нибудь из наших агентов отправляется в верховья?

Дженни Харрис помедлила, пока ее нейронаноника перебирала информацию.

— Да. Капитан Лэмбурн через пару дней отплывает туда с новой группой колонистов, которые будут заселять территорию сразу за Шустером. Она хороший курьер, и обычно я использую ее для собирания отчетов агентов на местах.

— Отлично, тогда попроси ее выяснить все, что сможет, по поводу пропавших семейств, и не появлялось ли там случайно какого-нибудь необычного оборудования. А я пока свяжусь с Соланки, узнаю, может он что-нибудь слышал. — Келвин Соланки служил в небольшом представительстве флота Конфедерации в Даррингеме. Политика Конфедерации была такова, что даже самая ничтожная из колоний имела полное право на такую же степень защиты, как и любая из развитых планет, и представительство должно было служить зримым тому подтверждением. Чтобы подчеркнуть подобное отношение, два раза в год Лалонд посещал фрегат базирующегося в Роерхайме в сорока двух световых годах отсюда 7-го флота. А в промежутках между этими визитами за системой наблюдал целый рой спутников ЭЛИНТ, передававших данные о результатах своих наблюдений непосредственно в представительство флота.

Второй же их задачей, как и у Ральфа и АВР, было следить за деятельностью пиратов.

Ральф сам представился заместителю начальника представительства Соланки вскоре после прибытия. Салданы были сильными сторонниками Конфедерации, так что сотрудничество в области наблюдения за пиратами было расценено как дело вполне разумное. И в дальнейшем он поддерживал с начальником вполне теплые отношения отчасти благодаря совместным обедам во флотской столовой, где, по всеобщему признанию, была лучшая в городе кухня, и ни тот, ни другой в разговорах никогда не даже не упоминали о прочих обязанностях Ральфа.

— Неплохая идея, — сказала Дженни Харрис. — С Лэмбурн я встречусь сегодня же вечером и растолкую ей, что нам нужно. Но она наверняка захочет, чтобы мы ей заплатили, — осторожно добавила она.

Ральф затребовал у своей нейронаноники файл Лэмбурн и, увидев, во что им обходятся ее услуги, скорбно покачал головой. Можно было представить, сколько она запросит за это задание по сбору информации в верховьях.

— О'кей, я авторизую вознаграждение. Но все же постарайтесь, чтобы сумма не превысила тысячи.

— Сделаю все возможное.

— Когда договоритесь с ней, то я бы хотел, чтобы вы задействовали своего информатора в администрации губернатора и выяснили, почему достопочтенный Колин Рексрю считает необходимым посылать маршала для выяснения судьбы каких-то пропавших фермеров, о которых раньше никто и слыхом не слыхивал.

После того, как Дженни Харрис ушла, он датавизировал список новоприбывших в свой процессорный блок для анализа, затем откинулся в кресле и принялся размышлять о том, много ли следует рассказывать Соланки. Если повезет, он сможет провести небесполезную встречу, а заодно и отобедать во флотской столовой.

6

Впереди, в двадцати двух тысячах километров от «Энона», межзвездная тьма, наконец, поглотила крошечные голубоватые огоньки ионных маневровых двигателей «Димазио» — корабля адамистов. Сиринкс через оптические сенсоры космоястреба наблюдала за тем, как яркая булавочная головка света превратилась в ничто. Перед ее внутренним взором мелькали векторы направления — мысленные расчеты, совершавшиеся «Эноном» благодаря врожденному инстинкту ориентации в пространстве. Результатом этих расчетов стало то, что «Димазио» направился к звездной системе Хонек, находившейся в восьми световых годах отсюда и, судя по всему, его курс был выверен просто идеально.

— Думаю, это то, что нам нужно, — мысленно передала она Тетису. «Грэй», брат-космоястреб, дрейфовал в тысяче километров от «Энона». Искажающие поля обоих космоястребов были сведены к минимуму. Они действовали в режиме полной скрытности, расходуя самое малое количество энергии. Даже гравитация в тороидах экипажа была полностью отключена. Команде приходилось обходиться без горячей пищи, отходы в пространство не выбрасывались, люди справляли малую и большую нужду в гигиенические пакеты, отсутствовала горячая вода. Корпус «Энона» и тороид экипажа были обтянуты специальной сетью теплоотводных кабелей, а сверху все покрывал толстый слой светопоглощающего пеноизолятора. Вся выделяемая кораблем тепловая энергия поглощалась теплоотводной сетью и излучалась в пространство одной-единственной термоизлучающей панелью, причем очень узким пучком, всегда направленным в сторону, противоположную от преследуемого корабля. Отверстия в корпусе были оставлены лишь для сенсоров «Энона», но и только. «Энон» постоянно жаловался, что покрытия вызывают у него зуд, что было довольно смешно. Сиринкс старалась не обращать на его жалобы внимания — пока.

— Согласен, — ответил Тетис.

Сиринкс почувствовала, что вся дрожит от волнения, к которому примешивалось чувство высвобождения долго сдерживаемого напряжения. Они преследовали «Димазио» уже семнадцать дней, стараясь держаться от него на расстоянии от двадцати до тридцати тысяч километров. Корабль зигзагами перемещался от одной необитаемой звездной системы к другой, причем без какой-либо видимой цели. Очевидно, подобный курс был избран с целью засечь любой возможный хвост и оторваться от него. Такого рода преследование было делом очень ответственным и сложным, угнетающим даже психику эденистов, не говоря уже о находящихся на борту двадцати адамистах — космических десантниках. И то, что их оказавшийся в столь тяжелой моральной ситуации командир, капитан Ларри Куриц, ухитрялся на протяжение всей миссии поддерживать дисциплину среди своих людей, не могло не вызывать уважения. А ведь редко кто из адамистов удостаивался подобной чести.

Теперь, когда введение нужных координат было завершено, Сиринкс мысленно представляла, как «Димазио» втягивает сенсоры и термосбрасывающие панели, готовясь к прыжку и заряжаясь энергией.

— Готов? — спросила она «Энона».

— Я всегда готов, — язвительно отозвался космоястреб.

— Да, скорее бы уж закончилась эта миссия.

Подписать семилетний контракт с флотом Конфедерации ее уговорил Тетис — Тетис с его чувством долга и ответственностью, подкрепляемыми природным упрямством. Сиринкс и так собиралась связать свою жизнь с флотом, поскольку Афина часто рассказывала своему буйному выводку о временах своей службы, рисуя перед ними захватывающую картину героических подвигов и верной дружбы. Она просто не рассчитывала, что это произойдет так скоро — всего через три года после того, как она начала летать с «Эноном».

Благодаря своей мощи и скорости космоястребы являлись важной составляющей флота Конфедерации, адмиралы которого считали их идеальными кораблями-перехватчиками. После того, как «Энон» и «Грэй» были оснащены как наступательными, так и оборонительными боевыми системами и большим количеством электронных сенсоров, и по прохождении трехмесячного курса обучения они были приписаны к Четвертому флоту, базирующемуся на Ошанко — столичной планете Японского Империума.

Несмотря на то, что флот Конфедерации являлся сугубо наднациональным образованием, космоястребы всегда летали с экипажами, состоящими исключительно из эденистов. Сиринкс сохранила свой привычный экипаж. Он состоял из Кейкуса, инженера систем жизнеобеспечения, Эдвина, обслуживавшего механические и электрические системы тороида, Оксли, пилотировавшего как многофункциональный вспомогательный аппарат, так и атмосферный флайер с ионным приводом, Тулу, специалиста по общим вопросам и корабельного медицинского офицера, и Рубена, техника по обслуживанию ядерного генератора. Уже через месяц после появления на борту, Рубен, который в свои сто двадцать пять лет был ровно на столетие старше ее, стал любовником Сиринкс.

Это было все равно что снова сойтись с Оли, — в обществе Рубена она чувствовала себя невероятно юной и беззаботной, несмотря на свое положение капитана. Когда позволял распорядок службы, они вместе спали и вместе проводили все увольнения, на какой бы планете, хабитате или астероидном поселении ни оказывались. Несмотря на то, что Рубен уже перевалил за средний возраст, он, как и все эденисты, в физическом отношении был все еще более чем состоятелен, поэтому их интимная жизнь была достаточно насыщенна, им обоим доставляло удовольствие знакомство с расцветшими в Конфедерации самыми разнообразными культурами, и они не уставали поражаться их удивительному многообразию. Благодаря Рубену и его неистощимому терпению она научилась куда снисходительнее относиться к адамистам и их недостаткам. Это, кстати, и послужило еще одной причиной для принятия предложения флота Конфедерации поступить к ним на службу.

Кроме того, сюда примешивался знакомый порочный трепет от того, что большинство окружающих считали их отношения слегка скандальными. Учитывая среднюю продолжительность жизни эденистов, в их среде большой возрастной разрыв между партнерами в принципе не был редкостью, но сто лет разницы были уже где-то на грани приличий. Лишь Афина не совершила ошибки и не стала укорять дочь — она слишком хорошо знала Сиринкс. Впрочем, отношения эти все равно были не настолько серьезными, просто с Рубеном было удобно, легко и весело.

И наконец, последним из членов ее экипажа был Чи, назначенный на «Энон» флотом в качестве специалиста по системам вооружения. Он был кадровым офицером флота Конфедерации настолько, насколько для эдениста вообще было возможно стать членом организации, которая жестко требовала от своих служащих отказа от национальной принадлежности (что, применительно к эденистам, с практической точки зрения было просто бессмысленно).

«Энон» и «Грэй» четыре года патрулировали необитаемые звездные системы, время от времени сопровождая торговые корабли в надежде, что ими соблазнятся пираты, участвовали вместе с кораблями флота в полномасштабных учениях, принимали участие в высадке десанта на промышленную станцию, заподозренную в производстве боевых ос, вооруженных антиматерией, и наносили бесчисленное количество визитов доброй воли в порты сектора, находящегося под юрисдикцией Четвертого флота. На протяжении последних восьми месяцев они выполняли порученную им Адмиралтейством независимую миссию по перехвату нарушителей, проводившуюся по инициативе разведслужбы флота Конфедерации. Это был уже третий перехват, на который их посылала РСФК: первый захваченный ими корабль оказался пустым; второй — черноястреб — к крайней досаде Сиринкс, ухитрился ускользнуть от них благодаря более длинной траектории прыжка. «Димазио», несомненно, был в чем-то замешан: РСФК уже достаточно давно подозревала его в транспортировке антиматерии, и данный полет только лишний раз подтверждал эти подозрения. Теперь корабль готовился войти в обитаемую систему, чтобы вступить в контакт с группой сепаратистов на одном из астероидов. На сей раз они точно произведут арест. На сей раз! Казалось, сама атмосфера в тороиде «Энона» сгустилась в преддверии такой перспективы.

Даже Эйлин Каруч, лейтенант РСФК, прикомандированная к кораблю, заразилась охватившим эденистов нетерпением. Она была женщиной средних лет с простым незапоминающимся лицом, которое, по мнению Сиринкс, идеально подходило для действующего агента. Но за этой неброской внешностью скрывалась решительная и находчивая личность, доказательством чему служило выявление с ее помощью характера тайного груза «Димазио».

Сейчас она, закрыв глаза, лежала пристегнутая к койке, принимая датавизированную информацию, передаваемую «Эноном» через биотех-процессоры, подключенные к своим электронным аналогам, позволяющим и адамистам следить за происходящим.

— «Димазио» готов к прыжку, — сказала Сиринкс.

— Благодарение небесам! А то у меня уже нервы не выдерживают.

Сиринкс поймала себя на том, что ее губы тронула легкая улыбка. В общении с адамистами она всегда испытывала некоторую напряженность. Все их эмоции были накрепко заперты в непроницаемой кости черепа, поэтому никогда нельзя было точно определить, что они чувствуют на самом деле. Эмпатичным эденистам было трудно мириться с этим. Но, как оказалось, Эйлин отличалась редкой откровенностью высказываний. Поэтому Сиринкс ее общество даже доставляло удовольствие.

«Димазио» вдруг исчез. Когда энергоклетки корабля исказили саму ткань пространства, Сиринкс ощутила резкий толчок. Для «Энона» же это искажение было подобно сигнальной вспышке. Вспышке, несущей в себе совершенно конкретную информацию. Космоястреб инстинктивно определял по ней координаты точки выхода.

— Вперед! — громко передала Сиринкс.

В энергоклетках космоястреба бешено запульсировала энергия. В пространстве появилась щель, и они нырнули во все расширяющийся пространственно-временной тоннель. Сиринкс чувствовала, что где-то неподалеку от них «Грэй» тоже создает свой собственный тоннель, а потом щель за ними закрылась, закупоривая их в безвременье. Игра воображения в сочетании с транслируемыми космоястребом его истинными ощущениями вызвали легкое головокружение, которое, к счастью, длилось на протяжении всего пары ударов сердца, потребовавшихся, чтобы миновать тоннель. Впереди, на каком-то совершенно неопределимом расстоянии, открылся терминус — тоже своего рода «ничто», только уже совершенно иного строения — и будто стал закручиваться вокруг корабля. Снова стал виден свет звезд, только сейчас тонкие голубовато-белые линии извивались, охватывая корпус. Наконец, «Энон» вырвался в пространство. Звезды опять превратились в бриллиантовые точки.

Окружавшая корпус «Димазио» сфера Шварцшильда исчезла. До центрального светила системы Хонек ему оставалось всего пять световых дней лета. Из корпуса медленно, будто щупальца какого-то существа, в теплый весенний день возвращающегося к жизни после зимней спячки, полезли сенсорные кластеры и термоотводящие панели. Как и всем кораблям адамистов, ему потребовалось некоторое время для определения местоположения и обследования окружающего пространства на предмет случайных комет или метеоритов. Эта задержка играла для космоястреба важнейшую роль, поскольку позволяла при открытии терминуса и сопровождающих его колоссальных искажениях пространства остаться незамеченным.

Все еще не подозревающий о присутствии невидимых преследователей капитан «Димазио» наконец активировал главный ядерный привод звездолета, направляясь к точке следующего прыжка.

— Он снова движется, — сказала Сиринкс. — Готовится войти в пределы системы. — Перехватить его? — Мысль о возможности попадания антиматсрии в обитаемую систему не давала ей покоя.

— Какое новое место назначения? — спросила Эйлин Каруч.

Сиринкс сверилась с альманахом данных о системе, хранящимся в клетках памяти «Энона».

— Похоже, это будет Кирчол, внешний газовый гигант.

— А на орбите вокруг него есть какие-нибудь поселения? — Она все еще не успела освоиться с тем, что от «Энона» можно получать информацию так же, как из электронных информационных систем.

— Известных нет.

— В таком случае, у него с кем-то назначена встреча. Перехватывать пока не надо, будем просто следить.

— И пропустим антиматерию в обитаемую систему?

— Конечно. Поймите, если бы нам была нужна только антиматерия, мы могли бы захватить его в любой момент на протяжении последних трех месяцев. Именно столько времени нам известно, что она у них на борту. С тех пор как мы начали за ним наблюдать, «Димазио» посетил уже семь населенных систем, не угрожая ни одной из них. А недавно мой агент подтвердил, что капитан нашел покупателя из числа этих сорвиголов-сепаратистов. Вот они-то мне и нужны. Теперь мы сможем выявить сразу и поставщика, и место назначения. Более того, возможно, нам даже удастся выяснить местонахождение станции, где производят антиматерию. Поэтому спешка нам полностью противопоказана, так что имейте терпение.

— Ты все слышал? — спросила Сиринкс у Тетиса.

— Разумеется. И она совершенно права.

— Да, знаю, но… — Она передала ему сложную эмоциональную смесь желания действовать и разочарования.

— Придется потерпеть, сестренка. — Мысленный смех. Тетис всегда знал, как ее уколоть. «Грэй» был рожден раньше «Энона», но с самого начала отличался гораздо меньшими размерами. «Энон» с его стопятнадцатиметровым в диаметре корпусом был самым крупным из отпрысков «Язиуса». Да и сам Тетис в физическом отношении превзошел сестру лишь после того, как в дело включились гормоны роста. Но они всегда были очень близки друг другу, хотя и постоянно соревновались друг с другом за первенство.

— Никогда еще не встречал человека настолько не подходящего на роль капитана, — журил ее Рубен. — Ни капли выдержки, чисто подростковое безрассудство — вот ваши отличительные характеристики, юная леди. Короче говоря, когда все это кончится, я ухожу с корабля, и гори этот контракт ярким пламенем.

Она не выдержала и громко рассмеялась вслух, но тут же спохватилась н, чтобы не обижать Эйлин, постаралась выдать смех за приступ кашля. Даже при том, что она привыкла к той степени откровенности, которую позволял достигнуть ген связи, Рубен поразительно глубоко разбирался в эмоциональных особенностях ее характера.

— Да, зато ты вроде бы никогда не жаловался по поводу моих прочих подростковых качеств, — парировала она, сопровождая мысленное послание более чем откровенным графическим образом.

— Ну ладно, леди, вот погодите, пока не закончится полет.

— Ловлю на слове.

Перспектива успешного завершения операции хоть немного оправдывала напряженное ожидание.

Поскольку при прыжке к планете требовалось гораздо более точное определение траектории, чем при межзвездных перемещениях, «Димазио» истратил на определение нового, уточненного курса добрых пятьдесят минут. Как только был вычислен новый орбитальный вектор, пересекающийся с Кирчолом, звездолет приготовился к прыжку.

— Доложить состояние бортовых вооружений, — потребовала Сиринкс, когда начало меркнуть свечение двигателей «Димазио».

— Боевые осы и оборонительные системы активированы, — отозвался Чи.

— О'кей. Всем службам, боевая тревога статус один! Нам неизвестно, сколько враждебных кораблей может оказаться на орбите вокруг Кирчола, поэтому приближаться будем, соблюдая все меры предосторожности. Адмирал приказал лишь перехватить этот корабль, а не уничтожить, но, если перевес будет на стороне противника, мы будем вынуждены выпустить боевых ос и отступить. Остается лишь надеяться, что их гнездо здесь.

Она уловила неразборчивое мысленное ворчание.

— Быть не может, чтобы это оказалось просто очередным отвлекающим прыжком. Только не это. — По усталому тону она догадалась, что это Оксли, который был даже старше Рубена, — ему было сто пятьдесят. Еще когда она собирала свой первый экипаж, ей порекомендовал его Сайнон. И после того, как она подписала контракт с флотом, он остался с ней исключительно из чувства личной преданности. Но это лишь усугубляло чувство вины.

«Димазио» прыгнул.

Кирчол казался грязно-бурым шаром, висящим в трехстах семидесяти тысячах километров под «Эноном», а рядом тускло отсвечивали спутники. В облике газового гиганта не было ничего от величественности Сатурна, уж слишком он был блеклым, слишком невзрачным. Даже бурям в его атмосфере не хватало ярости.

«Димазио» и оба космоястреба появились над южным полюсом. На фоне огромной планеты они казались крошечной темной крапинкой и двумя угольно-черными пылинками, очень медленно, почти незаметно падающими к поверхности под воздействием мощного гравитационного поля.

Сиринкс открыла свои мысли для Чи, объединяя сенсорные способности «Энона» со знаниями офицера по вооружениям о возможностях боевых ос. Ей показалось, что ее нервы растянулись в космосе на огромное расстояние, и она почувствовала, как тело сотрясает мелкая дрожь.

«Димазио» начал передачу простым радиокодом. Сигнал был направлен в сторону поверхности газового гиганта. «При том положении, которое они занимают, — сообразила Сиринкс, — остронаправленные сигналы вряд ли попадут к населенным внутренним планетам системы, так что звездолет не рискует быть засеченным, а если и попадут, то у него в распоряжении все равно будет несколько часов, которые потребуются радиоволнам, чтобы покрыть расстояние между планетами».

Ответный импульс поступил откуда-то с орбиты вокруг Кирчола — из точки, находящейся за пределами досягаемости масс-детекторов «Энона». После этого источник пришел в движение, покидая орбиту с ускорением в пять g. «Энон» так и не смог обнаружить следов инфракрасного излучения, не было зафиксировано и инверсии реактивного двигателя. Радиосигналы прекратились.

— Черноястреб. — Эта мысль одновременно мелькнула у всех эденистов на обоих космоястребах, вызвав всеобщее ликование.

— Он мой, — передала Сиринкс Тетису в режиме конфиденциального обмена. Она еще не забыла, как ускользнул от них последний черноястреб. Ей до сих пор было обидно.

— Это еще почему? — запротестовал он.

— Мой, — холодно повторила она. — Ты и так овеешь себя немеркнущей славой, захватив настоящую антиматерию. Так чего же тебе еще нужно?

— Но уж следующий встреченный нами черноястреб — мой.

— Конечно, — проворковала она.

Тетис, наконец, сдался, хотя его подсознание продолжало ворчать. Но он слишком хорошо знал свою сестру, чтобы спорить с ней, когда она бывала в таком настроении.

— Будем преследовать? — спросил «Энон».

— Конечно, — подтвердила она.

— Отлично, а то мне не совсем понравилось то, как мы упустили предыдущего. В принципе, я вполне мог бы его вычислить.

— Нет, не мог. Там речь шла о девятнадцати световых годах. И ты, попытавшись последовать за ним, мог бы просто повредить свои энергоклетки. Наш предел — пятнадцать светолет.

«Энон» не ответил, но она чувствовала, что он обижен. Она едва не поддалась искушению совершить прыжок длиннее обычного, но ее удержала боязнь повредить космоястребу. Это, да еще нежелание губить остальных членов экипажа среди бескрайних межзвездных просторов.

— Я никогда не причиню вреда ни тебе, ни твоему экипажу, — мягко заметил «Энон».

— Знаю. И все-таки, как это было обидно, верно?

— Очень.

* * *

Черноястреб поднялся над плоскостью эклиптики, следуя по длинной изящной траектории. Даже когда он начал тормозить для встречи с «Димазио», ни тот, ни другой космоястреб все еще не могли определить его очертания или размеры. Они находились в тридцати тысячах километров — слишком далеко для визуального наблюдения, а малейшее использование для опознания эффекта искажения тут же выдало бы их.

Оба корабля, за которыми они следили, сблизившись до пяти тысяч километров, снова начали обмениваться радиосигналами — постоянным потоком кодированных данных. Это сразу все упростило, поскольку теперь электронные сенсоры «Энона» могли триангулировать их с точностью до полуметра. Сиринкс дождалась, пока между сближающимися кораблями не осталось всего две тысячи километров, и отдала приказ о перехвате.

— ОСТАВАЙТЕСЬ НА МЕСТЕ, — буквально проревел «Энон» на частоте связи. Он почувствовал, как черноястреб мысленно вздрогнул. — СБРОСЬТЕ УСКОРЕНИЕ, НЕ ПЫТАЙТЕСЬ СОВЕРШИТЬ ПРЫЖОК. ОСТАВАЙТЕСЬ НА МЕСТЕ ДО НАШЕГО ПОДХОДА И ДОСМОТРА.

В тороид экипажа вернулась гравитация, нарастающая с довольно неприятной скоростью. «Энон» и «Грэй» устремились к намеченным целям с ускорением в восемь g. «Энон» был способен создать в тороиде контрускорение лишь в три g, поэтому Сиринкс подвергалась довольно сильному испытанию в пять g. Ее напрягшиеся внутренние мембраны на пределе возможностей в принципе способны были справиться с подобной перегрузкой, но она волновалась, что черноястреб может попробовать ускользнуть. Их экипажи почти всегда использовали наноприспособления, позволяющие им переносить куда большее ускорение. Если бы им пришлось пуститься в погоню, экипажу «Энона» пришлось бы несладко, особенно Рубену и Оксли.

Но беспокоилась она совершенно напрасно. После приказа «Энона» черноястреб свернул свое искажающее поле. Но она остро ощущала окрашивающие его мысли мрачный гнев, скорее всего бывший эхом душевного состояния капитана. Мелькнуло в его мыслях и имя или, скорее, настойчивое желание идентифицировать себя: «Вермуден».

«Грэй» тем временем отдал радиоприказ «Димазио» — требование оставаться на месте. В случае со звездолетом адамистов наиболее практичным подходом было принуждение. Космоястреб вытянул свое искажающее поле, изменяя тем самым квантовое состояние пространства вокруг корпуса «Димазио». Теперь, если бы звездолет попытался совершить прыжок, возникшая интерференция нарушила бы стабильность в его энергоблоках, что привело бы к гибельным последствиям для корабля, поскольку мгновенно взорвались бы десинхронизированные энергобатареи.

«Энон» и «Грэй» приблизились к преследуемым кораблям и разделились, направляясь каждый к своей цели. Теперь перед мысленным взором Сиринкс возник острый профиль «Вермудена» — чуть приплюснутая луковица диаметром в сто пять метров, сходящаяся на заостренный конус высотой около шестидесяти метров. У корабля не было тороида для членов экипажа. Вместо него на равном удалении друг от друга по периметру верхней части корпуса были закреплены три металлические капсулы. Одна из них являлась отсеком жизнеобеспечения, способным вместить пять или шесть человек, вторая служила ангаром для небольшого космоплана, третья была грузовым трюмом. Под корпусом бурлили потоки энергии — переливающиеся всеми цветами спектра вихри, свидетельствующие о крайнем возбуждении всех внутренних систем корабля.

— Капитан Куриц, прошу вас и ваших подчиненных пройти к шлюзу, — объявила Сиринкс, когда космоястреб начал торможение. — И учтите, что объем жилого отсека черноястреба составляет приблизительно четыреста кубических метров.

«Вермуден» висел в пространстве на расстоянии трехсот километров: темный, слегка отливающий медью серп. Она чувствовала, как Чи наводит на черноястреба лазерные орудия ближнего боя, фокусируя их с помощью комбинированных электронных и биотех-прицелов.

— Я пойду с ними, — сказала Эйлин Каруч. Она хлопнула ладонью по замку своего ремня безопасности.

— Обеспечьте доставку капитана «Вермудена» к нам на борт, — сказала Сиринкс. — Я отправлю с вами одного из моих людей, и он отпилотирует «Вермуден» в штаб-квартиру флота. В отсутствие своего капитана черноястреб будет вынужден подчиняться эденисту.

«Энон» при сближении с «Вермуденом» развернулся так, что казалось, будто он собирается совершить посадку прямо на верхнюю часть корпуса черноястреба. Из тороида экипажа выдвинулась переходная труба. Группа десантников в защитных скафандрах и с оружием наизготовку уже находилась в шлюзовой камере. Гравитация во всем тороиде, наконец, вернулась к долгожданному земному стандарту.

Сиринкс приказала капитану «Вермудена» выдвинуть воздушный шлюз черноястреба.

И тут «Димазио» взорвался.

Его капитан, оказавшись лицом к лицу с перспективой неминуемой выкачки памяти, за которой его ждала столь же неминуемая встреча с расстрельным взводом флота Конфедерации, решил, что стоит заплатить собой, экипажем и кораблем, чтобы прихватить с собой «Грэя». Он дождался, пока начавший процедуру причаливания космоястреб окажется в каком-то километре от него, и отключил питание камер, где хранилась антиматерия.

Пятьсот граммов антиматерии мгновенно вырвались на волю, чтобы пожрать равную массу обычной материи.

Находящемуся на расстоянии двух тысяч километров от места взрыва «Энону» показалось, что волновой фронт неконтролируемой энергии расколол Вселенную надвое. Позади как всегда безмятежно-спокойно мерцали звезды, впереди же бесконечность исчезла, сменившись заслонившей все видимое пространство стеной яростных фотонов.

Сиринкс почувствовала, как испепеляющий свет окутывает «Энона», превращая клетки оптических рецепторов в угольки. Телепатическая связь послушно передала вспышку пурпурно-белого света, позволив ему полыхнуть непосредственно в сознании. Вспышка была такой мощной, что Сиринкс едва не потеряла сознание. На фоне стены ослепительного света возникали пятнышки черноты, трепещущие, как угодившие в бурю крошечные птички. Проносясь мимо, они взывали к ней, издавая мысленные крики — иногда это были слова, иногда — образы людей или мест, иногда — запахи, призрачные обрывки вкуса, прикосновения, смех, музыка, жара, холод, сырость. Сознания ее брата и друзей, переносящиеся в нейроклетки «Энона». Но разрушенные, неполные. Искаженные.

— Тетис! — воскликнула Сиринкс.

Она никак не могла найти его — в таком хаосе это было практически невозможно. К тому же, слепящий свет начал причинять ей разливающуюся по всему телу боль. От этой боли и ненависти она даже завыла.

В этот момент искажающее поле «Вермудена» развернулось, окрепло, подвергая структуру реальности совершенно невыносимому напряжению. В пространстве широко раскрылась щель.

Чи нанес удар гамма-лазерами. Но их лучи пронзили лишь пустоту. Щель уже начала закрываться.

Менее чем через две секунды после того, как взорвался «Димазио», на корпус «Энона» обрушилась ударная волна элементарных частиц, усиливая то разрушительное воздействие, которое оказало на защитный слой пены электромагнитное излучение. Космоястреб же, не обращая внимания на окружающий хаос, наблюдал, как «Вермуден» формирует пространственный тоннель — тоннель сквозь лишенную измерений бездну. Его размеры и длина детерминанты определялись выбросом энергии черноястреба. Теперь «Энон» точно знал координаты терминуса, находящегося в двадцати одном световом годе отсюда — это был крайний предел дальности прыжка черноястреба.

— На сей раз не уйдешь! — с яростью подумал «Энон». В его энергоклетках бешено пульсировала энергия.

— Нет! — воскликнула Сиринкс, которую настолько потрясло самостоятельно приятое «Эноном» решение, что она мгновенно вышла из вызванного горем шока.

— Есть способ, я знаю. Доверься мне.

И после того, как какая-то предательская часть ее подсознания дала космоястребу разрешение на прыжок, ей только и оставалось что наблюдать, как пространственная щель поглотила их, доставляя туда, где предстояло свершиться возмездию. Но осознав, что пространственный тоннель составляет в длину всего лишь тринадцать световых лет, она перестала беспокоиться. Едва начал раскрываться терминус, она почувствовала, как снова активируются энергоклетки. Тут Сиринкс мгновенно поняла, что происходит, и рассмеялась смехом, полным мстительной ярости.

— Ну, что я говорил! — самодовольно заметил «Энон».

Отчаянный, продолжительностью в двадцать один световой год прыжок практически исчерпал энерговозможности «Вермудена». Черноястреб чувствовал, как его пристегнутый к противоперегрузочной койке капитан лежит, выгнувшись дугой, со сведенными судорогой мускулами, и сопереживал ему. Псевдопространство тоннеля охватывало корабль со всех сторон и, хотя это не было физическим давлением, но перегрузки корабль испытывал вполне реальные. Наконец, впереди стал намечаться терминус. Проникающий в тоннель свет звезд казался странно искаженным.

«Вермуден» выскочил в чистый вакуум нормального пространства. Его сознание излучало глубокое облегчение.

— Отличная работа, — похвалил его капитан. «Вермуден» почувствовал, как у того расслабляются мышцы рук и груди, — глубокий вдох.

В то же мгновение его корпус залили яркие лучи лазеров, омывая оптические рецепторы черноястреба ослепительным розоватым сиянием. Чечевицеобразная масса диаметром в сто пятнадцать метров висела в восьмидесяти метрах над ним, заслоняя демонический багровый свет Бетельгейзе.

— Что за дьявольщина… Как? — воскликнул капитан.

— Это пока лишь лазеры наведения, — передал «Энон». — Если я почувствую хоть малейшие изменения в состоянии твоих энергоклеток, я приведу в действие гамма-лазеры и разрежу тебя пополам. А теперь выдвигай шлюз. Кое-кому у меня на борту просто не терпится познакомиться с тобой.

* * *

— А я и не знала, что космоястребы способны на такое, — пару часов спустя сказала Эйлин Каруч. Капитан «Вермудена» Генри Сиклари и два других члена экипажа черноястреба были надежно заперты в тюремной камере «Энона», а новая команда захваченного корабля во главе с Кейкусом знакомилась с системами управления черноястреба. По словам Кейкуса, он и его помощники были вполне способны доставить корабль на Ошанко через день.

— Вы имеете в виду последовательные прыжки? — спросила Сиринкс. — Да, так можно покрыть практически любое расстояние, нужен всего лишь космоястреб с обостренным чувством пространства. Вроде тебя.

— Я люблю тебя, — отозвался «Энон», ничуть не смущенный перемежающимися укорами и похвалами, которыми эденисты начали бомбардировать его после необычного маневра.

— Похоже, у тебя на все есть ответ, да? — сказала она. Но на сей раз в ее мысли не ощущалось насмешливых ноток.

Тетис. Его широкое улыбчивое лицо, усыпанное мальчишескими веснушками, непокорные соломенно-желтые волосы, долговязое, слегка неуклюжее тело. Столько часов, проведенных ими в веселых забавах на Ромулусе.

Он являлся такой же частью ее личности, как и «Энон». Их объединяло столь многое, что практически они были духовными близнецами. А теперь его вдруг не стало. Его оторвали от нее, вырвали из нее, не будет больше совместных полетов, общих радостей и огорчений.

— Я тоже скорблю по нему, — раздался у нее в голове шепот «Энона». Его мысли были полны сочувствия.

— Спасибо. И яйца «Грэя» тоже погибли. Какое ужасное, чудовищное преступление. Ненавижу адамистов.

— Нет, такая ненависть только унижает. Посмотри, как Эйлин и десантники скорбят вместе с нами. Дело не в адамистах вообще, а в отдельных личностях. Всегда только в личностях. Согласись, ведь даже у эденистов есть свои недостатки.

— Да, есть, — сказала она, поскольку это было справедливо. Но все равно какая-то часть ее сознания оставалась пустой, как исчезнувшая улыбка.

* * *

Афина поняла, что случилось нечто совершенно ужасное, стоило «Энону» появиться возле Сатурна. Она сидела в саду гостиной, кормя двухмесячную Климену из искусственной молочной железы-биотеха, когда ее вдруг пронзило ледяное предчувствие несчастья, а страх перед будущим и тем, что оно в себе таило, заставил ее крепко стиснуть свою вторую пра-правнучку в объятиях. От потери соска и от боли малышка расплакалась. Афина поспешно передала Климену своему правнуку, который тут же постарался успокоить девочку мысленными утешительными сигналами. Затем Афина с тревогой ощутила прикосновение притупленного горем сознания Сиринкс, и только тогда она, наконец, полностью осознала весь ужас происшедшего.

— Неужели от него ничего не осталось? — мягко спросила она.

— Кое-что, — сказала Сиринкс. — Но так мало, мама, так мало…

— Мне достаточно и одной-единственной мысли.

Когда «Энон» оказался в непосредственной близости от Ромулуса, он ретранслировал фрагменты хранящихся в его памяти сознаний в разум хабитата. Драгоценные неуловимые останки жизни, единственное, что осталось от Тетиса и его экипажа.

Покойные друзья, любовники и мужья Афины появились из глубин сознания Ромулуса, предлагая ей свою поддержку и ободрение, стараясь по мере сил смягчить постигший ее удар. «Мы сделаем, что сможем», — уверили они ее. Она чувствовала, как трепетные останки сознания ее сына медленно вплетаются в единое сплоченное целое коллективного сознания, и это ее немного успокоило.

Хотя смерть не являлась для Афины чем-то незнакомым, эта утрата оказалась для нее особенно тяжелой. В глубине души она всегда верила, что космоястребы и их капитаны были едва ли не бессмертными, во всяком случае, она никогда не думала, что с ними может случиться такое — глупая, почти детская вера. А превыше всего на свете она дорожила своими детьми. Ведь именно они были тем, что до сих связывало ее с «Язиусом», они были их потомками.

Через полчаса, одетая в простую черную корабельную форму, Афина в гордом одиночестве стояла в зале прибытия космопорта. Из-за прорезавших ее лицо горьких складок она сейчас впервые выглядела на все свои сто тридцать пять лет до единого. Она смотрела, как из тьмы пространства выныривают «Энон» и его траурный эскорт из двух космоястребов эскадрильи обороны Сатурна. Наконец, «Энон» с очень похожим на человеческий мысленным вздохом облегчения опустился на свободный пьедестал. Оттуда сразу выдвинулись похожие на слепые кургузые щупальца питательные трубки и зашевелились, ища отверстия в нижней поверхности корпуса космоястреба. Его многочисленные сфинктерные мышцы, почувствовав прикосновение патрубков, растянулись, пропуская их внутрь, а потом снова сжались, плотно охватывая их и тем самым обеспечивая надежное соединение. После этого «Энон» принялся засасывать синтезируемую в недрах Ромулуса питательную жидкость, заполняя свои внутренние емкости, утоляя жажду, лишавшую его клетки жизненной силы. Они пробыли на Ошанко ровно столько, сколько потребовалось, чтобы передать Генри Сиклари и его экипаж командованию флота и дождаться, пока эденисты-специалисты по управлению черноястребами примут командование «Вермуденом». После этого Сиринкс настояла, чтобы они направились прямо к Сатурну.

Афина смотрела па огромного космоястреба с неподдельным сочувствием.

«Энон» был в плачевном состоянии: покрывающий корпус слой пены обгорел и отслаивался, термоотводящис панели на тороиде расплавились, электронные сенсорные системы превратились в застывшие, покрытые окалиной ручейки металла, сенсорные пузыри, во время взрыва обращенные в сторону «Димазио», выгорели, и теперь все их клетки были мертвы.

— Я в полном порядке, — передал ей «Энон». — Повреждены в основном механические системы. А сенсорные пузыри биотехники пересадят мне новые. Да, и обещаю больше никогда не жаловаться, что меня покрывают пеной, — смущенно добавил он.

Когда из шлюза появилась Сиринкс, Афина заметила, что у нее заметно ввалились щеки, волосы безвольно свисают но обе стороны лица тусклыми прядями. Она шла навстречу матери походкой человека, приговоренного к казни. При виде убитой горем дочери Афина почувствовала, как на глаза у нее наворачиваются слезы. Она крепко обняла ее, утешая и поддерживая обессиленное сознание эмпатическим состраданием, стараясь облегчить душевные муки бальзамом материнской любви.

— Это не твоя вина.

— Если бы я не…

— Не надо, — сурово велела Афина. — Ради памяти Тетиса и «Грэя» ты не должна мучить себя бессмысленным раскаянием. Ты сильнее этого, гораздо сильнее.

— Да, мама.

— Он сделал то, что хотел сделать. Сделал то, что считал правильным. Представь, сколько миллионов жизней было бы унесено, если бы эта антиматерия была использована против беззащитной планеты!

— Много, — беспомощно сказала Сиринкс.

— А он их спас. Мой сын. Благодаря ему все они будут жить, рожать детей и смеяться.

— И все же, как это больно!

— Это потому, что мы люди, причем в гораздо большей степени, чем ими когда-либо смогут стать адамисты. Наша способность к эмпатии не позволяет нам укрыть свои чувства, и это к лучшему. Но ты, Сиринкс, всегда должна помнить о равновесии, ведь именно равновесие — это цена, которую нам приходится платить, чтобы оставаться людьми: позволять себе чувствовать всегда опасно. Мы идем узкой горной тропой. По одну сторону от нас пропасть опасности скатиться к животному состоянию, по другую — высокий склон, вскарабкавшись на который легко вообразить, что мы чуть ли не боги. И то, и другое манит нас, искушает. Но не будь этих двух притягивающих душу, постоянно бередящих ее сил, ты просто не смогла бы любить. Понимаешь, именно они — эти противоборствующие стороны — будят наши души, пробуждают страсти. И то, что случилось, послужит тебе уроком, ты должна учиться гордиться Тетисом и тем, что он сделал, и чувство гордости поможет тебе подавить горе. Я знаю, это очень тяжело, а для капитана это труднее, чем для кого бы то ни было. Мы единственные, кто способен по-настоящему открыть свою душу другому, мы чувствуем глубже всех, но и страдаем сильнее всех остальных. И, зная это, зная, что тебе, возможно, предстоит пережить за долгую жизнь, я все равно предпочла родить тебя, поскольку кроме страданий жизнь сулит еще и много радостей.

* * *

Круглый дом, расположенный в уютной долине, ничуть не изменился. Здесь по-прежнему было полно ребятишек, за которыми присматривали чуть усталые взрослые и беспокойные домашние шимпы-биотехи. Как будто Сиринкс никогда его и не покидала. При восемнадцати детях, и пока всего сорока двух внуках, одиннадцати правнуках, и двух недавно родившихся потомках уже четвертого поколения Афина являлась главой семейства, которое не давало ей ни минуты отдыха. Девяносто процентов взрослых обитателей дома было так или иначе связано с космическими полетами, а это означало, что долгие отлучки являются нормой. Но, возвращаясь, они знали, что все равно их дом здесь, и они всегда сначала навещали Афину, а уже потом решали, оставаться им или отправиться куда-либо еще.

— Это вообще какая-то то ли ночлежка, то ли бордель, то ли ясли «У Афины», — не раз шутила по поводу своего семейного гнезда пожилая экс-капитан.

Младшие дети отнеслись к появлению Сиринкс восторженно, с радостными возгласами обступили ее, каждый требовал своей доли поцелуев и рассказов о планетах, которые она посетила, в то время как взрослые сдержанно приносили соболезнования. Оказавшись среди них, зная и чувствуя, что ее сердечную боль разделяет еще кто-то, она чувствовала себя легче. Немного.

После ужина Сиринкс отправилась в свою прежнюю комнату, попросив, чтобы ее несколько часов не беспокоили. Рубен и Афина вышли в патио, удобно устроились в металлических креслах и углубились в конфиденциальный мысленный разговор. Их грустные лица выдавали глубокую тревогу.

Сиринкс прилегла на постель, глядя сквозь прозрачную крышу на лениво извивающиеся склоны долины, освещенные последними лучами постепенно темнеющей осевой световой трубы. За семь лет, прошедших с тех пор, как «Энон» достиг зрелости, деревья изрядно вымахали, а кусты стали гуще, совершенно изменив облик знакомых ей по дням детства зеленых зарослей.

Она слышала мысли сидящего на причальной складке «Энона», с которого счищали обгорелый слой защитной пены. Помятый тороид экипажа сейчас охватывали подвижные стрелы обслуживания, давая возможность техникам привести его в порядок. Теперь, когда космоястреб наконец завершил процесс подпитки, его мысленный голос стал возвращаться к норме. Он наслаждался тем, что находится в центре внимания, деловито обсуждая с ремонтными бригадами все подробности предстоящих работ. Два биотехника склонились над выжженным сенсорным пузырем с портативными пробоотборниками и брали образцы тканей.

— Папа!

— Я здесь, малышка. Я же говорил тебе, что всегда буду с тобой.

— Спасибо. Я никогда в этом и не сомневалась. Как он?

— Счастлив.

На сердце у нее стало немного легче.

— Так он готов?

— Да. Но потеряно много, особенно из последних лет жизни. Мы сложили все, что было возможно. Основа личности жизнеспособна, но остального не хватает. Он остается ребенком, сохранилось именно то, что ты любила в нем больше всего.

— А я могу с ним поговорить?

— Можешь.

* * *

Она стояла босиком в густой прохладной траве у широкого ручья, а над головой у нее, как нить плененного солнечного света, ярко сияла осевая осветительная труба. Вокруг нее высились деревья, сгибающиеся под тяжестью свисающих с их ветвей лиан, усыпанных каскадами ниспадающих до самой земли цветов, нижние из которых плескались в прозрачной воде. В неподвижном воздухе лениво порхали бабочки, соревнуясь с пчелами за место на цветах, все кругом наполнял птичий щебет.

Это была полянка в лесу неподалеку от дома, полянка, где она провела столько счастливых детских дней. Оглядев себя, она увидела, что на ней простое хлопчатобумажное летнее платье в мелкую бело-голубую клетку. Длинные распущенные волосы доходили до худеньких бедер. Ее телу было тринадцать лет, и, услышав, как кричат и смеются дети, она поняла, почему. Сейчас она достаточно юная, чтобы принимать участие в детских забавах, и в то же время достаточно взрослая, чтобы ее слушались, чтобы иметь возможность держаться чуть на отшибе и при этом не быть отвергнутой.

Они выскочили на поляну — шесть десятилетних мальчишек в шортах и футболках, голые до пояса и в плавках, улыбающиеся и смеющиеся, в теплом свете мелькали сильные руки.

— Сиринкс! — Он был в самой их гуще, светлые волосы развеваются, при виде ее на лице расцветает улыбка.

— Привет, Тетис, — сказала она.

— Идешь с нами? — запыхавшись, спросил он.

Плот, на скорую руку смастеренный из силиконовых листов, балок из пористого алюминия и пустых пластиковых бутылей — знакомый настолько, что на глазах у нее появились слезы, — лежал наполовину на берегу, наполовину — в воде.

— Не могу, Тетис. Я просто пришла убедиться, что с тобой все в порядке.

— Конечно, в порядке! — Он попытался пройтись перед ней колесом, но не удержался и со смехом шлепнулся на траву. — Мы собираемся проплыть до самого резервуара с соленой водой. Вот смеху-то будет — мы ведь никому ничего не сказали, а хабитат нас не заметит. А по пути мы можем встретить кого угодно — пиратов там, или каких-нибудь чудовищ. А можем, например, найти сокровища. Тогда я привезу их домой и стану самым знаменитым капитаном во всем хабитате. — Он снова вскочил, глаза его засверкали. — Пожалуйста, ну поплыли с нами, Сиринкс! Пожалуйста!

— В другой раз, обещаю.

Тем времени остальные мальчишки, наконец, с криками окончательно столкнули плот в быстрый ручей. Несколько секунд он качался на быстрине с боку на бок, затем постепенно выправился. Мальчишки начали грузиться.

Тетис смотрел то на Сиринкс, то на плот, его раздирали противоречивые желания.

— Так ты обещаешь? Правда?

— Правда. — Она обхватила ладонями его головку и чмокнула брата в лоб.

— Сиринкс! — Он возмущенно вырвался и, услышав насмешливые вопли остальных мальчишек, густо покраснел.

— Вот, держи, — сказала она и сняла с себя тонкую серебряную цепочку с подвеской из куска яшмы размером с виноградину, сплошь покрытого затейливой резьбой. — Это тебе. Всегда носи его, и тебе будет казаться, что я с тобой. А когда я приеду в следующий раз, ты мне все расскажешь

— Идет! — И он бросился к плоту, на бегу надевая цепочку и поднимая высокие фонтаны брызг. — Только смотри, обязательно возвращайся. Ты обещала!

— И как далеко он уплывет? — спросила она Сайнона, когда приятели втащили промокшего Тетиса на плот.

— Так далеко, как захочет.

— А сколько это будет продолжаться?

— Столько, сколько он захочет.

— Папа!

— Прости, я не хотел, чтобы мои слова прозвучали легкомысленно. Возможно, лет десять или пятнадцать. Понимаешь, детство со временем поблекнет. Игры, в которые не принимаются взрослые и друзья, которые составляют целый мир, — все это очень хорошо, но основное, к чему стремится десятилетний, — это желание стать взрослым. Поведение ребенка является имитацией того, что он считает взрослым поведением. Есть старинная поговорка: мальчик — отец мужчины. Поэтому, когда он пресытится приключениями и начнет понимать, что ему этим мужчиной никогда не стать, что в этом смысле он стерилен, его личность постепенно растворится во всеобъемлющей личности хабитата. Как, впрочем, со временем растворимся и все мы, малышка, даже ты.

— Ты хочешь сказать, он потеряет надежду?

— Нет. Потеря надежды — это смерть, все же остальное — просто отчаяние.

Дети уже гребли, осваивая управление плотом. Тетис, наконец оказавшийся в привычной среде, сидел впереди, отдавая команды. Он оглянулся, улыбнулся и помахал сестре рукой. Сиринкс тоже подняла руку.

— Адамистам не на что надеяться, — сказала она. — И капитан «Димазио» тоже потерял последнюю надежду. Поэтому он и пошел на такое.

— В этом смысле адамисты существа неполноценные. Мы-то ведь знаем, что наша жизнь продолжится и после смерти тела; какая-то частица нас будет в определенном смысле существовать еще сотни тысяч лет. Лично я даже представить себе не могу, что покину свой сегмент коллективной личности, да еще при том, что свидетелями тому станешь ты, мои другие дети и внуки. Возможно, через десять или пятнадцать поколений, когда чувство привязанности потеряет для меня всякий смысл, и я начну подумывать о том, чтобы, наконец, окончательно слиться с хабитатом и таким образом перенести свою привязанность на всех эденистов. Но это случится очень не скоро.

— У адамистов есть свои религии. Я думала, их боги дают им надежду.

— Да, дают, самым набожным. Но представь, в каком невыгодном положении находится обычный адамист. Какое-то мифическое Божье Царство — вот и все, чем может быть их рай небесный, и притом он совершенно непостижим. В конце концов оказывается, что бедным смертным грешникам очень трудно сохранить такую веру. Наша же послежизнь ощутима и вполне реальна. Для нас она не является вопросом веры — она факт.

— Это не относится только к Тетису.

— Даже он выжил.

— Лишь часть его, имитация жизни. Плавание по бесконечной реке.

— Любимое, ценимое, желанное, вечное.

Плот исчез за излучиной ручья, за ивовой рощицей. Издалека доносились высокие детские голоса. Сиринкс, наконец, уронила руку. «Я еще навещу тебя, большой брат, — сказала она, обращаясь к опустевшему журчащему ручью. — И буду приходить к тебе снова и снова, каждый раз, когда буду оказываться здесь. Я заставлю тебя предвкушать мои визиты и мои рассказы. Я дам тебе то, о чем можно мечтать и на что можно надеяться. Обещаю».

Оказавшись в своей комнате, она подняла голову и бросила взгляд на темнеющее небо. Осевая труба светилась неярким лунным светом, пробивающимся сквозь первые вечерние дождевые облака.

Сиринкс закрыла свои мысли от других эденистов, от космоястребов, летающих снаружи, и даже от хабитата. Оставался лишь «Энон» — возлюбленный, который только и способен понять ее, поскольку они единое целое.

Из путаницы сомнений и печали стало постепенно вырастать смутное желание, чтобы адамисты в конечном итоге оказались правы и чтобы на самом деле существовали такие вещи, как Бог, загробная жизнь и душа. Тогда Тетис не был бы потерян. Во всяком случае, не навсегда.

Но эта была лишь слабая тень надежды.

Мысли «Энона» коснулись ее сознания, утешая и сочувствуя.

— Бог, если ты и в самом деле где-то есть, и если вправду где-нибудь существует нетронутая душа моего брата, прошу тебя, позаботься о нем. Ему будет так одиноко.

7

Ненасытный Джулифф питался более чем от тысячи становящихся полноводными в период дождей притоков, морщинистой сети рек и речушек, раскинувшихся на площади в полтора миллиона квадратных километров. И все они несли свои воды в главное русло в течение двухсот девяноста пяти дней лалондского года, наряду с невообразимыми количествами ила, гниющей растительности и обломков деревьев. Ярость и сила могучего потока были таковы, что на протяжении последних пятисот километров вода приобретала цвет и консистенцию кофе с молоком. К тому времени, когда река наконец докатывалась до океанского побережья, ширина ее достигала семнадцати километров, а само количество воды, приносимой двухтысячекилометровым руслом, было просто невероятным. Устье выглядело так, будто одно море вливается в другое.

На последнем стокилометровом отрезке берега с северной стороны попросту не существовало, а прямо от реки в глубь континента на сто пятьдесят километров тянулись болота, названные Халтейнскими болотами в честь одного из членов первой и самой отчаянной экологической экспедиции, который отважился углубиться в них на несколько жалких километров; они представляли собой негостеприимную местность, сплошь заросшую тростником и водорослями и кишащую острозубыми аналогами земных рептилий различных размеров. Ни один исследователь-человек ни разу не пытался пройти их насквозь. При проведении экологической оценки планеты все заинтересованные стороны вполне удовольствовались кратким отчетом Халтейна и сделанными со спутников снимками. Когда ветер дул с севера, он приносил с собой сильный запах гниения, через реку достигавший Даррингема. Для жителей города Халтейнские болота, очевидно, стали чем-то вроде мифа, вместилищем несчастий и дьявольских созданий.

Зато южный берег Джулиффа был довольно высоким, на двенадцать метров возносясь над кипящими бурыми водами. Поэтому раскинувшийся вдоль реки Даррингем находился в сравнительной безопасности от весенних половодий Джулиффа. Зажатый между космопортом и рекой город являлся ключом к колонизации всего речного бассейна.

Для Компании Освоения Лалонда Джулифф стал крупнейшим естественным и самым доступным путем во внутренние районы Амариска. Поскольку притоки огромной реки проходили буквально по каждой долине в центральных областях материка, не было необходимости прилагать непомерные усилия по прокладке в джунглях дорогостоящих дорог. Изобилие древесины обеспечивало сырье для строительства речных судов, простейших и наиболее дешевых из доступных транспортных средств. И судостроение очень скоро стало главнейшей отраслью производства в столице, причем от успешной работы верфей полностью зависело благосостояние почти четверти населения города.

Капитаны, работающие на КОЛ по контракту, доставляли группы вновь прибывающих колонистов в верховья реки, а обратно привозили для продажи в городе излишки продуктов, произведенных на наладивших хозяйство фермах. Каждый день в город приходило и уходило вверх по реке несколько сотен суденышек. Порт с его причалами, складами, рыбными рынками и верфями рос до тех пор, пока не захватил все городские берега. Он же стал самым логичным местом для размещения лагерей переселенцев.

* * *

У Джей Хилтон просто дух захватило, когда она увидела лагерь для переселенцев. Ведь он так разительно отличался от всего, что ей до сих пор приходилось видеть! Простую двускатную крышу из эзистаковых панелей длиной в восемьдесят метров поддерживал каркас из металлических балок. Стены отсутствовали, поскольку, по словам чиновника КОЛ, в замкнутом помещении было бы слишком жарко. Бетонный пол под навесом был заставлен бесконечными рядами жестких деревянных топчанов. Первую ночь Джей провела в спальном мешке в центральной части пространства под навесом, вместе с остальными детьми из Группы Семь. Ей казалось, что прошла целая вечность, а заснуть все не удавалось, поскольку люди вокруг о чем-то разговаривали, а от протекающей вдоль набережной реки доносились какие-то звуки. И еще ей казалось, что она никогда не привыкнет к влажности: с тех пор как она покинула космоплан, ее одежда еще ни разу не была сухой.

Днем под навесом толпились люди, а проходы между топчанами отлично подходили для игры в пятнашки и других забав. Жизнь под навесом была крайне простой, для времяпрепровождения детишек ничего предусмотрено не было, поэтому они были полностью предоставлены сами себе и развлекались как могли. Второй день она провела, знакомясь с другими ребятами из Группы Семь. Утром они устроили беготню среди взрослых, а после обеда все вместе отправились к реке смотреть на проплывающие суденышки. Джей такая жизнь пришлась по вкусу. Портовый район был похож на историческую видеопрограмму, на кусочек земных Средних Веков, сохранившийся на далекой планете. Все кругом было сделано из дерева, а суденышки с торчащими по бокам колесами и высокими железными трубами, из которых вырывались длинные столбы серо-белого дыма, были страшно красивыми.

Дважды за этот день небо затягивали облака и начинался проливной дождь. Все дети укрылись под навесом, зачарованно глядя, как серая пелена заслоняет Джулифф, а высоко над их головами в это время полыхали ослепительные молнии.

Она даже представить себе не могла, что дикая планета может быть настолько дикой. Но, поскольку ее мать особого беспокойства не проявляла, она тоже не волновалась. До этого она никогда не думала, что просто сидеть и смотреть по сторонам может быть таким развлечением. Оставалось только догадываться, каким чудесным обещает быть настоящее путешествие по реке на пароходе. Надо же: еще вчера они все летели на звездолете, а завтра уже будут плыть на колесном кораблике! Жизнь была прекрасна.

Пища, которой их кормили, казалась немного странной. Местные фрукты были самой разной формы и вида и отличались слегка пряным вкусом, но, по крайней мере, здесь не было синтетического мяса, как в аркологе. После плотного ужина и чая, который обслуживающий персонал устроил для детей в отведенном под большую столовую дальнем конце навеса, она снова отправилась на берег в надежде увидеть какое-нибудь местное животное. Ей хорошо запомнился веннал — что-то вроде помеси ящерицы и обезьяны. Из дидактических материалов, которыми набила им головы группа советников КОЛ на базовой станции орбитальной башни перед отлетом, этот зверек почему-то особенно врезался ей в память. В кружащихся у нее в голове воспоминаниях он представлялся довольно симпатичным. Джей втайне надеялась, что, когда они, наконец, доберутся до выделенного им участка земли в верховьях, ей удастся приручить одного из них.

Набережная представляла собой сплошную полосу полипа-биотеха тусклого абрикосового цвета, предотвращавшую размывание богатого берегового чернозема пугающе могучей рекой. Было даже удивительно, что здесь используют таких огромных полипов-биотехов. Джей еще никогда в жизни не приходилось встречать ни одного эдениста, хотя в аркологе отец Вархус предостерегал прихожан насчет их самих и их бездушной технологии создания извращенной жизни. Но использовать здесь полипа являлось вполне удачной идеей: ведь зародыши были довольно дешевыми, и кораллу не требовались постоянные ремонты, в которых нуждалась бы бетонная стенка. Нет, никакого вреда она в этом не видела. За эту неделю вся Вселенная перевернулась для нее с ног на голову.

Она соскользнула по стене к самой кромке воды и пошла вдоль берега, надеясь увидеть какую-нибудь инопланетную рыбу. Вода здесь была почти прозрачной. Небольшие волны, разбиваясь о берег, то и дело осыпали брызгами ее голые икры. На ней по-прежнему были те же шорты и блузка, которые мать заставила ее надеть для путешествия в ноль-тау-камере. А многие из колонистов Группы Семь убили все утро, пытаясь разыскать свой багаж в одном из складов, чтобы достать более практичную одежду.

Вчера буквально все завидовали им с матерью и восхищались ими. Это было приятно. Гораздо лучше, чем то, как относились к ним люди в аркологе. Она поспешно отогнала эти мысли.

Ее ботинки громко шлепали по лужицам, и на их блестящем покрытии оставались сверкающие капельки. Из берегового склона торчало множество канализационных труб, из которых, как и из многочисленных дренажных канав, в реку сливались потоки сточных вод, похожие на небольшие водопадики. Поэтому ей приходилось быть осторожной, чтобы не забрызгаться. Впереди виднелась одна из круглых заводей диаметром примерно в шестьсот метров, также обрамленная полиповой стенкой, — гавань, где крупные суда могли спокойно разгружаться в тихой воде. Такие гавани были устроены через каждый километр или около того и по периметру их обрамляли склады и лесопилки. Между гаванями помещались выдающиеся в реку деревянные причалы, которыми пользовались более мелкие торговые суда и рыбацкие лодки.

Небо снова начало темнеть. Но это не было предвестием дождя, просто солнце уже приближалось к горизонту. И она чувствовала, что страшно устала, поскольку день здесь был ужасно длинным.

Она поднырнула под причал, придерживаясь рукой за темные опоры. Майоповое дерево, тут же подсказала ей эйдетическая память, — одна из самых твердых пород дерева, известных в Конфедерации, в природе цветет крупными алыми цветами. Она постучала по нему костяшками пальцев. Дерево и впрямь оказалось очень твердым — как металл или камень.

В это время на реке показалось плывущее против течения большое колесное судно, из-под носа которого в обе стороны расходились пенные буруны. Вдоль поручней стояли колонисты и, как ей казалось, смотрели на нее. Она улыбнулась и помахала в ответ.

Группа Семь отплывала завтра. Вот это настоящее приключение! Она с завистью посмотрела вслед удаляющимся вверх по реке людям.

Именно тогда она и заметила какой-то предмет, прибитый течением к опоре следующего причала. Какую-то желтовато-розовую массу длиной около метра. Судя по тому, как эта масса колыхалась на волнах, она поняла, что часть ее скрывается под водой. Она радостно вскрикнула и бросилась вперед, поднимая фонтаны брызг. Это точно была или инопланетная рыба, или амфибия, или еще что-то в этом же роде. Застрявшая между свай и дожидающаяся, пока она не осмотрит ее. Названия и формы, подстегиваемые мгновенно активизировавшейся искусственной памятью, проносились в ее голове, она лихорадочно пыталась сопоставить увиденное с тем, что ей было известно.

«Может быть, это что-то новое, — подумала она. — Может быть, его даже назовут в мою честь. Я прославлюсь!»

Она бежала со всех ног и была примерно в пяти метрах от своей находки, когда, наконец, увидела голову. Это был лежащий в воде человек, причем совершенно обнаженный. Лежащий лицом вниз! От потрясения Джей потеряла равновесие, и у нее подвернулась нога. Голая коленка задела твердую неподатливую поверхность полипа, она вскрикнула, а потом упала, ощутив жгучую боль в расцарапанной ноге. В конце концов, она завершила пируэт, оказавшись по пояс в воде и чувствуя какое-то онемение и тошноту внутри. Ссадина начала набухать кровью. Глядя на свою ногу и чувствуя, что на глазах у нее выступают слезы, она закусила губу, стараясь не заплакать.

Очередная волна приподняла труп и снова ударила его об опору. Сквозь слезы Джей ухитрилась разглядеть, что это тело мужчины, причем уже распухшее. Голова его повернулась, и теперь он смотрел прямо на нее. Вдоль одной щеки тянулся длинный багровый рубец. Глаз у утопленника не было, вместо них зияли темные дыры. Лицо, казалось, как-то странно шевелилось. Джей недоуменно заморгала и пригляделась. Длинные белые червяки с миллионами ног жадно пожирали разбухшую плоть. Один из них, как тонкий анемичный язык, высунулся из полуоткрытого рта, медленно поводя кончиком из стороны в сторону и как будто пробуя воздух на вкус.

Она запрокинула голову назад и закричала.

* * *

Дождь, начавшийся тем же вечером час спустя после захода солнца, очень помог Квинну Декстеру. Три луны Лалонда обычно заливали вечерний город яркими лучами едва ли не всех цветов спектра, так что люди прекрасно ориентировались на покрытых грязью улицах, но сейчас, поскольку в небе громоздились густые тучи, было куда темнее, чем всегда. Уличное освещение в Даррингеме практически отсутствовало. Лишь фонари у входов в некоторые пивные заливали светом часть улицы напротив, да перед большими домами горели редкие лампы, но в остальном улицы были погружены во мрак. А уж среди крупных производственных сооружений порта, где шнырял Квинн, даже и такого освещения не было — кругом царила темнота.

Он выскользнул из-под навеса, где ночевали переселенцы, сразу после ужина, нырнув в гостеприимную тьму между двумя одноэтажными пристройками к длинному складскому зданию. Джексон Гейл скорчился за штабелем бочек по другую сторону дорожки. За его спиной высилась глухая стена мельницы, дощатая стена, подобно утесу уходившая куда-то в небо.

Вечером в этой части порта вряд ли будет многолюдно, а если кто и забредет, то скорее всего колонисты, ожидающие прибытия речного судна. В двухстах метрах к северу располагался еще один навес для колонистов. Квинн решил, что наилучшими жертвами послужат именно колонисты.

Шерифы наверняка куда серьезнее отнесутся к ограблению одного из горожан, нежели к ограблению одного из новоприбывших, до которых, по сути, никому нет дела. С точки зрения КОЛ переселенцы были просто скотом, и если они этого еще не поняли, тем хуже для них. Но насчет одного Джексон был прав: колонисты находились в лучшем положении, чем он сам. Иветы были самым низшим классом.

Выяснилось это еще вчера вечером. Не успели, наконец, прибыть в общежитие, как их немедленно направили разгружать грузовики, которые они совсем недавно нагружали в космопорте. Закончив перетаскивать барахло Группы Семь в помещение склада возле гавани, их небольшая группка отправилась в город. Особых денег у них не было, но это не имело решающего значения — они все равно заслужили передых. И вот тогда-то и выяснилось, что их серые комбинезоны иветов с алыми буквами на них все равно что вспыхивающие маяки, гласящие: «Я дерьмо». Не успели они отойти еще и на несколько сотен метров от порта, как им пришлось развернуться и рысцой вернуться восвояси. На улицах на них плевали, кричали, над ними насмехались дети, кое-кто даже бросал в них камни, а в конце концов один из горожан даже спустил на них какую-то местную зверюгу. Она-то больше всего и напугала Квинна, хотя он никак не выказал своего страха перед остальными. Существо было похоже на кота, только размером с доброго земного пса, покрыто иссиня-черной чешуей. У него была клинообразная голова, а в разинутой пасти красовался целый набор острых, как иглы, клыков. Когда эта тварь бросилась на них, то даже сплошь покрывавшая улицу жидкая грязь ничуть не задержала ее. Вся их группа в ужасе бросилась наутек, несколько иветов от страха упали на колени.

Но хуже всего оказались звуки, которые она издавала. Они походили на натужный визг, но в нем можно было различить странно измененные нечеловеческой глоткой чудовища человеческие слова «подонки» и «педики» и еще многие другие, искаженные до неузнаваемости, однако от этого ничуть не менее оскорбительные. Эта штука ненавидела их по примеру своего хозяина, который, глядя, как мощные челюсти его питомца хватают их за ноги, лишь громко смеялся.

Вернувшись под навес, Квинн уселся на топчан и в первый раз с тех пор, как полиция схватила его на Земле, задумался. Нужно было рвать ноги с этой планеты, на которую не польстился бы даже и Брат Божий. Для этого требовалась информация. Нужно выяснить, как вообще здесь делаются дела и как вырваться из порочного круга. Все прочие иветы могут мечтать о побеге, а кое-кто из них, возможно, в прошлом даже и предпринимал попытки сбежать. Но ускорять события сейчас было бы самой большой ошибкой, которую он мог совершить. А учитывая, что на нем этот похожий на запрещающий знак комбинезон, он практически лишен даже возможности разнюхать, что здесь и как.

Он поймал устремленный на него взгляд Джексона Гейла и мотнул головой в сторону сгущающейся за пределами навеса бархатистой ночи. Чуть позже они, никем не замеченные, скользнули во тьму и не возвращались до самого утра.

Теперь же он, раздетый до трусов, сидел на корточках у стены склада, и его нервы буквально раскалились от возбуждения, вызванного перспективой повторения вчерашнего веселья. Дождь барабанил по крышам, и потоки воды с громким журчанием стекали вниз, образуя в проходе грязные лужицы. Большая. же часть воды с шумом сбегала в тянущуюся вдоль стены склада сточную канаву. По крайней мере дождевые капли были теплыми.

Человек в канареечно-желтом плаще с капюшоном почти успел поравняться с узким проходом между пристройками, прежде чем Квинн услышал звук его шагов. Он громко шлепал по грязи, что-то бормоча себе под нос. Квинн осторожно выглянул. Его левый глаз был активирован наноникой, позволяющей ему видеть окружающее в инфракрасном свете. Это был его первый имплант, и он использовал его и в аркологе точно с такой же целью — видеть окружающее в темноте. Одним из преподанных ему Баннет уроков было: никогда не вступай в бой до тех пор, пока ты его не выиграл.

Имплант демонстрировал призрачную, пошатывающуюся из стороны в сторону красную фигуру. Дождь представал бледной пузырчатой пеленой, а здания казались пурпурными утесами.

Прежде чем начать действовать, Квинн подождал, пока незнакомец не минует закоулок, в котором он притаился. После этого он выскользнул на дорожку, крепко сжимая в руке деревянную дубинку. Человек по-прежнему не замечал его, поскольку дождь и темнота являлись превосходным укрытием. Квинн сделал три шага вперед, взмахнул импровизированной дубинкой и обрушил ее на затылок мужчины так, что даже лопнула ткань капюшона. Квинн почувствовал, как удар отдался в руке до самого локтя, так, что даже суставы затрещали. Брат Божий! Он ведь вовсе не хотел убивать этого человека! Пока.

Его жертва вскрикнула от боли и повалилась лицом в грязь.

— Джексон! — позвал Квинн. — Брат Божий, да где же ты? Мне одному с ним не справиться. Давай сюда.

— Квинн? Господи, ни зги не видно.

Он огляделся и увидел появившегося из-за бочек Джексона. В инфракрасных лучах его тело отливало пурпурным цветом, на фоне которого более яркими алыми линиями проступали артерии и вены.

— Давай сюда. Сделай три шага вперед, а потом поверни налево. — Он подвел Джексона к телу, наслаждаясь своей властью над ним. Теперь Джексон наверняка будет повиноваться ему, а уж остальные последуют его примеру.

Вместе они оттащили жертву в пристройку — Квинн решил, что это какая-то контора, только заброшенная много лет назад. Здесь не было ничего, кроме четырех дощатых стен и протекающей крыши. На стенах виднелись пятна плесени, а из щелей между досками торчали мочалки грибка. В воздухе чувствовался сильный кислый запах. Сквозь дырявый потолок было видно, как по небу куда-то вглубь материка мчатся облака. Взошла Бериана — вторая луна, — окрасив город в лимонно-желтый цвет, и несколько желтых лучей пробились в пристройку. Этого Джексону было вполне достаточно, чтобы видеть.

Они бросились к кучке одежды, которую оставили на неровном полу. Квинн следил за вытирающимся насухо Джексоном. У парня было мускулистое тело и широкие плечи.

— Забудь об этом, Квинн, — сказал Джексон безразличным голосом, который, однако, после шума дождя в тишине помещения прозвучал довольно выразительно. — Я не по этой части. Предпочитаю баб, понял? — Это было похоже на вызов.

— Ладно, не дергайся, — сказал Квинн. — Здесь и без тебя есть на кого глаз положить, и это не ты. — Он не знал, сумеет ли справиться с парнем. Кроме того, Джексон был ему необходим. Пока.

Он начал натягивать на себя одежду, принадлежавшую одной из их вчерашних жертв: зеленую рубашку с короткими рукавами и мешковатые голубые шорты, непромокаемые сапоги, которые были ему чуть-чуть великоваты. Но три пары носков надежно предохранили его от возможных мозолей. Ему очень хотелось взять эти сапоги с собой в верховья, поскольку даже и подумать было страшно, что станет с его ногами в той легкой обуви, которую выдавали всем иветам.

— Так, давай посмотрим, что мы тут имеем, — сказал он. Они стащили с лежащего без сознания мужчины плащ. Тот слабо застонал. Его штаны были в грязи, а из-под плаща тянулась струйка мочи.

«Определенно, это один из новых колонистов», — решил Квинн, морща нос от ударившего в ноздри зловония. Одежда была новой, сапоги были новыми, жертва чисто выбрита и, к тому же, явно страдала излишним весом, свойственным почти всем обитателям аркологов. Местные жители по большей части были поджарыми, и многие носили длинные волосы и густые бороды.

На поясе у колониста оказались атомный резак, миниатюрный тероиндуктор и персональный МФ-плеер.

Квинн отстегнул резак и индуктор.

— Это мы возьмем с собой в дорогу. Наверняка пригодятся.

— Нас же всех наверняка будут обыскивать, — сказал Джексон. — Не знаю, как ты, а я в этом просто уверен.

— Ну и что? Мы спрячем их среди вещей колонистов. Ведь это же мы будем загружать их на судно, и мы же будем разгружать на месте прибытия.

— Верно.

Квинну показалось, что в голосе парня промелькнули нотки грубоватого уважения. Он начал шарить по карманам мужчины, в глубине души надеясь, что ткань пропитана водой, а не мочой. В числе находок оказалась гражданская карточка, из которой явствовало, что их жертву зовут Джерри Бейкер, кредитный диск с лалондскими франками и наконец — бинго! Брат Божий! У Квинна в руке был кредитный диск Юпитерианского банка, с одной стороны — голографически-серебристый, а с другой — по-королевски пурпурный.

— Взгляни-ка на это. Мистер Пионер не собирался рисковать в диких джунглях. Должно быть, он планировал, что откупится от любых неприятностей, которые могут случиться с ним в верховьях. Значит, в конце концов, он не такой уж и дурак. Просто ему не повезло, что он напоролся на нас.

— А ты сможешь им воспользоваться? — тревожно спросил Джексон.

Квинн повернул голову Джерри Бейкера набок. При этом с губ лежащего без сознания человека сорвался негромкий стон. Веки его трепетали, из уголка рта стекала струйка крови, а дыхание было неровным.

— Помолчи, — отсутствующим тоном бросил Квинн. — Черт, сильновато я его стукнул. Ну-ка, посмотрим. — Он прижал подушечку большого пальца правой руки к большому пальцу Джерри Бейкера и задействовал свой второй имплантат. Опасность заключалась в том, что если нервная система Джерри Бейкера была повреждена ударом, то могли нарушиться и биолектрические характеристики его активировавших кредитный диск клеток.

Когда наноника просигналила, что характеристики скопированы, он взял кредитный диск Юпитерианского банка и приложил большой палец к его центру. На серебристой стороне загорелись зеленые цифры.

Джексон Гейл издал торжествующий возглас и хлопнул Квинна по спине Квинн оказался прав: Джерри Бейкер прибыл на Лалонд вполне готовый выкупить себе свободу за пятнадцать сотен фьюзеодолларов.

Оба выпрямились.

— Черт, да ведь теперь нам и вообще незачем отправляться в верховья, — сказал Джексон. — Можно обосноваться в городе. Господи, мы же заживем как короли!

— Не будь таким идиотом. Все это продлится ровно до тех пор, пока не станет известно о его исчезновении, а это случится не позже завтрашнего утра. — Носком ноги он ткнул лежащее на влажном полу неподвижное тело.

— Так преврати бабки во что-нибудь другое: в золото, бриллианты, рулоны материи.

Квинн бросил на улыбающегося парня пристальный взгляд, думая, не ошибся ли он в напарнике.

— Это же не наш город, мы не знаем надежных людей, понятия не имеем, кого подмазать. Кто бы ни принял у нас такую кучу бабок, он сразу поймет, что они левые, и при первом же удобном случае сообщит наши приметы шерифам. На всякий случай, чтобы мы не помешали его собственным делишкам.

— Так что же нам тогда делать с деньгами?

— Кое-что поменяем. Местные франки здесь в такой же цене, что и фьюзеодоллары. Поэтому мы начнем сорить ими налево и направо, а местные с удовольствием будут отдавать двум раздолбаям-колонистам свои игрушечные франки в качестве сдачи в обмен на настоящие деньги. Потом мы прикупим барахла, которое стоит взять с собой в верховья и которое значительно облегчит нам жизнь, — например, оружие. А после этого… — Квинн поднес диск к лицу, — он отправится в реку. Не стоит оставлять улики, верно?

Джексон состроил хмурую мину, но все же неохотно кивнул.

— Верно, Квинн. Об этом я как-то не подумал.

Бейкер снова застонал. Его стон был похож на звуки, которые издает человек, видящий дурной сон.

Квинн рассеянно пнул его.

— Ничего страшного. Давай-ка, помоги мне отправить Джерри Бейкера в сточную канаву, откуда его смоет в реку. А после этого мы с тобой найдем какое-нибудь местечко, где можно будет с шиком истратить его фьюзеодоллары. — Он огляделся вокруг в поисках деревянной дубинки, которой можно будет раз и навсегда заглушить стоны Бейкера.

* * *

Посетив пару пабов, они в конце концов осели в пивной Донован. Она находилась в нескольких километрах от портового района, на безопасном удалении от тех увеселительных заведений, где им могли бы попасться члены Группы Семь, решившие провести свою последнюю ночь в большом городе. Да и в любом случае заведение было не из тех, куда рискнули бы заглянуть во всем основательные главы семейств из Группы Семь.

Как и большинство зданий в Даррингеме, пивная была одноэтажным строением, со стенами, сложенными из толстых черных бревен. Оно возвышалось над землей на метровой высоты деревянных сваях, а вдоль фасада тянулась терраса, облокотившись на перила которой и держа в руках стаканы с пивом, торчали местные жители и остекленевшими глазами разглядывали новоприбывших. К пивной вела дорожка, засыпанная толстым слоем каменной крошки. Наконец-то сапоги Квинна перестали утопать по щиколотки в грязи.

Одежда делала их неотличимыми от колонистов, поскольку была изготовлена из синтетической ткани фабричного производства. Местные же жители обычно носили одежду из ручных тканей, сшитые вручную рубашки и шорты, а их высокие, доходящие до икр ботинки, как правило, были покрыты слоем засохшей грязи. Но когда двое новичков поднимались по ступенькам на террасу, никто ничего им не сказал. Квинн впервые с тех пор, как сошел с трапа космоплана, почувствовал себя почти как дома. Здесь были люди, которых он понимал, работяги, которые после наступления темноты развлекались, как им вздумается. Еще не успев войти сквозь распахнутые двери в зал, они услышали завывание местных зверюг. Это были те же самые жуткие звуки, что издавала тварь, которая вчера вечером гналась за ними, только на сей раз тварей явно было штук пять или шесть. Квинн с Джексоном обменялись быстрыми взглядами и вошли в зал.

Стойка бара была простой доской метровой ширины и длиной метров пятнадцать, тянувшейся вдоль дальней стены зала. Возле нее в два ряда толпились люди, и шестеро барменов едва успевали обслуживать всех желающих.

Квинн протолкался к стойке и помахал юпитерианским диском.

— Вы это принимаете?

Девушка мельком взглянула на него.

— Да.

— Отлично. Тогда два пива.

Она начала наливать пиво из бочки.

— У меня сегодня последний вечер в городе. Завтра отплываем. Не посоветуете, где бы оттянуться напоследок? Не хотелось бы, чтобы пропал последний вечер.

— Там, позади. — Она даже не подняла головы.

— О, вот здорово! Угощаю, за мой счет.

— Что ж, спасибо, от брайтлайма я не откажусь. — Она грохнула две полные кружки на покрытую лужами стойку. — Шесть фьюзеодолларов.

Квинн прикинул, что это раза в три больше того, что в действительности могли стоить напитки, если только этот самый брайтлайм не был дороже коллекционного коньяка. Да, местные знали, как обходиться с колонистами-переселенцами. — Он активировал кредитный диск, переведя деньги на расчетный блок бара.

Злобные черные создания, похожие на кошек, назывались сейсами и являлись местным аналогом собак, правда, они были чуть более разумны, чем земные псы. Квинн и Джексон увидели их сразу же, стоило им откинуть ковер, занавешивавший проход, и протолкаться в зал позади пивной Донована. Здесь помещалась арена для боев сейсов: три ряда скамеек окружали огороженную каменным бортиком яму диаметром в пять и глубиной в три метра. Под потолком висели яркие лампы, заливавшие помещение ярким белым светом. На скамьях не было ни единого свободного местечка. Мужчины и женщины с раскрасневшимися потными лицами возбужденно потрясали в воздухе руками и кричали. В помещении было жарко — куда жарче, чем в космопорте в середине дня. Вдоль дальней от входа стены помещался ряд больших клеток, в которых метались крайне возбужденные сейсы. Некоторые из них даже грызли прутья клеток, сделанные из вездесущего черного дерева, то и дело издавая тревожные вопли.

Квинн почувствовал, как у него на лице расцветает улыбка. Да, вот это уже куда как лучше!

Они все же нашли себе два места и с трудом уселись. Квинн спросил своего соседа, кто принимает ставки.

Букмекера звали Бакстер. Он оказался худым восточного вида человеком с отвратительным шрамом, тянувшимся от уголка левого глаза вниз и исчезавшим под воротом грязной красной футболки.

— Выплата только в лалондских франках, — грубо сказал он.

Стоящий рядом с Бакстером чернобородый человек-гора уставился на Квинна людоедским взглядом.

— Идет, — дружелюбно сказал Квинн и поставил сразу сотню фыозеодолларов на фаворита.

Бои производили внушительное впечатление, они были яростными, кровавыми и короткими. Владельцы животных вставали на противоположных сторонах ямы, держа своих питомцев на поводках и что-то выкрикивая им в плоские треугольные уши. Когда сейсы доходили до крайней степени ожесточения, их спускали в яму. Изящные черные тела сплетались, лязгали когти шести лап, щелкали челюсти, под блестящей шкурой как поршни взад-вперед ходили стальные мускулы. Даже потеря лапы ничуть не замедляла движений сейсов. Квинн видел, как они отрывают друг другу лапы, челюсти, выдирают глаза, распарывают животы. Дно ямы стало скользким от крови и похожих на связки сосисок внутренностей. Время от времени к ним прибавлялось и содержимое расколотого черепа. Проигрывающего сейса победитель обычно колотил головой о каменную стенку до тех пор, пока череп не лопался и мозги не разбрызгивались по арене. Кровь сейсов оказалась удивительно красной.

На первых трех боях Квинн проиграл, зато после четвертого получил шестисотфранковую пачку банкнот, эквивалентных ста пятидесяти фьюзеодолларам. Он передал треть пластиковых купюр Джексону и снова поставил две сотни фьюзеодолларов на следующий бой.

После семи боев у него на диске стало на семьсот фьюзеодолларов меньше, зато в кармане появилось две с половиной тысячи лалондских франков.

— Я ее знаю, — сказал Джексон, когда владельцы подвели к краям ямы двух очередных сейсов. Один из них был старым самцом, шкуру которого сплошь покрывала сетка шрамов. Именно на него и поставил Квинн. Всегда лучше доверять тем, кто уже ухитрялся выжить.

— Кого?

— Вон ту девчонку. Она из Группы Семь.

Квинн взглянул туда, куда показывал его партнер. Девчонка была совсем подростком, очень привлекательная, с длинными темными спадающими на плечи волосами. На ней была майка-безрукавка с глубоким вырезом. Майка выглядела новой, явно синтетическая ткань блестела. Лицо девушки горело от азарта и возбуждения, от вкуса запретного плода, самого сладкого на свете. Она сидела между двумя братьями-близнецами, которым было лет по тридцать и соломенные волосы которых только-только начинали редеть. На них были хлопчатобумажные клетчатые рубашки, явно самодельные. Оба были покрыты густым загаром, который является признаком долгой работы под открытым небом.

— Ты уверен? — Яркий свет слепил глаза, и Квинн не мог толком разглядеть девушку.

— Уверен. Такие буфера мне нипочем не забыть. Кажется, ее зовут то ли Мэри, то ли Мэнди, в общем, что-то вроде того.

В этот момент сейсов запустили в яму, и толпа взревела. Два могучих изворотливых тела сплелись воедино, бешено извиваясь, в воздухе мелькали зубы и когти.

— Думаю, она находится здесь по праву, — сказал Квинн. Он был встревожен, ему вовсе не улыбались всякие осложнения вроде этой девчонки. — Перекинусь-ка я парой слов с этим Бакстером. Смотри, не попадись ей на глаза, нам вовсе ни к чему, чтобы о нашем присутствии здесь кому-нибудь стало известно.

Джексон показал ему большой палец и отхлебнул из стакана.

Бакстер стоял на настиле, ведущем от клеток к яме, и следил за схваткой разъяренных животных, водя головой из стороны в сторону. Заметив приближающегося Квинна, он сухо кивнул.

Из ямы ударила струя крови, забрызгав зрителей, сидящих в первом ряду. Один из сейсов заверещал. Квинну показалось, что он кричит: «Помогите».

— Тебе сегодня подфартило, — сказал Бакстер. — Остался при своих. Новичкам везет. Хочешь, могу принять у тебя ставку побольше.

— Нет, деньги нужны. Скоро отправлюсь вверх по реке.

— Желаю построить для семейства хороший дом, удачи тебе.

— Там мне понадобится кое-что поважнее удачи. Вдруг напорюсь в джунглях на вот такого. — Он указал пальцем в яму. Старый сейс держал зубами за глотку молодого и колотил его головой о стенку ямы, не обращая внимания на когти, раздирающие его бока.

— Сейсы обычно не живут поблизости от реки, — сказал Бакстер. — Слишком высокая влажность. Ничего с тобой не случится.

— Ну, не сейс, так один из его кузенов. Мне бы не помешало что-нибудь помощнее, что сразу свалило бы его с ног.

— Ты же наверняка привез с собой с Земли кучу всякого барахла.

— Все с собой не прихватишь, Компания не дает. Кроме того, хотелось бы приобрести кое-что для развлечения. Я подумал, может, удастся купить все, что нужно, в городе. Подумал, может, ты знаешь с кем стоит поговорить.

— Слишком много думаешь.

— Но и плачу немало.

Внизу в яме от последнего удара о каменную стенку голова сейса буквально взорвалась. Во все стороны полетели окровавленные куски мозгов.

Квинн улыбнулся, увидев, что старый сейс поднимает голову, смотрит на хозяина и издает булькающий высокий вопль:

— Д-д-даа!

— Ты должен мне еще тысячу франков, — сказал Квинн. — Половину оставь себе как комиссионные.

Голос Бакстера упал на октаву.

— Подходи через десять минут. Покажу тебе парня, который сможет помочь.

— Понял.

Когда Квинн вернулся к Джексону, старый самец обнюхивал пол ямы. Голубой язык начал слизывать покрывающую камни стенки кровь.

Джексон мрачно смотрел на это.

— Она ушла. Ушла сразу после боя вместе с близнецами. Боже, еще и дня не успела пробыть, а уже так развлекается.

— Ну и что? Знаешь, ты просто помни, что следующие десять дней она проведет с тобой на одном судне. Вот и наверстаешь.

Джексон просиял.

— Верно.

— Думаю, я нашел, что искал. Хотя только Брат Божий знает, каким оружием торгуют на этой помойке. Скорее всего, арбалетами.

Джексон повернул голову и взглянул на него.

— А по-моему, нам все равно лучше остаться здесь. Что ты собираешься делать в верховьях? Захватишь поселение?

— Если придется. Джерри Бейкер, наверняка, не единственный, кто прихватил с собой диск Юпитерианского банка. Если нам удастся заполучить их достаточно, то мы сможем вырваться из этой кучи дерьма.

— Господи, ты и впрямь так считаешь? И сможем улететь отсюда? Обратно на Землю?

— Ну да. Только для этого потребуется целая куча денег, а это значит, что нам придется освободить от дисков целую кучу колонистов. — Он наградил парня взглядом, которым обычно пользовалась Баннет, когда беседовала с рекрутами. — Так ты со мной, Джексон? Мне понадобятся люди, которые будут со мной до конца. У меня нет места тем, кто при первых признаках опасности пойдет на попятную.

— Я с тобой. До конца. Господи, Квинн, ты же знаешь, разве я не доказал это вчера и сегодня вечером!

В его голосе проскользнули нотки отчаяния. Джексон буквально настаивал на том, чтобы Квинн взял его с собой. Так что основные правила были определены.

«Так, — подумал Квинн, — похоже, игра начинается. Самая крупная игра из всех, игра, в которую Брат Божий играет уже целую вечность. Игра в возмездие».

— Пошли, — сказал он. — Посмотрим, что нам сможет предложить Бакстер.

* * *

Хорст Эльвс взглянул на характеристики метаболических функций, высветившиеся на экране дисплея его медицинского блока, а потом взглянул на спящую Джей Хилтон.

Девочка свернулась калачиком в спальном мешке, лицо ее во сне выражало безмятежное спокойствие. Чуть раньше он промыл здоровенную ссадину у нее на ноге, дал ей антибиотик и обернул ее ногу эпителиальной мембраной. Плотная защитная ткань ускорит естественный процесс заживления кожи.

Какая жалость, что мембрана одноразовая. «Интересно, — вдруг подумал Хорст, — а достаточно ли их у меня в медицинском саквояже. Согласно дидактическому медицинскому курсу, поврежденная человеческая кожа при постоянном контакте с влажным воздухом может начать загнивать. А ведь во Вселенной не было более влажного места, чем бассейн Джулиффа».

Он снял датчик с шеи Джей и сунул его обратно в специальное гнездо в саквояже.

Рут Хилтон тревожно-вопросительно взглянула на него.

— Ну, что?

— Дал ей успокоительное. Теперь она проспит часов десять, не меньше. И было бы неплохо, если бы, проснувшись, она увидела возле себя вас.

— Разумеется, куда я денусь, — огрызнулась она.

Хорст кивнул. С тех пор, как рыдающая девочка вернулась под навес, Рут ни разу не выказывала ничего, кроме заботы и сочувствия, и не позволила себе ни малейшей слабости. Все то время, пока Хорст обрабатывал рану, а шериф задавал вопросы, она держала Джей за руку. Только сейчас тревога прорвалась наружу.

— Простите, — сказала Рут.

Хорст ободряюще улыбнулся ей и взял медицинский блок. Он был немного больше обычного процессорного блока — параллелепипед тридцати пяти сантиметров длиной, двадцати пяти шириной и трех высотой, с несколькими вспомогательными датчиками и памятью, загруженной симптомами и методами лечения всех известных человеческих недугов. И тревожил он Хорста ничуть не меньше, чем запас эпителиальных мембран. Ведь здоровье членов Группы Семь еще долгие годы будет всецело зависеть от него и от этого блока. Ответственность уже начинала угнетать его. Короткая практика в приюте арколога показала ему, насколько малую пользу приносит теоретическая медицина перед лицом настоящих ранений. Он быстро набрался знаний по первой помощи, и их было достаточно для того, чтобы оказывать практическую помощь, но там, в верховьях, что-нибудь хоть немного серьезнее порезов и переломов могло означать смерть.

По крайней мере, в его контейнере остался хоть этот блок, поскольку остальные вещи пропали где-то по дороге между космопортом и складом. «Проклятье, ну почему Рут оказалась права? А шерифы, когда я сообщил о пропавших медикаментах, не проявили ни малейшего интереса. И снова она оказалась права».

Он вздохнул и положил руку на плечо присевшей на край койки и гладящей дочку по голове Рут.

— Она куда крепче, чем я, — сказал он. — С ней все будет в порядке. В этом возрасте пережитой страх очень быстро забывается. Тем более, мы скоро отплываем. И то, что она покинет место, где все это случилось, тоже поможет.

— Спасибо вам, Хорст.

— У вас генинженированная наследственность?

— Да, отчасти. Мы не из Салдан, но один из моих предков, благослови его Господи, был достаточно состоятельным человеком, и шесть или семь поколений назад в нас были произведены кое-какие усовершенствования. А что?

— Просто я подумал об инфекции. На этой планете существуют грибковые споры, которые могут поселяться в крови человека. Но если в вашей семье были произведены хоть малейшие усовершенствования иммунной системы, проблем у вас не будет.

Он встал и потянулся, поморщившись, когда при этом почувствовал небольшую боль в позвоночнике. Под навесом было тихо, в центре, где спали дети Группы Семь, огни были выключены. Насекомые размером с пчелу с большими серыми крыльями вились вокруг тех длинных осветительных панелей, что еще горели. Остальные колонисты после того, как шериф отправился осматривать обнаруженное в реке тело, оставили их с Рут вдвоем и устроили в столовой что-то вроде собрания, в котором приняло участие большинство взрослых. Иветы сбились в тесную кучку в углу на другом конце навеса, и вид у них был очень мрачный и, насколько мог судить Хорст, испуганный. Беспризорники, которые, возможно, до сих пор ни разу не видели даже настоящего неба, не говоря уже о первобытных джунглях. Они весь день просидели под навесом. Хорст знал, что должен поближе познакомиться с ними, помочь построить мостик, соединяющий их с настоящими колонистами, объединить общину. Как-никак, а ведь им предстояло вместе провести остаток дней. Но он никак не мог собраться с силами.

«Завтра, — пообещал он себе. — Следующие десять дней нам предстоит провести на судне, и у меня будет отличная возможность осуществить задуманное».

— Мне нужно на собрание, — сказал он. С того места, где он стоял, было видно, что двое колонистов вскочили и стараются перекричать друг друга.

— Да пусть выговорятся, — проворчала Рут. — Это поможет им забыться. Они все равно ни о чем не договорятся до тех пор, пока не появится инструктор.

— Он должен был появиться еще сегодня утром. Нам не обойтись без советов опытного человека насчет обустройства домов. И вообще, мы даже не знаем, где нам предстоит жить.

— Все это мы узнаем очень скоро, и у инструктора впереди на чтение лекций еще целых десять дней. Думаю, он сейчас развлекается где-нибудь в городе. Трудно его в этом винить — ведь следующие восемнадцать месяцев он обречен торчать с нами. Бедолага.

— Неужели вы всегда думаете о людях только плохое?

— Приходится. Но сейчас меня волнует совсем не это.

Хорст еще раз взглянул туда, где бурлило собрание. Теперь там голосовали — вверх тянулись руки. Он сел на койку напротив Рут.

— И что же вас волнует?

— Убийство.

— Откуда нам знать, что это убийство!

— Да проснитесь вы, наконец. Ведь труп был раздет. Чем же это еще может быть?

— Возможно, он просто напился. Видит Бог, глядя на эту реку, я бы и сам не отказался от выпивки.

— Напился и решил поплавать? В Джулиффе-то? Да будет вам, Хорст!

— Вскрытие все прояснит… — Под взглядом Рут он замолчал, не договорив. — Впрочем, вряд ли вообще будет какое-нибудь вскрытие, да?

— Нет. Должно быть, его сбросили в воду. Шериф сказал мне, что поступило сообщение об исчезновении двух колонистов из Третьей группы. Сегодня утром о пропаже сообщили их жены. Их звали Пит Кокс и Алун Рейтер. Один против десяти, это тело одного из них.

— Возможно, — согласился Хорст. — По-моему, ужасно, что здесь, в городе, процветает преступность. Как-то трудно себе представить, что такая вещь может существовать в колониальном мире на первой стадии. Да и вообще Лалонд не совсем такая, как я ее себе представлял. Но очень скоро все это останется позади. Наша коммуна будет слишком небольшой, и там вряд ли случится нечто подобное — ведь мы все будем знать друг друга.

Рут потерла глаза, лицо ее было усталым.

— Хорст, вы совсем не хотите думать. Почему труп был без одежды?

— Не знаю. Должно быть, кому-то понадобилась одежда и обувь

— Правильно. Так какой же негодяй способен убить за пару ботинок? По-настоящему хладнокровно убить двоих. Господи, конечно же, люди здесь не богачи, но не настолько же они отчаялись.

— Тогда кто же?

Она многозначительно кивнула через плечо. Хорст обернулся.

— Иветы? По-моему, вы к ним слишком предвзято относитесь, — укоризненно сказал он.

— Вы же видели, как на них смотрят в городе, да и мы обращаемся с ними не лучше. Они не могут покидать портовый район, поскольку их могут избить. Особенно в этих их комбинезонах, а другой одежды у них нет. Так кому, по-вашему, может потребоваться обычная одежда? И кому совершенно безразлично, как ее добыть? Кроме того, кто бы ни убил этого человека, он сделал это в порту, в печальной близости от этого навеса.

— Уж не думаете ли вы, что это был один из наших? — воскликнул он.

— Ну, скажем, я молюсь, чтобы это было не так. Правда, судя по тому, как нам везет с самого начала, я бы на это особенно не надеялась.

* * *

Диранол, самая внешняя и самая маленькая луна Лалонда, была единственным из трех естественных спутников планеты, висящим сейчас в ночном небе, — девятисоткилометровый скалистый шарик из красного охряного реголита в полумиллионе километров от планеты. Он виднелся над восточным горизонтом, окрашивая Даррингем в скромный розоватый цвет. Электробайк остановился у самого светового пятна, отбрасываемого лампами большого спального навеса. Мэри Скиббоу убрала руки с талии Фергуса. Поездка по темным улицам города была совершенно захватывающей, каждую секунду требующей напряжения всех сил, и наполняла ее восторгом и возбуждением. Проносящиеся мимо стены, скорее ощущающиеся, чем видимые, луч передней фары, высвечивающий рытвины и грязные лужи на дороге за мгновение до того, как байк попадал в них, бьющий в лицо и развевающий волосы ветер, слезы, выступающие на глазах. Пьянящая опасность, таящаяся за каждым поворотом колеса, и победа над ней, жизнь.

— Приехали, тебе выходить, — сказал Фергус.

— Да. — Она перекинула ногу через седло, слезла и прижалась к нему. Теперь она чувствовала лишь страшную усталость и ледяную волну депрессии, которая все это время угрожающе висела над ее головой, ожидая подходящего момента, чтобы обрушиться при первой же мысли о будущем и о том, что ждет впереди.

— Ты просто обалденная девчонка, Мэри. — Он поцеловал ее, при этом одной рукой лаская ее правую грудь под футболкой, а потом умчался, и задний фонарь байка растворился в темноте.

Повесив голову, она поплелась под навес. Большинство топчанов было занято, люди храпели, кашляли, ворочались во сне. Ей хотелось развернуться и бежать отсюда, бежать назад к Фергусу и Хэмишу, назад к темному упоению последних нескольких часов. Ее мысли все еще были в беспорядке от только что пережитого, от неприкрытого варварства боев сейсов и ликующей толпы в Доноване, этого воспламеняющего чувства кровавого развлечения. Потом восхитительное неприличие происходящего в тихой хижине близнецов на другом конце города, их напряженные тела, сначала сплетающиеся с ее телом поодиночке, а затем оба вместе. И эта дикая гонка на байке в ярко-красном свете луны. Как ей хотелось бы, чтобы все следующие ночи были похожи на эту и чтобы им никогда не было конца!

— Где ты, черт бы тебя побрал, шлялась?

Перед ней стоял отец, губы его были поджаты так, как бывало лишь в состоянии крайнего гнева. Но на сей раз ей было на все наплевать.

— Гуляла, — сказала она.

— Где гуляла?

— Развлекалась. Делала именно то, что, по-твоему, мне не следовало бы делать.

Он отвесил ей такую пощечину, что звук ее эхом раскатился под высокой крышей навеса.

— Не смей мне дерзить, девчонка! Я задал тебе вопрос. Чем ты занималась?

Мэри уставилась на него, чувствуя, как горит щека, но ей не хотелось дотрагиваться до нее.

— Ну и что дальше, папочка? Может, еще ремнем меня отлупишь? Или на сей раз ограничишься кулаками?

У Джеральда Скиббоу от неожиданности отвалилась челюсть. Люди на ближайших топчанах начали поднимать головы и сонно смотрели на них.

— А тебе известно, сколько сейчас времени? Где ты шлялась? — прошипел он.

— А ты уверен, что тебе хочется узнать правду, папуля? Точно уверен?

— Ты бесстыжая маленькая лгунья. Мать всю ночь не находила себе места. Неужели тебе даже ее не жалко?

Мэри поджала губы.

— А какая же трагедия может случиться со мной в этом раю, куда ты нас притащил?

На мгновение ей показалось, что он сейчас снова ее ударит.

— На этой неделе здесь в порту произошло два убийства, — сказал он.

— Да что ты? Впрочем, это меня ничуть не удивляет.

— Отправляйся спать, — сквозь зубы сказал Джеральд. — Поговорим утром.

— Поговорим? — насмешливо спросила она. — Хочешь сказать, что я тоже буду иметь право высказаться?

— Черт тебя побери, Скиббоу, кончай там, — крикнул кто-то. — Дай хоть другим поспать.

Под беспомощным взглядом отца Мэри стащила ботинки и повалилась на топчан.

* * *

Квинн все еще дремал в своем спальном мешке, борясь с последствиями влияния на организм грубого пива, выпитого им накануне в Доноване, когда кто-то ухватился за край его топчана и резким рывком развернул его на девяносто градусов. Он отчаянно засучил руками внутри мешка, но удержаться на топчане не смог. Сначала он ударился о бетон бедром и сильно ушиб таз, а потом приложился еще и подбородком. От неожиданности и боли Квинн даже вскрикнул.

— А ну поднимайся, чертов ивет! — рявкнул кто-то.

Над ним стоял какой-то человек и злобно щерился. На вид ему было сорок с небольшим, он был высокого роста, с густой черной шевелюрой и большой бородой. Дочерна загорелые лицо и руки были испещрены оспинками и крошечными красными линиями лопнувших капилляров. Одежда его была из натуральной ткани: плотная хлопчатобумажная рубашка без рукавов, в красно-черную клетку, зеленые хлопчатобумажные штаны, шнурованные ботинки до колен и пояс, на котором красовался целый набор энергоинструментов и висел зловещего вида мачете с лезвием девяностосантиметровой длины. На голой груди поблескивало серебряное распятие на тонкой цепочке.

Когда Квинн застонал от жгучей боли в бедре, незнакомец басовито расхохотался. Это было уже слишком. Квинн яростно вцепился в замок застежки мешка. Этот ублюдок сейчас за все заплатит. Застежка разошлась. Теперь его руки были свободны, и он брыкнул ногами, пытаясь стряхнуть с них сковывающий движения мешок. И только тут он краем глаза заметил, что другие иветы криками предостерегают его от чего-то, прыгая на своих топчанах. В тот же миг на его правой кисти сомкнулись огромные влажные челюсти, охватив ее целиком, острые зубы прошли сквозь тонкую кожу запястья, и он почувствовал их кончики между сухожилиями. От шока он на какую-то ужасную секунду просто оцепенел. Это была собака, охотничья собака, самый настоящий чертов цербер. Даже сейс, наверное, дважды подумал бы, прежде чем схватиться с этим псом. В холке эта тварь была, наверное, не меньше метра высотой, тело ее покрывала короткая седовато-серая шерсть, морду венчал тупой, похожий на молот нос, губы были как будто отлиты из черной резины, и с них капала слюна. Взгляд больших влажных глаз был устремлен прямо на него. Огромный пес негромко рычал. Квинн чувствовал, как вся рука до самого плеча вибрирует в такт рычанию. Он тупо ждал, когда челюсти окончательно сомкнутся и начнется трепка. Но собачьи глаза по-прежнему смотрели на него.

— Меня зовут Пауэл Манани, — сказал бородатый. — И наш славный руководитель губернатор Колин Рексрю назначил меня инструктором по расселению Группы Семь. А это означает, иветы, что вы полностью принадлежите мне: и душой и телом. И, чтобы у вас с самого начала не возникало никаких иллюзий, знайте — терпеть не могу иветов. Я вообще считаю, что мир был бы гораздо лучшим местом, если бы его не портило присутствие такого дерьма, как вы. Но совет КОЛ решил обременить нас заодно и вами, поэтому я постараюсь до окончания вашего срока выжать из вас каждый франк, который был затрачен на ваш перелет сюда. Поэтому, когда я скажу лизать дерьмо — будете лизать, жрать будете то, что я дам вам жрать, а носить будете то, что я дам вам носить. А поскольку вы по природе своей ленивые ублюдки, в ближайшие десять лет никаких выходных вам не видать.

Он присел возле Квинна на корточки и широко улыбнулся.

— Как тебя звать, придурок?

— Квинн Декстер… сэр.

Брови Пауэла одобрительно поднялись.

— Неплохо. Ты, я вижу, умник, Квинн. Быстро учишься.

— Благодарю вас, сэр. — Теперь язык пса касался его пальцев, вылизывая костяшки. Ощущение было отвратительным. До сих пор ему еще не доводилось слышать о настолько выдрессированном животном.

— От умников все неприятности, Квинн. Надеюсь, ты не собираешься доставлять мне неприятности?

— Никак нет, сэр.

— А в будущем ты собираешься вовремя вставать по утрам, Квинн?

— Так точно, сэр.

— Отлично. В таком случае, мы понимаем друг друга. — Пауэл поднялся. Пес, наконец, выпустил руку Квинна и отошел на шаг.

Квинн взглянул на руку: она блестела от слюны, а вокруг запястья тянулись похожие на браслет красные отпечатки зубов, из двух выступило по капельке крови.

Пауэл ласково потрепал собаку по голове.

— Это мой друг, Ворикс. Мы с ним телепатически связаны, а значит, я в буквальном смысле слова смогу унюхать все, что вы, придурки, будете замышлять. Поэтому даже и не пытайтесь ничего затевать, поскольку мне известны все ваши трюки. Если я замечу, что вы занимаетесь чем-то, что мне не по нраву, с вами будет иметь дело Ворикс. И в следующий раз он откусит вам не руку — он пообедает вашими яйцами. Я понятно все объяснил?

Иветы, склонив головы и стараясь не смотреть на Пауэла, что-то утвердительно промямлили.

— Рад, что никто из нас не страдает иллюзиями по поводу друг друга. Так, а теперь вот вам задание на сегодняшний день. Учтите, повторять не буду. Группа Семь отправляется в верховья на трех судах: «Свитленд», «Нассьер» и «Хайсель». Они пришвартованы в третьей гавани и отплывают через четыре часа. Вот за это время вам и предстоит загрузить на них пожитки колонистов. А все контейнеры, которые вы загрузить не успеете, я заставлю вас тащить до места высадки на спине. И не думайте, что я собираюсь с вами нянчиться, организуйтесь и приступайте. Вы со мной и Вориксом поплывете на «Свитленде». А теперь за дело!

Ворикс залаял, оскалив зубы. Пауэл смотрел, как Квинн по-крабьи отползает назад, затем вскакивает и бежит следом за остальными иветами. Он знал, что от Квинна следует ждать неприятностей. После того, как он помог колонистам основать пять поселений, он мог буквально читать в душах иветов. Этот парень, наверняка, затаил обиду и явно умен. Наверняка, он не просто беспризорник, и даже, возможно, был связан с какой-то подпольной организацией, за что и угодил сюда. Пауэл некоторое время прикидывал, не лучше ли будет просто бросить его здесь, отплыв на «Свитленде», и потом пусть с ним возятся шерифы. Но в Земельном отделе обязательно узнают, что это сделал он, и занесут этот факт в его личное дело, в котором уже и так было полно всяких неприятных записей.

— Педик, — вполголоса пробормотал он. Все иветы уже топали по дороге к зданию склада. И похоже было, что они кучкуются вокруг Квинна, ожидая его распоряжений. Черт с ним, в случае чего, с Квинном в джунглях просто произойдет несчастный случай.

Хорст Эльвс наблюдал за происходящим вместе с несколькими другими членами Группы Семь и теперь подошел к Пауэлу. Собака инструктора повернула голову и взглянула на него. «Господи, ну и чудовище. Да, похоже, Лалонд действительно обещает стать настоящим испытанием».

— Неужели так уж необходимо было настолько грубо обходиться с этими мальчишками? — спросил он Пауэла Манани.

Пауэл смерил Хорста взглядом с головы до ног, глаза его задержались на белом распятии.

— Да. Конечно, если вы хотите узнать правду, отец. Я всегда так с ними обращаюсь. Они должны знать, кто есть кто. Поверьте мне, они уважают только силу.

— Но и на доброту они также откликнулись бы.

— Отлично, вот и проявляйте ее сколько угодно, отец. И, дабы доказать вам, что я против вас ничего не имею, я готов отпускать их для посещения мессы.

Хорсту, чтобы не отстать от него, пришлось прибавить шагу.

— А ваш пес… — осторожно начал он.

— А в чем дело?

— Вы сказали, что он наделен геном связи?

— Верно.

— В таком случае вы, значит, эденист?

Ворикс издал звук, подозрительно напоминавший смешок.

— Нет, отец, — сказал Пауэл. — Я просто практичный человек. И если бы мне платили по фьюзеодоллару на каждого новоприбывшего священника, который задавал мне этот вопрос, я бы давно уже стал миллионером. Без Ворикса мне в верховьях не обойтись. Я с ним охочусь, хожу на разведку, удерживаю иветов в рамках. Нейронные симбионты дают мне над ним полный контроль. Я пользуюсь ими потому, что они дешевы и эффективны. То же самое делают и все прочие инструкторы поселений, и, кроме того, половина окружных шерифов. Только основные земные религии восстанавливают людей против биотехнологии. Но в мирах вроде Лалонда мы просто не можем себе позволить подчиняться требованиям ваших ханжеских теологических догм. Мы используем то, без чего не можем обойтись. И если вы хотите прожить достаточно долго для того, чтобы успеть забить мозги второго поколения Группы Семь вашей благородной нетерпимостью к единственной хромосоме, которая якобы делает людей богопротивными, вы будете делать то же самое, что и я. А теперь, если позволите, я займусь организацией отправки поселенческой экспедиции. — Он ускорил шаг, направляясь к гавани.

Джеральд Скиббоу и другие члены Группы Семь последовали за ним, причем кое-кто из них смущенно поглядывал на изумленного священника. Джеральд то и дело бросал взгляды на Рея Молви, собираясь с духом, чтобы заговорить с ним. Молви прошлым вечером на собрании шумел больше всех и, похоже, воображал себя лидером группы Поступило множество предложений образовать официальный комитет и выбрать его председателя.

— Это помогло бы группе общаться с властями, — сказал Рей Молви. Джеральд про себя дал ему шесть месяцев, после чего тот, поджав хвост, вернется в Даррингем. Этот тип был страшно похож на юриста, и у него совершенно отсутствовали качества, необходимые для того, чтобы стать фермером.

— Вы же должны были еще вчера прийти и проинструктировать нас, — сказал Рей Молви.

— Совершенно верно, — не замедляя шага, сказал Пауэл. — Извиняюсь. Если хотите подать на меня официальную жалобу, то Земельный комитет, с которым у меня заключен контракт, находится в думпере на западной окраине города. Это совсем недалеко — всего километров шесть.

— Да нет, мы вовсе не намерены жаловаться, — поспешно сказал Рей Молви. — Просто мы хотели бы быть готовыми ко всему и собирались кое-что у вас выяснить. И очень жаль, что вы не присутствовали.

— Не присутствовал где?

— На вчерашнем собрании совета.

— Какого такого совета?

— Совета Группы Семь.

Пауэл вздохнул. Он никогда не мог понять, зачем вообще прибывала на Лалонд половина колонистов. «Должно быть, КОЛ там, на Земле, применяет какую-то совершенно уже удивительную рекламную технологию», — думал он.

— И что же хотел знать этот ваш совет?

— Ну… для начала куда мы направляемся?

— Вверх по реке. — Сказав это, Пауэл молчал столько, сколько требовалось, чтобы его собеседнику стало не по себе. — В место, которое называется округ Шустер, на притоке Кволлхейм. Впрочем, я уверен, что если у вас на примете есть что-нибудь получше, то капитан с удовольствием доставит вас и туда.

Рей Молви покраснел.

Когда поселенцы еще только выходили из-под скрипучей крыши навеса, Джеральд сразу протолкался в первый ряд, поэтому теперь шел почти рядом с Пауэлом. Тот наконец свернул, направляясь к округлой гавани, расположенной метрах в двухстах впереди, а Ворикс послушно бежал следом. Внутри искусственной лагуны на нескольких деревянных причалах виднелись вытащенные на них гребные лодки. В небе над головами парили красные пятнышки стервятников-чикроу. Эта картина, обещающая успех и сулящая приключения, была просто неотразима, и его кровь сразу быстрее побежала по жилам.

— Нам нужно что-нибудь знать о судне? — спросил он.

— В общем-то нет, — сказал Пауэл. — В каждом из них помещается около ста пятидесяти человек, и, чтобы добраться до Кволлхейма, придется плыть около десяти суток. Питание вам обеспечивается в счет платы за проезд, а по пути я расскажу вам о более практических аспектах жизни в джунглях и о том, как построить дом. Так что просто найдите себе место и наслаждайтесь путешествием, потому что повторить вам его никогда не придется. Настоящая работа начнется только, когда мы высадимся.

Джеральд благодарно кивнул и направился обратно под навес. Пусть другие донимают человека никчемными вопросами, а он тем временем соберет семью, и они прямо сейчас отправятся на «Свитленд». Мэри, чтобы успокоиться, как раз и нужно долгое путешествие по реке.

* * *

«Свитленд» был построен по стандартному для всех плавающих по Джулиффу судов проекту. Судно имело широкий неглубокий корпус из майоповых досок длиной от носа до кормы в шестьдесят метров и в тридцать метров шириной. Вода плескалась всего в полутора метрах ниже палубы, и суденышко легко можно было бы принять за хорошо построенный плот, если бы не надстройка, похожая на большой прямоугольный сарай. Кроме того, странная смесь древней и современной технологий также указывала на состояние развития Лалонда. В средней части корпуса имелись два колеса, которые было гораздо проще производить и обслуживать, чем более эффективные винты. Колеса приводились в движение электромоторами, поскольку оборудование для их сборки было дешевле, чем оборудование, необходимое для производства парогенератора и турбины. Но электромоторы требовали источника питания, которым являлась твердотельная теплообменная топка, импортированная с Ошанко. Такой дорогой импорт был оправдан только при том, что многочисленность колесных судов делала неэффективным производство генераторов и турбин. Когда же их число станет слишком большим, следом изменятся и основные экономические уравнения, и вполне возможно, что колесные суда просто исчезнут и их заменят другие столь же нелепые сооружения. Таков уж был путь прогресса на Лалонде.

«Свитленд» был построен всего семнадцать лет назад и вполне мог прослужить еще добрых лет пятьдесят или шестьдесят. Его капитан Розмари Лэмбурн взяла под него закладную у КОЛ, выплачивать по которой предстояло ее внукам. С ее точки зрения, это была вполне удачная сделка. Семнадцать лет наблюдений за тем, как несчастные колонисты отплывают вверх по реке за своими мечтами, убедили ее, что она поступила правильно. Ее контракт по доставке колонистов с Транспортным отделом администрации приносил стабильный доход, гарантированный на ближайшие двадцать лет, а все, что она доставляла с верховьев для даррингемского развивающегося торгового сообщества, было чистой прибылью и приносило ей твердые фьюзеодоллары.

Жизнь на реке была лучшим периодом ее жизни, сейчас она уже едва помнила свою жизнь на Земле и работу в дизайнерском бюро Терцентрала, где занималась совершенствованием внешнего вида вагонов вакуумных поездов. Это была чья-то чужая жизнь.

За четверть часа до назначенного времени отплытия Розмари стояла на открытом мостике, занимавшем переднюю часть крыши надстройки. Пауэл Манани, после того, как он завел по трапу на судно своего коня и привязал его на корме, поднялся к ней, и теперь они вдвоем наблюдали за тем, как грузятся колонисты. Дети и взрослые одинаково суетились. Правда, дети в основном обступили коня, ласково похлопывая и гладя его. По всей потемневшей от времени палубе были разбросаны рюкзаки и более крупная поклажа. До стоящих на мостике донеслись звуки нескольких вдруг вспыхнувших жарких споров. Никто и не думал считать, сколько человек поднимается на судно. Теперь оно было перегружено, и те, кто пришли последними, к своему крайнему неудовольствию, были вынуждены искать место на одном из двух других суденышек.

— Ты здорово организовал своих иветов, — сказала она инструктору. — По-моему, ни разу еще не видела, чтобы багаж был уложен настолько профессионально. Они закончили около часа назад. На месте начальника гавани я бы у тебя их отобрала и приняла на работу грузчиками.

— Хмммм, — сказал Пауэл. Ворикс, лежащий на палубе позади него, беспокойно заворчал.

Розмари при этом улыбнулась. Порой она переставала понимать, кто из этих двоих кому подчиняется.

— Что-то не в порядке? — спросила она.

— Скорее кто-то. Они нашли себе вожака. И от него не приходится ждать ничего, кроме неприятностей, Розмари. Я точно знаю.

— Ничего, ты справишься. Черт, да ведь ты уже организовал пять поселений, и все они оказались жизнеспособными. Если не удастся тебе, то не удастся никому.

— Спасибо. Ты тоже отличный капитан.

— На сей раз, Пауэл, советую держать ухо востро. Недавно в округе Шустер пропало несколько человек. Ходят слухи, что губернатор сильно не в духе.

— Вот как?

— На «Хайселе» в верховья отправляется маршал. Собирается пошарить в окрестностях.

— Интересно, а премия за поимку не назначена? Губернатору страшно не нравится, когда поселенцы нарушают условия контракта. Дурной пример заразителен. В противном случае все бы приезжали и оставались жить в Даррингеме.

— Насколько я слышала, им больше хочется выяснить, что произошло, а не куда делись люди.

— Вот как?

— Да, ведь они просто исчезли. Ни малейших следов борьбы. Бросили все свое барахло и животных.

— Что ж, ладно, буду начеку. — Он вытащил из стоящего у его ног мешка широкополую шляпу. Этот зелено-желтый головной убор был покрыт многочисленными пятнами. — Ну что, Роз, в этом плавании спим вместе?

— Еще чего! — Она перегнулась через поручень, ища взглядом своих четверых детей, которые, наряду с двумя механиками, и составляли всю ее команду. — Взяла себе свежего ивета в качестве второго механика. Его зовут Барри Макарпл, парню девятнадцать лет, и он мастер на все руки, что в трюме, что в койке. Думаю, это немного шокирует моего старшего. То есть, когда он сам не кувыркается где-нибудь с дочками колонистов.

— Что ж, отлично.

Ворикс жалобно вякнул и положил голову на лапы.

— Когда ты в следующий раз будешь в Шустере? — спросил Пауэл.

— Месяца через два, может, три. В следующую ходку я доставляю группу в округ Колейн на Дибову. А после этого снова появлюсь в твоих краях. Хочешь, чтобы я заглянула?

Он нахлобучил шляпу, прокручивая в уме предстоящие дела и сроки.

— Нет, пожалуй рановато. К тому времени эта компания всех своих припасов не израсходует. Лучше навести нас месяцев через девять-десять, пусть помучаются без привычных вещей, и тогда мы легко втюхаем им даже кусок мыла за пятьдесят фьюзеодолларов.

— Договорились.

На том их разговор закончился, и они снова принялись наблюдать за ссорящимися внизу колонистами.

* * *

«Свитленд» отчалил более или менее вовремя. Карл, старший сын Розмари, рослый пятнадцатилетний парень, бегал вдоль палубы, выкрикивая приказы колонистам, которые помогали со швартовыми. Когда начали вращаться колеса, пассажиры радостно завопили, и судно медленно двинулось прочь из гавани.

Розмари стояла на мостике. Гавань была не слишком просторной, а «Свитленд», под завязку загруженный дровами для топки, колонистами, их багажом и продовольствием на три недели, был довольно медлителен. Судно миновало причал и вышло на середину искусственной лагуны. Топка яростно пылала, две дымовые трубы выбрасывали высоко в небо высокие столбы серовато-голубого дыма. Стоящий на носу Карл с улыбкой показал ей поднятые вверх большие пальцы. «Да, — с гордостью подумала она, — этот парень разобьет не одно женское сердце».

Стоял на редкость ясный день, нигде не было видно ни облачка, и носовой детектор массы показал, что путь впереди свободен. Розмари дала один гудок и передвинула оба рычага управления, колесами вперед выходя из гавани на простор ее любимой неприрученной реки, которая уводила куда-то в неизвестность. Разве можно себе представить жизнь лучшую, чем эта?

На протяжении первой сотни километров колонисты Группы Семь могли с ней только согласиться. Это была старейшая обитаемая область Амариска — за исключением Даррингема, — заселенная почти двадцать пять лет назад. Джунгли были вырублены на больших площадях, уступив место полям, садам и пастбищам. Выстроившиеся вдоль поручней переселенцы видели стада животных, привольно пасущихся на обширных лугах, бригады сборщиков, работающих в рощах и на плантациях, их корзины, полные фруктов и орехов. Поселки тянулись непрерывной цепочкой вдоль южного берега — настоящая сельская идиллия. Крепкие, ярко раскрашенные деревянные коттеджи стояли посреди больших, засаженных цветами палисадников, а ряды высоких зеленых деревьев отбрасывали на них густую тень. Лужайки под деревьями были засеяны густой травой, под ярким солнцем отливающей всеми оттенками изумрудного цвета. Здесь люди могли спокойно растянуться на травке, здесь не было непрерывного уличного движения, способного превратить влажную почву в ту вечную отталкивающую грязную трясину, которую представляли собой улицы Даррингема. Попадались только лошади, запряженные в груженные кипами сена и мешками с овсом тележки. Выделяющиеся на фоне неба ветряные мельницы стояли длинными рядами, лениво вращая крыльями под неизменным ветром. В покрытые зыбью охряные воды Джулиффа выдавались длинные причалы — по два-три на каждую деревушку. К ним швартовалось множество постоянных посетителей в виде небольших колесных барж, забирающих продукцию ферм. На краях причалов сидели ребятишки, закинувшие удочки в реку, и махали руками бесконечной процессии проплывающих мимо судов. Утром небольшие лодки выходили на рыбную ловлю, и «Свитленду» приходилось неторопливо пробираться сквозь лес полотняных треугольных парусов, трепещущих на утреннем ветерке.

Вечером, когда горизонт на западе окрашивался в густой оранжевый цвет и в небе над головой появлялись звезды, в поселках на зеленых лужайках загорались костры. В первый вечер, увидев костры, Джеральд Скиббоу облокотился на поручень и погрузился в безмолвную тоску. В темной воде отражались длинные языки оранжевого пламени, и до него доносились отрывки песен, которые распевали собравшиеся на совместную трапезу поселенцы.

— Никогда не думал, что жизнь здесь может быть так прекрасна, — сказал он Лорен.

Когда его рука обхватила ее за талию, она улыбнулась.

— Здорово, правда? Прямо волшебная сказка какая-то.

— Мы тоже можем так зажить. В верховьях нас ждет то же самое. Через десять лет мы точь-в-точь, как они, будем плясать вокруг костра, а мимо будут проплывать поселенцы.

— И они будут смотреть на нас и мечтать о том же!

— Мы построим дом, настоящий деревянный дворец. Вот где ты будешь жить, Лорен, — в маленьком дворце, которому позавидовал бы и сам правитель Кулу. И еще у тебя будет сад, в котором будет полно овощей и цветов, а я тем временем буду ухаживать за деревьями или пасти скот. Паула и Мэри будут жить по соседству, и наши внуки, завидев нас, будут бросаться к нам со всех ног.

Лорен крепко обняла его. Он задрал голову вверх и радостно завопил:

— Господи, и зачем мы потеряли столько лет на Земле? Ведь место для нас — всех нас — именно здесь. Нам давно надо было плюнуть на все эти аркологи и звездолеты и жить, как заповедал Господь. Еще давным-давно!

Рут и Джей стояли рядом у гакаборта и смотрели, как солнце, опускаясь за горизонт, на одну короткую волшебную минуту заливает обширную реку пурпурно-золотым сиянием.

— Послушай, мамочка, как они поют, — сказала Джей. Лицо ее было олицетворением безмятежности. Ужасный вчерашний труп был давно забыт, ее мысли полностью захватил огромный конь, привязанный на корме. Его большущие темные глаза были такими мягкими и добрыми, а прикосновение влажного носа к ладони, когда она угостила его конфетой, было щекотным и совершенно восхитительным. Она просто поверить не могла, что такое крупное животное может быть таким ласковым. Мистер Манани уже обещал ей, что разрешит каждое утро выгуливать его по палубе, чтобы не застоялся, и научит за ним ухаживать. «Свитленд» вообще казался ей просто раем.

— А какую песню они поют?

— Похоже на церковный гимн, — сказала Рут. В первый раз с тех пор, как они высадились на планете, она начала чувствовать, что вроде бы приняла правильное решение. Поселки, действительно, выглядели очень привлекательными и хорошо обустроенными. А знать, что успеха добиться возможно, было уже половиной дела. Конечно, чем дальше от столицы, тем жизнь труднее, но не невыносима. — И я этому ничуть не удивляюсь.

Ветер стих, и теперь огни костров поднимались прямо к усыпанному звездами небу, но запах готовящейся на них пищи все же достигал ноздрей пассажиров «Свитленда» и двух его братьев. От аромата свежеиспеченного хлеба и сочного мясного рагу желудок Квинна просто взбунтовался. Иветам давали холодное мясо и фрукты, похожие на апельсины, но только пурпурно-голубоватого цвета и чуть солоноватые на вкус. Колонисты же получали горячую пищу. «Ублюдки». Но иветы уже начинали слушаться его, и это кое-что да значило. Он сидел на палубе у передней стены надстройки и смотрел на север, в сторону от всех этих долбанных средневековых лачуг, на которые пускали слюни колонисты. На севере сейчас было темно, и ему это нравилось. У тьмы было множество форм, физических и духовных, и, в конце концов, именно она завоевывала все. Этому научила его секта: сила — это тьма, и тот, кто привержен тьме, в конечном итоге всегда выйдет победителем.

Губы Квинна беззвучно шевельнулись.

— После тьмы появится Приносящий Свет. И воздаст Он тем, кто следовал Его стезей во тьму Ночи. Ибо лишь они истинны перед собой и естеством человека, коей есть зверь. И воссядут они на длани Его и низвергнут тех, кто рядится в лживые одежды Господа Нашего и Брата Его.

Плеча Квинна коснулась чья-то рука, и, подняв голову, он увидел улыбающегося ему толстяка-священника.

— Через несколько минут я собираюсь провести службу на корме. Хочу помолиться за успех нашего путешествия. Так что, милости прошу.

— Нет, спасибо, отец, — равнодушно сказал Квинн.

Хорст печально улыбнулся.

— Понимаю. Но двери Господа всегда открыты для рас. — С этими словами он удалился.

— Это твой Бог, — прошептал Квинн вслед его удаляющейся спине. — А не мой.

Джексон Гейл заметил девушку, которую они видели у Донована. Она стояла на левом борту неподалеку от колеса, опершись локтями на поручни и положив голову на ладони. На ней была мятая темно-синяя рубашка, заправленная в черные спортивные шорты, а на босых ногах — белые туфли на низком каблуке. Сначала он решил, что она смотрит на реку, но потом заметил висящий у нее на поясе блок-плейер и прикрытые серебристыми линзами глаза. Ногами она притопывала в такт музыке.

Он скинул верх серого комбинезона, завязав рукава на палии так, чтобы не было видно проклятых алых букв. Несмотря на наступивший вечер, прохладнее почти не стало, и лицо овевал все тот же влажный ветерок. Интересно, есть ли на этой планете хоть молекула холодного воздуха?

Он похлопал ее по плечу.

— Привет!

На ее лице промелькнуло раздражение. Непрозрачные зеркальные линзы повернулись в его сторону, а рука потянулась к кнопкам управления маленького блока. Серебро исчезло, и на него глянули темные выразительные глаза.

— Чего тебе?

— Местная передача?

— Здесь? Шутишь, что ли? Да мы и по реке-то плывем потому, что на этой планете еще не изобрели колесо.

Джексон рассмеялся.

— Это верно. Ну, и что же ты тогда смотрела?

— Кинетическую Жизнь. Последний альбом Джеззибеллы.

— Джеззибеллу я уважаю.

Лицо ее на мгновение прояснилось.

— Ну, еще бы. От нее все мужики просто тают. Показывает нам, как мы, женщины, если захотим, можем делать с мужиками что угодно. Она молодчина.

— Я однажды видел ее вживую.

— Господи, правда? Когда?

— Год назад она выступала у нас в аркологе. Пять концертов подряд на стадионе, и ни разу ни единого свободного места.

— Понравилось?

— Спрашиваешь! — Он восторженно воздел руки к небу. — Паршивая «Муд Фэнтези» ей и в подметки не годится. Это было почти как секс, но только длилось помногу часов подряд. Она со своими танцорами такое проделывает, что у тебя будто все тело начинает полыхать. Поговаривали, что якобы во время трансляции она использует запрещенные коды, активизирующие ощущения. А кому какое дело? Тебе бы точно понравилось.

Мэри Скиббоу снова надулась.

— Теперь я этого уже никогда не узнаю, так ведь? На этой проклятой отсталой планете.

— А ты хотела сюда переселяться?

— Не-а.

В ее словах было столько отвращения, что он даже удивился. Колонисты казались ему тупым стадом, каждый из них был просто одержим мечтой о сельском рае, который сейчас тянулся вдоль реки. Ему даже и в голову не приходило, что они вовсе не едины в своем порыве. В таком случае Мэри может стать ценным союзником.

Он увидел капитанского сына Карла, который явно направлялся к ним. На парнишке были холщовые шорты и легкие парусиновые туфли на резиновой подошве. «Свитленд» сейчас плыл по довольно неспокойному участку реки, но Карл шел совершенно ровно, искусно удерживая равновесие на покачивающейся палубе.

— Вот ты где, — сказал он Мэри. — А я тебе везде ищу. Хотел пригласить на службу, которую устраивает священник.

— Не собираюсь я молиться за это путешествие, — быстро ответила она.

Карл широко улыбнулся, в быстро сгущающихся сумерках сверкнули его белоснежные зубы. Он был на голову ниже Джексона и, соответственно, на несколько сантиметров ниже Мэри, но его мускулистый торс вполне мог бы служить иллюстрацией к учебнику анатомии. Он был так физически совершенен, что его предки наверняка подверглись значительной генетической модификации. Джексон со все нарастающим удивлением смотрел, как он многозначительно протягивает руку девушке.

— Ну так что — пойдем? — спросил Карл. — Моя каюта там, ближе к носу, прямо под мостиком.

Мэри взяла его за руку.

— Пошли.

Уводя Мэри, Карл заговорщицки подмигнул Джексону. Парочка исчезла внутри надстройки, и Джексон был уверен, что слышал, как Мэри хихикнула. Он просто ушам своим не поверил. Неужели она предпочла ему Карла? Ведь этот сопляк лет на пять моложе его! В бессильной ярости он стиснул кулаки. И все только потому, что он ивет, он знал это совершенно точно. Маленькая шлюха!

Каюта Карла представляла собой небольшое выходящее на нос помещение, в котором явно жил подросток. На столе валялась пара процессорных блоков и несколько электромонтажных приспособлений, а рядом стояла полуразобранная электронная стойка с приборами управления судном. Стены были увешаны голограммами с изображениями звездного неба и планет. Повсюду в беспорядке валялись одежда, обувь и полотенца. Места в каюте было раз в десять больше, чем в конурке, которую ночью были вынуждены делить между собой семейства Скиббоу и Кава.

Дверь за спиной Мэри закрылась, приглушив доносящиеся с палубы звуки службы. Карл тут же скинул туфли и опустил широкую откидную койку.

«Ему всего пятнадцать, — думала Мэри, — но у него просто изумительное тело и эта улыбка… Боже, и зачем я только позволила ему уговорить себя прийти сюда, не говоря уже о том, чтобы затащить в постель».

Но от этих мыслей она только еще сильнее распалилась.

В этот момент собравшиеся затянули гимн, голоса поющих добавляли медленной мелодии горячего энтузиазма. Она подумала о стоящем там сейчас вместе со всеми отце, представила себе выражение его лица — лица человека, готового справиться с любыми трудностями, и то, что он говорил ей, — мол, путешествие по реке покажет ей, как спокойная размеренная жизнь и честный труд могут принести человеку полное удовлетворение. «Поэтому, милая, прошу тебя, пойми, что Лалонд — это наше будущее, и притом будущее замечательное».

Под торжествующим взглядом Карла Мэри расстегнула рубашку и начала стягивать шорты.

* * *

На третий день пути вид поселений по берегам Джулиффа стал меняться. «Свитленд» наконец миновал Халтейнские болота, и поселки начали появляться и на далеком северном берегу. В них не было ухоженности, отличавшей те, что они видели раньше, здесь было меньше скота и обработанных полей, гораздо меньшие площади были расчищены от джунглей, а деревья подступали так близко, что дома на их фоне просто терялись.

Река несколько раз разветвлялась, но «Свитленд» продолжал целеустремленно плыть вперед по главному руслу. Движение на реке становилось все менее плотным. Здешним поселениям предстояла еще большая работа по укрощению земли, и они не могли позволить себе тратить время и силы на постройку лодок. По реке плыли большие баржи, в основном груженые майоповой древесиной, заготовленной новыми поселенцами для продажи на городские верфи. Но к концу первой недели даже баржи пропали. Было просто экономически невыгодно возить лес в столицу из такой дали.

Теперь им почти каждый час попадались притоки. Джулифф стал гораздо уже — теперь его ширина не превышала двух километров, а быстрая вода была почти прозрачной. Иногда они по пять-шесть часов плыли, не встречая ни единой деревушки.

Хорст чувствовал, как настроение плывущих на судне людей начинает меняться, и ему оставалось только молиться, чтобы после высадки это уныние прошло. Безделье дает работу дьяволу, и сейчас эта пословица представлялась священнику как никогда более верной. Стоит Группе Семь начать строить свою деревню и расчищать землю, и у колонистов просто не останется времени на горестные раздумья. Но вторая неделя путешествия, казалось, тянулась бесконечно, да еще с мстительной жестокостью зарядили дожди. Люди начали перешептываться: почему это им выделили землю так далеко от города?

Джунгли, тянущиеся вдоль обоих берегов, производили угнетающее впечатление, давили на психику. Деревья и подлесок росли так плотно, что речные берега представляли собой непроницаемую баррикаду из листьев, спускающуюся до самой воды. Все чаще преграждали путь подводные заросли фолтвайна — цепкого пресноводного растения. Его длинные бурые, похожие на ленточки листья росли прямо под поверхностью воды по всей ширине реки. Розмари легко избегала самых густых зарослей, но листья все равно то и дело накручивались на лопасти. «Свитленду» приходилось делать частые остановки, во время которых Карл и его младшая сестра спускались в воду, срезая скользкие листья сверкающими желтыми лезвиями атомных ножей.

Через тринадцать дней после отплытия из Даррингема они, наконец, оставили Джулифф позади и поплыли по Кволлхейму. Он был в триста метров шириной, с очень быстрым течением, по обоим его берегам сплошной стеной тянулись тридцатиметровой высоты деревья, плотно переплетенные лианами. На юге колонисты с трудом различали пурпурные и серые вершины далекого горного хребта. Они с удивлением взирали на ярко блестящие под солнцем снежные вершины. Лед казался принадлежностью какой-то другой планеты, его просто не должно было быть на Лалонде.

Ранним утром четырнадцатого дня после отплытия из Даррингема они, по-прежнему следуя вверх по течению, наконец увидели деревушку — первую за тридцать шесть последних часов. Она располагалась на полукруглой расчищенной от леса площадке, углублявшейся в джунгли примерно на километр. Повсюду лежали стволы поваленных деревьев. Тонкие струйки дыма поднимались из нескольких куч валежника. Хижины были грубыми пародиями на коттеджи, которые они видели в поселках в низовьях Джулиффа: кое-как сколоченные каркасы со стенами и крышами из переплетенных пальмовых листьев. У берега был один-единственный, на вид страшно ненадежный причал, у которого покачивались на воде три каноэ. Маленький, тянущийся через всю вырубку и сбегающий в реку ручеек на поверку оказался просто открытой сточной канавой. Щипали невысокую траву несколько привязанных к колышкам коз. Худосочные цыплята рылись в грязи и опилках. Поселенцы молча провожали «Свитленд» равнодушными взглядами. На большинстве были шорты и ботинки, кожа их была темно-коричневого цвета — то ли от загара, то ли от грязи. Даже казалось бы никогда не смолкающие звуки, издаваемые обитателями джунглей, здесь были какими-то приглушенными.

— Добро пожаловать в город Шустер, — с некоторой иронией сказала Розмари. Она стояла на мостике, то и дело поглядывая на масс-детектор, чтобы не пропустить очередных зарослей фолтвайна или скрывающегося под водой топляка.

Совет Группы Семь и Пауэл Манани столпились на мостике у нее за спиной, радуясь возможности хоть немного побыть в тени.

— Вот это? — с ужасом спросил Рей Молви.

— Ага, столица округа, — сказал Пауэл. — Они живут здесь уже почти год.

— Не беспокойтесь, — сказала Розмари. — Земли, которые отвели вам, находятся в двенадцати километрах выше по течению. Так что вам не придется часто общаться с ними. Кстати, с моей точки зрения, чем меньше вы будете контактировать с ними, тем лучше. Подобные общины я видела и раньше, и они очень часто своим упадком духа заражают соседей. Лучше вам все делать по-своему.

Рей Молви коротко кивнул, в растерянности не зная, что и сказать.

Три судна медленно поплыли дальше, оставляя позади трущобный поселок и его апатичных обитателей. Колонисты собрались на корме «Свитленда» и смотрели на них до тех пор, пока вырубка не исчезла за излучиной реки. Все были задумчивы и молчали.

Хорст совершил в воздухе крестное знамение, пробормотав краткую молитву. «Хотя, — подумал он, — здесь более уместен был бы реквием».

Джей Хилтон повернулась к матери.

— Мы что, тоже будем так жить, а, мам?

— Нет, — твердо ответила она. — Никогда.

Два часа спустя, когда река сузилась до ста пятидесяти метров, Розмари взглянула на табло блока инерциальной навигации и увидела, что цифры на нем, наконец, совпали с координатами, которые ей дали в Земельном комитете. «Свитленд» теперь полз со скоростью пешехода, Карл стоял на носу, и его зоркие глаза пристально вглядывались в непроницаемый барьер тянущийся вдоль южного берега зеленой растительности. От прошедшего часом раньше дождя над джунглями поднимался легкий парок. Его белесые щупальца выползали из листвы, а затем, завиваясь, уносились в раскаленное лазурное небо. Маленькие разноцветные птички, нахально пища, порхали среди ветвей.

Карл внезапно подпрыгнул и замахал матери, указывая на берег. Розмари увидела потускневшую серебристую колонну с шестиугольным знаком на вершине. Она торчала из земли метрах в пяти от воды. Лианы с крупными пурпурными цветами уже оплели ее до половины.

Розмари дала торжествующий гудок.

— Приехали, — пропела она. — Абердейл. Конечная остановка.

— Отлично, — сказал Пауэл, поднимая руки и призывая всех к тишине. Он стоял на бочке, чтобы его было видно и слышно всем собравшимся на носу колонистам. — Вы видели, чего можно добиться решительностью и упорным трудом, и также видели, насколько легко потерпеть неудачу. Каким путем вы пойдете, зависит только от вас самих. Я буду помогать вам на протяжении восемнадцати месяцев — того периода, который определит ваше будущее. Это время, когда решается ваша судьба. А теперь ответьте мне, поняли вы меня или нет?

Ответом ему был дружный радостный рев, и он заулыбался.

— Отлично. Первым делом надо будет построить причал, к которому могли бы пришвартоваться судно капитана Лэмбурн и два других судна. Тогда мы сможем как следует разгрузить ваш багаж и не замочить его. Кроме того, причал вообще очень важная часть любого поселка на этой реке. По нему любой приезжий сразу может понять, какого рода общину вы намерены создать. Вы, наверное, заметили, что нашему капитану не слишком хотелось останавливаться в Шустере. И ведь это неудивительно, да? У хорошего причала с удовольствием пришвартуется любое судно — даже здесь, в глубинке. Хороший причал — свидетельство вашего желания получить все, что может предложить эта планета. Он говорит о том, что вы хотите торговать и разбогатеть. Он говорит о том, что для умных капитанов здесь кое-что да найдется. Он делает вас частью цивилизации. Поэтому, думаю, будет неплохо, если мы, раз уж мы решили продолжать начатое, начнем со строительства прочного достойного причала, который послужит еще и вашим внукам. Вот что я думаю. Согласны?

Хор одобрительных возгласов был просто оглушительным.

Он хлопнул в ладоши и соскочил с бочки.

— Квинн!

Тот стоял в группе иветов, в тени надстройки. Квинн поспешил на зов.

— Да, сэр?

Уважительный тон не обманул Пауэла ни на секунду.

— Сейчас капитан не дает реке снести корабль вниз по течению работой колес. Но это требует расхода энергии, поэтому, если мы хотим, чтобы она осталась с нами подольше, мы должны закрепить «Свитленд» тросами. Я хочу, чтобы ты вытащил конец на берег и привязал его к дереву достаточно прочному, чтобы выдержать нагрузку. Как по-твоему, справишься?

Квинн перевел взгляд с Пауэла на массу зеленой растительности на берегу, затем снова взглянул на Пауэла.

— А как я туда попаду?

— Доплывешь, приятель! Только не говори мне, что не умеешь плавать. Здесь всего тридцать пять метров.

Подошел Карл, раскручивая веревку.

— Как только закрепишь ее, мы подгоним «Свитленд» на мелководье и пришвартуемся как следует, — сказал парнишка. — Тогда все остальные смогут перебраться на берег вброд.

— Отлично, — кисло сказал Квинн. Он снял ботинки, затем начал стягивать комбинезон. Ворикс заинтересованно обнюхивал его ботинки.

Квинн остался в шортах и уселся на палубу, чтобы снова обуться.

— А вы не могли бы отпустить со мной Ворикса? — попросил он.

Пес оглянулся, свесив длинный язык.

— А за каким чертом он тебе понадобился? — спросил Пауэл.

Квинн указал на джунгли, наполненные самыми разными звуками.

— Чтобы в случае чего разобрался с любым диким сейсом.

— Полезай-ка в воду, Квинн, и кончай скулить. Нет здесь никаких диких сейсов. — Пауэл стал наблюдать за тем, как парень перелезает через поручни и спускается в реку. Джексон Гейл лег на палубу и спустил ему конец каната.

Через несколько мгновений Квинн уже сильными взмахами рук греб к берегу.

— Всех сейсов сожрали крокольвы, — крикнул ему вслед Пауэл и с веселым смехом отправился на корму сколачивать бригаду для строительства причала.

8

Транквиллити: цвета обоженной глины цилиндрический полип с полусферическими торцами, шестидесяти пяти километров в длину и семнадцати километров в диаметре, самый крупный из всех хабитатов-биотехов, когда-либо выращенных в Конфедерации. Он был очень мрачным и непривлекательным на вид и плохо различимым издали. Казалось, он отталкивает даже то небольшое количество света звезды типа F3, находящейся на расстоянии одного и семи десятых миллиардов километров, которое в конце концов достигало его, да и то ослабевшие на таком расстоянии лучи как будто предпочитали не падать на его поверхность, а скорее обтекать его вокруг. Это было единственное человеческое поселение во всей системе, и находилось оно на орбите в семи тысячах километров над Кольцом Руин. Эти остатки космического поселения самых загадочных братьев по разуму были его единственными соседями и постоянным напоминанием о том, что, несмотря на свои размеры и могущество, он все равно ужасающе уязвим. Настолько одинокий, отдаленный от остальной цивилизации и политически беспомощный, что мало кто из людей согласился бы жить в таком месте.

Тем не менее…

Подлетающие звездолеты и корабли мусорщиков видели, как светится торец, обращенный к галактическому северу. Неподалеку от хабитата плавала целая гроздь промышленных станций. Принадлежащие нескольким крупнейшим астроинженерным компаниям в Конфедерации, они были постоянно заняты, обслуживая непрерывный поток прибывающих и убывающих космических кораблей. Вокруг них сновали грузовые буксиры, топливные танкеры, транспортные звездолеты и многоцелевые вспомогательные суда, двигатели которых оставляли в пространстве голубоватые хвосты раскаленных ионов.

Трехкилометровая ось соединяла северный торец Транквиллити с невращающимся космопортом: диском из металлических балок четырех с половиной километров в диаметре, вся поверхность которого была занята вспомогательным оборудованием, резервуарами и причальными площадками, напоминая гигантскую металлическую паутину с запутавшимся в ней множеством фантастических кибернасекомых. Здесь кипела бурная деятельность, как в каком-нибудь хабитате, принадлежащем эденистам, — космические корабли адамистов загружались и разгружались, заправлялись топливом, принимали пассажиров.

За тусклым серебристо-белым диском из торца гордо выступали три кольцеобразные опоры: насесты для кораблей-биотехов, которые садились на них и взлетали с грациозным проворством. Их геометрическое разнообразие поражало не только тех, кто оказывался в космопорте, но и большую часть постоянных обитателей хабитата: выходящие на уступы обзорные залы были очень популярны, как среди местной молодежи, так и среди представителей старшего поколения. Мирчуско являлся единственной звездой, в окрестностях которой спаривались, вынашивали потомство и умирали черноястребы. Транквиллити служил им одной из немногих законных домашних баз. Здесь же можно было купить и их яйца, цена которых порой доходила до двадцати миллионов фьюзеодолларов, причем никто не задавал лишних вопросов.

По всему периметру торца в космос тянулись сотни органических кабелей питания. Поскольку они постоянно подвергались абразивному воздействию космической пыли и частиц, специальные железы непрерывно подращивали их, чтобы компенсировать почти ежедневные повреждения. Вращение хабитата удерживало кабели в выпрямленном состоянии, и они радиально отходили от скорлупы, как свинцово-серые спицы какого-то космического велосипедного колеса. Они улавливали потоки магнитной индукции обширной магнитосферы Мирчуско, порождая колоссальной силы электрический ток, который обеспечивал энергией биологические процессы в клеточном слое Транквиллити, а заодно и осевую осветительную трубу, и хозяйственные потребности обитателей. Транквиллити ежегодно поглощал тысячи тонн астероидных минералов, необходимых ему для регенерации структуры полипа и поддержания биосферы, но одни лишь химические реакции никогда бы не смогли дать и малой толики той энергии, которая требовалась на нужды живущих в хабитате людей.

За торцом и индукционными кабелями в средней части цилиндра размещался город с населением более трех миллионов человек: вдоль экватора тянулся пояс небоскребов, пятисотметровые громады которых возвышались над поверхностью скорлупы и освещали пространство теплым желтым светом, льющимся из длинных, изогнутой формы прозрачных панелей. Пейзаж из роскошных апартаментов открывался просто захватывающий: звезды, на фоне которых виднелась всегда охваченная бурями поверхность газового гиганта и его маленькая империя колец и лун, вечная и в то же время постоянно меняющаяся, поскольку для создания земного уровня гравитации у основания башен цилиндр вращался. Только здесь адамисты могли наслаждаться зрелищем, которое принадлежало эденистам по праву рождения.

Поэтому не было ничего удивительного в том, что Транквиллити с его либеральным банковским законодательством, низкими налогами, доступностью найма черноястребов и беспристрастным сознанием хабитата, которое полностью контролировало внутреннее пространство, избавляя среду обитания от какой бы то ни было преступности (условие совершенно необходимое для душевного спокойствия живущих здесь миллионеров и миллиардеров), процветал, становясь одним из ведущих в Конфедерации независимых торговых и финансовых центров.

Но изначально он вовсе не задумывался как налоговый рай — таким он стал со временем, причем по суровой необходимости. Транквиллити был зарожден в 2428 году по приказу Майкла Салданы — тогдашнего кронпринца Кулу — в роли усовершенствованной версии эденистского хабитата, наделенной множеством уникальных качеств, приданных ему по требованию самого принца. Он задумывал его как базу, откуда сливки ксеноспециалистов Кулу могли бы вести исследования таинственной цивилизации леймилов и в конце концов выяснить, какая же судьба их постигла. Это начинание вызвало серьезное недовольство всей его семьи.

Официальной религией Кулу было христианство, причем население отличалось исключительной религиозностью. Король Кулу являлся хранителем веры на всем пространстве своего королевства, и из-за того, что биотехнология всегда ассоциировалась у людей с эденистами, адамисты (особенно добрые христиане) практически забросили эту отрасль индустрии. Возможно, принцу Майклу и сошло бы с рук создание Транквиллити — самодостаточный хабитат-биотех являлся самым логичным решением для осуществляющегося на окраине империи чисто академического исследовательского проекта, и с помощью достаточно умной пропаганды скандал, возможно, удалось бы замять. Ведь королевская власть вовсе не чужда противоречий, которые лишь усиливают ее мистическую природу, особенно когда это относительно безобидно.

Но кронпринц так и не предпринял никаких попыток хоть как-то обелить себя. Основав хабитат, принц Майкл не остановился на этом и усугубил свое первое «преступление» (разумеется, лишь с точки зрения церкви и, что гораздо более важно, Тайного Совета) тем, что имплантировал себе нейронные симбионты, позволяющие ему установить телепатическую связь с юным Транквиллити.

Последний же его акт неповиновения, расцененный епископальным конклавом Кулу как и вовсе уж еретический, имел место в 2432 году — в тот год, как раз умер его отец, король Джеймс. Майкл подсадил модифицированный ген связи своему сыну Морису, чтобы тот тоже мог общаться с самым новым и самым необычным подданным королевства.

Оба были отлучены от церкви (Морис на тот момент был еще трехмесячным эмбрионом, находящимся в искусственной утробе). Майкл еще до коронации отрекся в пользу своего брата, принца Лукаса. После этого отца и сына без лишних церемоний выслали на Транквиллити, который был выделен им навечно в качестве герцогства.

Пожалуй, самый амбициозный из когда-либо предпринимавшихся ксеноисследовательских проектов — исследование целой расы от хромосом до вершин достигнутой ею культуры, — практически в одну ночь был похоронен, поскольку королевское казначейство прекратило финансирование, и почти все участвовавшие в исследованиях специалисты отбыли восвояси.

Что же касается самого Майкла, то из законного монарха семи богатейших звездных систем в Конфедерации он фактически превратился в собственника полузрелого хабитата-биотеха. Вместо бывшего прежде под его началом флота из семи сотен боевых кораблей — третьей по могуществу военной силы из всех существующих, — теперь в его распоряжении оказалось пять списанных транспортных посудин, ни одной из которых не было менее двадцати пяти лет. Потеряв абсолютную власть над жизнью и смертью одного и трех четвертей миллиарда верных подданных, он стал повелителем семнадцати тысяч необузданных и крайне ненадежных техников и их семей, недовольных своим положением. Из первого лорда Казначейства, ворочающего бюджетом в триллионы фунтов, он превратился в человека, вынужденного сочинить конституцию налогового рая, чтобы попытаться привлечь в хабитат богатых бездельников и получить возможность жить за их счет.

С тех пор Майкла Салдану звали не иначе как Повелитель Руин.

* * *

— Триста тысяч фьюзеодолларов за прекрасное растение. В самом деле, леди и джентльмены, вы только посмотрите — это великолепный образец. На нем более пяти нетронутых листьев, и этот вид еще ни разу не встречался, он даже еще не классифицирован.

Растение в вакуумном стеклянном пузыре появилось на столе аукциона: пыльный серый стебелек с пятью длинными поникшими папоротникообразными листиками, пожухлыми по краям. Собравшиеся в неопределенной тишине рассматривали образец.

— Решайтесь, вот это утолщение очень похоже на бутон. Его клонирование не представляет трудности, тогда вы станете эксклюзивным обладателем его генотипа, а это уже целое состояние.

Кто-то запустил в информационную сеть образов триста десять тысяч.

Джошуа Калверт даже не попытался посмотреть, кто это был. Здесь собрались эксперты, выражение лиц у всех, как у игроков в покер, с запущенной транквилизирующей программой. И сегодня они все пришли сюда, забили все помещение, в зале нет ни одного свободного стула. Люди в четыре ряда стоят у стены, проходы переполнены; просто любопытные, миллиардеры, ищущие острых ощущений, серьезные коллекционеры, маклеры из консорциумов, даже какие-то деятели из промышленных компаний, надеющиеся заполучить технологический образчик.

И все они пришли из-за него.

Заведение Баррингтона Гриера не было самым большим аукционным залом в Транквиллити. Оно занималось как предметами искусства, так и леймилскими находками, но в данном случае проходило особое выдающееся событие. В свое время Баррингтон Гриер обошелся с девятнадцатилетним Джошуа Калвертом, вернувшимся из своего первого мусорного полета, как с равным, как с профессионалом. С полным уважением. И с тех пор он пользуется только этим заведением.

Комната торгов находилась на пятидесятом этаже небоскреба Святой Марии, его полиповые стены были отделаны панелями из темного дуба, на обеих входных арках висели бархатные шторы цвета бургундского, и повсюду были постланы королевско-синие толстые ковры. Элегантные хрустальные светильники излучали яркое сияние, и Джошуа вполне мог представить себя находящимся в каком-то викторианском лондонском заведении. Баррингтон Гриер как-то раз сказал ему, что именно такого эффекта он и добивался: покой и достоинство, излучающие атмосферу доверия. Широкое окно за спиной аукциониста периодически создавало какие-нибудь эффекты; на полоске аквамарина лениво вращаются звезды, а Фальсия, шестой спутник Мирчуско, медленно пересекает панораму.

— Триста пятьдесят тысяч, раз.

Фальсия спряталась за грудью аукциониста.

— Триста пятьдесят тысяч, два.

Поднялся антикварный деревянный молоток. Снова появилась Фальсия, выглянув из-за плеча аукциониста.

— Продано!

Послышался удар опустившегося молотка.

— Продано миссис Милиссе Страндберг.

Когда уносили стеклянный пузырь с растением, комната наполнилась жужжаньем голосов; возбуждение и нервозность витали в воздухе. Джошуа сидел на своем месте во втором ряду и чувствовал, как эта атмосфера захватывает его, он беспокойно ерзал, тщательно стараясь не задевать ногами ноги соседей. Когда он слишком резко переносил вес на ноги, они все еще болели. Его ноги по колено были обложены медицинскими нейрологическими пакетами, которые казались какими-то странными сапогами, на пять размеров больше нормальных. Эти пакеты имели губчатую структуру, и при ходьбе у него создавалось впечатление, что он как бы подпрыгивает, пружиня на них.

Три помощника аукциониста вынесли на стол аукциона новый пузырь. Он был полутораметровой высоты, с тусклой золотистой короной из пластин термостабилизаторов на вершине, поддерживающих постоянную температуру ниже точки замерзания. Слабый налет конденсата немного затуманил стекло. Голоса в зале сразу стихли.

Джошуа бросил взгляд на Баррингтона Гриера, который стоял на краю сцены, мужчина средних лет с полными румяными щеками и рыжеватыми усами. На нем был неброский костюм цвета морской волны со свободными брюками и закрывающим шею пиджаком с расклешенными рукавами, на шелковистом материале поблескивали оранжевые спирали просвета. Он поймал взгляд Джошуа и подмигнул ему.

— А теперь, леди и джентльмены, мы подошли к последнему на сегодня пункту, лот номер сто двадцать семь. Думаю, я без опаски могу сказать, что это уникальный случай в моей практике. Стойка модульной информационной системы с Леймила, сохранившаяся во льду с момента катаклизма. Мы уже идентифицировали как процессорные чипы, так и большинство твердотельных кристаллов памяти, находящиеся внутри него. Все они в нетронутом состоянии. В этом одном цилиндре кристаллов в пять раз больше, чем мы их нашли с того момента, как было открыто само Кольцо Руин. Предоставлю вам самим представить то количество информации, которое содержится внутри этого экспоната. Это, несомненно, самая замечательная находка с тех пор, как мы впервые прикоснулись к остаткам Леймила более века назад. И я считаю за великую честь начать торг этого экспоната с двух миллионов эденистских фьюзеодолларов.

Джошуа весь сжался, но не услышал даже шепотка протеста со стороны толпы.

Цена быстро и отчаянно поднималась, увеличиваясь каждый раз на пятьдесят тысяч фьюзеодолларов. В зале вновь поднялся шепоток. Головы закрутились, покупатели пытались взглянуть в глаза своим конкурентам, стараясь определить их предел возможностей.

Когда цена перешла за четыре миллиона, Джошуа крепко сжал зубы. «Давай, поднимайся. Четыре миллиона триста тысяч. Там мог лежать ответ, что случилось с Леймилом. Четыре с половиной. Вы сможете решить самую большую проблему, перед которой стояла наука с того момента, как был преодолен световой барьер. Четыре миллиона восемьсот тысяч. Вы будете знамениты, это открытие назовут вашим именем, не моим. Давайте, гады. Торгуйтесь».

— Пять миллионов, — спокойно объявил аукционист.

Джошуа откинулся на спинку стула, и из его горла вырвался вздох облегчения. Он опустил взгляд и увидел, что руки у него сжаты в кулаки, ладони вспотели.

«Я это сделал. Я смогу начать восстанавливать «Леди Мак», набирать команду. Узлы для ремонта надо будет привозить из Солнечной системы. Это займет, скажем, месяц, если воспользоваться чартерным черноястребом. Она будет готова к вылету в космос через десять недель. Господи!»

Он снова вернул свое внимание к аукциону — как раз в тот момент, когда цена перевалила за шесть миллионов. На секунду ему показалось, что он ослышался, но нет, Баррингтон Гриер улыбался ему так, как будто запустил через свой нейронный компьютер сумасшедшую стимулирующую программу.

Семь миллионов.

Джошуа слушал, находясь в полном рассудке, но в трансе. Он мог теперь позволить себе больше, чем просто заменить и отремонтировать узлы. «Леди Макбет» теперь можно было полностью перевооружить самыми лучшими системами, не задумываясь о расходах; новые термоядерные реакторы, может быть, новый космолет, не хуже, чем ионный флайер из Кулу или Новой Калифорнии. Да!

— Семь миллионов четыреста пятьдесят тысяч — раз.

Аукционист выжидательно осмотрел зал, молоток зажат в его мясистом кулаке.

— Богат! Я чертовски богат!

— Два.

Джошуа закрыл глаза.

— Последний раз, семь миллионов четыреста пятьдесят тысяч. Есть желающие?

Удар молотка прозвучал так громко, как будто это был не молоток, а гонг. Для капитана Джошуа Калверта началась совершенно новая жизнь. Независимый капитан-владелец корабля.

Послышался глухой звонок. Джошуа открыл глаза. Все умолкли и уставились на маленький всенаправленный аудиовизуальный проектор, установленный на столе у аукциониста, маленький тонкий столбик в метр высотой. Абстрактный цветовой муар поплыл по поверхности. Однако, улыбка Баррингтона Гриера стала еще шире.

— Транквиллити оставляет за собой право на последнюю цену лота номер сто двадцать семь, — проплыл по залу аукциона сладкий мужской голос.

— Эх, чтоб вас всех… — послышался злой голос слева от Джошуа.

Победитель аукциона? Он не уловил имени.

Торговый зал наполнился сумасшедшими выкриками.

Баррингтон Гриер восторженно показал ему большой палец. Три помощника понесли пузырь с его драгоценным — семь с половиной миллионов! — содержимым из зала в одно из крыльев.

Джошуа подождал, пока зал освободится. Шумная толпа толкалась и переговаривалась, главной темой было, конечно, предъявление прав Транквиллити на последний лот.

Ему на это было наплевать. Последняя цена означала, что Транквиллити платит согласованную перед этим цену плюс дополнительные пять процентов. Электронная стойка с Леймила теперь отправится в научно-исследовательский центр и будет анализироваться наиболее опытными ксеноками в Конфедерации. Он ничего против не имел — если подумать, так, может быть, это и правильно, что это досталось им.

Майкл Салдана после тех первых пяти трагических лет изгнания собрал по возможности наибольшую команду, образовав тандем из экономики Транквиллити и ее быстро растущей финансовой мощи. В данный момент над этой проблемой работало около семисот специалистов, включая нескольких ксенокских членов Конфедерации, выдвигающих порой альтернативные точки зрения, когда дело доходит до обсуждения наиболее непонятных образцов.

Майкл умер в 2513 году, и Морис с гордостью унаследовал титул Повелителя Руин и продолжил работу отца. Насколько он понимал, раскрытие тайны катаклизма на Леймиле было смыслом существования Транквиллити. И он усиленно этим занимался до самой своей смерти, которая произошла девять лет назад, в 2601 году.

С тех пор проект, очевидно, продолжал работать. Транквиллити объявил, что наследник Мориса, Третий Повелитель Руин, будет продолжать его политику, но сам отказался появляться на широкой публике. Тогда ходили разные слухи, говорили, что личность обиталища взяла полностью бразды правления в свои руки, что королевство Кулу потребовало возвращения обиталища, что эденисты намереваются включить его в свою культуру (ранние слухи говорили, что Майкл украл семя обиталища у эденистов) и вышвырнут прочь адамистов. Но ничего подобного не произошло. С самого начала личность обиталища действовала как гражданская и как полицейская власть, используя служителей для поддержания порядка, так что ничего не изменилось: налоги так и остались на уровне двух процентов, черноястребы продолжали свои брачные полеты, предпринимательство получало свою поддержку, и созидательное финансирование не запрещалось. До тех пор, пока сохранялся статус кво, никому не было дела до того, чья нейронная система правит балом, человека или биотеха.

Джошуа почувствовал, как тяжелая рука опустилась на плечо, когда он ковылял к выходу.

— Ой!

— Джошуа, друг ты мой, мой очень богатый друг. Вот это день, да? День, когда ты добился своего, — от Баррингтона Гриера прямо-таки исходило восторженное сияние. — И что ты теперь с этим собираешься делать? Женщины? Роскошная жизнь?

Глаза у него были затуманенные; похоже, он действительно находился под действием стимулирующей программы. Но и он был сегодня именинник: торговый дом получал три процента от продажной цены.

В ответ Джошуа улыбнулся почти застенчиво.

— Нет, я опять пойду в космос. Посмотрю кусочек Конфедерации, но теперь уже в свое удовольствие, что-то в этом роде, старая страсть к бродяжничеству.

— Эх. Вернуть бы мне мои молодые годы, я бы сделал то же самое. Роскошная жизнь привязывает к себе и попусту тратит время, особенно для людей в твоем возрасте. Каждый день вечеринка до отрыжки, я хочу сказать, что какой в этом смысл, в конце концов? Ты должен воспользоваться деньгами, чтобы куда-нибудь отправиться и чего-нибудь добиться. Очень рад, что у тебя оказалось достаточно разума. Так, значит, ты собираешься купить яйцо черноястреба?

— Нет. Я возьму обратно «Леди Мак».

Баррингтон Гриер в должном восхищении поджал губы.

— Я помню, когда сюда приехал твой отец. В чем-то ты пошел в него. На женщин, насколько я слышал, ты, по крайней мере, оказываешь такое же впечатление.

Джошуа слегка улыбнулся.

— Идем, — заявил Баррингтон Гриер, — я поставлю тебе выпивку. Нет, на самом деле, я вообще угощу тебя ужином.

— Может, завтра, Баррингтон? А сегодня я пойду на вечеринку и буду там, пока не начнется отрыжка.

* * *

Загородный дом на берегу озера принадлежал отцу Доминики, который утверждавшему, что прежний владелец Майкл Салдана жил здесь в те дни, когда небоскребы еще не выросли до своих полных размеров. Он представлял из себя несколько комнат, замкнутых в кольцо и утопленных в утесе, который нависал над озером в конце северного мыса. Стены выглядели так, как будто были изъедены ветрами. Убранство было простым и дорогим, некое место для праздников и развлечений, а не дом; прекрасно сочетались произведения искусства разных эпох, а большие растения с нескольких разных планет цвели в углах комнат, подобранные так, чтобы производить разящий контраст.

Внешние широкие стеклянные двери-окна выходили на огромное озеро, осевая световая труба Транквиллити тускло светила на него своим обычным переливающимся мерцающим светом. В домике вечеринка еще только начинала набирать обороты. Оркестр из восьми музыкантов играл что-то из рэгги двадцать третьего столетия, процессорные блоки были загружены стимулирующими программами, а официанты организовали морской буфет из только что привезенных с Атлантики деликатесов.

Джошуа развалился на диванчике в углу главной комнаты, на нем были свободные серо-голубые брюки и зеленый китайский пиджак. Он принимал поздравления как от знакомых, так и от совсем неизвестных ему людей. Компания Доминики была вся из молодежи, беззаботна и очень богата даже по стандартам Транквиллити. И все они определенно знали, как проводить вечеринки. Ему казалось, что он даже может видеть, как дрожат стены полипа от звуков, которые они производили на организованной по данному случаю танцплощадке.

Он сделал еще один глоток Норфолкских слез, чистая светлая жидкость полилась ему в горло, как легчайшее охлажденное вино, опалив его желудок, как кипящий виски. Они были великолепны. Пятьсот фьюзеодолларов за бутылку. Господи!

— Джошуа! Я только что узнал. Мои поздравления, — это отец Доминики, Паррис Васильковский, тискал его руку. У него было круглое лицо с курчавым беретом лоснящихся серебряно-седых волос. На этом лице было всего несколько морщинок, явный признак генинженерной наследственности, так как было ему около девяноста. — Теперь ты один из нас, такой же богатый бездельник, да? Боже, я почти не помню, как это у меня все было в самом начале. Я тебе вот что скажу: первые десять миллионов самые трудные. А потом… никаких проблем.

— Спасибо.

Люди поздравляли его весь вечер. Он был звездой вечеринки. Сегодняшняя сенсация. С тех пор, как его мать повторно вышла замуж за вице-призидента Брандштад-банка, он проживал на окраине поселения для плутократов, которое занимало самое сердце Транквиллити. Эти люди были свободны в своем гостеприимстве, особенно дочери, которые очень хотели причислить себя к богеме, а его мусорные полеты делали его достаточно известным, чтобы наслаждаться как их покровительством, так и их телами. Но он всегда был сторонним наблюдателем. До сегодняшнего дня.

— Доминика сказала мне, что ты собираешься заняться транспортным бизнесом, — заметил Паррис Васильковский.

— Так оно и есть. Я собираюсь переоборудовать «Леди Мак», старый отцовский корабль, и пустить его снова в дело.

— Хочешь переплюнуть меня?

Паррис Васильковский владел двумястамипятьюдесятью звездными кораблями, от небольших клипперов до грузовых громадин в десять тысяч тонн, у него было даже несколько колониальных транспортов. Это был седьмой по величине частный космический флот Конфедерации.

Джошуа ответил без улыбки, глядя ему прямо в глаза:

— Да.

Паррис, внезапно посерьезнев, кивнул головой. Семьдесят лет назад он начал на пустом месте.

— У тебя дела идут неплохо, Джошуа. Заходи как-нибудь до отъезда ко мне вечерком на обед. Будешь моим гостем.

— Обязательно.

— Великолепно, — густая белая бровь многозначительно поднялась, — Доминика тоже будет. Смотри не промахнись, она еще та девочка! Немного повернута на свободе, но это показное, в голове у нее все в порядке.

— Пожалуй, — согласился Джошуа, выдавив из себя улыбку

Паррис Васильковский в роли свата! И он меня рассматривает как ровню для своей семьи! Господи!

Интересно, что бы он подумал, если бы узнал, что его маленькая дорогая дочурка делала прошлой ночью? Однако, узнав такое, он, может быть, захотел бы просто присоединиться.

Джошуа заметил Зою, еще одну его временную подружку, она стояла в другом конце комнаты, ее белое вечернее платье без рукавов создавало резкий контраст с ее черной как полночь кожей. Она поймала его взгляд, улыбнулась и приподняла свой стакан. Он узнал еще одну из девушек-подростков, которые ее окружали, поменьше, чем она, с коротко постриженными светлыми волосами, одетую в прямую юбку цвета морской голубизны и в свободную гармонирующую с юбкой блузку. Усыпанное веснушками лицо, тонкий нос со слегка изгибающимся к низу кончиком и бездонные голубые глаза. Он встречался с ней раз или два раньше, так, просто здоровались, и все, подруга подруги. Он нашел ее изображение в файле своего нейронного компьютера и посмотрел имя: Иона.

К нему через толпу пробиралась Доминика. Он машинально сделал еще один глоток Норфолкских слез. Люди, казалось, старались быстренько убраться у нее с дороги, боясь заработать синяк от скользящего удара ее раскачивающихся бедер. Доминике было двадцать шесть лет. Она была такой же высокой, как и Джошуа, прямо сходила с ума от спорта и в результате выработала себе великолепную атлетическую фигуру. Ее прямые светлые волосы доходили до середины спины. На ней была алая маечка бикини и юбка с разрезами из какой-то серебряной сверкающей ткани.

— Привет, Джош, — она плюхнулась на край диванчика, вытащила стакан из его расслабленной руки и быстро приложилась к нему. — Смотри, что я для нас с тобой достала, — она продемонстрировала процессорный блок, — двадцать пять всевозможных способов, и все мы можем попробовать, даже с учетом твоих бедненьких больных ножек. Должно быть забавно. Мы начнем отрабатывать их сегодня же ночью.

Тени каких-то изображений замелькали на поверхности блока.

— Отлично, — автоматически отозвался Джошуа. Он так и не уловил, о чем она ему говорила. Она похлопала его по бедру и вскочила:

— Никуда не уходи. Я сейчас всех обойду, а потом, попозже, зайду за тобой.

— Ага, — ответил он.

А что он еще мог ответить на это? Он так еще и не разобрался, кто кого соблазнил в тот день, когда он вернулся из полета в Кольцо Руин, но с того самого дня он каждую ночь проводил в большой кровати Доминики, да и днями немало времени он провел там же. У нее была сексуальная выносливость не хуже, чем у Джеззибеллы, бурная и пугающе энергичная.

Он взглянул на процессорный блок и визуализировал описание файла. Эта была программа, которая анализировала всевозможные свободные сексуальные позы, в которых не использовались мужские ноги. На экране блока извивались две напоминающие гуманоидов фигурки.

— Привет.

Джошуа виновато-испуганно вздрогнул и быстренько перевернул процессор экраном вниз, передал команду на выключение и установил пароль.

Рядом с диванчиком стояла Иона, слегка наклонив голову набок и невинно улыбаясь.

— Э… привет, Иона.

Улыбка стала еще шире.

— Ты помнишь мое имя!

— Такую девушку, как ты, трудно забыть.

Она села во вмятину в подушках, которая осталась после Доминики. В этой девушке было что-то особенное, что-то спрятанное глубоко внутри. Он почувствовал, как по нему пробежала какая-то сверхъестественная дрожь, почти такая же, как та, которую он испытывает, когда выходит в Кольцо Руин на охоту, почти, но не совсем.

— Боюсь, я забыл, чем ты занимаешься, — сказал он.

— Тем же, чем и все остальные, находящиеся здесь, являюсь богатой наследницей.

— Ну, не совсем все.

— Не все? — ее рот искривился в неуверенной улыбке.

— Не все. Вот смотри, я, например. Я ничего не наследую.

Глаза Джошуа скользнули по контурам ее фигуры под легкой блузкой. У нее были отличные пропорции и шелковистая кожа, тронутая солнечными поцелуями. Он прикинул, какой она будет без одежд, и пришел к выводу, что очень милой.

— Если не считать твоего корабля, «Леди Макбет».

— А теперь наступила моя очередь удивиться твоей памяти.

Она засмеялась.

— Тут нечего удивляться. Все об этом только и говорят. Об этом и о твоей находке. А ты знаешь, что находится в тех Леймиловских кристаллах памяти?

— Понятия не имею. Я их только нашел, а в них самих я ничего не понимаю.

— А ты никогда не задумывался, почему они это сделали? Почему сами себя убили? Ведь их должно было быть несколько миллионов, дети, младенцы. Я не могу поверить, что это было самоубийство, как об этом все говорят.

— Когда ты находишься в Кольце Руин, об этом стараешься не думать. Там осталось слишком много разных привидений. Ты там когда-нибудь бывала?

Она покачала головой.

— Там страшно, Иона. Правда, люди над этим смеются, но иногда, как только ты потеряешь бдительность, там на тебя из теней выскакивают духи и привидения. А духов и привидений там полным-полно. Иногда я думаю, что все Кольцо только из них и состоит.

— Поэтому ты и уезжаешь?

— Не совсем так. Кольцо Руин имело для меня только одно значение: раздобыть деньги на «Леди Мак». А так я с самого начала думал о том, чтобы уехать.

— На Транквиллити так плохо?

— Нет. Это своего рода гордость. Я очень хочу видеть «Леди Мак» снова летающей. Она очень пострадала во время последней спасательной операции. Мой отец чудом вернулся живым на Транквиллити. Старушка заслуживает того, чтобы ей дали шанс еще раз увидеть космос. Я никогда не мог заставить себя продать ее. Вот поэтому я и стал мусорщиком, несмотря на риск. Я бы очень хотел, чтобы мой отец был жив и видел мой нынешний успех.

— Спасательная операция? — от любопытства она прикусила нижнюю губу и от этого очаровательного движения она стала еще моложе.

Доминики нигде в поле зрения не было видно. Музыка играла до боли громко, оркестр развивал свой успех у публики. Он явно здорово зацепил Иону своей историей. Они вполне могут сейчас найти спальню и провести пару часов, от души наслаждаясь друг другом. Вечер только начался, вечеринка будет продолжаться еще часов пять-шесть, и он вполне успеет вернуться, чтобы провести ночь с Доминикой.

Господи! Ну и способ для празднования.

— Это долгая история, — сказал он, обводя рукой комнату. — Давай найдем место поспокойнее.

Она с готовностью кивнула.

— Я знаю такое место.

* * *

Джошуа и не думал о поездке в транспортной трубе. В загородном домике было вполне достаточно спален, к которым он смог бы подобрать пароль. Но Иона оказалась на удивление непреклонной и продемонстрировала стальную жилку, спрятанную у нее внутри, заявив:

— Моя квартира — самое спокойное место на Транквиллити, там можно говорить все, что угодно, не опасаясь быть подслушанным, — и добавила, дразняще сверкнув глазами: — Или прерванным.

Последнее имело решающее значение.

Они сели в вагон на маленькой подземной станции, которая обслуживала все резиденции на озере. Транспортная труба была таким же механическим изделием, как и лифты в небоскребах, и была смонтирована после того, как Транквиллити достиг своего полного объема. Биотех является очень мощной технологией, но даже она имеет свои пределы в предоставляемых ею удобствах, и внутренний транспорт лежал за пределами генетических возможностей. Трубы образовывали разветвленную сеть внутри цилиндра, предоставляя возможность доступа в любой внутренний район. Вагончики были независимыми и доставляли пассажиров, куда бы они ни захотели. Вся система управлялась личностью обиталища, которая была связана с процессорными блоками на каждой станции. Персонального транспорта на Транквиллити не было, и все, от миллиардеров до самых низкооплачиваемых грузчиков космопорта, пользовались для передвижения транспортной трубой.

Джошуа и Иона сели в ожидавший на станции десятиместный вагончик и заняли места друг против друга. Вагончик сразу же, плавно ускоряясь, тронулся с места, как только получил приказание Ионы. Джошуа предложил ей сделать глоток из свежей бутылки Норфолкских слез, которую он успел прихватить из бара Парриса Васильковского, и начал рассказывать про спасательную миссию, прослеживая при этом глазами очертания ее ног под легкой юбочкой.

Он говорил о том, что на орбите около газового гиганта находился научно-исследовательский звездолет, — у них случилась опасная утечка в системе жизнеобеспечения. Его отец принял двадцать пять сильных членов команды, тем самым поставив на опасную грань возможности собственной системы жизнеобеспечения, а так как некоторые члены научной команды были ранены и им требовалась срочная медицинская помощь, отец принял решение начать прыжок, находясь еще в гравитационном поле газового гиганта, что привело к отказу нескольких энергетических узлов «Леди Макбет», а это в свою очередь заставило работать оставшиеся узлы в режиме перегрузки при следующем прыжке. Звездолет умудрился прыгнуть в систему Транквиллити, находящуюся на расстоянии восьми световых лет, когда у него энергетическая установка работала всего на сорок процентов.

— Ему повезло, что он сумел это сделать, — сказал в заключение Джошуа, — в узлах, конечно, есть встроенные компенсаторы мощности — на случай отказа других узлов, но в данном случае расстояние было слишком большое, и такой прыжок — настоящее испытание судьбы.

— Теперь мне понятно, почему ты так им гордишься.

— Ну, конечно…

Он пожал плечами.

Вагончик замедлил свой сумасшедший бег вдоль обиталища и остановился. Двери открылись. Джошуа не смог узнать станцию. Она была маленькой, ее длина едва ли вмещала длину вагончика, безликий пузырь внутри полипа. Широкие полосы электрофосфоресцентных светильников на потолке давали довольно яркий свет, мембрана полукруглых мышечных дверей виднелась в стене у конца узенькой платформы. Помещение определенно находилось не в небоскребе.

Двери вагончика закрылись, и он бесшумно скользнул в тоннель на своей магнитной подложке. Поток сухого воздуха всколыхнул юбку Ионы, когда вагончик исчез в тоннеле.

Джошуа почувствовал странную прохладу.

— Где мы? — спросил он.

Она широко улыбнулась и ответила:

— Дома.

Скрытые глубины. Прохлада настойчиво продолжала держаться.

Мембранные мускульные двери открылись, как две разъехавшиеся каменные плиты, и Джошуа заглянул внутрь квартиры; неприятный озноб от прохлады был сразу же забыт.

Квартиры в небоскребах были роскошными, даже если не тратить деньги на приобретение мебели; надо было просто дать время полипу вырастить мебель желаемой формы, но это…

Квартира была разделена на несколько уровней. Широкая удлиненная прихожая с металлическими поручнями, тянущимися вдоль одной из сторон напротив двери, выходила на гостиную, находящуюся на четыре метра ниже. По середине поручней располагалась лестница, которая спускалась на три метра, а потом разделялась на две противоположные петли, которые спускались на нижний этаж. Все стены были отделаны мрамором. Наверху, в прихожей, мрамор был зеленым и кремовым, на боковых стенах гостиной он был алый и рубиновый, на задней стенке он был розовый и темно-синий, лестница была белоснежной. По всей прихожей на равном расстоянии располагались небольшие альковы, по краям которых стояли рифленые черно-песчаные колонны. В одном из таких альковов был древний оранжевый космический костюм с надписью, сделанной русской кириллицей. Мебель была тяжелой, со всевозможными украшениями, палисандр и тик, отполированные до блеска; гнутая, с прекрасными резными рисунками, сделанная добротно, старыми мастерами, жившими несколько веков назад. Толстый абрикосовый живой ковер из мха поглощал каждый шаг.

Джошуа, не говоря ни слова, подошел к началу лестницы, стараясь рассмотреть все до мельчайших подробностей. Стена, лежащая перед ним, в тридцать метров длиной и десять высотой, представляла из себя одно сплошное окно. Сквозь него он увидел морской берег.

На Транквиллити, как и на всех обиталищах эденистов, был замкнутый резервуар с соленой водой. В соответствии с размерами обиталища, он был восемь километров в диаметре, а на середине его глубина достигала двухсот метров — скорее море, чем озеро. Берега представляли из себя смесь песчаных кос и высоких утесов. Вдоль всего берега тянулись островной архипелаг и коралловые рифы.

Джошуа догадался, что квартира находится в основании одного из прибрежных утесов. В голубой дали он мог разглядеть песчаную полоску, наполовину скрытые ракушками валуны; лениво колыхались длинные красные и зеленые листья. Стайки маленьких разноцветных рыбок шныряли взад и вперед, пойманные в потоке света из окна; они казались орнаментом из драгоценных камней. Ему почудилось, как на границе света и тени проплывало что-то темное и большое.

От восхищения у него даже захватило дух.

— Как ты попала сюда?

На этот вопрос немедленного ответа не последовало.

Он обернулся и увидел, что Иона стоит у него за спиной с закрытыми глазами, голова слегка откинута назад, как будто она о чем-то задумалась. Девушка глубоко вздохнула и медленно открыла глаза, продемонстрировав океанскую синеву своих зрачков и загадочную улыбку на устах.

— Это то, что мне предоставил Транквиллити, — просто ответила она. — Я никогда не знала, что здесь есть то, что можно просто попросить. И эта мебель…

Ее улыбка стала озорной. И она внезапно опять стала маленькой девчушкой. «Все дело в ее волосах», — подумал он; все его знакомые девушки на Транквиллити имели длинные, прекрасно уложенные волосы. Со своими короткими лохматыми волосами она выглядела совсем как эльф и к тому же казалась в высшей степени сексуальной.

— Я же сказала тебе, что я богатая наследница, — напомнила она.

— Да, но это…

— Тебе нравится?

— Боюсь, что да. Сначала я подумал, что попал не туда.

— Пошли, — сказала она и протянула ему руку. Он осторожно взял ее ладонь.

— И куда мы пойдем?

— Пойдем за тем, за чем ты сюда и пришел.

— Это что ты имеешь в виду?

Она улыбнулась, оттащила его от лестницы и потянула вдоль прихожей к еще одной мускульной мембранной двери, открывшейся в одном из альковов.

— Себя, — ответила она.

Это оказалась спальня, круглая, с гнутой рамой окна, выходящего на море. Ее полиповый потолок был скрыт полотнами темно-красного материала. Посередине спальни в полу был кратер, наполненный совершенно чистым желе и покрытый тонкими резиновыми простынями, его края были обложены шелковыми подушками. А Иона стояла очень близко. Они поцеловались. Он почувствовал, как по ее телу пробежала дрожь, когда он ее обнял. Джошуа почувствовал, что у него в теле поднимается жар.

— Знаешь, почему я тебя хочу? — спросила она.

— Нет.

Он целовал ей шею, руки скользнули к ней под блузку и легли на груди.

— Я следила за тобой, — прошептала она.

— Э… — он отпустил ее грудь и уставился на нее, выражение лица у нее было мечтательным.

— За тобой и всеми этими прекрасными богатыми девушками. Ты превосходный любовник, Джошуа. Ты об этом знаешь?

— Ага. Спасибо.

«Господи! Она следила за мной? Когда? Предыдущая ночь прошла совершенно дико, но не помню, чтобы кто-нибудь присоединился к нам. Хотя, зная Доминику, это было вполне вероятно. Черт, я должен был совсем чокнуться».

Иона потянула за пояс на его куртке и расстегнула ее.

— Ты ждешь, пока девушка дойдет до вершины, ты хочешь, чтобы они этим наслаждались. Ты заставляешь ее наслаждаться. — Она поцеловала его в грудь, ее язык пробежал по буграм его мышц. — Это очень редко встречается, и очень смело с твоей стороны.

Ее слова и действия работали как стимуляторная программа самого дьявола, посылая сверкающие искры по его нервам, в его пах, заставляли его сердце бешено биться. Он почувствовал, как его мужское достоинство становится большим и непомерно твердым, в то время как дыхание — частым и хриплым.

Блузка Ионы без труда расстегнулась под его нетерпеливыми руками, и он стянул ее с плеч. Груди у нее были высокие и приятно закругленные, с огромными ореолами, которые были только слегка темнее загара. Он взял в рот ее сосок, а кончиками пальцев пробежал по гладким напряженным мышцам живота, вызвав свистящий вдох. Руки сжимали и царапали его затылок. Он услышал, как она с восторгом в голосе зовет его по имени.

Они вместе упали на кровать, желе под ними бешено всколыхнулось. Они оба закачались на бурных волнах, которые подхлестывали их же члены.

Войти в нее оказалось верхом блаженства. Она была нежно-отзывчивой, сильной и гибкой. Ему пришлось воспользоваться своим нейрологическим компьютером, чтобы сдержать порывы тела для того, чтобы быть уверенным, что оно не выйдет из-под контроля. Его заветная песня. Только таким образом он мог выжидать, несмотря на ее яростные умоляющие крики. Выжидать в то время, как она напрягалась и извивалась, прижимаясь к нему. Выжидать, и провоцировать, и затягивать… до тех пор, пока ее не охватили судороги оргазма и изо рта не вырвался ликующий визг. И только тогда он снял все искусственные преграды и позволил своему телу предаться восторженному блаженству и, уставившись в ее расширенные от удивления глаза, выпустить в нее поток своего семени в долгом и восторженном порыве.

Они сидели на медленно успокаивающейся кровати и молча смотрели друг на друга. После недолгого безмолвного созерцания они лениво улыбнулись друг другу.

— Ну что, Джошуа, я была не хуже тех, других?

Он с готовностью кивнул головой.

— Хороша настолько, что ради этого ты можешь остаться на Транквиллити, зная, что я буду доступна для тебя каждый вечер?

— Э… — он повернулся на бок, встревоженный странным блеском в ее глазах. — Это нечестно, и ты это прекрасно знаешь.

Она хихикнула.

— Да, понимаю.

Глядя на нее, лежащую на кровати, раскинувшись на спине, закинув руки под голову, в ожидании, пока высохнет выступивший на теле пот, он задумался о том, что все девушки после получения сексуального удовлетворения становятся намного более соблазнительными. Может быть, даже своего рода крикливо вызывающими.

— Ты хочешь попросить меня остаться, выдвинув при этом ультиматум? Или ты, или «Леди Мак»?

— Нет, не остаться, — она тоже повернулась на бок, — у меня есть к тебе другая просьба.

Во второй раз Иона настояла на том, чтобы оседлать его. Эта поза облегчала положение с его больными ногами, и при этом он мог все время, пока она скакала на нем к их обоюдной вершине наслаждения, ласкать ее груди. Для третьего раза он уложил подушки в стопку так, чтобы они поддерживали ее, когда она встанет на четыре конечности, а сам устроился у нее на спине.

После пятого раза ему уже было наплевать на то, что он безнадежно пропустил вечеринку. Возможно, Доминика тоже найдет кого-нибудь себе на эту ночь.

— Когда ты уезжаешь? — спросила Иона.

— Для того, чтобы подготовить «Леди Мак» к полетам, потребуется месяца два, а может, даже все три. Я сделал заказ на запасные части сразу же после аукциона. Очень многое будет зависеть от того, как скоро мне их доставят.

— Ты знаешь, что Сэм Нивс и Октал Сипика еще не вернулись?

— Знаю, — хмуро ответил он.

С тех пор, как он поставил корабль в док, он рассказывал эту историю чуть ли не дюжину раз на дню, особенно в обществе других мусорщиков и служащих космопорта. Теперь эта история гуляла сама по себе. Он знал, что Сэм и Октал будут все отрицать, может, даже будут уверять, что это он напал на них. А у него нет никаких доказательств, его голословные утверждения против таких же с их стороны. Но его версия случившегося была рассказана первой, была уже принята другими, приняла на себя первый удар. В конце концов, теперь на его стороне еще и деньги. Смертная казнь на Транквиллити не применялась, но он уже возбудил дело о попытке убийства, как только придоковал свой корабль; преступникам грозило двадцатилетнее лишение свободы. Личность обиталища, конечно же, не опровергнет его историю, и это придавало еще больше твердости его уверенности.

— Ты уж постарайся не наделать никаких глупостей, когда они вернутся, — предупредила Иона, — оставь это сержантам.

Сержанты на Транквиллити пополняли разновидность генетических служителей обиталища, плотные, защищенные костным покровом гуманоиды, выполнявшие роль полицейских сил.

— Хорошо, — проворчал он. К нему вернулись неприятные мысли. — Ты ведь веришь, что это они напали на меня, правда?

Она улыбнулась, и на ее щеках образовались ямочки.

— Конечно, мы это, насколько могли, проверили. За последние пять лет пропало восемь мусорщиков. В шести случаях в то же время Нивс и Сипика находились тоже в Кольце Руин, и в каждом случае после этих поездок они выставляли на аукцион гораздо больше находок, чем обычно.

Несмотря на теплоту прижавшегося к нему тела, он вновь ощутил этот странный озноб. Его поразило, как просто она это сказала и какая в ее словах была непоколебимая уверенность.

— Кто проверил, Иона? Кто это — «мы»?

Она снова хихикнула.

— Ох, Джошуа! Ты что, так ничего еще и не сообразил? Может быть, я в тебе ошибалась, хотя должна признать, что с того момента, как мы сюда пришли, тебя отвлекали другие дела.

— Что я должен был сообразить?

— Сообразить, кто я такая, конечно.

Его волной окатило смутное беспокойство.

— Не знаю, — хрипло сказал он, — я не знаю, кто ты такая.

Она улыбнулась и приподнялась на локте, ее насмешливое лицо оказалось в десяти сантиметрах от его.

— Я — Повелитель Руин.

Он рассмеялся, но тут же нервно поперхнулся.

— Господи! Ты хочешь сказать, что ты…

— Именно это я и хочу сказать, — она потерла свой нос об его. — Посмотри на мой нос, Джошуа.

Он посмотрел. Это был тонкий нос с загнутым вниз кончиком. Нос семьи Салданов, знаменитый символ, который королевская семья Кулу пронесла сквозь все генетические модификации в течение вот уже десяти поколений. Говорили, что генетики специально превратили эту характеристику в доминантый ген.

Теперь он знал: то, что она сказала, было истинной правдой. В его голове заговорила интуиция почти так же, как в тот день, когда он нашел леймиловскую электронную стойку.

— Черт подери!

Она поцеловала его, села на кровати, сложила руки на коленях и важно надулась.

— Но почему? — спросил он.

— Что почему?

— Господи! — Он начал возбужденно размахивать руками. — Почему не сказать людям, что ты здесь правишь? Показать им, кто ты такая. Зачем… к чему устраивать эти загадки с научным проектом? А смерть твоего отца; кто заботился о тебе все эти последние восемь лет? И почему я? Что ты имела в виду, когда сказала, что ошиблась во мне?

— И в каком порядке мне отвечать на твои вопросы? На самом деле, они все связаны между собой, но уж для тебя я начну с самого начала. Я восемнадцатилетняя девушка, Джошуа. И к тому же я — Салдана. Или, по крайней мере, у меня их генетическая супернаследственность, что означает, что я проживу почти два столетия, черт подери. Мой коэффициент интеллектуального развития намного опережает нормальный, и, кроме всех прочих генетических усовершенствований, у меня такие же внутренние силы, как и у тебя. О да, мы сделаны из особого теста, мы Салданы. Так надо для того, чтобы мы правили обычными смертными.

— Так почему же ты этого не делаешь? Зачем таскаться по вечеринкам и затаскивать к себе в постель типов вроде меня?

— На данный момент мой имидж требует изображать нераспустившуюся фиалку. Может быть, ты просто не представляешь, какой властью обладает личность обиталища на Транквиллити. Она всемогуща, Джошуа, она заправляет всем, здесь не нужен суд, государственные служащие, она защищает конституцию с великолепной беспристрастностью. Она образует самую стабильную политическую систему вне эденизма и Королевства Кулу. Именно поэтому она и представляет из себя такую успешную среду обитания, не только благодаря низким налогам, но и благодаря благоприятной финансовой и экономической почве. Жизнь на Транквиллити всегда остается стабильной и безопасной. Ты не можешь коррумпировать местные властные структуры, ты не можешь их подкупить. Ты не можешь изменить местные законы, даже если ты приведешь убедительные логические доказательства. Ты не можешь. А я — могу. Транквиллити принимает приказы от меня, и только от меня, от Повелителя Руин. Именно так и задумал это мой дед Майкл: один правитель, который призван выполнять одну-единственную функцию — править. У моего отца было множество детей от довольно большого количества женщин, и у всех у них были родственные гены, но они все уехали и стали эденистами. Все, кроме меня, потому что я была выращена в утробе-аналоге подобно тому, как выращиваются космоястребы и их капитаны. Как видишь, мы с ним связаны, я — малышка — и шестидесятипятикилометровое животное, мой умственный партнер на всю жизнь.

— Тогда заяви о себе, пусть люди узнают о твоем существовании. Мы питаемся слухами вот уже восемь лет.

— И это для вас самое лучшее. Как я уже сказала, мне всего лишь восемнадцать. Вы доверите мне править нацией, насчитывающей три миллиона человек? Делать изменения в конституции, шлифовать инвестиционные законы, устанавливать цену на Не3, правила использования звездных кораблей, которыми пользуется и «Леди Макбет»? Все это я могу сделать, все, что захочу. Как видишь, в отличие от Кулу с его дворцовой политикой или эденистов с их общественным консенсусом, мной никто не может управлять, а что более важно, никто не может меня сдерживать. Как я сказала, так и будет, и любой, кто попробует спорить с этим, вылетит отсюда через шлюз. Таков закон, мой закон.

— Доверие, — сказал он, наконец сообразив, что она хочет сказать. — Ни у кого не будет к тебе доверия. Все идет гладко только потому, что все считают, будто личность обиталища продолжает политику, начатую твоим отцом.

— Именно. Ни один миллиардер, наподобие Парриса Васильковского, который семьдесят лет строил свою коммерческую империю, не доверит все свое состояние нации, в которой взбалмошная девчонка-подросток обладает правами неограниченного правителя. Я хочу сказать, что ему будет достаточно посмотреть на поведение своей дочери, а она ведь старше меня.

Джошуа усмехнулся.

— Смысл понял.

Он вспомнил, как она обмолвилась о том, что наблюдала за ним; конечно, Иона могла принимать изображение от визуальных чувствительных окончаний Транквиллити посредством своей родственной связи с ним. Она могла наблюдать все и всех, когда бы и кого бы ни захотела. Легкая краска покрыла его лицо.

— Так вот почему ты продолжаешь тратить деньги на проект изучения Леймила — для того, чтобы люди считали, что все идет как обычно. Нет, я ничего против не имею. Боже сохрани! Ведь это твое последнее слово в семь с половиной фыозеодолларов было на аукционе.

Его улыбка потухла, когда он увидел на ее лице выражение недовольства.

— Ты так далек от правды, Джошуа, что дальше, пожалуй, и не бывает. Я рассматриваю изучение загадки Леймила как самый важный пункт в моей жизни.

— Да брось ты! Я провел годы, рыская в Кольце Руин. Несомненно, это большая загадка. Почему они это сделали? Но разве ты не видишь, что это не играет никакой роли. По крайней мере, не настолько, как это хочет представить научная команда. Ради бога, леймилы были ксеноки, и кто может сказать, какая извращенная психология могла побуждать их к действию, или вообще они просто придумали какую-нибудь навороченную религию с культом смерти.

Иона тяжело вздохнула и испуганно покачала головой.

— Некоторые люди отказываются видеть здесь проблему, и я это могу понять, но я никак не думала, что ты относишься к ним.

— И какую же проблему я отказываюсь видеть?

— Знаешь, иногда тебе в прямо в лицо летит что-то огромное, пугающее, а ты просто берешь и отказываешься это видеть. Обитатели этой планеты жили в зоне землетрясений, на склоне вулканов, и все же отказывались видеть в этом что-то ненормальное, только подумай, насколько глупы они были. А за всем этим кроется очень важная причина, Джошуа, жизненно важная. Как ты думаешь, почему мой дед пошел на это?

— Понятия не имею. Я считал, что это вторая по величине загадка во Вселенной.

— Нет, Джошуа, это не просто загадка. Майкл Салдана основал Леймилский научно-исследовательский проект, потому что считал, что это его долг, долг не только перед королевством, но перед всем человечеством. Он прекрасно представлял, как долго может тянуться этот проект. Именно поэтому он порвал со своей семьей, именно поэтому он терпел яростные нападки Христианской церкви, выращивая Транквиллити. Таким способом он добился того, что всегда есть кто-то, кому это нужно, кто будет продолжать эти исследования. Он мог бы поручить это научно-исследовательскому центру ксеноков в Кулу. Но как долго это могло продолжаться? Определенно, в течение его царствования. В течение царствования Мориса тоже. Возможно, это бы даже продлилось во время царствования старшего сына Мориса. Но его волновало то, что этого будет недостаточно. Это колоссальная задача, и ты это знаешь, как никто другой. Даже короли Кулу не могут позволить своему бюджету поддерживать этот проект более чем два или три столетия. Он должен был освободиться от своего наследства и обязательств только для того, чтобы самый грандиозный проект в истории человечества не ушел в песок и не умер.

Джошуа спокойно смотрел на нее, стараясь вспомнить прослушанный им курс по родственности и эденистской культуре.

— Ты разговаривала с ним, да? Со своим дедом. Он переслал свою память личности обиталища, и она влилась в твое сознание, когда ты была еще в утробе-аналоге. Поэтому-то ты и несешь весь этот вздор. Он просто заразил тебя этим, Иона.

Какое-то мгновение Иона казалась очень обиженной, но потом она сумела выдавить из себя дежурную улыбку.

— И опять ты не прав, Джошуа. Ни Майкл, ни Морис при смерти не передавали своей памяти. Салданы всегда были очень верными христианами. Разве ты забыл, что мои двоюродные братья и сестры в Кулу правят, основываясь на божественном праве?

— Майкл Салдана был отлучен от церкви.

— Да-да, епископом Нова Конга, но только не римским папой. Это политика, только и всего. Его наказание определил всего лишь суд Кулу. Вырастив Транквиллити, он потряс семью до самой их прогнившей сердцевины. Вся их верховная власть основана на том, что их нельзя ни подкупить, ни коррумпировать, благодаря их состоянию и привилегиям. Перед ними лежала одна прямая дорога, дорога, предназначенная служить, у них было все, что требовалось для удовлетворения их духовных или материальных капризов. Им ничего не оставалось делать, как только править. И должна признать, они достойно справлялись с этой работой; Кулу сейчас богатое, сильное, независимое государство с самым высоким коэффициентом социально-экономического развития за пределами Эденизма. Салданы и их длившийся веками проект развития добился этого для королевства, правительство которого искренне ставит интересы нации превыше всего. Эта отличительная черта граничит с уникальностью. И они благоговели перед этим, даже боги получали меньше почитания, чем они. И все же Майкл решил, что одна из интеллектуальных проблем должна все это отодвинуть в сторону. Ничего нет удивительного в том, что семья ужаснулась, не говоря уж о том, что пришла в ярость. Он доказал, что могущественные Салданы могут быть подкуплены, подкуплены приоритетом местнических интересов. Вот поэтому-то епископу и было приказано отлучить его от церкви. Но мой дед оставался верным христианином до самой смерти. То же самое можно сказать и обо мне.

— Извини, — сказал Джошуа.

Он склонился над ворохом своей одежды и начал рыться в ней, пока не нашел там бутылку с Норфолкскими слезами. Он сделал большой глоток.

— Ты должна к этому привыкнуть, Иона.

— Я знаю. А теперь представь себе собственную реакцию, помноженную на три миллиона. Да ведь это начнется бунт.

Джошуа передал ей бутылку. Она с удовольствием приложилась к деликатесу, несколько драгоценных капель импортной жидкости соскользнули с ее губ. Его восхитила гладкость кожи на животе, в то время как она запрокинула голову и от этого выставила вперед груди. Он скользнул рукой по ее ребрам с каким-то непосредственным любопытством. Шок, вызванный ее положением, рассеивался как наваждение, ему хотелось убедиться, что она так и осталась тем ершистым подростком, который так привлек его внимание на вечеринке.

— Значит, в ценности этого проекта ты убеждена отнюдь не потому, что тебе это привили при рождении? — спросил он.

Она опустила бутылку и попробовала разобраться со своими мыслями. Джошуа, кроме многих своих прочих недостатков, мог еще быть и удручающе бестактным.

— Схожесть. Как я уже сказала, Транквиллити и я связаны одной веревочкой. Я вижу то же, что и он. А Кольцо Руин вечно под нами, оно никуда не девается. Семьдесят тысяч обиталищ, мало чем отличающихся от Транквиллити, превратились в осколки. Это было самоубийство, Джошуа. Исследовательская команда уверена, что жилые отсеки леймилского обиталища пережили своего рода спазмы, которые разрушили внешнюю кремневую оболочку. Они получили приказ сделать это, хотя возможно, их просто вынудили к этому. Сомневаюсь, что я могу заставить Транквиллити сделать это, если просто ласково попрошу его об этом.

— Можешь, — беззвучно отозвался в ее мозгу Транквиллити. — Но для этого ты должна предоставить мне достойную причину.

— Спасти меня от участи более страшной, чем смерть?

— Вполне возможно.

— И назови мне хоть одну такую причину.

— Это нечто такое, что ты должна сама решать.

Она улыбнулась и сделала еще один глоток из бутылки. Это была удивительная жидкость. Она чувствовала, как тепло расползается внутри. Нижняя часть торса Джошуа примостилась у нее между бедер. Коварная комбинация этих двух ощущений оказалась очень возбуждающей.

Джошуа с любопытством посмотрел на нее.

— Транквиллити сказал, что это маловероятно.

— А… — он взял у нее бутылку обратно. — Но эта постоянная загадочность Кольца Руин и является причиной странных поступков. Транквиллити это волнует, а значит, волнует и тебя.

— Это скорее что-то вроде ненавязчивого напоминания, примерно, как распятие напоминает нам о тех страданиях, которые ради нас принял Христос, и о том, зачем он это сделал. Но это совершенно не значит, что я не верю в успех этих научных исследований. Я знаю, что мы должны докопаться до разгадки.

— И, однако, почему? Почему ты, и твой отец, и твой дед — все вы придаете этому такое большое значение?

— Потому что Леймил был слишком зауряден, — она заметила, что это до него дошло. Под его спутанными влажными волосами сдвинулись брови. — О да, у них был совершенно другой химический состав тел, и три пола, и монстрообразное строение, но вот их мысленные процессы очень близки нашим. Благодаря этому мы можем их понять. И именно это делает нас опасно похожими на них. А так как они были очень близки к нам по технологическому развитию или, может быть, несколько впереди нас в этой области, то можно сделать вывод, что то, с чем они столкнулись, рано или поздно может возникнуть и перед нами. Если мы будем знать, что это такое, то, вполне возможно, сумеем подготовиться к этому, может, даже защититься от этого. Заранее получить предупреждение. Именно это и понял Майкл, именно это и было его откровением. Так что, как видишь, он никогда не пренебрегал своими обязательствами и ответственностью перед Кулу. Просто это был единственный шанс, дающий надежду защитить королевство в очень далеком будущем. И как бы это ни выходило за рамки обычного, это надо было сделать.

— И это было сделано? Твоя драгоценная научная команда хоть на миллиметр продвинулась к разгадке того, что там произошло?

— Не особо. Иногда я боюсь, что мы уже опоздали, что слишком много уже утеряно. Мы знаем очень много о физическом мире Леймила, но ничего не знаем об его культуре. Вот для этого нам и потребовался твой блок электроники. Заложенные в него данные могут оказаться тем толчком, за которым последует прорыв. Нам много не надо, надо только уловить направление. Возможны всего два варианта.

— Какие?

— Они открыли нечто такое, что заставило леймилов сделать это. Например, их ученые нашли какой-то новый фундаментальный физический закон, или группа их священников или жрецов зацепилась за какой-то неимоверный теологический казус, то, что ты назвал культом смерти. Второй вариант намного хуже: они открыли что-то настолько страшное, что предпочли грозящему поражению массовую смерть всего народа. Если причиной их смерти стала вторая гипотеза, то эта угроза никуда не делась, и рано или поздно мы с ней тоже должны столкнуться.

— И как ты думаешь, что это могло быть?

Она поджала ноги, чтобы еще теснее прижаться к нему и почувствовать ободряющий физический комфорт. Как всегда, когда она думала об этом, эти мысли, казалось, отнимали у нее часть ее воли. В сторону национальную гордость, леймилы были намного более передовыми и более сильными, чем они…

— Я склонна считать, что это была вторая причина, внешняя угроза. В основном из-за загадки происхождения леймилов. Они зародились где-то вне этой Солнечной системы. Не прибыли они сюда и с одной из местных звезд. По найденным нами фрагментам их космических кораблей мы можем сделать заключение, что они не обладали нашей технологией, а в таком случае самым вероятным остается мультигенерационная межзвездная арка. Но такие корабли используются только для колонизации на близлежащие звезды, на расстояние от пятнадцати до двадцати световых лет. Во всяком случае, какой смысл было строить межзвездную арку только для того, чтобы построить здесь обиталище для жилья? Для этой цели вовсе не надо покидать свою родную солнечную систему. Нет, я думаю, что они проделали очень длинный путь в космосе по достаточно веской причине. Они бежали. И так же, как Тиратка, покинули свою родину, когда их звезда взорвалась, превращаясь в супергигант.

— Но их враг все равно нашел их.

— Да.

— А кто-нибудь находил когда-нибудь остатки межзвездной арки?

— Нет. Если леймилы путешествовали на корабле со скоростью меньше скорости света, то они прибыли сюда семь или восемь тысяч лет назад. Вырастить популяцию в семь тысяч обиталищ, основываясь на одном или даже десяти кораблях, займет не менее трех тысяч лет. Очевидно, у леймилов не было нашей плодовитости, когда они начали размножаться. Такой арочный корабль был уже очень стар, когда он достиг Мирчуско. Возможно, он был просто заброшен. Если он оставался на той же орбите, что и обиталища, когда они были разрушены, то это второе противостояние просто разорвало его на части.

— Жаль.

Она наклонилась к нему, чтобы поцеловать его, наслаждаясь тем, что его руки сжимают ее талию. Расплывчатые голубоватые тени, которые вторгались в ее сознание из визуальных органов чувств Транквиллити, те личные крики, которые она испустила сквозь родственную связь, забылись. Джошуа был самым энергичным любовником из всех, кто ей до сих пор попадался. Нежный и властный — это оказалось убийственной комбинацией. Если бы еще и не его грубая машинальность. Слишком уж много удовольствия получил он от того, что наблюдал, как она потеряла над собой контроль. Но это был Джошуа, который не привык ничем делиться, жизнь, которую он вел, — случайные сексуальные связи с Доминикой и ее кругом, ложное чувство независимости, рожденное поездками за мусором, — сделали его слишком грубым. Джошуа не доверял людям.

— Теперь остался только я, — сказал он. Она чувствовала его горячее дыхание у себя на лице. — Почему именно я, Иона?

— Потому что ты не совсем нормален.

— Что?

Она почувствовала, что он отдаляется. Иона постаралась не рассмеяться.

— Сколько больших находок у тебя было в этом году, Джошуа?

— Год был приличным, — уклончиво ответил он.

— Это был поразительный год, Джошуа. Считая электронную стойку, ты нашел в этом году девять предметов, которые принесли тебе более восьми миллионов фьюзеодолларов. Никто из мусорщиков не нашел столько за один год в течение ста восьмидесяти лет с момента создания Транквиллити. На самом деле никто из мусорщиков не заработал такой суммы за всю свою деятельность. Я это проверила. Некто заработал шестьсот тысяч фьюзеодолларов в 2532 году, найдя нетронутый труп леймила, но он тут же и прекратил этим заниматься. Или ты чертовски удачлив, либо…

Она сделала паузу, оставив предположение висеть в воздухе.

— Или что? — в его голосе не было и намека на юмор.

— Я думаю, ты — медиум.

Эти слова вызвали у него вспышку непонятной вины, и это только подтвердило ей правильность ее догадки. Потом она заставила Транквиллити бесконечное число раз повторить для нее этот момент, визуальные чувствительные клетки в отделанных мрамором стенах предоставляли ей прекрасное укрупненное изображение его смущенного лица. На какое-то краткое мгновение после этих ее слов Джошуа выглядел очень испуганным и смущенным. Но он очень быстро, конечно, взял себя в руки, фыркнул и рассмеялся.

— Ерунда! — воскликнул он.

— Тогда как ты все это объяснишь? Потому что, поверь мне, это заметили и твои товарищи-мусорщики, я имею в виду не только господ Нивса и Сипику.

— Ты сама же сказала: чертовски везучий. Все это чистая случайность. Если я отправлюсь снова в Кольцо Руин, я могу не найти ни одной штуки в ближайшие лет пять.

Она провела пальцем по гладкой коже у него на подбородке. Щетины у него не было. От них его избавила генная инженерия.

— Могу поспорить, что найдешь.

Он сложил руки за головой, откинулся и улыбнулся ей.

— Но это то, что мы уже никогда не выясним, правда?

— Нет.

— Это-то и сделало меня неотразимым для тебя? Моя способность видеть насквозь?

— Что-то в этом роде. Это может оказаться очень полезным.

— Просто полезным?

— Да.

— Зачем, что ты хочешь, чтобы я для тебя сделал?

— Я хочу забеременеть.

На этот раз испуганный взгляд дольше задержался на его лице.

— Что?

Похоже, его охватила паника.

— Я хочу, чтобы ты сделал меня беременной. Способности медиума очень пригодятся следующему Повелителю Руин.

— Я не медиум, — обиженно заявил он.

— Ну, это ты так говоришь. Но во всяком случае, даже если это не так, ты вполне подходящий донор для любого ребенка. А я просто обязана обеспечить обиталище наследником.

— Поосторожней, ты что-то становишься слишком романтичной.

— Ты не будешь связан никакими родительскими обязательствами, если тебя беспокоит именно это. Зигота будет положена в ноль-тау-камеру до тех пор, пока я не подойду к жизненному финалу. Транквиллити и его слуги воспитают наследника.

— Прекрасный способ воспитания ребенка.

Она села, потянулась, провела руками вверх по животу и поиграла грудями.

— Почему же? Ты хочешь сказать, что я плохо воспитана? Говори уж, как есть, Джошуа.

Джошуа покраснел.

— Господи!

— Ну, так ты сделаешь это для меня? — спросила она и взяла уже почти пустую бутылку. — Если я тебя не возбуждаю, то мы можем обратиться в клинику в небоскребе Святой Анны, где делают искусственное осеменение, — она аккуратно уронила каплю Норфолкских слез на свой возбужденный сосок. Он застыл там, мягко поблескивая, а она тем временем переместила бутылку к другому. — Тебе достаточно сказать «нет», Джошуа. Так ты можешь это сделать? Ну, скажи «нет». Скажи, что ты уже сыт мною. Давай.

Его рот сомкнулся вокруг ее левой груди, его зубы почти болезненно укусили ее, и он принялся сосать.

* * *

— Ну и что ты думаешь? — спросила Иона у Транквиллити час спустя, когда Джошуа, наконец, насытился ею и спал, лежа на кровати. Блики голубого света играли на его лице, просачиваясь сквозь прозрачное окно. Высоко над водой осевая световая трубка несла рассвет паркам обиталища.

— Думаю, что когда ты была в утробе-аналоге, в какой-то момент нарушилось кровоснабжение твоего мозга. Теперь это повреждение необратимо.

— А что тебе в нем не нравится?

— Он постоянно врет, он постоянно использует своих друзей, он может украсть все что угодно, если уверен, что ему это сойдет с рук, он использует стимуляционные программы, которые запрещены в большинстве районов Конфедерации, он не выказывает никакого уважения к девушкам, с которыми у него были сексуальные связи, в прошлом году он даже пытался уклониться от уплаты налогов, ссылаясь на затраты на ремонт корабля.

— Но он нашел все эти предметы.

— Должен признать, что это озадачивает.

— Ты думаешь, что он напал на Нивса и Сипику?

— Нет. Джошуа не было в Кольце Руин, когда пропали другие мусорщики.

— Так значит, он должен быть медиумом.

— Я не могу логически опровергнуть эту гипотезу. Однако я в нее не верю.

— Это всего лишь твое предчувствие!

— Когда дело касается тебя, то я действую согласно своим чувствам. Ты выросла внутри у меня, я тебя вскормил, как же я могу отказаться от чувств к тебе?

Она мечтательно улыбнулась в потолок.

— Ну, а я думаю, что он — медиум. В нем определенно есть что-то особенное. Он излучает что-то особое, и это делает его живее всех, кого я знаю.

— Я этого не замечал.

— Ты этого и не можешь увидеть.

— Даже если допустить, что ты права и он, действительно, медиум, то зачем эта способность твоему ребенку? Такой способности не обнаружено ни в одном известном гене.

— Магические способности передаются по наследству так же, как рыжие волосы или зеленые глаза.

— В этом мне тебя не переспорить, не так ли?

— Не переспорить. Ты уж извини.

— Очень хорошо. Мне записать тебя у административного процессора на прием в клинику Святой Анны?

— Это еще зачем?

— Для искусственного оплодотворения.

— Нет, ребенок будет зачат естественным путем. Мне потребуется клиника позже, чтобы вынуть зародыш и подготовить его к сохранению.

— Для этого, что, есть какие-то особые причины? Искусственное оплодотворение было бы гораздо проще.

— Возможно, ты и прав, но Джошуа действительно великолепен в постели. Таким путем это будет намного приятней.

— Люди!..

9

Горячий дождь в Даррингеме начался вскоре после рассвета в среду; и хотя нынче был уже полдень четверга, а конца и края все еще не было видно. Спутниковая разведка показала, что над океаном нависли облака, которых хватит еще часов на пять. Даже местные жители, которых обычными грозами было не удивить, старались не показываться из дома. Улицы стояли пустынными. Вода устраивала пенистые водовороты вокруг каменных фундаментов приподнятых над землей деревянных зданий и уже просачивалась сквозь половицы. Многие беспокоились, так как в северо-восточной части города началась распутица. Гражданские инженеры Даррингема (а всего их было восемь) встревожились, ожидая, что целые районы в Джулиффе будут охвачены водяными оползнями.

Губернатор Лалонда, Колин Рексрю, воспринял их сообщение с прогнозами довольно флегматично. По правде говоря, он не считал, что потеря половины столицы вызовет у него такое уж большое расстройство. Разве что жалость, и не более того.

В свои шестьдесят лет он достиг предпоследней ступени на избранном им поприще. Рожденный в Ореоле О'Нейла вблизи Земли, он начал работать в астроразработках гиганта «Микония Индастриал» сразу после окончания университета, получив степень в области деловых финансов, потом переквалифицировался в более узкоспециализированную область и занялся вспомогательным управлением, убежденный, что полукорпоративная замкнутость этой профессии сохранится даже в сотне световых лет от Земли. Широко разбросанная сеть офисов компании подразумевала, что он будет работать трехлетними сменами, перемещаясь по обжитой области Конфедерации, медленно набирая ценный опыт и повышая квалификацию, всегда помещая персональную жизнь на второе место после жизни компании.

«Микония Индастриал» взяла на себя десять процентов в «Компании Освоения Лалонда» и таким образом стала третьим самым крупным персональным инвестором. И вот два года назад Колин Рексрю был назначен губернатором. Ему оставалось провести еще восемь лет на административной работе, после чего он становился очередным претендентом на кресло в правлении «Миконии». К тому времени ему было бы шестьдесят восемь, но определенные поправки в его наследственности изменили его продолжительность жизни примерно до ста двадцати лет. В шестьдесят восемь он только достиг бы своего пика. Благодаря опыту успешного губернаторства, его шансы на получение места в правлении приближались к максимальным.

Хотя, как он теперь понял на собственной шкуре, успех на Лалонде оказался довольно скользкой дорожкой. После двадцатипятилетних инвестиций «Компания Освоения Лалонда» не достигла даже двадцати процентов самофинансирования. У него появилась мысль, что если планета останется на этом уровне еще восемь лет, то он уже достигнет невозможного.

Его офис находился в самом центре третьего яруса нагроможденных строений в восточной части города. Мебель вся была сделана местными плотниками из древесины майопа, единственного действительно полезного ресурса Лалонда. Он унаследовал ее от своего предшественника, она чем-то удовлетворяла его вкус. Толстый яркий ковер нефритового цвета из шерсти кильяна прибыл с Мальбекха, а компьютерная система была получена с Кулу. За стеклянной дверцей расположился хорошо укомплектованный бар, в котором треть холодильника была заполнена местными винами, подобранными со знанием дела и вкусом. Выгнутые окна выходили на зеленеющие сельские поля, протянувшиеся за окраинами города, что представляло собой намного более приятное зрелище, чем непосредственно городские трущобы. Но сегодня даже опрятные белые блочные здания пострадали от ливня и приобрели неряшливый и замызганный вид. Обычно зеленые поля были покрыты огромными лужами. Обеспокоенные животные переполняли островки, образованные возвышенностями, и трогательно блеяли.

Колин сидел за своим столом и, игнорируя список неотложных дел, мигающий на экране, наблюдал в окно наводнение. Подобно всем жителям Лалонда, он носил шорты, хотя и сшитые в Лондонской аркологии; его бледный синий жакет был брошен на спинку одного из стульев для совещаний, а кондиционер так и не сумел предотвратить появления темных пятен пота под мышками его бледно-лимонной рубашки.

На всей планете не было такого понятия, как гимнастика, а он никак не мог заставить себя по утрам бегать трусцой от своего официального дома до офиса, и от этого начал набирать вес с катастрофической быстротой. На его и без того круглом лице теперь начали выделяться челюсти и появились признаки уже третьего подбородка; небольшая колония веснушек под влиянием солнечного света Лалонда начала покрывать обе щеки и лоб. Когда-то пышные и красивые рыжие волосы начали редеть и подернулись серебром. Независимо от того, сколько его предок заплатил за разработку метаболических усовершенствований, которые увеличили его продолжительность жизни, они явно имели провал в косметической области.

Из давящего одеяла облаков снова ударила молния. Он начал считать до того момента, как послышался гром. «Если так будет продолжаться дальше, то лужи перерастут просто лужи», — уныло подумал он.

Со стороны двери раздался звук зуммера, и створка скользнула в сторону. Вживленный в его нервную систему биокомпьютер сообщил ему, что это пришел его помощник, Терранс Смит.

Колин развернул свой стул обратно к столу. Террансу Смиту исполнилось тридцать пять, высокий, изящный человек с толстыми черными волосами и массивной челюстью; сегодня на нем были серые шорты, доходящие ему до колен, и зеленая рубашка с короткими рукавами. Его вес никогда не отклонялся от оптимального. Среди сотрудников Колина ходил слушок, что Смит переспал с доброй половиной женщин, работающих в администрации.

— Метеорологи говорят, что после этого нас ожидает засушливая неделя, — сказал Терранс, усаживаясь на стуле перед столом Колина.

— А про то, что ожидается такой потоп, они как-то не предсказывали, — хмыкнул Колин.

— Что верно, то верно, — Терранс проконсультировался с файлом в своем биологическом компьютере. — Инженеры-геологи на «Кеньйоне» закончили предварительный обзор. Они готовы перейти к более обширному бурению для биосферы пещеры.

Он переслал сообщение Колину.

«Кеньйон» — каменно-железный астероид двенадцати километров в диаметре, который был вытолкнут на орбиту на сто двенадцать тысяч километров выше Лалонда серией ядерных взрывов. Когда завершилась первая стадия развития Лалонда и планетарная экономика поднялась настолько, что начала функционировать, не требуя дополнительных инвестиций, Компания Освоения Лалонда хотела перейти к созданию группы космических промышленных станций, что позволило бы получить реальные деньги, полностью индустриальный мир. А первым необходимым условием для любых ноль-g индустриальных станций была избыточная поставка дешевого сырья, которую и должен был обеспечить астероид. Команды шахтеров, добывая руду, проделали тоннель, буквально вырезая себе непосредственно в процессе пригодную для жилья биосферу.

К сожалению, теперь, когда «Кеньйон» после пятнадцатилетнего путешествия из пояса астероидов системы прибыл на место, Колин начал сомневаться, что сумеет выкроить из бюджета деньги хотя бы на обслуживающую геологическую команду, не говоря уж о деньгах на исследовательское бурение. Транспортировка новых колонистов в континентальный мир поглощала фонды в устрашающем размере, а для установки астероида, в первую очередь, был необходим надежный домашний рынок, который создал бы финансовую основу, позволяющую начать борьбу с конкурентами на межзвездном уровне.

— Я просмотрю отчет попозже, — сказал он Террансу, — но пока ничего не обещаю. Кто-то двадцать лет назад поспешил с этим и не продумал все до конца. Проект промышленного астероида выглядит неплохо в наших годовых отчетах. Постановка его на орбиту — это то, что может доказать правлению наши успехи. Они знают, что, пока он не установлен, с него не получишь и доллара. Но как только он будет здесь, на орбите, они начнут ждать от него немедленной выгоды. Так что я теперь остался с этой чертовой штукой на руках, в то время как мой придурок-предшественник огреб стандартную пенсию плюс хорошую жирную премию за свою активность на этом посту. Сам знаешь, аудиторы должны бы были его на этом поймать. Потребуется еще лет пятьдесят с гаком прежде, чем эти грязные фермеры смогут наскрести достаточный капитал, чтобы поддерживать отрасль с высокой технологией. А пока здесь ничего этого не надо.

Терранс кивнул головой, его красивые черты лица приняли мрачное выражение.

— За последние два месяца мы выдали начальные займы восьми техническим компаниям. Продажа мотоциклов в городе идет хорошо, и мы должны начать выпуск местных джипов с четырьмя ведущими колесами в пределах ближайших пяти лет. Но, должен согласиться, до крупномасштабного потребительского производства, нам еще очень далеко.

— Да не бери ты это в голову, — вздохнул Колин. — В конце концов, не ты же санкционировал затею с «Кеньйоном». Вот если бы нам где-нибудь полгода не посылали колонистов и дали бы нам перевести дыхание. Отправлять судно каждые двадцать дней для нас слишком накладно: колонисты не покрывают и половины расходов на перевозку их вверх по реке. А после того, как звездный корабль оплачен, правлению уже на все наплевать. Я бы лучше потратил дополнительные фонды на основную инфраструктуру, вместо того чтобы оплачивать эти речные перевозки. Тем более, что и капитаны не больно-то усердствуют.

— Это еще один вопрос, который я хотел поднять. Я только что закончил просматривать последние графики, пришедшие из правления; они собираются послать к нам пять грузовых звездолетов с колонистами в течение ближайших семидесяти дней.

— Все как обычно, — Колин даже не удосужился изобразить хотя бы символический протест.

— Я думаю, мы могли бы попросить, чтобы капитаны речных судов брали большее количество пассажиров за каждую поездку. Они вполне могли бы взять на борт еще человек пятьдесят, надо только натянуть тенты на открытых палубах. Это не намного отличалось бы от условий в пересыльных лагерях.

— Думаете, они на это пойдут?

— А почему бы и нет? В конце концов, мы даем им заработать на жизнь. И это только временно. Если они не захотят брать их, то могут сидеть в гавани и терять деньги. Весельные лодки вряд ли можно использовать для насыпного груза. А как только у нас снова появятся корабли, мы дадим их капитанам, которые оказались более сговорчивыми.

— Если только они все не объединятся; эти капитаны любят строить из себя некий клан. Помните, сколько шума было из-за несчастного случая с Кромптоном? Он протаранил бревно и обвиняет нас в том, что мы послали его в неотмеченный на карте приток. Мы были вынуждены оплатить ему ремонт судна. Вот чего нам сейчас только и не хватает, так это вспышки профсоюзного движения.

— А что я тогда буду делать? В пересыльном лагере больше семи тысяч за раз разместить нельзя.

— А, ну их всех к черту. Сообщите капитанам, что они берут большее количество пассажиров за поездку, и покончим с этим. Я не собираюсь держать переселенцев в Даррингеме ни на секунду дольше, чем это необходимо. — Он старался не задумываться над тем, что будет, если одна из весельных лодок вдруг опрокинется в Джулиффе. Лалонд не имел никаких организованных неотложных служб; имелись только пять или шесть санитарных машин в больнице при церкви для несчастных случаев в городе, но бедствие за тысячу километров вверх по реке… А колонисты почти все были аркологические обитатели, и половина из них явно не умела плавать. — Но после этого мы будем должны заняться увеличением количества лодок. Меньше колонистов они посылать нам не будут, это уж к бабке не ходи. Я слышал, численность алкоголиков Земли снова ползет вверх, в прошлом году количество незаконных рождений повысилось на три процента. А это ведь только официальные цифры.

— Если вы хотите увеличить количество лодок, то потребуются и новые займы, — заметил Терранс.

— Спасибо, с арифметикой у меня все в порядке. Скажите диспетчеру, пусть сократит некоторые другие статьи бюджета, чтобы компенсировать эти затраты.

Терранс хотел было спросить, какому отделу урезать бюджет; каждому административному отделу и так хронически не хватало финансов. Но выражение лица Колина Рексрю заставило его отказаться от этой идеи.

— Хорошо, я прослежу за этим. — Он загрузил примечание в общий рабочий файл своего биологического компьютера.

— Было бы неплохой идеей время от времени проверять безопасность на этих гребных судах. Заставьте их обзавестись спасательными поясами.

— Никто в Даррингеме не делает спасательные пояса.

— Ну и что, для какого-нибудь предпринимателя с головой это будет неплохой свежий шанс. Да, я понимаю, что придется установить еще один заем. Да, черт, а у нас здесь есть какой-нибудь аналог пробкового дерева? Спасательные пояса вполне можно вырезать из дерева, на этой чертовой планете все делается из дерева.

— Или из грязи.

— Господи, не напоминай мне об этом, — Колин опять поглядел в окно. Облака спускались и теперь висели приблизительно в четырехстах метрах над землей. «Данте был не прав, — подумал он, — ад это вовсе не иссушающая жара, ад — это постоянная сырость». — Что-нибудь еще?

— Да. Пристав, которого вы послали в район Шустера, прислал сообщение. Я не стал загружать это в офисную сеть.

— Хорошая мысль. — Колин знал, что CNIS команда контролировала их спутниковые коммуникации. Имелся также Ральф Хилтч, сидящий уютно в Посольстве Кулу, подобно выскочившему на землю осьминогу со своими чертовыми щупальцами, проникающими во все офисы администрации и качающими оттуда информацию. Хотя одному богу было известно, почему это так беспокоит Кулу, возможно, паранойя была той чертой, которую Салданы заложил в свои превосходные гены. Он также слышал строго неофициальный шепоток, что эденисты имели активную разведывательную сеть на планете, которая отодвигала доверие за разумные пределы.

— И что в заключении? — спросил он Терранса.

— А толком ничего.

— Ничего?

— Как и докладывал шериф, четыре семьи пропали, вне всякого сомнения. Все они жили в саванне на значительном расстоянии от самого Шустера. Он посетил их фермы и сказал, что везде наблюдалась одна и та же картина, будто хозяева одним прекрасным утром вышли из дома и больше никогда туда не возвратились. Конечно, к тому моменту, как он туда прибыл, весь их скарб был уже разграблен, но он расспросил соседей, и те сказали, что в одном доме был даже оставлен приготовленный обед. Никаких следов борьбы, ничего похожего на нападение крокольвов или сейсов. Ничего. Это по-настоящему напугало других колонистов.

— Странно. А у нас не было никаких сообщений о том, что там действуют какие-нибудь шайки бандитов?

— Нет. Во всяком случае, бандиты не остановились бы только на нескольких семействах. Они продолжали бы свое занятие, пока их бы не поймали. Эти семейства исчезли девять недель назад, и не было никаких сообщений о чем-либо подобном. Что бы там ни произошло на самом деле, это очень напоминает тупик.

— Так или иначе, но бандиты бы разграбили у них весь скарб, — размышлял Колин вслух. — А что говорят по этому поводу фермеры из Тиратки? Они что-нибудь знают?

— Пристав ездил и на их территорию. Они уверяют, что не имели никакого контакта с людьми, с тех пор как уехали из Даррингема. Он вполне уверен, что они говорят правду. В их помещениях не было никаких признаков пребывания там человеческих существ. Его родственно-связанный с ним пес хорошенько все обшарил вокруг.

Колин еле удержался, чтобы не наложить на себя крестного знамения; его воспитание на астероиде ореола было довольно строгим. Суперпосетители и шерифы, использующие родственность, были для него теми вещами, к которым он никак не мог привыкнуть.

— Во всех семействах имелись дочери; некоторые еще подростки, но двоим уже перевалило за двадцать, — сказал Терранс. — Я проверил их файлы регистрации.

— И что?

— Некоторые из девочек были весьма миловидны. Они могли перебраться вниз по реке в один из больших городов и основать там бордель. Такое уже бывало. И насколько нам известно, условия в Шустере для этого вполне подходящие.

— Тогда почему бы им не взять с собой и барахло?

— Не знаю. Это было единственное объяснение, которое мне пришло в голову.

— Ладно, выброси это из головы. Пока больше никто не исчез и ситуация не переходит в волнения, меня это не интересует. Спишите это на диких хищников и отзовите пристава. Эти колонисты заранее знают о риске, который поджидает их на пограничных территориях. Если у них хватает дури, чтобы идти жить в джунгли и играть в пещерного человека, то это их дело. У меня достаточно настоящих проблем и на этом конце реки.

* * *

Квинн Декстер слышал об исчезнувших, все это произошло в окрестностях деревенского лагеря Абердейла в тот день, когда делегация из Шустера нанесла свой официальный долгожданный визит в Группу Семь. Целых четыре семейства, семнадцать человек, словно растворились в воздухе. Это его очень заинтересовало, особый интерес представляли ходившие по этому поводу слухи. Бандиты, ксеноки (особенно фермеры из Тиратки с подножья холмов), неизвестные метаморфические аборигены — все предложенные теории находили своих сторонников. Но метаморфические истории восхищали Квинна. Один из иветов из Шустера сказал ему, что он несколько раз видел нечто соответствующее этой версии, когда они еще только прибыли сюда год назад.

— Я сам это видел, — говорил ему Син Паллас. Син был всего на пару лет старше Квинна, но ему можно было дать все тридцать. Его лицо измождено, ребра выпирали наружу. Пальцы и руки у него были искусаны насекомыми и покрыты волдырями и ссадинами. — Появился прямо из джунглей. Он был совсем как человек, только полностью черный. Прямо ужас какой-то.

— Эй, — возмутился Скотт Вильяме. Он был единственным человеком афро-карибского происхождения среди восемнадцати иветов Абердейла. — А что тут такого плохого?

— Нет, парень, ты не понимаешь. У него не было какого бы то ни было лица, только черная кожа, не было ни рта, ни глаз — ничего подобного.

— Ты уверен? — поинтересовался Джексон Гейл.

— А как же! Я был метрах в двадцати от него. Я знаю, что говорю. Я закричал и начал показывать на него, а он сразу исчез, нырнул в кустарник или что-то в этом роде. А когда мы полезли туда, там…

— Буфет оказался пустым, — закончил Квинн. Все засмеялись.

— Тут нет ничего смешного, парень, — горячо возразил Син. — Клянусь, он там был. И он никак не мог оттуда никуда деться так, чтобы мы этого не видели. Он изменил форму, превратился в дерево или что-то в этом роде. И он такой не один. Они — там, в джунглях, парень, и они рассержены на нас, потому что мы украли у них планету.

— Если они такие уж дикари, то откуда они знают, что мы украли у них планету? — спросил Скотт Вильяме — Откуда они знают, что мы — не аборигены?

— Это не шутка, парень. Вот выскочит такой из-за дерева и схватит тебя, тогда будет не до смеха. И уволокут тебя под землю, где они живут в больших пещерных городах. Тогда пожалеешь, да будет уже поздно.

Квинн вместе с другими много обсуждал то, что той ночью рассказал Син. Они согласно пришли к выводу, что он был ужасно истощен, вероятно, истеричен и, уж конечно, на солнце страдал сонливостью. Гости из Шустера изрядно омрачили настроение жителей всего Абердейла, и все задумались о том, как близко может скрываться крах всех их планов. С тех пор, как отбыл «Свитленд», эти две группы не очень-то часто контачили друг с другом.

Однако Квинн много думал относительно того, что рассказал Син, и о тех разговорах, которые вызвал его рассказ в деревне. Черный гуманоид, без лица, который мог без следа исчезнуть в джунглях (а судя по тому, что видели его не один раз, их было несколько). Квинн был вполне уверен, что он-то знает, что же произошло на самом деле: это был кто-то в камуфляжном костюме-хамелеоне. Никому еще в Абердейле такая мысль в голову не приходила, просто их умы были направлены в другую сторону, потому что просто смешно ожидать, что кто-то будет прятаться во внутренних районах самой дрянной планеты Конфедерации. После недолгих раздумий Квинн пришел к выводу, что это, действительно, очень интересное предположение. Чтобы скрываться на Лалонде, где никто никогда тебя не будет искать, надо быть очень опасным преступником в масштабе целой Вселенной. «Группа преступников, — поправил он себя, — хорошо организованная и хорошо экипированная. Очевидно, с собственным космическим кораблем».

Позже он обнаружил, что все семейства, которые исчезли, жили в фермах в саванне к юго-востоку от Шустера. Абердейл находился от Шустера на востоке.

А может вживленный в сетчатку ретинал, действующий в инфракрасном спектре, обнаружить костюм-хамелеон?

Открывающиеся перспективы были заманчивы.

* * *

Две недели спустя после того, как «Свитленд» оставил Группу Семь в их новом доме на Кволлхейме, над Лалондом возник космолет «Ниоб». С тех пор, как эденисты приобрели пять процентов акций Компании Освоения Лалонда, посещение должностных лиц Джовиан-Банка было обычным явлением. Прибывший космолет также доставил запасы и свежий персонал на станцию, находящуюся на орбите Муроры, самого большого из пяти газовых гигантов системы. Они должны были там контролировать Аэтру, биотехническую среду обитания, которая проросла в 2602 году и являлась частью эденистского вклада в развитие системы Лалонда.

Дарси потребовал, чтобы капитан «Ниоба» выполнил детальный просмотр района Шустера, как только космолет попадет на экваториальную орбиту. «Ниоб» изменил свою орбитальную траекторию, чтобы пройти над Шустером на высоте двух сотен километров. Зеленое, холмистое стеганое одеяло джунглей бежало под взором выпученных датчиков космолета, и на анализ изображения были задействованы все свободные нервные клетки. Разрешение было равно десяти сантиметрам, что вполне достаточно, чтобы различить отдельных людей.

По прошествии пяти дней «Ниоб» сообщил, что не обнаружил никаких несанкционированных человеческих строений в пределах радиуса в сотню километров вокруг Шустера, а все люди, наблюдаемые в пределах этой области, были внесены в список иммиграционного файла, созданного Лори и Дарси. Плотность местных животных была в пределах ожидаемых параметров, что говорило о том, что если даже группа скрывалась в пещерах или других хитроумных убежищах, для продовольствия они не охотились. Никаких следов пропавших семнадцати человек не было обнаружено тоже.

* * *

По прошествии шести месяцев Абердейл с каждым днем все меньше напоминал лагерь лесорубов и все больше начинал походить на деревню. В тот самый первый день Группа Семь выбралась на берег, вооруженная лучевыми пилами из своего снаряжения, и была полна решимости и целенаправленности. Они срубили майоповые деревья, стоящие у самой воды, обрезали стволы так, чтобы получились прочные бревна, которые они глубоко утопили в покрытый галькой берег реки, затем нарезали из толстых ветвей досок и соорудили прочный настил. Лучевые лезвия облегчили работу по изготовлению бревен и досок, проходя сквозь плотную древесину, как лазер сквозь лед. Переселенцы пилили словно роботы, в поте лица своего оттаскивали детали на место, сколачивали их вместе и управились только за час до захода солнца. К этому времени у них уже был закончен причал шириной в три метра, который врезался на двадцать пять метров в реку, на причале были сделаны столбы, к которым можно надежно пришвартовать с полдюжины гребных лодок и не беспокоиться о течении.

На следующий день они сформировали человеческую цепь, чтобы разгрузить грузовые гондолы и вынести ящики с пришвартованных одна за другой гребных лодок. Сила воли и дух товарищества облегчили стоящую перед ними задачу. И когда на следующий день гребные лодки отправились в обратный путь вниз по реке, поселенцы стояли на крутом берегу и пели свой гимн: «Вперед, Христианские Солдаты». Громкие, гордые голоса летели далеко вниз над бурными водами Кволлхейма.

В течение следующих двух недель был расчищен от леса широкий полукруг, протянувшийся на километр вдоль береговой линии с причалом в центре. Но, в отличие от Шустера, в Абердейле каждое поваленное дерево очищалось, полученные бревна складывались в штабеля, ветви, пригодные к употреблению, складывались в другой опрятный штабель, а мелкие ветки отправлялись в поленницу дров.

Первым делом они построили зал общественного собрания, это была уменьшенная копия общежития в пересыльном лагере, с деревянной навесной крышей и сплетенными из пальмовых ветвей стенами в метр высотой. В строительстве зала принимали участие все без исключения, и все при этом на ходу учились таким практическим приемам, как шиповые и шплинтовые соединения и вырезание канавок, и прочим мелочам, которые при всем желании не мог дать дидактический курс столярного дела. Продовольствие добывали благодаря частым охотничьим вылазкам в джунгли, где лазерные и электромагнитные винтовки помогали добывать всевозможную дичь. Кроме этого там росли дикие вишневые дубы, на которых вызревали съедобные, напоминающие на вкус орех, плоды и кислый виноград с маленькими кистями ягод, похожих на яблоко. Каждый день на добычу продовольствия посылались и группы детей, которые на краях расчищенного участка отыскивали сочные земляные шары. А еще была река с ее мелководьем, где водились буроспинки, по вкусу напоминающие форель, и ползающие по дну мышиные крабы. Это была своего рода начальная диета с периодическим добавлением шоколада и замороженно-высушенных запасов, привезенных в грузовых гондолах, и все же здесь никогда не было ничего, даже близко напоминающего железный режим Шустера.

Им приходилось учиться готовить пищу на открытом огне сразу на сотню ртов, учиться строить глиняные печи так, чтобы они не разваливались, учиться привязывать целые туши сейсов и дандерил (что-то вроде газели) на вертел и жарить их на костре, кипятить воду в емкостях по двадцать пять литров.

Надо было узнать жалящих насекомых, колючие кустарники и ядовитые ягоды, которые почти все выглядели совершенно не так, как это было на дидактических картинках, отложившихся у них в памяти. А еще надо было найти способы связывать вместе бревна, обжигать глину так, чтобы она после этого не трескалась. Некоторые ветви — хороши для плетения и обдирания лыка еще в сыром виде; виноградные лозы можно было высушить и использовать для веревок и сетей. Научиться рыть отхожие места так, чтобы туда никто не упал (перед иветами ставилась и такая задача). Длинный-длинный список всевозможных практических мелочей, которые надо было освоить, потому что они являлись необходимыми или просто удобными. И, надо отдать должное, люди с этим справились.

После того, как был построен зал общественного собрания, пришла очередь хижин, которые выстроились полукругом по краям расчищенного пространства. Лачуги из двух комнат с нависающими крышами веранд, приподнятые на полметра от земли благодаря предусмотрительному использованию пней поваленных деревьев. Конструкция домов была продумана так, что к ним можно в дальнейшем пристраивать еще комнаты, просто продлевая дальше стены фронтона.

Из двухсот восемнадцати семейств сорок два решили жить в отдалении от деревни, чтобы очистить, наконец, место для поля в саванне, которая начиналась к югу от реки, где джунгли постепенно сходили на нет и переходили в море слегка колеблющихся зеленых стеблей, протянувшихся далеко к предгорьям отдаленной горной цепи. Его однородность нарушалась только случайными одинокими деревьями и отдаленным серебряным мерцанием узких протоков. Это были те семейства, которые привезли с собой телят и ягнят, козлят и жеребят, генетически подготовленных для того, чтобы выдержать месяцы бездействия; накачанные до краев лекарствами и транспортируемые в сумчатых оболочках. Все животные женского пола, чтобы их можно было осеменить из запаса замороженной спермы, которая сопровождала их три сотни световых лет путешествия от Земли.

Скиббоу и Кава были из тех семейств, которые видели обширную, пустую саванну с нескончаемыми травами уже заполненной огромными стадами тучных животных. Они спали в палатке на краю джунглей в течение пяти недель, пока Джеральд и Фрэнк не построили новый дом; бревенчатый сруб из четырех комнат с каменным камином и солнечными панелями, прибитыми на крыше для питания освещения и холодильника. Снаружи они пристроили маленький сарай и частокол; потом запрудили серыми камнями небольшой близлежащий поток и сделали водоем, в котором можно было стирать и купаться.

Через четыре месяца и три дня после отбытия «Свитленда» они открыли семнадцать штук сумчатых оболочек (три из них были украдены на космодроме). Животные лежали, свернувшись в губчатой прокладке, подогнанной под форму их тела, и находились там почти как в утробе матери, с трубами и проводами, вставленными в каждое отверстие. Пятнадцать успешно прошли процесс возрождения: три английских жеребенка, три теленка, один бизон, три козла, четыре ягненка и щенок немецкой овчарки. Это был очень хороший процент, но Джеральд все равно пожалел, что не смог позволить для них ноль-тау оболочки.

Все пять членов семейства провели весь день, помогая ослабшим животным стоять и ходить, кормя их специальным, обогащенным витаминами молоком, чтобы ускорить процесс восстановления. Мэри, которой никогда раньше не доводилось даже приласкать живое животное, доверили одного из них выхаживать, при этом ее кусали, описали, бодали и отрыгнули желтым молоком, размазав его по всему комбинезону. В сумерках она повалилась в кровать и долго плакала, пока, наконец, не уснула: сегодня ей исполнилось восемнадцать лет, а никто об этом даже не вспомнил.

* * *

Рей Молви шел через весь расчищенный участок к причалу, где покачивалась в ожидании лодка бродячего водного торговца. По дороге он обменялся приветствиями с несколькими взрослыми поселенцами. Рей чувствовал прилив гордости от того, что видел: крепкие здания, опрятные поленницы дров, рыба, коптящаяся на открытом огне, растянутые на рамах и выставленные для просушки на солнце шкуры дандерил. Хорошо отлаженное сообщество, преследующее одну общую цель. Компания Освоения Лалонда могла использовать Абердейл в своей рекламной кампании без всяких прикрас, все было просто образцовым.

Вторая волна лесоповала продолжалась уже около месяца, прорубая прямоугольные раны глубоко в джунгли по периметру расчищенного для лагеря участка. С воздуха деревня походила на шестеренку механизма с исключительно длинными зубьями. Колонисты начинали засевать новые поля, выкорчевывали пни, распахивали почву роторными плугами, которые заряжали от солнечных батарей, разбивали огороды и фруктовые сады. Были уже видны линии маленьких зелененьких ростков, пробившихся через богатую черную почву, и фермерам пришлось организовать птичьи патрули, чтобы отпугивать голодные стаи пернатых, взгромоздившихся в ожидании добычи на ближайшие деревья.

Но не все земные семена проросли успешно, что было довольно странно, потому что все они генетически обработаны для наилучшего произрастания в окружающей среде Лалонда. Однако Рей ни на минуту не сомневался, что деревня одержит победу. Сегодняшние поля превратятся в завтрашние состояния. За шесть месяцев они добились больше, чем Шустер — за восемнадцать. Он чувствовал, что это оказалось возможным только благодаря эффективной организации. Его совет по образованию эффективных диалоговых рабочих единиц уже во время пребывания в пересыльном лагере был воспринят, как штрих разумного предвидения.

Он миновал зал общественного собрания и уступил дорогу группе проходящих мимо детей, несущих несколько жирных птиц-полот, которые попались в их силки. У них повсюду виднелись царапины от шипов, а ноги были покрыты грязью, но все равно дети улыбались и смеялись. Да, все это поднимало Рею Молви настроение.

Он подошел к причалу и пошел вдоль него. На реке Рей заметил пару иветов. Это Ирлей и Скотт тащили корзины, полные мышиных крабов. Корзины были одной из идей Квинна и представляли собой адаптированные для этой цели горшки для омаров.

Рей махнул парням рукой и получил в ответ поднятые с улыбкой большие пальцы. Иветы несомненно были его самым большим успехом. Через месяц после того, как они прибыли, Квинн Декстер захотел поговорить с ним. «Что бы мы ни говорили Пауэлу Манани, все автоматически игнорируется, но мы знаем, что вы нас всегда внимательно выслушаете, мистер Молви».

Это, действительно, так и было. Его работа и заключалась в том, чтобы быть арбитром, и нравится это или нет, но иветы были частью Абердейла. Он должен был выглядеть абсолютно беспристрастным.

— Мы хотим организоваться, — прямо начал Квинн. — На данный момент мы, все восемнадцать, каждый день работаем на вас, но вы за это должны кормить нас и предоставлять нам жилье. Это — не самая лучшая договоренность, потому что мы только потеем ради вас и не получаем из этого ничего для самих себя непосредственно, поэтому у нас и нет стопроцентной отдачи, такова уж человеческая натура. Ни один из нас не просился в Абердейл, но раз уж мы здесь, то хотим максимально использовать это. Мы подумали, что вот, если бы у нас было расписание дежурств так, чтобы тринадцать из нас работали как общая команда каждый день, в то время, как пятеро могли бы использовать это время, чтобы строить что-нибудь непосредственно для себя, что-то, чем можно было бы хоть немного гордиться. Мы хотим иметь собственную крышу над головой; и мы могли бы заниматься охотой и выращивать для себя собственное продовольствие. Таким образом у вас отпадает необходимость заботиться о нас, и у вас будет намного более заинтересованная команда на постройке ваших домов и рубке леса.

— Я даже не знаю, — сказал Рей, хотя прекрасно видел логику в этой идее. Именно Квинн-то и вызывал у него сомнения; еще в аркологии он достаточно часто сталкивался со шпаной, а крепкое телосложение Квинна и его самоуверенность пробуждали в нем воспоминания. Но ему не хотелось показаться предвзятым, к тому же парень делал вполне разумное предложение, которое могло оказаться выгодной для всей общины.

— Мы могли бы попробовать это в течение трех недель, — настаивал Квинн. — Что вы теряете? Разве что Пауэл Манани может запретить это.

— Мистер Манани здесь для того, чтобы помогать нам, — ответил натянуто Рей. — Если за такое нововведение походатайствует городской совет, тогда он должен проследить, чтобы оно было претворено в жизнь.

Пауэл Манани действительно принял это в штыки, но Рей подумал, что это просто в пику ему и совету. На сессии, на которую Пауэла Манани и не пригласили, совет решил, что они дадут иветам испытательный срок, чтобы увидеть, смогут ли те добиться самообеспечения.

Нынче иветы построили себя длинное (и очень хорошо сконструированное, как неохотно признал Рей) здание А-образной формы на восточной стороне расчищенного участка, где теперь они все вместе и жили. Они ловили в свои корзины огромное количество мышиных крабов, которых обменивали у сельских жителей на другие виды продовольствия. У них были собственные цыплята и растительные запасы (сельские жители вошли к ним в долю, предоставив трех цыплят и некоторые семена из собственных запасов). Они присоединялись к охотничьим отрядам, и им даже доверяли стрелковое оружие, хотя они и должны были возвращать его назад в конце дня. А ежедневная рабочая команда с жаром выполняла поставленные перед ней задачи. Они также организовали перегонку крепкого спиртного напитка, что Рей, строго говоря, не одобрял, но теперь уж едва ли мог возражать против этого.

Труды, положенные на проталкивание всех этих идей, дали Рею Молви достаточный кредит доверия. А не за горами уже и то время, когда Абердейл встанет перед вопросом об официальном выборе мэра. А после этого можно будет задумываться и о выборах в правление округа. Шустер едва ли можно было назвать процветающим; несколько его жителей уже попросили разрешения переехать в Абердейл. Кто знает, что может достигнуть здесь целеустремленный человек, когда тут еще только начинает оформляться история целого мира?

Рей Молви подошел к концу причала, переполненный чувством удовлетворения. Поэтому он был не слишком-то смущен тем видом, который представлял из себя вблизи «Куган». Лодка была длиной двадцать метров и представляла собой причудливую комбинацию плота и катамарана. Плавучесть этому сооружению придавали два больших выдолбленных ствола некой волокнистой красной древесины, на которых размещалась палуба из плохо выровненных досок, поддерживающая каюту из пальмы и соломы, тянувшуюся на всю длину. Кормовая часть рубки была отведена под своего рода машинное отделение, где располагалась старая тепловая станция, работающая от топки и питающая выработавшие свой ресурс, добытые капитаном на космодроме, два электродвигателя, используемых макбоингами в приводных головках откидных створок. Впереди находилась приподнятая рулевая рубка, крыша которой полностью состояла из панелей солнечных батарей, далее следовали камбуз и кубрик. Остальная часть надстройки отводилась под груз.

Капитаном «Кугана» был Лен Бачаннан, мужчина с поредевшими волосами, которому было далеко за пятьдесят, одетый в поношенные выцветшие шорты и облегающую синюю кепку. Рей подозревал, что у него была произведена небольшая генетическая корректировка; волосы, выбивавшиеся из-под кепки, сильно вились и были седыми, под темной коричневой кожей перекатывались упругие полосы мышц, несколько зубов просто сгнили.

Он стоял перед рулевой рубкой и приветливо приглашал Рея на борт.

— Мне надо бы кое-что закупить, — сказал Рей.

— Я не интересуюсь бартером, — немедленно предупредил капитан и надул щеки для пущей важности. — Если, конечно, вы не предлагаете какое-нибудь энергетическое оборудование. У меня уже вполне достаточно солений, консервированных фруктов и шкур. И не вздумайте заикнуться о рыбе. Она у меня уже из ушей лезет. Ничего из этого я не могу продать даже ниже по реке. Никто там этим не интересуется.

Рей выудил из кармана пачку пластиковых лалондских франков. Бачаннан был третий капитан-торговец, который появился в Абердейле за последнее время. Все они за свои товары требовали наличные, и ни один из них не купил много из товаров, производящихся в Абердейле.

— Это понятно. Мне нужна ткань. Главным образом хлопок, но можно холст или парусину.

— Во франках это вам будет стоить очень дорого. У вас есть какая-нибудь более весомая валюта?

— Возможно, — сказал Рей с тоскливой неизбежностью. Неужели никто так и не хочет пользоваться лалондскими франками? — Но давайте сначала посмотрим, что есть у вас.

Гейл Бачаннан сидела в рубке, на ней была шляпа-кули и бесформенное платье цвета хаки. В свои пятьдесят она выглядела довольно тучной особой, с длинными прямыми темными волосами, ее ноги напоминали кожаные мешки, наполненные водой, отчего она ходила вперевалку, болезненной походкой. Большую часть своей жизни Гейл провела, сидя на палубе «Кугана» и наблюдая проплывающий мимо мир. Гейл оторвала взгляд от шитья, которым занималась, и приветливо кивнула Рею.

— Тебе ткань нужна, да, милок?

— Именно.

— Тканей у нас много. Все, что только ткут в Даррингеме. И окрашенные есть тоже. Лучше нигде не найдешь.

— Я в этом не сомневался.

— Готовых моделей пока нет. Но это еще впереди.

— Это ничего.

— Так значит, ваша жена умеет шить?

— Я… Да, полагаю, умеет, — Рей относительно этого не задумывался. Аркологическая синтетика прибывала уже прекрасно сшитой; загрузите ваш размер в коммерческий кругооборот, и одежда прибудет в течение шести часов. Если она износилась, достаточно бросить ее в утилизатор. Шпана, конечно, могла позволить себе ходить в залатанных и поношенных одеждах, но это не относилось к приличным людям.

— Если не умеет, то присылайте ее ко мне.

— Спасибо.

— Вязать тоже. Ни одна из прибывших сюда женщин не умела вязать. Я даю уроки. Лучшие уроки к востоку от Даррингема. Знаешь почему, милок?

— Нет, — растерянно сказал Рей.

— Потому что они единственные, — Гейл Бачаннан хлопнула себя по коленям и рассмеялась, сотрясаясь заплывшим телом.

Рей одарил ее слабой улыбкой и поспешил сбежать в грузовое отделение, по дороге задумываясь, сколько раз за прошедшие годы эта шутка сотрясала палубу.

У Лена Бачаннана было все, что только может пожелать иметь у себя в запасе любой фермер. Рей Молви шел по узкому проходу, озираясь с удивлением и завистью. Здесь были электроинструменты, находящиеся еще в заводских упаковках, солнечные элементы (у Рея половину сперли еще в Даррингеме), холодильники, микроволновые печи, криостаты, полные замороженной спермы домашних животных, альбомы игроков на флеках, лазерные карабины, биологические медицинские пакеты, лекарства и штабель за штабелем бутылок со спиртным. Набор изготовляемой на Лалонде продукции был также впечатляющим: гвозди, котелки, сковородки, стекло (Рей увидел большие оконные стекла и застонал: что бы он только ни дал за то, чтобы иметь стеклянные окна), стаканы, сапоги, сети, семена, куски сушеного мяса, мука, рис, пилы, молотки и ряд за рядом рулоны тканей.

— Какой товар вы берете с собой вниз по реке? — спросил Рей, в то время как Лен уже разматывал для него несколько рулонов ткани.

Лен стянул шапку и почесал лысеющую макушку.

— Сказать по правде, не очень уж много. Что вы здесь выпускаете, только продукты и прочее в этом роде. Людям это надо. Но прикиньте транспортные расходы, а? Я не могу увезти с прибылью фрукты дальше, чем за сотню километров.

— Значит, что-нибудь небольшое, но ценное?

— Да, вы попали в точку.

— Мясо?

— Это можно. Есть деревни, которые живут не так хорошо, как вы. Им нужны продукты, но как им за них расплатиться? Если они будут тратить деньги на продукты, то деньги скоро кончатся, и они не смогут купить себе действительно нужные вещи, такие как семена или скотину. Я видел, как это случается. Тогда дело труба.

— Да?

— В районе Арклоу, поселенцы на северных территориях. Там все деревни разорились шесть или семь лет назад. Пищи нет, денег, чтобы ее купить, тоже. Они отправились вниз по реке к деревням, где можно было найти пищу.

— И что же случилось?

— Губернатор отправил туда приставов и, если верить тому, что говорят люди, несколько наспех собранных отрядов наемников с других планет. Они быстренько привели в чувство голодавшие деревни. Некоторые из них сбежали в джунгли, и, судя по постоянным рапортам о бандитах в северных территориях, до сих пор там. А большинство убили. Некоторые получили двадцатилетний срок в трудовых лагерях. Губернатор послал их работать в другие деревни на условиях, подобных иветским. Семьи были разлучены, дети никогда больше не видели родителей, — он втянул щеки и нахмурился. — Да, плохи дела.

Рей выбрал и отложил для себя ткани, в запале он купил себе еще и пакетик сладкого зерна для Скибы, своей жены. Он вновь предложил лалондские банкноты.

— Тогда цена повысится вдвойне, — сказал Лен Бачаннан. — На космодроме люди из Компании Освоения Лалонда никогда не дадут тебе за это настоящей цены.

Рей сделал последнюю попытку:

— А как насчет цыплят?

Лен указал на полку, отведенную под криостаты, их крошечные зелененькие светодиоды ярко подмигивали в полутьме надстройки.

— Видел? Два контейнера до отказа забиты яйцами. Там есть цыплята, утки, гуси, фазаны, страусы эму, индюки, аж в три ряда, есть даже три лебедя. Мне только не хватает живых цыплят, гадящих мне на палубу.

— Хорошо, — сдался Рей; он полез во внутренний карман и достал оттуда банковский диск из Джовиан-банка, чувствуя себя несколько униженным. Люди должны верить в валюту своей планеты. Когда Шустер, если это, конечно, случится, превратится в важный коммерческий регион, он чертовски уверен, что все сделки будут совершаться в лалондских франках. Такой патриотизм будет довольно популярным среди избирателей.

Когда Рей спускался на причал, Лен вместе с женой стояли на палубе.

— Каждую секунду рождается десять тысяч, — пробормотал Лен.

— Ага, и все отправляются жить сюда, — хмыкнула Гейл. В то время, как Рей нес купленную материю на берег,

Ирлей и Скотт, стоящие на отмели, приветливо помахали ему руками. «Вот еще у кого есть диски Джовиан-банка, уже известно семьдесят восемь таких клиентов. Квинну это очень понравится».

Рей подошел к концу причала как раз в тот момент, как там появилась Мэри Скиббоу, тащившая неуклюжий громоздкий рюкзак. Она одарила его безразличным взглядом и заторопилась по направлению к «Кугану».

«За чем это она сюда пришла? — подивился Рей. — Джеральды одни из первых основали хозяйство в саванне. Хотя сам Джеральд был еще тем самоуверенным типом».

* * *

Хорст Эльвс стоял около углового деревянного столба церкви с полным полотняным мешком гвоздей, и все равно умудрялся чувствовать себя совершенно бесполезным. Лесли вовсе не нужно было, чтобы кто-то держал ему наготове гвозди. Но Хорст не мог позволить команде иветов собирать церковь без его участия, без того, чтобы хоть просто изображать помощь в этом деле.

Церковь была одним из последних зданий, которое возводилось в Абердейле. Но он против этого ничего не имел. Люди и так изрядно попотели, строя деревню и расчищая поля. Они не могли тратить время на строение, которое будет использоваться раза два в неделю (хотя ему хотелось верить, что службы будут обычно проходить чаще). Да так будет и правильней. Хорст никак не мог забыть, как в средневековой Европе среди гниющих и воняющих деревянных трущоб поднимались храмы, похожие на каменные дворцы, как церковь того времени требовала от людей одно: давай, давай, давай. Как в каждой душе тщательно насаждался и взращивался страх. И за то, что они были такими надменными и высокомерными, как сам Господь Бог, мы заплатили ужасную плату в последующие века. И это, опять-таки, было правильно. Такое преступление заслуживает очень длительного наказания.

Поэтому он проводил службы в зале общественного собрания и никогда не жаловался, если на службу приходило человек тридцать-сорок. Церковь должна быть той центральной точкой, которая объединяет людей, местом, куда люди могут прийти все вместе и разделить свою веру, а не местом, куда барон загоняет их отдать дань.

Но сейчас поля уже были возделаны, первый посев произведен, животные выведены из спячки. Абердейл может теперь позволить себе время и на это. Ему приписали трех иветов на две недели. Они построили длинный настил, напоминающий плот и поднимающийся на полметра над землей на трех старых пнях, затем установили четырехметровые столбы, которые должны были держать покатую крышу.

На данный момент все это выглядело, как скелет какого-то квадратного динозавра. Лесли Атклифф был занят приколачиванием стропил, в то время как Даниэль выравнивал и держал их. Анна занималась тем, что вырезала дранку из коры кволтукового дерева, ободранную с поваленных стволов. Сама по себе церковь будет занимать только треть этой структуры, с тыла — небольшой лазарет, а между церковью и лазаретом будет зажата комната самого Хорста.

Все шло просто замечательно и, может быть, шло бы и еще лучше, если бы Хорст не путался все это время под ногами, спрашивая, чем он еще может помочь строителям.

Церковь должна была превратиться в прекрасное здание, второе после построенного для себя иветами дома с двухскатной крышей. А как это здание будет выделяться на фоне зала общественных собраний и других домов! Хорст присоединился к Рею Молви, когда тот настаивал, чтобы совет предоставил иветам больше свободы и уважения. Теперь Квинн был тем человеком, который прямо-таки совершал чудеса в Абердейле. С тех пор, как в деревне поднялось строение с двухскатной крышей, покрытой дранкой из коры, другие жители тоже принялись усовершенствовать свои дома, укрепляли углы, приделывали на окна ставни.

«И никто из нас не попробовал конструкцию с двухскатной крышей, — подумал Хорст. — О, глупая гордость! Все попали в плен изящных выкрашенных в белый цвет коттеджей, которые они видели во время своей первой поездки вверх по реке, тогда мы думали, что если мы сумеем создать видимость, то и жизнь потечет согласно этой видимости. Теперь монополию захватили более практичные методы. Потому что их использование означает, что иветы знают, как сделать лучше. А я даже церковь не могу построить, опираясь на внешний вид, потому что это оскорбит людей. Нет, вслух они возмущаться не будут, но они будут видеть это и мысленно протестовать. Но, по крайней мере, у меня будет дранка из коры, которая не будет коробиться и отлетать во время дождя, как это получилось у первых домов».

Лесли слез с лестницы. Это был мускулистый молодой человек двадцати двух лет от роду, в шортах, сшитых из старого спортивного костюма. Специальный ремень с петлями позволял ему держать при себе все плотницкие инструменты. Начиналось с того, что Пауэл Манани выдавал инструменты иветам на день, требуя их возвращения на ночь, — теперь инструменты оставались у них на все время. Некоторые из иветов стали высококвалифицированными плотниками, Лесли был одним из них.

— Теперь нам осталось только установить две последние поперечины, отец, — сказал Лесли. — Мы закрепим их к обеду, затем приступим к дранке и покрытию крыши. Знаете, я думаю, мы все же сумеем кончить постройку к концу второй недели. Вот только эти церковные скамейки. Меня беспокоит то, что придется выпилить столько соединений ласточкиным хвостом. Даже с лучевыми пилами это будет не просто.

— Не бери это в голову, — сказал Хорст. — У меня не хватит паствы, чтобы заполнить все скамейки. Крыши над головой для нас более, чем достаточно. Остальное может и подождать. Господь понимает, что первыми должны подняться стены, — он улыбнулся, прекрасно осознавая, каким потрепанным выглядит в рубашке с пятнами от олифы и в слишком просторных шортах, доходящих ему до колен. Какая большая разница с опрятно одетым молодым человеком.

— Да, отец.

Хорст почувствовал укол досады. Иветы были так сдержанны, и в то же время от них проку было намного больше, чем от других. Успех Абердейла во многом зависел от их усилий. А Пауэл Манани все еще ворчит о тех свободах, которые им дали. Он жалуется, что в других поселениях этого не делают. Но ведь в других поселениях нет и Квинна Декстера. Однако, эта мысль не успокаивала Хорста так, как должна была бы. Квинн был темной лошадкой. Хорст знал шпану, их мотивации, их скрытые желания. Но то, что происходило за этими холодными яркими глазами, было покрыто мраком тайны, в которую он даже боялся заглянуть.

— Я буду проводить службу освящения, как только мы закончим крышу, — сказал он двум помогающим ему иветам. — Надеюсь, вы оба придете.

— Мы подумаем об этом, — с осторожной вежливостью сказал Лесли. — Спасибо за приглашение, отец.

— Я заметил, что немногие из вас приходят на мои службы. Я всем вам буду всегда рад. Даже мистеру Манани, хотя я не думаю, что произвожу на него хорошее впечатление, — он постарался, чтобы его слова прозвучали шутливо, но на лицах иветов не промелькнуло даже тени улыбки.

— Мы не очень-то религиозны, — заметил Лесли.

— Я с радостью подробно объясню все нюансы христианства любому желающему. Незнание — это не преступление, а просто неудачное стечение обстоятельств. Если вас беспокоит только это, то мы можем заключить соглашение о том, что вам не надо бояться шокировать меня своими высказываниями. Да, я помню некоторые дебаты, которые мы проводили, когда я только еще начинал службу, епископу тогда пришлось здорово попотеть.

Но тут он уже увидел, что потерял их. Их первоначальное великодушие превратилось в непробиваемую формальность, лица посуровели, в глазах появились искорки недовольства. И снова он понял, насколько зловещими могут показаться эти молодые парни

— У нас есть Божий Брат… — начал Даниэль, но тут же замолк под негодующим взглядом Лесли.

— Божий Брат? — задумчиво переспросил Хорст. Он был уверен, что уже слышал это словосочетание.

— У вас есть к нам что-нибудь еще, отец? — спросил Лесли. — Нам бы хотелось сейчас сходить за поперечинами.

Хорст знал, когда можно надавить, но в данном случае время было неподходящим.

— Да, конечно, идите. А что бы вы посоветовали мне сделать? Помочь вам их поставить?

Лесли быстро осмотрел пространство вокруг церкви.

— Хорошо бы к тому моменту, когда мы начнем крыть крышу, собрать в штабеля дранку, штук по двадцать около каждого столба.

— С великим удовольствием. Я прямо сейчас этим и займусь.

Он направился к тому месту, где Анна, стоя около верстака, резала кору тонкой ножовкой. На ней были шорты и свободная блуза, сшитые вручную из серого спортивного костюма. Вокруг нее образовалась огромная гора готовой дранки. Ее продолговатое лицо выражало предельную сосредоточенность, темные каштановые волосы свешивались мокрыми прядями.

— Нам не так уж срочно нужна дранка, — приветливо сказал Хорст. — И уж конечно, я не стану жаловаться мистеру Манани, коли ты немного сбавишь темп.

Руки Анны двигались с механической точностью, направляя тонкое лезвие по периметру ровных прямоугольников на большом листе глянцевой темно-коричневой кволтуковой коры. Она даже не пыталась намечать сначала контуры, и все же каждая дранка получалась примерно такой же, как предыдущая.

— Это отвлекает меня от мыслей, — сказала она. Хорст начал подбирать готовые дранки.

— Я прислан сюда побуждать людей задумываться. Тебе это пойдет только на пользу.

— Только не мне. Мне сегодня вечером достанется Ирлей. Я не хочу и думать об этом.

Ирлей был одним из иветов. Хорст знал его как молодого человека с очень узким лицом, спокойного даже по общим стандартам.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что тебе достанется Ирлей?

— Сегодня его очередь.

— Очередь?

Анна внезапно подняла лицо, оно выражало маску холодной ненависти, и большая часть этой ненависти сейчас была направлена на Хорста.

— Он будет совокупляться со мной. Сегодня ночью его очередь. Мне что, отец, написать это, чтобы вы поняли?

— Я… — Хорст знал, что его лицо покраснело. — Я не знал этого.

— А что, черт подери, вы думаете, мы делаем в этой большой избушке по ночам? Плетем корзинки? Там три девушки и пятнадцать парней. Парни без этого не могут, а работать каждую ночь кулаками им недостаточно, так что они используют по очереди и нас, те, кто этого не делает — голубые. Квинн написал справедливый список, и мы теперь к нему привязаны. Он следит, чтобы все было по-честному, и, конечно, следит, чтобы никто не портил товар. Но Ирлей знает, как сделать больно и не попасться, он знает, как не оставлять следов. Хотите узнать секрет, отец? Вам нужны детали? У него есть свои фокусы.

— О, дитя. Это надо немедленно остановить. Я поговорю об этом с Пауэлом и советом.

Но Анна удивила его. Она разразилась резким презрительным смехом.

— О, бог мой, Братец Божий. Теперь я понимаю, почему они выпихнули вас сюда. Вы там, на Земле, совершенно бесполезны. Вы что, собираетесь запретить парням спать со мной, Джемимой и Кей, так, что ли? И куда они тогда направятся для этого? А? К дочкам ваших достопочтенных прихожан. Вы думаете, они разрешат иветам шататься по ночам? А как насчет вас, отец, вы хотели бы, чтобы Лесли и Дуглас проделали это с вашей милой подружкой Джей? Хотите? Потому что они так и сделают, если не получат этого от меня. Спуститесь на землю, отец.

Она снова отвернулась к лежащему перед ней листу коры. Уход от мыслей, которые пугали своей окончательностью. И Хорст ничего полезного не мог предложить взамен. Ничего.

* * *

Она была там, как раз на дне его чемодана, где и пролежала шесть с половиной месяцев. Нетронутая, ненужная, потому что мир был полон прекрасных перемен, и солнце светило, и деревня росла, и деревья цвели, а дети смеялись и играли.

Хорст вынул бутылку и налил себе изрядную порцию. Шотландское виски, хотя оно никогда и близко не лежало с дубовыми бочками в высокогорьях Шотландии. Оно вышло прямо из молекулярного фильтра, запрограммированного на давно утерянный идеал. Но виски обжигало и забирало. Медленно разжигало огонь у него в животе и голове, а он от него только этого и хотел.

«Как глупо. Каким надо было быть слепцом, чтобы думать, что змий не последует за ними в этот свежий мир. Каким надо было быть тупицей, чтобы ему, священнику, не взглянуть на то, что лежит под сверкающей поверхностью всех этих достижений, чтобы не увидеть клоаку, укрывшуюся под поверхностью».

Он налил еще одну порцию виски. В промежутке между глотками дыхание вырывалось горячими клубами. Господи, а ведь это очень хорошо — забыть про моральные падения, хотя бы на несколько коротких часов. Спрятаться в этом теплом, молчаливом, всепрощающем святилище.

«Божий Брат, сказала она. И она была права. Сатана здесь, среди нас, пронзает нас в самое сердце».

Хорст наполнил до краев свой стакан и уставился на него с отвращением и страхом. Сатана, Люцифер, Враг Света. Божий Брат.

— О, нет, — прошептал он. Его глаза наполнились слезами. — Только не это, только не здесь. Не секты, покрывающие чистоту мира. Я не могу, Господи мой. Я не могу с ними бороться. Посмотри на меня. Я здесь, потому что я ничего не могу сделать, — его слова потонули в рыданиях.

И опять Господь, как и всегда, ответил только молчанием. Одной веры для Хорста Эльвса было недостаточно. Но он ведь всегда знал это.

* * *

Птичка вернулась снова, всего тридцати сантиметров длиной, ее рыжеватое оперение поблескивало золотом. Она парила в двадцати метрах над головой у Квинна, наполовину скрытая кривыми ветвями джунглей, ее крылья, когда она меняла позицию, превращались в замысловатое расплывающееся пятно.

Он осторожно следил за ней краем глаза. Эта птаха была совершенно не похожа на других птиц, которых он встречал в Лалонде, ее перышки были почти как тонкие чешуйки. Когда он рассматривал ее своими имплантированными в глаз клетками повышенного разрешения, он видел, что это настоящие перья, перья с земной генетикой.

Он сделал знак рукой, и они начали уверенно пробираться сквозь кусты, Джексон Гейл с одной стороны и Лоуренс Диллон — с другой. Лоуренс был самым молодым иветом, ему всего семнадцать, он имел стройную фигуру, худые конечности и светлые песчаные волосы. Лоуренс являлся подарком от Брата Божьего. Квинну потребовался месяц, чтобы обломать его. Здесь было и покровительство, и добавка к пище, и улыбочки, и постоянный надзор, чтобы его не обидели остальные. Затем были наркотики, которые Квинн покупал у Бакстера, нежный подъем, который уносил Абердейл с его убогими бесконечными крышами, размывал очертания до тех пор, пока жизнь не становилась снова беззаботной. Полуночное изнасилование, устроенное посередине здания с двускатной крышей, за которым все наблюдали; Лоуренс лежал связанный на полу, вокруг него нарисованная кровью дандерила пентаграмма; его сознание покинуло череп под действием наркотика. Теперь Лоуренс принадлежал ему, его сладкая попка, золотистая длина его петушка и его сознание. Лоуренс обожал Квинна, таким чувством, которое перерастало в поклонение.

Секс показал остальным ту власть, которую имел Квинн. Он показал им, что Божий Брат коснулся его. Это показало им торжество освобождения змия, который был укрыт в каждом человеческом сердце. Это показало им, что с ними случится, если они не поверят ему.

Он дал им надежду и силы. Все, что он просил в ответ, была всего лишь покорность.

Просил и получал.

Огромные пористые листья лиан обволакивали деревья и легко расступались под влажной кожей Квинна, который пробирался вперед за своей жертвой. Благодаря месяцам работы на открытом солнце, он, одетый только в шорты, сшитые из спортивного костюма, и сапоги, украденные в Даррингеме, стал весь темно-коричневый. С тех пор, как иветы начали сами заботиться о своей пище, Квинн ел очень хорошо, а постоянная работа по хозяйству прибавила ему мускулатуры.

Ползущие растения свисали между стволов деревьев, как будто образовывая сеть, которую джунгли сплели, чтобы отловить маленьких обосновавшихся здесь пришельцев. Они раздраженно потрескивали, когда он пробирался сквозь них, одетые в сапоги ноги скрипели по тонкой мохообразной траве, покрывавшей густые джунгли. Птицы чирикали и свистели, в то время как иветы пробирались сквозь ажурное кружево веток. Он видел движение венналов высоко над головой, поднимающиеся спиралью вверх стволы и ветви, напоминающие трехмерные тени.

Свет, пробивающийся сквозь крышу из колышущихся листьев, становился все слабее. Квинн заметил среди поросли обычных деревьев все увеличивающееся число молодых побегов гигантика. Они напоминали вытянутую конструкцию, покрытую снаружи грязно-коричневой волокнистой шерстью, вместо чисто-коричневой. Их сучья образовывали кольцо вокруг ствола, периодически вытягиваясь вверх на всю длину, или склонялись вниз на пятьдесят градусов, поддерживая веерообразные веточки, растущие так часто, что напоминали птичьи гнезда. Листья, росшие на самой верхотуре, напоминали темно-зеленую шерсть.

В первый раз, когда Квинн увидел взрослое дерево гигантика, то подумал, что у него галлюцинация. Оно было высотой в двести тридцать метров, с основанием в сорок пять метров в диаметре и возвышалось над джунглями, как случайно попавшая туда гора. Лианы и другие ползущие растения оплели его нижнюю часть, добавляя к его однообразным свинцово-зеленым листьям целую гамму разнообразных цветочков. Но даже самые сильные лианы не могли справиться с гигантиком.

Джексон щелкнул пальцами и указал вперед. Квинн рискнул высунуть голову над зарослями кустов и молоденьких чахлых побегов деревьев, доходящих ему до плеч.

Сейс, которого они преследовали, топал по скудной растительности в десяти метрах от них. Это был довольно крупный экземпляр, самец, его черная шкура была испещрена шрамами и пестрила синими точками, уши прижаты к рожкам. Он участвовал во многих битвах и все их выиграл.

Квинн счастливо улыбнулся и дал сигнал Лоуренсу пробираться вперед. Джексон остался на месте, нацелив лазерный карабин в голову сейса, подстраховывая на тот случай, если атака не получится.

Подготовка к охоте отняла некоторое время. Сегодня около тридцати жителей Абердейла были в джунглях, но все они находились ближе к реке. Квинн, Джексон и Лоуренс отошли далеко на юго-запад и углубились в джунгли, как только смогли, подальше от реки и ее влажности, в те места, где можно устроить засаду на сейса. Пауэл Манани выехал на рассвете в одно из хозяйств в саванне, чтобы помочь собрать овец, которые разбрелись по саванне после того, как упал забор загона. Самое главное было то, что он взял с собой Ворикса, этот аппарат для обнаружения запахов. Чтобы забор упал этой ночью — подстроил Ирлей.

Квинн отложил в сторону пневматическое ружье, которое он купил у Бакстера, и снял с пояса болу. Он начал раскручивать ее над головой, издав воинственный клич. Справа от него, яростно раскручивая над головой болу, бежал Лоуренс. Никто не знал, что иветы используют болы. Оружие было очень просто по конструкции, требовалась только сухая лиана, чтобы связать вместе три камня. Иветы могли носить лиановую веревку вполне открыто, используя ее в качестве ремня.

Сейс повернул голову, его пасть открылась, чтобы издать своеобразное, зычное ржанье. Он ринулся прямо на Лоуренса. Парень выпустил болу, взвыв от адреналиновой интоксикации, бола попала как раз в передние ноги сейса, камни с неописуемой скоростью по спирали обвились вокруг ног животного. Квинн вынырнул слева от животного на секунду позже, опутав одну из задних ног животного своим оружием. Сейс упал и заскользил по траве и суглинку, яростно, как эпилептик, дергаясь.

Квинн бросился вперед, стаскивая с плеча лассо. Сейс извивался, выл и пытался вонзить свои острые, как бритва, клыки в приводящие его в бешенство лианы, спутавшие ноги. Квинн раскрутил лассо до большой скорости, следя за каждым движением сейса, затем бросил.

Челюсти сейса сомкнулись на середине крика, а петля лассо затянулась у него на морде. Изо всех сил животное отпрянуло. Челюсти напряглись, но лассо крепко держало их сомкнутыми; это был силиконовый шнур, украденный в одном из хозяйств. Все трое иветов слышали яростное и отчаянное ржанье, заглушенное до хриплого чиханья.

Лоуренс тяжело рухнул на извивающегося сейса, стараясь обхватить его брыкающиеся задние ноги своей веревочной петлей. К нему присоединился Квинн, схватившись за грубую густую шкуру животного, он пытался связать передние ноги еще одним куском веревки.

Для того, чтобы окончательно справиться и усмирить добычу, потребовалось еще три минуты. Квинн и Лоуренс, покрываясь грязью и ссадинами, катались вместе с добычей по траве. Но, наконец, они поднялись, покрытые синяками и трясущиеся после борьбы, и стали рассматривать свою беспомощно лежащую на боку, связанную жертву. Ее зеленоватые глаза сверкали им в ответ.

— Ну, теперь перейдем ко второму действию, — сказал Квинн.

* * *

Было уже далеко за полдень, когда Джей нашла Хорста. Он сидел, прислонившись спиной к стволу кволтукового дерева, и дремал, находясь почти в коматозном состоянии. Она хихикнула при виде его глупого выражения лица и потрясла за плечо. Хорст сначала что-то нечленораздельно пробормотал, потом попросил девочку отвалить.

Джей удивленно на него уставилась, ее нижняя губа обиженно затряслась, затем она кинулась за матерью.

— Эй, парень Хо, ты бы только на себя посмотрел со стороны, — сказала прибывшая на место Рут.

Хорст лишь рыгнул ей в ответ.

— Ну давай, поднимайся. Я помогу тебе добраться до дома.

Когда он навалился на нее, то своим весом чуть не переломил ей позвоночник. Пока эта пара ковыляла по расчищенному участку, чтобы добраться до хижины, где жил Хорст, Джей с грустным лицом брела в двух шагах за ними.

Рут отпустила Хорста, и тот рухнул на койку. Она равнодушно смотрела, как священник пытался вызвать рвоту прямо на дощатый пол. Но все, что он умудрился выжать из себя, это пару капель тягучего желтого желудочного сока.

Джей стояла в углу, прижимая к себе Друсиллу, своего белого кролика. Зверек беспокойно крутился.

— С ним будет все в порядке? — спросила девочка.

— Да, — ответила Рут.

— Я думала, это сердечный приступ.

— Нет. Он просто пьян.

— Но он же священник, — возмутилась девочка. Рут погладила дочку по голове.

— Знаю, милая. Но это не значит, что он святой.

Джей серьезно кивнула головой.

— Понятно. Я никому не скажу.

Рут повернулась и с удивлением уставилась на Хорста.

— Зачем ты это сделал, Хорст? Почему именно сейчас? У тебя все так хорошо получалось.

Он заморгал, уставившись на нее своими красными глазами.

— Дьявол, — простонал он. — Они — дьяволы.

— Кто — они?

— Иветы. Все они. Дети Дьявола. Надо сжечь церковь. Я не могу ее теперь освятить. Ее построили они. Дьявол построил ее. Ире… иере… еретики. Сжечь ее и пепел развеять.

— Хорст, ты пока ничего не поджигай.

— Дьявол, — бормотал ан.

— Посмотри, достаточно ли энергии в солнечных батареях, чтобы включить микроволновку, — попросила Рут дочку. — Надо вскипятить немного воды.

А сама принялась рыться в вещах Хорста в поисках кофе в пакетиках из серебряной фольги.

* * *

До тех пор, пока электромоторы не заурчали, Мэри Скиббоу так и не верила, что ей это действительно удалось. Но вот началось: из-под лопастей винта «Кугана» начали подниматься пузырьки, а расстояние между лодкой и причалом начало медленно расти.

— Я добилась своего, — задыхаясь, пробормотала она. Ветхая посудина начала с пыхтеньем пробираться на середину Кволлхейма, нос повернулся вниз по реке, и лодка постепенно начала набирать скорость. Мэри прекратила бросать поленья в прямоугольную топку теплового электрогенератора и засмеялась.

— Плевала я на вас, — сообщила она медленно проплывающей мимо деревне. — Плевала я на всех вас с высокой горы. Катитесь вы все к чертовой матери. Больше вы меня не увидите, — она потрясла в их сторону кулаком, но этого никто не увидел, даже парни иветы, сидевшие в воде. — Никогда больше не увидите.

Абердейл исчез из поля зрения, как только они миновали изгиб реки. Ее смех начал подозрительно походить на рыдания. Мэри услышала, что кто-то идет в сторону кормы от ходовой рубки, и принялась снова швырять поленья в топку.

Это оказалась Гейл Бачаннан, которая еле вписывалась в узкую полоску палубы между надстройкой и полуметровым планширом. Какое-то время она тяжело дышала, прислонившись к переборке кубрика, под шапкой-кули ее лицо было раскрасневшимся и потным.

— Ну что, теперь ты счастлива, милочка?

— Ужасно счастлива, — Мэри одарила ее ослепительной улыбкой.

— Это место не для такой девочки, как ты. Там, в низовье реки, тебе будет намного лучше.

— Не надо меня в этом убеждать. Господи, это было просто ужасно. Я ненавижу все это. Я ненавижу скотину, овощи, фруктовые сады, я ненавижу джунгли, деревья.

— А ты не доставишь нам неприятностей, милочка?

— О, нет. Обещаю. Я никогда не подписывала переселенческий контракт с Компанией Освоения Лалонда, я еще была официально несовершеннолетней, когда мы покидали Землю. Но теперь мне уже восемнадцать и я могу покидать дом, когда и куда захочу.

На какое-то мгновение свободная кожа на рельефном лице Гейл сложилась в озадаченную складку.

— Ага. Ты можешь прекратить бросать дрова в топку, там уже и так хватит до конца дня. Мы проплывем еще всего пару часов. Ленни встанет на ночь на якорь где-нибудь ниже Шустера.

— Хорошо, — Мэри выпрямилась, опустив руки. Ее сердце колотилось как сумасшедшее, прямо-таки выскакивало из груди. — Я своего добилась!

— Пока можешь начать приготавливать ужин, — сказала Гейл.

— Да, конечно.

— Я думаю, ты захочешь сначала принять душ, милочка. Хоть немножко отмыться.

— Принять душ? — Мэри показалось, что она ослышалась.

Но ей в самом деле предложили помыться. Душ находился между камбузом и кубриком. Это был небольшой альков, закрытый занавеской, с достаточно широким входом, чтобы туда могла войти Гейл. Когда Мэри взглянула под ноги, то смогла увидеть речную воду, проглядывающую между досок палубы. Насос и подогреватель были электрическими и работали от теплового электрогенератора, рождая слабую теплую струю, вытекающую из медного носика. Но для Мэри это была большая роскошь, чем сибаритская джакузи. Она не принимала душа с последнего дня, проведенного на Земле. Грязь была неизменным спутником для тех, кто жил в Абердейле или в хозяйствах, расположенных в саванне. Грязь проникала в поры, под ногти, склеивала волосы. И она никогда тебя не покидала, по крайней мере, полностью. Даже под струей холодной воды, правда, без нормального мыла и геля.

Первая струя воды, пролившаяся из носика, вызвала в ней отвращение. Она оказалась грязной. Но Гейл дала ей кусок неароматизированного зеленого мыла и бутылочку с жидким мылом для волос. Мэри начала с остервенением тереть себя и запела во весь голос.

* * *

Гвин Лоус так и не понял, что у него находятся иветы, пока не получил удар дубинкой по основанию черепа. От боли он на некоторое время потерял сознание. Гвин определенно не помнил, как упал. Минуту назад он наводил свой электромагнитный карабин на дандерила, с удовольствием задумываясь о том, что получит похвалу от остальных охотников. Но следующее, что почувствовал, — это суглинок у себя во рту; он с трудом дышал, а его позвоночник горел от боли. Рвота оказалась единственным, что он смог выдавить из себя.

Чьи-то руки схватили его за плечи и перевернули. Еще один огненный шар прокатился по его позвоночнику. Его начало тошнить, и мир перед глазами поплыл.

Квинн, Джексон и Лоуренс стояли над ним и широко улыбались. Они были перемазаны в грязи, волосы висели спутанными грязными лохмами, ссадины кровоточили, тонкие струйки крови перемешались с грязью. Это были дикари, возродившиеся из далекого прошлого Земли. Гвин с испугом захныкал.

Лоуренс наклонился, оскалив зубы в злобной радости. В рот Гвина был запихнут кусок тряпки и завязан полоской ткани. Дышать стало еще труднее, его ноздри раздулись, втягивая драгоценный кислород. Затем его снова перевернули, уткнув лицом во влажную почву. Теперь он мог видеть только грязную траву. Он чувствовал, как тонкая холодная веревка связывает ему запястья и колени. Чьи-то руки начали его обыскивать, залезали в каждый карман, похлопали по одежде. Он почувствовал короткое замешательство, когда пальцы нащупали во внутреннем кармане его рабочих брюк контуры драгоценного кредитного диска Джовиан-банка.

— Я нашел его, Квинн, — триумфально объявил голос Лоуренса.

Пальцы ухватили большой палец Гвина на правой руке и отогнули его назад.

— Отпечаток снят, — сказал Квинн. — Давай посмотрим, что мы имеем, — после короткой паузы он присвистнул. — Четыре тысячи триста фьюзеодолларов. Эй, Гвин, а где же твоя вера в свою новую планету?

Последовал грубый смех.

— Отлично, все переведено. Лоуренс, положи это обратно туда, где и нашел. Они никогда не смогут активировать его после того, как он умрет, и никогда не узнают, что счет был очищен.

Мертв. Это слово, как молнией, прошило вяло текущие мысли Гвина. Он застонал и попытался приподняться. Сапог врезался ему в ребра. Гвин вскрикнул, или ему просто показалось, что он это сделал. Кляп, казалось, задушил его голос.

— У него еще есть неплохие вещички, Квинн, — сказал Лоуренс. — Лучевой нож, зажигалка, персональный блок для определения направления. Запасные энергетические блоки для карабина тоже.

— Оставь все это, — приказал Квинн. — Если что-нибудь пропадет, когда они его найдут, у них могут возникнуть подозрения. Мы не можем себе этого позволить, по крайней мере, пока. В конце концов, все это и так перейдет к нам.

Он поднял Гвина и понес его на плече, как своего рода трофей. Гвин продолжал периодически терять сознание, когда по пути его трясло, а ветки и лианы хлестали по лицу.

Когда они наконец опустили его на землю, свет уже начал угасать. Гвин попробовал оглядеться и увидел ровный черный ствол старого дейрарового дерева, его единственный зонтикоподобный лист отбрасывал круглую тень. К дереву был привязан сейс, натянутая нервущаяся силиконовая веревка не давала ему убежать, передними лапами животное рыло почву, стараясь добраться до своих врагов, из раскрытой пасти стекали тонкие струйки слюны. Гвин внезапно понял, что должно произойти в следующие мгновения. Его мочевой пузырь опорожнился.

— Сделайте все чистенько и аккуратно, — приказал Квинн.

Джексон и Лоуренс принялись швырять в сейса камни. Зверь завертелся, принялся выгибаться всем телом, как будто через него пропустили электрический ток.

Гвин увидел, как в двадцати сантиметрах от его носа возникла пара сапог. Квинн присел на корточки.

— А знаешь, что произойдет дальше, Гвин? Мы будем назначены помогать твоей будущей вдове. Все остальные слишком заняты своими собственными маленькими кусочками рая. Так что на такое дело могут бросить только иветов. Опять их. А я собираюсь быть одним из них, Гвин. Я буду регулярно посещать бедную скорбящую Рахиль. Я ей понравлюсь, я уж позабочусь об этом. Так же, как и все остальные, ты хочешь верить, что все на этой планете пойдет великолепно. Вы сами приговорили себя, а мы просто горстка обычных парней, которые один раз в жизни поскользнулись. Твои мечты могло разбить и что-нибудь другое, и тогда ты бы увидел настоящее лицо реальности. Иллюзии — это очень просто. Иллюзии — это выход для неудачников. Твой выход. Ты, и такие же как ты, рылись в грязи и мокли под дождем. А через пару месяцев я буду спать в кровати, которую ты сделал, под крышей, которую ты возвел в поте лица своего, а мой петушок будет скакать внутри Рахили, заставляя ее визжать, как свинья на жаре. Надеюсь, тебе ненавистна такая идея, Гвин. Надеюсь, такие предсказания переворачивают у тебя все внутри. Потому что это не самое худшее. О, нет. Как только я покончу с ней, я получу Джексона. Твоего прекрасного ясноглазого сынка. Я буду его новым отцом. Я буду его любовником. Он будет принадлежать мне. Он присоединится к нам, Гвин, ко мне и к иветам. Я привяжу его к Ночи. Покажу ему, где внутри него спрятан зверь под названием змий. Он уж не будет таким тупоголовым неудачником, как его старик. Ты только начало, Гвин. Один за одним, я доберусь до всех вас, Гвин, и только немногим из вас будет дан шанс последовать за мной в темноту. Через шесть месяцев вся эта деревня, единственная ваша надежда на будущее, будет принадлежать Божьему Брату. Ты презираешь меня, Гвин? Я бы этого хотел. Я бы хотел, чтобы ты ненавидел меня так же, как я ненавижу тебя и все то, что стоит за тобой. Только тогда ты поймешь, что я говорю правду. Ты отправишься к своему жалостливому Господу Иисусу Христу, рыдая от ужаса. И ты не найдешь там успокоения, потому что Брат Божий будет непременным победителем. Ты проиграешь и в смерти, так же как проигрывал в жизни. Ты в своей жизни сделал неправильный выбор, Гвин. Моя дорога была единственной, по которой тебе следовало идти. Но теперь уже слишком поздно.

Гвин тужился и надрывался, пытаясь выплюнуть кляп, пока его легкие от этих усилий не начали гореть как в огне. Но это ни к чему не привело, вопли ненависти и все угрозы, проклятья, приговаривающие Квинна к вечным мучениям, — все это так и осталось спутанным клубком в голове у Гвина.

Квинн схватили Лоуса за ворот рубашки и поставил его на ноги, Джексон ухватился за его ноги, и они вдвоем начали раскачивать тело, выжидая момент. Они отпустили его, и связанное тело Гвина описало дугу и пролетело прямо над разъяренным сейсом. Оно ударилось о землю с глухим звуком, его лицо было искажено безумным ужасом. Сейс прыгнул.

Квинн, пока вся троица наблюдала, как зверь раздирает человека, обнял Лоуренса и Джексона за плечи; клыки хищника вырывали огромные куски живой плоти. Сила, приносящая смерть, равноценна той, которая приносит жизнь. Когда алая кровь потекла на землю, Квинн почувствовал, как в нем поднимается восторг.

— После жизни — смерть, — начал напевать он. — После темноты — свет.

Он поднял взгляд и стал озираться, пока не нашел глазами рыжеватую птичку. Она сидела на ветке вишенного дуба, наклонив набок головку, и наблюдала кровавую сцену.

— Видала, какие мы! — крикнул ей Квинн. — Ты видела нас такими, какие мы есть. Нам надо поговорить. Думаю, мы многое можем рассказать друг другу. Что ты теряешь?

Птичка мигнула, будто удивилась, и взлетела с ветки.

* * *

В своем сознании Латон заставил поблекнуть прекрасные и чистые ощущения пустельги. Ощущение, как ветер, обвивающее крылья, осталось у него еще на несколько минут. Летящий хищник, воспринятый через генную родственность, был тем ощущением, которым он всегда наслаждался, свобода, предоставленная пернатым, была непередаваема.

Обычный мир снова обрушился на него.

Он был в своем кабинете и сидел в позе лотоса на бархатной подушке. Это была необычная комната, ее форма представляла яйцо пятиметровой высоты, изогнутые стены были сделаны из полированного дерева. Наборы электрофоресцентных элементов, светящиеся на потолке, заливали комнату мерцающим нефритовым светом. Единственная подушка, лежащая в центре изогнутости на полу, была одиноким предметом, нарушавшим симметрию, даже дверь была почти не видна, ее контуры сливались со структурой стены.

Кабинет, обладая однообразной простотой, позволял его сознанию ни на что не отвлекаться. Здесь, когда его тело было неподвижным, родственность расширяла его сознание за счет биологического процессора и объеденного мозга, его менталитет увеличивался на порядок. Это был только намек на то, что могло бы быть. Бледная тень той цели, к которой он стремился до своего изгнания.

Латон сидел и раздумывал о Квинне Декстере и зверстве, которое тот совершил. В глазах Декстера присутствовала мрачная вспышка наслаждения, когда беззащитный колонист был брошен сейсу. И это должно было быть больше, чем безмозглая садистская жестокость. Тот факт, что он увидел необычность пустельги и понял ее сущность, только подтверждает это.

— Кто такой Божий Брат? — спросил Латон сверхчувствительную домашнюю сеть биологических процессоров.

— Сатана. Христианский дьявол.

— Это широко используемый термин?

— Это довольно обычный термин среди шпаны Земли. Большинство аркологов имеют секты, построенные вокруг этого божества. У них есть священник-последователь. Иерархия — простая